Сьюзен Кросленд

Опасные игры

1

— Прекрасно. Итак, каждый, кто хоть что-то из себя представляет, открывает «Ньюс» и находит колонку редактора, чтобы узнать, что хочет сказать Хьюго Кэррол по поводу последнего скандала на Капитолийском Холме. Бесстрашный Хьюго. Бичующий Хьюго. Премудрый Хьюго. Хьюго — главный политический обозреватель, которого лучше иметь на своей стороне. Но вот чего этот Хьюго простить не может — того, что я теперь так же знаменита, как он. Не можешь этого вынести, а, Хьюго?

В светлых глазах мужа Джорджи прочла, что ему хочется сейчас сделать. Хьюго хотел ударить ее. И побольнее. Но Джорджи даже бровью не повела. Так и стояла неподвижно, молча глядя на его сжатые кулаки — стройная, в узком белом платье. Бриллиантовые серьги от Тиффани, и больше никаких украшений. Решись Хьюго ударить ее, никто ничего и не узнал бы: дверь в холл их джорджтаунского дома была заперта.

Хьюго и Джорджи были женаты уже восемь лет. Хьюго ни разу не ударил жену. Он вообще был не из тех, кто способен ударить женщину. Джорджи любила поддразнить в нем респектабельного джентльмена. Ей было интересно, как далеко нужно зайти, чтобы муж в ярости кинулся на нее. Сегодня Джорджи второй раз видела Хьюго таким разъяренным. С полгода назад между ними уже произошла подобная стычка.

Началась она, как и сегодня, на заднем сиденье их «линкольна». Но в этот раз ссора была еще более яростной. Хьюго и Джорджи возвращались с обеда в честь госсекретаря, который давала Имоджин Рендл. Как только супруги сели в машину, Хьюго пришлось опустить стеклянную перегородку, отделявшую их от шофера. Если тот что-то и слышал, то виду не подавал. Уитмор был шофером Хьюго уже десять лет, за исключением того времени, когда Хьюго работал за границей. Уитмор знал о Хьюго почти столько же, сколько и Джорджи.

— Когда госсекретарь за столом прерывает разговор, чтобы спросить, что я думаю о разладе в Белом доме, хочешь верь, хочешь не верь, его интересует мое мнение, а не твое, — жестко сказал Хьюго. — А ты считаешь, что должна высказаться по любому вопросу, да? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Господи, что за придурок, — резко оборвала его Джорджи. — Да с тобой жить все равно, что с дикобразом.

— Вряд ли, — ответил он зло. — Вряд ли можно говорить о том, что ты живешь со мной, если не считать нескольких выходных да случайных вечеров, когда ты снисходишь до того, чтобы залететь между делом в Вашингтон на какой-нибудь обед, настолько грандиозный, что даже сама Джорджи не может его пропустить. — Хьюго решил выбрать другую линию атаки, как сделал бы на его месте всякий, кого загнали в угол. — Должен напомнить тебе, что это я доставал тебе приглашения в самом начале. Если бы не я, ты до сих пор сидела бы на сборе новостей.

Им говорили, что даже имена их хорошо звучат вместе. «Хьюго и Джорджи» или «Джорджи и Хьюго», в зависимости от того, чье имя было в данный момент на слуху у публики.

Журналистский рейтинг понять непросто. Хьюго Кэррол и Джорджи Чейз (в частной жизни, как и в профессиональной, они пользовались своей фамилией) любили показывать, что такие вещи их мало волнуют. Каждый из них много значил сам по себе, а уж вместе они были лучше всех. Каждый в отдельности был приманкой номер один для хозяев модных гостиных Нью-Йорка и Вашингтона. А уж если на какой-нибудь прием удавалось заманить обоих, акции хозяев тут же подскакивали.

На привилегированных сборищах журналистов, политиков, лоббистов и просто богатых зануд всех типов и мастей они никогда не соперничали. С самого начала они смотрелись как одна команда, которая не боится риска и прекрасно с ним справляется. И к тому же еще удачный брак. Все это вызывало зависть не только у врагов, но и у самых преданных друзей и коллег.

— Однажды, малышка, ты перестараешься, испытывая мое терпение, — сказал Хьюго все тем же жестким голосом. Кулаки его разжались. Хьюго сумел овладеть собой. Гнев, чуть не взявший верх над воспитанием, перешел теперь в ледяную неприязнь. Иногда Хьюго ненавидел жену. — Я не твою долбаную славу ненавижу — самый «классный», «устрашающий», «могучий» редактор журнала, — он старался уколоть ее больнее. — Я ненавижу твою самоуверенность.

— Ты переносишь на меня свой психологический стереотип. — Джорджи сказала это так, как будто говорила с несмышленым ребенком. Она знала, что такой тон бесит Хьюго больше всего на свете.

— Это твоя самоуверенность, Хьюго, не дает тебе смириться с тем, что я также преуспеваю, как и ты.

— О, Господи! Шесть визитов к этому чертову психоаналитику, которому лижут пятки все твои друзья, неспособные иметь хоть одну собственную мысль, то есть, давай будем откровенны, большинство твоих друзей, — и уже пасть раскрыть не можешь, чтобы не повторять, как попугай, эту его чушь «психологический стереотип…».

Хьюго почти выплюнул эти слова. Он помнил из детства, как фермеры стояли на крыльце деревенских лавочек и точным плевком посылали в урну струю коричневой от табака слюны. Грубость фермеров вызывала в нем одновременно восхищение и отвращение. Они олицетворяли собой все, чего не было в его сверхреспектабельном семействе.

— «Стереотип»… — повторил он саркастически. — Любая критика в твой адрес должна быть теперь «психологически интерпретирована». Все-то хотят свалить на тебя свои недостатки. Ты — великая Джорджи, олицетворение образа Венеры и Мадонны для каждого мужчины и каждой женщины, в тебя — чего там зря скромничать — сам Господь вселился, — да ты теперь выше всякой критики! Каждый, кто осмелится предположить, что ты становишься слишком большим гвоздем программы, всего-навсего «переносит на тебя свой психологический стереотип».

— Я вполне способна воспринимать критику, если она разумна, — прервала мужа Джорджи. — Если эта критика исходит от кого-то, кем движет не просто злоба. Спроси Ральфа Кернона.

— К черту Ральфа Кернона! Лучше бы в его петушиную голову не приходила идея сделать тебя редактором своего драгоценного еженедельника. Король Кернон и Королева Джорджи. Просто пара клоунов!

— Боже, — опять произнесла Джорджи тем снисходительным тоном, который так выводил его из себя. — Хьюго сегодня не в себе.

Она увидела, как руки мужа опять сжались в кулаки. На сей раз он точно знал, что ударит жену, если все это немедленно не прекратить.

— Вот бы кое-кому пришло в голову лечь в постель, пока я тут спокойно выпью, — сказал он холодно и, не дав ей возможности ответить, вышел в открытую дверь гостиной.

Несмотря на кондиционеры, вполне способные избавить от летней жары, двери в домах большинства южан оставались открытыми — привычка, унаследованная от многих поколений предков, которые с июня по сентябрь только и делали, что молили Бога о глотке прохладного воздуха. Сквозняков не только не избегали, их создавали искусственно. Но сегодня Хьюго захлопнул за собой дверь.

Джорджи и глазом не моргнула, когда дверь закрылась у нее перед носом. «Не давай мужикам влиять на свои чувства». Именно таким образом она держала себя под контролем. В тридцать два года она была на вершине. И взобралась она туда благодаря тому, что никогда не давала другим сделать себе больно: если даешь людям вмешиваться в свои чувства, застреваешь на одном месте. Она знала, что, выигрывая на самоконтроле, теряет в эмоциональном опыте. Но ее это не волновало. Гораздо важней было не испытывать ту боль, которую всегда причиняют другие, если не послать их про себя к чертовой матери.

— К черту Хьюго, — пробормотала она в пустом холле и начала подниматься по широкой, украшенной резьбой лестнице наверх, где находились спальни.

2

Оставив жену в холле, Хьюго Кэррол поднялся к себе в комнату и направился к бару. Баром Хьюго служил старинный хепплуайтовский секретер, стоявший у застекленной двери, открывавшейся в сад.

И в тридцать восемь лет в облике Хьюго Кэррола все еще было что-то мальчишеское. Он был довольно высокого роста, худощав, морщинки виднелись пока только в уголках глаз. Свои прямые каштановые волосы он зачесывал наверх, но они всегда в беспорядке падали на лоб, отчего у Хьюго был несколько небрежный вид. Эти растрепанные волосы никак не вязались с идеально правильными чертами лица.

Хьюго забавляло, что вместо книг в секретере стоит выпивка. Сейчас он достал оттуда бутылку «Скотча», сифон с английской содовой и низкий хрустальный стакан. Поставив все это на стол, Хьюго отправился на кухню за льдом. Ему необходимо было успокоиться.

Обстановка гостиной являла собой смесь антиквариата с дорогим модерном. Друг против друга стояли два шератонских трюмо с глубокой резьбой, под каждым — викторианские пристенные столики. В комнате также стояли глубокие кожаные диваны цвета мокко, кофейный столик из толстого стекла, мягкие кресла с клетчатой атласной обивкой в голубых и светло-коричневых тонах. Шик и комфорт. Голубые шторы от пола до потолка оставались открытыми, пропуская ночной воздух, который в первую неделю июня был в Вашингтоне еще свежим.

Почти все дома Джорджтауна — фешенебельного пригорода Вашингтона — были построены по одному и тому же типу, и позади каждого дома был небольшой садик, обнесенный стеной, сложенной из того же розоватого кирпича, что и дом. Глядя на эту стену, Хьюго всегда думал, что это, должно быть, тот самый кирпич, который в восемнадцатом веке брали на борт для балласта английские шхуны, отправляясь в плавание через Чизапикский залив. Кирпич выгружали в Балтиморе и Аннаполисе или чуть южней, в Норфолке, штат Вирджиния, в Англию суда возвращались с американским табаком.

С тех давних пор и до 1865 года — года поражения Юга в Гражданской войне — родственники Хьюго жили как и все южане хорошего происхождения. У них была табачная плантация, на которой трудились рабы, в то время как хозяева предавались безделью и демонстрировали друг другу свои хорошие манеры. От тех времен до Хьюго дошли только секретер и шератонские трюмо. Остальное было либо продано, либо потеряно, либо перешло к другим членам разросшегося семейства.

С отменой рабства пришлось покончить с табачным листом, и большинство Кэрролов из сельской местности перебрались в Ричмонд. К моменту рождения Хьюго семья успела породниться с докторами и адвокатами и даже с одним банкиром. Два его дяди были вашингтонскими конгрессменами среднего уровня. В Вирджинском университете, том самом красно-белом университете Томаса Джефферсона, у многих его сокурсников было похожее прошлое. Но в отличие от большинства из них, закончив университет, Хьюго не связал свою карьеру с Вирджинией. Он хотел сделать себе имя в большом мире за пределами штата. И все же тому прошлому, которое произвело его на свет, Хьюго давал очень высокую оценку. Ему нравилось легкое отношение к жизни его ричмондских родственников, то удовольствие, которое они получали, окружая себя комфортом, увлечение тем, что его мать называла «умственными вещами». Иногда Хьюго думал о той жестокости, которая таилась где-то под их безукоризненными вирджинскими манерами. Один из его дядей застрелился. Другой застрелил свою жену в тот момент, когда она упаковывала завтрак (они как раз собирались покататься с детьми на лодках), а уж потом повернул дуло в свою сторону. Позже мать Хьюго говорила:

— Война все еще собирает свою дань. — Слово «война» в Вирджинии почти всегда означало Гражданскую войну. — Поражение сказывается до сих пор, — повторяла она не раз.

Манеры Хьюго и его спокойный голос с легким акцентом могли создать впечатление, что он — человек довольно равнодушный к карьере, но на самом деле Хьюго был глубоко тщеславен. Он был способен долго и напряженно работать. Он использовал такие возможности и такие способы срезать углы, которые его предки не всегда могли бы одобрить.

У него был крепкий хребет.

Хьюго начинал с должности репортера «Вашингтон пост». Когда вся пресса, работавшая на Белый дом, была единодушна во мнении, что президенту удалось пережить очередной политический шторм, Хьюго выложил всю правду публике на первой странице «Пост». Представители Белого дома все отрицали. Но меньше, чем через неделю, факты, изложенные в статье, подтвердились.

Хьюго никогда не оглядывался назад. В журналистике, как и в большинстве профессий, двуличие может привести к вершинам. Но Хьюго шел другой дорогой. Лицемерие — не его роль. Он был человеком слова. Политики знали, что его нельзя провести, а те, кто все-таки пытался, всегда потом об этом жалели. Когда ему предложили, он перебрался в главный офис «Ньюс» в Нью-Йорке. После того как у старшего репортера по событиям внутри страны обнаружилась коронарная недостаточность, Хьюго назначили на его место. Потом Хьюго познакомился с дочерью владельца «Ньюс», и они полюбили друг друга и собирались пожениться.

К сожалению, Хьюго не сознавал в полной мере, что его невеста рассчитывала широко пользоваться преимуществом богатых женщин — правом командовать всем и вся. Она пыталась диктовать свое даже в постели. Он был умелым и внимательным любовником, и ему нравилось доставлять ей удовольствие. Но что-то в ее отрывистой манере требовать начинало раздражать: «Нет, я хочу, чтобы ты сделал вот так», — и она направляла его руку с не терпящим возражений упорством уверенного в своих методах медицинского консультанта. Помолвка была расторгнута. Отец невесты очень сожалел. Ему нравился Хьюго. «Но так бывает», — сказал он себе и не дал разочарованию от случившегося помешать соблюдению своих интересов как владельца газеты, оставив Хьюго при себе в качестве звезды «Ньюс». Позже в том же году Хьюго назначили на должность главы лондонского бюро, которой он давно добивался.

В отличие от многих американских журналистов он понимал, как строится британская политика. Он громко смеялся, когда англичане поддразнивали американцев за страсть к доллару.

— В соблюдении материальных интересов, лишенном какой бы то ни было сентиментальности, ни один американец не сравнится с английским джентльменом, — писал он.

Теплым летним вечером, в семь часов, теплоход «Ореол» отошел от пирса Чаринг-Кросс. Теплоход нанял для вечеринки Бен Фронвелл — известнейший английский редактор. На борту собралось шестьдесять человек гостей. Бен Фронвелл имел репутацию человека, с которым лучше не сталкиваться, если есть возможность избежать этого. Он славился своим пренебрежением к условностям и тем, что бывал приветлив с собеседником только тогда, когда сам считал нужным.

На палубе «Ореола» Фронвелл поучал Хьюго:

— Говорят, власть развращает, деньги развращают. Вот я скажу тебе, что действительно развращает. Дружба.

Тех гостей, с которыми Хьюго еще не был знаком лично, ему нетрудно было узнать: министры кабинета, владельцы газет, издатели, финансовые короли, популярнейшие ведущие телешоу, редакторы политических разделов и собиратели ежедневных сплетен, чьи лица каждый день глядят на вас с газетных стендов. Некоторые были с женами, но большинство — с теми, кого называют либо «девушками для приятного времяпрепровождения», либо «девицами для постели», в зависимости от того, насколько сумели они преуспеть в реализации своей жажды легкой жизни.

Хьюго возглавлял лондонское бюро около двух лет. Гостям Фронвелла, еще не знавшим Хьюго, дано было понять, что уж репутация-то его должна была быть им хорошо известна. Большинство влиятельных лиц в Британии получали «Ньюс» в числе того набора газет, который доставляли им в офис. Они могли уяснить свой международный статус из того, пишет ли о них Хьюго Кэррол или же не беспокоится на их счет. Он был американским журналистом, которого жаждал видеть каждый английский политик, что, в свою очередь, открывало ему двери в те дома, где политика, пресса, деньги — все смешивалось воедино. И конечно, никого не смущало, что он был один. Неженатый преуспевающий мужчина, как и незамужняя преуспевающая женщина, если они обаятельны и знают, как себя подать, имеют в Лондоне широкий выбор светских развлечений.

Пока «Ореол» плыл вниз по течению под центральной аркой Саусворкского моста, некоторые гости Фронвелла, потягивая шампанское, смотрели вниз, на прибывающую воду. Всего несколько лет назад здесь потерпел крушение другой теплоход, на котором тоже шла вечеринка, и пятьдесят человек были затянуты в холодную глубину. Их протащило много миль, прежде чем прилив оставил в покое их тела. И все же гости Фронвелла продолжали веселиться, устанавливать контакты, производить впечатление, пускать по кругу сплетни. И мало кто обращал внимание на проплывающие мимо берега.

Часом позже, миновав Гринвич, «Ореол» пришвартовался к пирсу фешенебельного ресторана. Банкет был устроен в саду, под полосатым тентом. Каждый круглый столик с крахмальной скатертью, уставленный сияющим серебром и хрусталем, был накрыт на десятерых. Место Хьюго было рядом с женой министра обороны. С другой стороны от него сидела эффектная темноволосая девушка в лимонно-желтом платье. Это был любимый цвет Хьюго. Но он тут же забыл о ее одежде, когда взглянул на черные волосы, подстриженные, как у японской куколки, и увидел золотисто-карие глаза. Бегло взглянув на карточку против прибора девушки, он прочел «Джорджи Чейз».

Сначала Хьюго заговорил с женой министра обороны, с которой он был знаком. Потом он решил представиться Джорджи Чейз.

— Я уже знаю, кто вы, — сказала девушка. — Я расспросила, когда увидела вас на палубе «Ореола». Я тоже журналист. Но не такой грандиозный, как вы. Когда-нибудь стану.

Ей было тогда 23, Хьюго — 28.

Оба рассмеялись.

3

С девятилетнего возраста Джорджи Чейз испытывала странное чувство отчужденности от всего, что происходило вокруг.

До девяти лет Джорджи точно знала, кто она: веселый и счастливый младший ребенок в благополучной среднеамериканской семье. Джорджи была папиной любимицей.

Семья Чейзов жила на ферме близ Линкольна, штат Небраска, которой Чейзы владели еще с начала века. Ферма была окружена пастбищами. Год от года территорию отхватывали банкиры и промышленники, которых привлекали прелести деревенской жизни и одновременно возможность добираться до своих офисов без особых хлопот.

Джорджи назвали в честь отца. Джордж Чейз решил перебраться на ферму после того, как умер его отец. До этого он был вице-президентом консервной компании в Линкольне.

— Джейн, дорогая, как тебе нравится моя идея переехать на ферму? — спросил Джордж жену. — Ферма достаточно большая, мы сможем там жить вполне достойно. У меня будет больше времени для тебя и девочек. А светских развлечений там будет не меньше, чем в городе.

— Я не против, — сказала Джейн Чейз. — Единственное, о чем я прошу, так это чтобы никто не ждал от меня, что я стану доить коров.

Однако внешне миссис Чейз вполне походила на хорошенькую доярку — белокурые волосы, молочно-белая кожа, ярко-голубые глаза. Как и ее муж, она была женщиной добродушной, но большой бездельницей. Работа на ферме утомила бы ее. Однако в использовании огромного сельского дома для светских развлечений был свой шарм. Жить за городом считалось высшим шиком.

Так что жизнь Джорджи в семье текла спокойно. В доме царили теплота и спокойствие. Когда семья перебралась в деревню, Джорджи было около пяти лет, а ее сестры уже учились в колледжах. После отъезда сестер в колледж Джорджи наслаждалась положением единственного ребенка, которого любят и балуют родители. По правде говоря, по-настоящему баловал только отец, но жизнерадостная натура миссис Чейз никогда не позволяла ей относиться к дочери критически.

Придя домой из детского сада, Джорджи в первую очередь искала отца. Она обожала вертеться вокруг него в хлеву, пока он следил за доением.

Через два дня после девятого дня рождения Джорджи мать окликнула ее с веранды, когда она возвращалась домой из школы: — Иди, посиди со мной на качелях, Джорджи.

Качелями они называли трехместный диванчик, подвешенный на двух опорах. Джорджи любила качели. Отталкиваясь ногами, она могла заставить это сооружение качнуться три-четыре раза, прежде чем требовалось приложить следующее усилие.

— Я должна что-то сообщить тебе, дочка, — сказала миссис Чейз.

Джорджи еще раз оттолкнулась ногой, и они с матерью так и сидели бок о бок, покачиваясь взад-вперед.

— Мне кажется, — сказала миссис Чейз, — тебе нравится ходить со мной и с папой в гости к соседям. В прошлое воскресенье я видела, как вы весело болтали с Фрэнсисом, спускаясь к пруду.

У промышленника Фрэнсиса Нейлора была большая усадьба в миле от Чейзов.

— Это потому, что он взял меня за руку.

Джейн Чейз переменила тему.

— Я и папа, — сказала она, — любили друг друга и всегда будем любить. Но знаешь, Джорджи, двум людям непросто прожить вместе всю жизнь. Когда раньше люди жили не так долго, было по-другому. Но в наши дни — ты знаешь об этом от многих своих друзей — после двадцати лет жизни пары часто замечают, что больше не так уже хороши друг для друга.

— Но вы с папой не такие. И вы хороши для меня, — сказала Джорджи.

— Я знаю, дорогая. И ты у нас чудесная дочка! Но если бы мы с папой продолжали жить вместе, мы бы ссорились, и ты уже не считала бы нас такими хорошими. Мы с папой решили разойтись. Ничего страшного. Просто теперь у тебя будет два дома, а не один. Многие люди отдали бы все, чтобы иметь два дома.

— Но я не хочу два дома, — сказала Джорджи.

Шея ее затекла, да и спина побаливала. Качели останавливались. Джорджи вдруг показалось, что, если она сумеет опять оттолкнуться и привести качели в движение, все опять пойдет по-старому, и боль в спине тоже прекратится. Она оттолкнулась. Они с матерью снова раскачивались туда-сюда.

— Что ж, Джорджи, мы с твоим папой решили, что лучше будет пожить отдельно. Мы с тобой переедем к Фрэнсису. Но вы с папой можете ходить друг к другу в гости сколько захотите.

Вскоре после свадьбы Джейн и Фрэнсис Нейлор решили переехать в Лондон. Фрэнсис был назначен исполнительным директором английского филиала своей фирмы. Три недели перед отъездом Джорджи прожила на ферме с отцом.

Пришло время прощаться, глаза Джорджа Чейза наполнились слезами, и когда они покатились по его лицу, он отвернулся. Джорджи не плакала.

— Порядок, пап, ма говорит, что я могу приезжать на ферму на каникулы. И мы можем писать друг другу.

Произнося эти слова, Джорджи вдруг ощутила внутри себя странное чувство, которое собственно нельзя было назвать чувством. Оно было скорее похоже на отсутствие всяких чувств. Джорджи подумала о пустом пространстве под верандой, но и это сравнение не помогло ей разобраться в себе. Она почувствовала так, словно внутри ее была дыра. Это ощущение она никогда раньше не испытывала.

Через полгода после того, как началась лондонская жизнь Джорджи в симпатичном доме близ Уимблдонского национального парка, она сидела в комнате и писала письмо отцу, когда зашла ее мать. Джейн обняла Джорджи.

— Я должна что-то сказать тебе, дорогая. Вчера умер твой отец. У него был рак. Ему повезло, что болезнь не затянулась, как это часто бывает. Он не страдал.

Джорджи не заплакала. Она сидела неподвижно. Он ушел. Именно так. И даже не попрощался. Она так никогда и не узнает, страдал он или нет. Она так никогда и не сможет объяснить ему, как сильно она его любила. Боль была такой чудовищной, что Джорджи оттолкнула ее от себя. Но внутри она опять чувствовала дыру.

Фрэнсис Нейлор был довольно милым отчимом. Они с Джейн были заядлыми бриджистами, и это наряду с богатством Нейлора и его деловыми связями обеспечило им доступ в элитарное лондонское общество. Им довольно скоро предложили стать членами престижного бридж-клуба. Когда Фрэнсис Нейлор был выдвинут в члены Реформ-Клуба, ни один член Комитета не пытался его забаллотировать, что могло бы случиться с англичанином.

Как и английские дети, с которыми она была теперь знакома, Джорджи чаще видела домоправительницу, с которой занимала соседние комнаты, чем свою мать. Когда ей исполнилось одиннадцать, ее отдали в пансион. Разлуку с домом Джорджи особенно не переживала. Все остальные девочки тоже были оторваны от семей. В первую неделю некоторые девочки плакали по ночам, но Джорджи особой тоски по дому не чувствовала. У нее появилось много новых друзей. Она была умна. На нее приятно было посмотреть — стройная, кровь с молоком (унаследовала цвет кожи матери), карие глаза, которые при определенном освещении становились золотистыми и контрастировали с темными, почти черными, волосами, унаследованными от отца, ниспадавшими длинными волнами. Вскоре после своего двенадцатого дня рождения Джорджи отрезала семь-восемь дюймов своих волос ножницами для бумаги. На висках остался только коротенький прямой ежик. Джорджи видела в воскресном приложении черно-белую фотографию Луиса Брукса, и ей понравилась длинная челка и короткие виски. Ей не давался затылок, но другая девочка подстригла его неровной зубчатой линией. Наставница решила, что лучшим выходом из этой ситуации будет послать ее к хорошему парикмахеру, который подровнял челку и виски, а сзади постриг волосы так, что красивая шея стала выглядеть очень соблазнительно.

Джорджи было чуждо чувство соперничества. Ее забавляла та яростная вражда, которую начинали испытывать гости-мужчины во время сельского уик-энда по поводу крикета. Ее вообще не волновало, выиграет она или проиграет в крикет. Но если она чем-то действительно интересовалась — учебными предметами, гимнастикой, теннисом, — то уж в этом она хотела быть лучшей.

— Мы нисколько не удивились, когда Джорджи получила Оксфордскую стипендию, — писала наставница матери Джорджи.

Первое, что заметила Джорджи в Оксфорде, это то, что соревнование было жестче во всех отношениях. Ей приходилось тратить больше усилий, тогда как остальные в основном зубрили и записывали. К светской жизни это относилось в еще большей степени, чем к учебе. У нее были подружки, были поклонники. Она была веселой и своеобразной девушкой. Хотя Джорджи и нравилась студенческая жизнь, но если ничего другого не оставалось, она вполне довольствовалась своим собственным обществом и любила почитать или помечтать.

Несколько раз она влюблялась. Но ее влюбленности всегда проходили на фоне какого-то эмоционального равнодушия. Она не жалела об этом: это оберегало от страданий. Но это также вело к тому, что Джорджи научилась смотреть на людей механически: если они ее разочаровывали, она их выключала.

Один из соискателей был очень подходящей партией.

— Я знаю, знаю, — говорила Джорджи Пэтси Фосетт (вскоре после встречи в Оксфорде они стали лучшими подругами). — Он устроит мою мать на все сто процентов. Но единственное, чего он хочет на самом деле, это чтобы я была прежде всего и только женой. Когда он говорит, что не будет возражать против моей карьеры, он сам не верит тому, что говорит. Так что нам лучше расстаться.

Джорджи мечтала сделать такую карьеру, которая позволила бы ей управлять собственным экипажем, и она догадывалась, что блеск ее карьеры будет ярче по ту сторону Атлантики, возможно, в Нью-Йорке. Она хотела быть журналисткой. Ей всегда нравилась Британия. Здесь был большой выбор газет и цветных иллюстрированных журналов. Но журналистика в Британии была профессией мужчин. Лучшее, на что могла рассчитывать женщина, — это место в отделе сбора информации. Время для женщины-редактора даже развлекательного журнала еще не пришло.

Идеальным местом для карьеры ей казался Нью-Йорк. Вот уж где был поистине огромный выбор журналов! Больше всего Джорджи хотелось быть редактором иллюстрированного еженедельника, так чтобы вся политика редакции была целиком и полностью в ее руках — в отношении властей, в отношении прессы, литературная, социальная, денежная политика, политика в отношении моды и любая другая политика, которую еще можно было вообразить.

— Хочу быть тем, кто дергает за ниточки, заставляя марионеток плясать, — говорила она Пэтси Фосетт.

Со дня смерти отца Джорджи ничто уже больше не связывало с Америкой, она задумывалась о возвращении туда только из-за карьеры. Она никогда не скучала по Небраске. Если и вставал перед ней когда-нибудь образ фермы, где прошло ее детство, то он всегда напоминал скорее картинку в рамочке, моментальный снимок из далекого прошлого.

Подруга Джорджи, Пэтси Фосетт, росла окруженная любовью обоих родителей, чего Джорджи не знала со времен раннего детства. Отец Пэтси был секретарем Королевского суда. К девочке относились как к сокровищу, особенно после того, как выяснилось, что миссис Фосетт не сможет больше иметь детей.

Всякий раз, если коллеги спрашивали судью Фосетта, когда он собирается отправить свою дочь в пансион, судья отвечал:

— Нам с женой никогда не нравился этот странный английский обычай — отсылать от себя детей. И мы не собираемся распространять его на своего единственного ребенка.

Пэтси ходила в элитарную лондонскую дневную школу, расположенную в двадцати минутах езды на автобусе от дома Фосеттов в Кенсингтоне. Антония, как ее тогда звали, преуспевала и в учебе, и в спорте. Однако после того, как ей исполнилось тринадцать, в доме Фосеттов разразилась буря. Судья Фосетт всю жизнь отчетливо помнил этот день. Вся семья сидела за тиковым столом на балконе и поедала воскресный ленч. Солнечный свет, проникавший сквозь ветви дуба, нависавшие над балконом, играл в медовых волосах Антонии, превращая их в золотые. Тут-то все и началось. Антония объявила родителям, что с этого дня она откликается только на имя Пэтси. Родители переглянулись.

— Но Антония — такое красивое имя, дорогая, — произнесла наконец миссис Фосетт.

— Оно не идет мне.

Продолжать явно требовалось с осторожностью.

— Если ты хочешь сменить имя, — терпеливо начал судья, — не лучше ли как следует поразмыслить, прежде чем принять окончательное решение? Американцы обычно называют словом «пэтси» дурачка, которого все обманывают.

— Мне все равно, — ответила девочка. — За дурочку меня никто не посмеет принять.

Мистер Фосетт увидел, что глаза Антонии вдруг стали дерзкими, темно-бирюзовыми. Он подавил вздох.

С несколько смущенным видом девочка обернулась к матери:

— Жалко, что так получилось с полотенцами, мам, — сказала она. — Может, удастся как-нибудь выдернуть стежки из «А», чтобы получилось «П»?

Дело в том, что миссис Фосетт, выкроив несколько часов из своего более чем насыщенного расписания, специально съездила к «Хэрродсу» и выбрала Пэтси в подарок ко дню рождения два турецких махровых полотенца ярко-зеленого цвета, которые попросила украсить монограммой «АФ».

Пэтси по-прежнему преуспевала в учебе и спорте, но у нее появилось еще два увлечения. Во-первых, теперь ей нравилось, просыпаясь по утрам и лежа в постели изучать свое начинающее созревать тело. При этом она раскидывала ноги в стороны, а руки поднимала над головой, так что они лежали на ее блестящих волосах цвета меда (она подумывала о том, чтобы называться Хани, но потом решила, что это будет звучать слишком по-американски). Другим увлечением Пэтси, тесно связанным с первым, был пятиклассник из соседней школы для мальчиков. Дважды в неделю они встречались после занятий на лужайке под платаном перед школой Пэтси, пили вместе кофе в Хэммерсмит Роуд, затем Пэтси садилась в метро и ехала домой.

Судье Фосетту казалось, что по вечерам сам воздух его дома наполнен возбуждением, которое испытывает его дочь при мысли об этом прыщавом юнце. Разговаривая с родителями даже на самые невинные темы, Пэтси как бы постоянно бросала им вызов. Почему она не может гулять по вечерам и в будние дни? Почему должна раньше всех приходить домой в субботу? Почему она и этот страхолюдный (по мнению судьи) юнец не могут прихватить наверх, в комнату Пэтси, свои чашки кофе? И почему они не могут покурить там за чашкой кофе?

Каждый год из последовавших четырех все больше и больше напоминал ад. Наконец, когда Пэтси уехала в Оксфорд, все трое вздохнули с облегчением. «С глаз долой — из сердца вон», к удивлению миссис Фосетт, сработало.

И все же миссис Фосетт очень беспокоила импульсивная натура дочери. Радуясь, что ее дочь не выросла неразборчивой, она волновалась из-за той напряженной силы, с которой Пэтси обычно влюблялась. Как долго продлится любовь Пэтси, угадать было невозможно. Иногда год или два, иного всего месяц. Если Пэтси надоедал ее возлюбленный или она влюблялась в кого-нибудь другого, она не всегда заботилась о чувствах того, кого отвергала. Но если оставляли ее, уж тут Пэтси была безутешна.

— Не давай мужикам влиять на свои чувства, — говорила подруге Джорджи. — Все время повторяй про себя: «Ну и черт с ним, не больно-то и нужно».

Джорджи попыталась обучить Пэтси той тактике, которой пользовалась в таких случаях сама:

— Надень на себя маску, притворись, что тебе абсолютно наплевать, что он тебя бросил. А потом обнаружишь, что маска приросла к лицу и изменила твое внутреннее состояние — тебе станет действительно наплевать.

— Мне это не помогает, — рыдала Пэтси.

— Это потому, что ты не можешь стать по-настоящему безразличной. Попробуй все время, это может не сработать сто раз подряд, но потом сработает. Только все время повторяй про себя: «Не дам этому придурку влиять на свои чувства».

Вскоре после окончания Оксфорда Джорджи и Пэтси решили вместе снимать квартиру. Они поселились на Ноттингхилл-Гейт в старом перестроенном доме. Этот район был популярен среди лондонской интеллигенции, к тому же девушкам было удобно добираться на работу — Джорджи — в редакцию «Харперс», Пэтси — в издательство Джонатана Кейпа. Ноттингхилл имел то дополнительное преимущество, что находился недалеко от дома Фосеттов. Отправляясь навестить родителей, Пэтси часто брала подругу с собой.

— В твоей семье есть все, чего нет в моей, — говорила Джорджи.

Спроси ее кто-нибудь, завидует ли она подруге, она бы, пожалуй, ответила «нет». Джорджи так давно жила вне семьи, что ей казалось, она никогда не захочет для себя той эмоциональной ответственности, которую подразумевает семейная жизнь. Тем не менее визиты к Фосеттам казались ей чем-то особенным. Она не просто уважала родителей Пэтси, она полюбила их всей душой.

— Они никогда даже не касаются друг друга на людях и тем не менее всегда умудряются производить впечатление единого целого. Я не знаю другой такой пары, как они, — часто повторяла Джорджи.

Джорджи вполне успешно карабкалась по служебной лестнице «Харперс». Пэтси же тратила основную часть рабочего времени младшего редактора на рисование в большом блокноте смешных сценок из жизни смешных людей, какими она представляла их себе по тем рукописям, которые ей приходилось редактировать.

— Авторы чересчур серьезно воспринимают своих персонажей, — говорила Пэтси. — А на самом деле большинство их героев совершенно абсурдны.

Глядя на рисунки подруги, Джорджи неизменно разражалась хохотом.

— Ты должна пойти на курсы и поработать над техникой, — говорила она.

Но Пэтси была слишком занята любовными переживаниями, чтобы у нее оставалось время на что-то еще.

— Несомненно одно, — сказала она как-то утром Джорджи, после того, как накануне вечером рассталась с мужчиной, которого обожала целых восемнадцать месяцев. — Как бы сильно я ни влюбилась в следующий раз, Джорджи, я не выйду замуж, пока моим чувствам не исполнится три года.

Несколько раз Пэтси появлялась в свете с членами парламента, но нашла их всех ужасно скучными.

— Думаешь, что все они жутко интересные, умные, обаятельные, а они оказываются напыщенными свиньями.

Потом Пэтси встретила Яна Лонсдейла. Он сразу привлек ее внимание тем, что произвел впечатление человека, который знает, чего хочет от жизни. Легкая хромота делала Яна еще более интригующей, почти загадочной фигурой.

Отец Яна Лонсдейла служил в колониях, а когда мальчику было пять лет, его родители умерли от малярии в Родезии. Ян вырос у бабушки и дедушки в их шикарном доме в Дербишире.

Перед самым окончанием школы Ян попал в автомобильную аварию. Он был за рулем машины, на которой их компания возвращалась с вечеринки, и, что необычно для водителя, был единственным из ребят, кто серьезно покалечился. Следующие десять месяцев Ян провел на больничной койке, утешаясь тем, что, кроме себя, винить за свое состояние было некого. Если уж переломал себе все кости, приятнее сознавать, что ты сделал это сам. От ответственности Ян никогда не увиливал.

Яну сделали пять операций на ноге, но она так никогда и не пришла в полный порядок. Это закрыло для Яна спортивные игры, в которых он до этого преуспевал. Наверное, именно поэтому на первое место в годы учебы в Оксфорде для Яна вышли сексуальные успехи. А может, это просто совпало с его давнишним идеалом мужчины. Какой бы ни была причина, Ян усердствовал вовсю. И даже когда он бывал в кого-нибудь влюблен, это не мешало ему путаться и с другими девушками.

Хромота его не отпугивала женщин. Напротив, она делала его по-своему неотразимым. У Яна были темные волосы, большие серые глаза, впечатляющий рост — он был почти красавчиком, а женщины с подозрением относятся к красивым мужчинам. Обычно они испытывают в их обществе приступы неуверенности в себе. Небольшой недостаток, напротив, способен их приободрить.

После Оксфорда Ян открыл в Мидленде свое дело по разработке компьютерных программ. Он был уверен в себе, талантлив и удачлив. Доходы от бизнеса росли, как снежный ком, катящийся с горы.

В двадцать пять лет Ян сделал первую попытку стать членом парламента. Однако только через четыре года, когда казавшаяся безнадежной борьба за место в парламенте сделала его куда более желанным, чем вначале, Яну неожиданно подвернулась возможность это место занять. Хотя в тот год его партия потеряла большинство на выборах, Ян стал членом парламента от Шустона. Через несколько месяцев Ян Лонсдейл приобрел хорошую репутацию в Палате общин.

Потом он встретил Пэтси.

Как только Ян увидел копну волос цвета меда, зеленые глаза, он едва удержался от того, чтобы не протянуть руку и потрогать девушку. Ему импонировали раскованные манеры Пэтси. А вскоре после того, как он впервые побывал с ней в постели, Ян обнаружил, что влюблен как никогда раньше.

— Я не перенесла бы, — сказала как-то Пэтси, когда они отдыхали после любовных игр, в изнеможении лежа на широкой кровати в доме Яна, — если бы вдруг узнала, что ты оказался в постели с другой женщиной.

Ян ничего не ответил.

— Я никогда не любила двух мужчин одновременно, — продолжала Пэтси. — Даже не могу представить себе, что со мной могло бы такое случиться.

Ян опять промолчал.

Пэтси приподнялась на локте, чтобы заглянуть Яну в лицо. Одной рукой она отвела еще влажные волосы, упавшие ей на лоб. Ян улыбнулся уголками рта, прикасаясь к ее темным ресницам. Он любил расслабленно-невинное выражение лица девушки после того замкнутого и сосредоточенного, которое бывало у нее во время оргазма.

— Ты говорил, что никогда еще ни на ком не хотел жениться, — сказала Пэтси. — Значит ли это, что ты никогда и не захочешь… — Пэтси замялась. Оба прекрасно понимали, что она имеет в виду.

— Пойду умоюсь, — сказал Ян. — Пропустим по стаканчику, прежде чем я отвезу тебя в Ноттингхилл. Одеваться пока необязательно, но давай переберемся в гостиную и поговорим серьезно.

— Раз уж это будет серьезный разговор, лучше я что-нибудь накину, — сказала Пэтси.

Спустя несколько минут, они, уже одетые, сидели рядом на диване перед столиком, на котором стояли два стакана с разбавленным виски. Ян сразу перешел к делу.

— Пэтси, ты можешь не сомневаться, что нравишься мне независимо от того, какие отношения нас связывают.

«Я знаю, что ты скажешь дальше», — подумала Пэтси.

У Яна была привычка, свойственная многим мужчинам его круга и возраста: уж если необходимо было обсуждать самые сокровенные свои чувства, он предпочитал, чтобы это звучало так, как будто обсуждается деловая сделка. Однако кажущаяся холодность была обманчивой — Ян вовсе не был бесчувственным.

— Ты говоришь, что никогда не хотела двух мужчин одновременно. Я надеюсь, что ты вообще никогда не захочешь никого, кроме меня. Уж я постараюсь, чтобы этого не произошло. — Ян сделал короткую паузу и продолжал, как бы поддразнивая самого себя. — Легко было бы сказать тебе, что за все время, отпущенное мне на этом свете, я не заведу даже самой незначительной интрижки. Должен сказать, в настоящий момент это кажется мне почти что невозможным. Но мне не импонирует сама идея выдачи стопроцентных гарантий.

Пэтси почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, но продолжала невозмутимо потягивать виски с содовой. Она, черт возьми, ни за что не позволит Яну увидеть слезы, которые наворачивались на глаза. Они же собирались поговорить как взрослые. Пэтси постаралась придать лицу спокойное выражение.

— Я действительно могу тебе обещать лишь одно, — продолжал Ян, — если когда-нибудь из ребячливости или из мужского тщеславия, или по Бог знает какой идиотской слабости характера, у меня случится что-нибудь на стороне, это никак не отразится на наших отношениях. Я никогда не позволю, чтобы это задело твою гордость. Или честолюбие. Или как это еще там называют. Никогда.

Ян знал, что Пэтси было неприятно слушать все это. Но он был убежден, что необходимо расставить точки над «i», чтобы в дальнейшем избежать осложнений. Ян не мог представить себе пожизненную верность одной женщине. Он мог бы добавить, что нечастые беззаботные измены с его стороны могли бы сделать его любовь к Пэтси только сильнее, но это казалось слишком уж пошлой темой для обсуждения, хотя, возможно, и было правдой.

— Ты хоть представляешь себе, Ян, как нелепо все это звучит, — все же не выдержала Пэтси. — Меня просто тошнит от твоих слов. Мне даже, наверное, придется выйти на пару минут, чтобы меня не стошнило на твоих глазах. По-твоему выходит, что раз я однолюбка, а ты — нет, я должна стать выше таких низменных чувств, как ревность, когда ты станешь путаться с какой-нибудь шлюхой. А ведь любая птичка, претендующая на должность секретаря члена парламента, либо ищет мужа, либо, на крайний случай, рассчитывает легко забраться в постель к шефу.

Ян повернулся и поглядел на профиль Пэтси. Ему был виден ее зеленый глаз, но он почувствовал, что из обоих сыплются искорки. Он был вполне способен понять, каким обидным показалось Пэтси его предложение.

— Давай забудем об этом разговоре, — предложил Ян. — С моей стороны было очень глупо его затевать.

Примерно через четыре месяца после их первой встречи Пэтси Фосетт вышла замуж за Яна Лонсдейла. Она не хотела традиционной свадьбы с детишками в роли фрейлин и пажей. Ее сопровождала одна Джорджи.

Венчание состоялось в известной церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. Для торжественного приема Фосетты выбрали «Гайд-парк Отель». Однако гостям и свадебному кортежу понадобилось несколько больше времени, чем предполагалось, чтобы добраться туда: Гроссвенор-сквер и прилегающие улицы были оцеплены полицией и забиты машинами «скорой помощи».

Полицейские собаки рыскали около припаркованных машин, а отряд саперов методично разбирал груду обломков того, что было еще недавно новеньким «БМВ».

В тот момент, когда органист в церкви Святого Георгия приготовился играть свадебный марш, три фунта взрывчатки взорвались под «БМВ», припаркованным за несколько улиц от церкви, убив мужчину и женщину, случайно проходивших мимо.

4

Джорджи Чейз не пропускала ни одного светского мероприятия, и ее считали довольно общительной. На деле же она по-прежнему любила проводить по нескольку часов в одиночестве по вечерам, хотя теперь это все реже удавалось ей в будние дни.

Замужество Пэтси означало, что Джорджи надо было подыскать другую компаньонку, чтобы вместе снимать квартиру, слишком большую для одного человека. Она с ужасом думала об этом.

Однажды вечером, когда Ян был на заседании палаты, Джорджи и Пэтси отправились вместе пообедать.

— Знаешь квартиру в цокольном этаже дома моих родителей? — спросила подругу Пэтси. — Там всего одна спальня. Так вот, через пару недель жилец, который снимал ее, возвращается во Францию. Почему бы тебе не переехать туда? Я никогда не смогла бы жить так близко к предкам, хотя там и есть отдельный вход. Но ты — другое дело.

Судья Фосетт и его жена (обоим было под пятьдесят) вели гораздо более упорядоченный образ жизни, чем Джорджи. Иногда Джорджи заходила к ним выпить или поесть, она могла случайно встретить кого-то из них около входа в дом, но большую часть времени каждый шел своим путем. Хотя Джорджи никогда не стремилась обрести семейное благополучие, после того, как развалилась семья ее родителей, ей нравилось жить рядом с Фосеттами.

Очень часто прямо с работы Джорджи отправлялась на литературную вечеринку, ужасную, как все литературные вечеринки, где один тщеславный писака выпендривался перед другим, а агенты и издатели демонстрировали свое довольно специфическое агрессивное обаяние. Она завела роман с преуспевающим литературным критиком, который не позволял своей женитьбе влиять на его свободу. Потом Джорджи решила разнообразить ассортимент преуспевающим политическим обозревателем. Он вел ежедневную колонку политических новостей в газете Бена Фронвелла «Бастион», и именно он привел Джорджи на вечеринку Бена на «Ореоле». Когда приятель Джорджи показал ей Хьюго Кэррола, который беседовал на палубе с министром внутренних дел, она твердо решила найти возможность познакомиться с Хьюго до конца вечера. Не то, что бы он был особенно привлекателен. Но он один имел связей больше, чем оба ее тогдашних любовника вместе взятых. Тот, с которым она оказалась на «Ореоле», считался заметной фигурой среди лондонских журналистов и политиков, но был совершенно неизвестен в Америке. Когда Джорджи обнаружила, что будет сидеть рядом с Хьюго Кэрролом за обедом, она почувствовала себя так, как будто нашла главную деталь разрезной головоломки. Теперь предстояло поставить эту деталь на место.

Представления Хьюго о хороших манерах предполагали, что он должен делить свое внимание за столом между двумя соседками. Но всякий раз, когда он разговаривал с женой министра обороны, он не переставал думать о девушке в лимонно-желтом платье, сидевшей с другой стороны. Ее заносчивая раскованность, тонкие черты лица и волосы, подстриженные как у японской куклы, делали ее неповторимой.

К концу обеда, когда Бен Фронвелл и его шестьдесят гостей опять оказались на пирсе, где их ждал «Ореол», Хьюго и Джорджи все еще оживленно беседовали друг с другом.

К ним подошел Бен Фронвелл. Вечеринка явно удалась, и хозяин был в приподнятом настроении.

— Хьюго, ты знаешь парня, который набирает обороты в оппозиционной партии? — спросил он.

Джорджи рассмеялась. Член парламента, которого Фронвелл представлял Хьюго, был Ян Лонсдейл, а рядом с ним стояла Пэтси. Она заговорщически подмигнула Джорджи. Подруги провели большую часть предобеденного времени, сплетничая за бокалом шампанского.

Ни Ян, ни Пэтси не были знакомы с Хьюго Кэрролом. Политик и журналист сразу углубились в беседу.

— Три недели мы читаем, что новый министр внутренних дел — первый после Господа Бога, — начал Ян. — И только в вашей колонке со всей глубиной показано, насколько он поверхностен.

Хьюго засмеялся.

— Министр как раз рассказывал мне сегодня перед обедом, что я чудовищно не понял его.

— Скорее — чудовищно его поняли, — сказал Ян.

— Я знаю.

Пэтси шепотом сказала Джорджи:

— Твой политический обозреватель вне себя. Я наткнулась на него минуту назад. Единственное, что он сказал: «Куда, черт возьми, занесло эту Джорджи?»

— Это хороший вопрос, — произнесла Джорджи, глядя на Хьюго, беседующего с Яном. — Задай мне его через несколько дней.

Потом Джорджи наконец нашел обозреватель из «Бастиона», и на палубу «Ореола» она поднялась вместе с ним. Только когда «Ореол» пришвартовался к пирсу Черринг-кросса, а пассажиры сгрудились у трапа в ожидании возможности сойти, Джорджи опять увидела Хьюго. Даже до того, как обернуться, Джорджи знала, что человек, к которому притиснула ее толпа, был не кто иной, как Хьюго Кэррол.

— Нас продолжают разлучать, — сказал он. — Придется что-то предпринять по этому поводу.

Если Хьюго и подозревал, что человек, стоящий по другую сторону Джорджи, мог быть ее любовником, он проигнорировал этот факт.

— Я позвоню вам в «Харперс».

На следующий день, каждый раз, когда в офисе звонил телефон, Джорджи поднимала трубку с надеждой. И каждый раз ее ждало разочарование.

Джорджи ни разу не пришло в голову, что можно самой позвонить Хьюго в бюро «Ньюс». Хотя больше половины ее знакомых женщин сами обхаживали мужчин, Джорджи себе этого не позволяла: она предпочитала не демонстрировать свою заинтересованность в развитии отношений.

— Пошел к черту, — начала повторять про себя Джорджи к концу рабочего дня, без особого успеха пытаясь применить на практике то, что она так часто проповедовала Пэтси.

Во время обеда с преуспевающим литературным критиком Джорджи была раздражительна. Тот факт, что у нее был с ним роман, несмотря на политического обозревателя из «Бастиона», еще не означал, что он может претендовать на особое отношение. Идея уложить ее в постель в этот вечер долго не обсуждалась.

— У меня месячные, — сообщила Джорджи тоном женщины, которая не собирается обсуждать, как следует вести себя в этот период.

Утром следующего дня, когда телефон зазвонил неизвестно уже в какой раз, Джорджи нетерпеливо схватила трубку. Секунду звонивший молчал, и Джорджи почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо: она знала, что это был Хьюго.

— Это Хьюго Кэррол, — произнес спокойный голос на другом конце провода. — Мы встречались на вечеринке у Бена Фронвелла.

Джорджи рассмеялась.

— Да, действительно встречались.

— Я все не мог забыть, что вы сказали по поводу своей карьеры. Что когда-нибудь она будет такой же «грандиозной», как моя. Если в вашем расписании отведено время на «неграндиозные» мероприятия, может быть, мы могли бы вместе пообедать на следующей неделе?

В понедельник вечером Джорджи зашла из «Харперс» домой, чтобы переодеться. Застегивая молнию на лимонно-желтом платье, она улыбалась: это Хьюго попросил надеть его.

— Вы можете совершенно справедливо считать, — сказал он, — что это не мое дело, в чем вы одеты, но лимонно-желтый — мой любимый цвет.

Глядя на Хьюго через ресторанный столик, на котором мерцала свеча, Джорджи поняла, что Хьюго Кэррол становится интересен ей не только тем, что он может сделать для ее карьеры. Джорджи начинал интересовать сам Хьюго. Пока они разговаривали, Джорджи внимательно разглядывала его лицо — светло-голубые глаза, зачесанные назад темные волосы, чувственный рот, не подходивший к правильным чертам его лица. Когда он подливал кларет из бутылки, глаза Джорджи следили за его рукой. Это была красиво вылепленная рука уверенного в себе человека. Джорджи представила, как эта рука касается ее, и тут же почувствовала напряжение в низу живота.

Хьюго отвез Джорджи домой на такси, велев шоферу ехать сначала в Кенсингтон, а потом в Белгрейвз, где находилась его квартира. Пока водитель ждал, он проводил Джорджи до входа.

Когда через три дня они снова обедали вместе, на обратном путь Хьюго дал водителю только кенсингтонский адрес. Джорджи ничего не сказала, она лишь почувствовала, как все тело ее напряглось.

Как только Хьюго и Джорджи оказались в квартире, Хьюго протянул руку через плечо Джорджи, чтобы закрыть дверь, и застыл в таком положении, глядя в лицо девушки. Он протянул вторую руку и уперся обеими ладонями в дверь за спиной Джорджи. Затем он приблизил к ней свое лицо. После минутного колебания Джорджи откинула голову, и рот Хьюго впился в ее губы. Так они стояли довольно долго, и тела их не касались, пока губы изучали друг друга, пока наконец пространство между ними не стало казаться Джорджи огромным барьером. И с каждой секундой она все сильнее жаждала, чтобы этот барьер был сметен. Когда Хьюго наконец опустил руки и стал расстегивать блузку Джорджи, ее грудь была напряжена до боли. Она первый раз коснулась Хьюго лишь тогда, когда он уже закончил ее раздевать. После этого они уже не могли оторваться друг от друга ни на секунду, и так как холл был застлан ковром, они легли прямо там, где стояли, перед входной дверью. Ни один из них не сказал ни слова, тишину нарушал только звук их дыхания, перешедший в короткие хриплые вздохи. Затем Хьюго тихо вскрикнул, затем погромче, потом он опять начал целовать Джорджи в губы.

Только на третий совместно проведенный вечер Хьюго обнаружил, как заставить Джорджи испытать наивысшее наслаждение. У Джорджи были оргазмы с предыдущим любовником, и это рождало фантастическое чувство физического свершения и освобождения, но как только это заканчивалось, Джорджи ощущала то, что часто бывает у мужчин: закончилось физическое удовлетворение, а эмоциональной близости не было и нет. Как только они заканчивали заниматься любовью, Джорджи начинала думать о том, что ей надо сделать завтра. Вместо того чтобы лежать рядом, наслаждаясь заключительной лаской, Джорджи почти всегда тут же вскакивала и шла в ванную.

С Хьюго было по-другому. Первый раз в жизни Джорджи была влюблена целиком и полностью. Если до этого она могла завести одновременно две связи, теперь такая мысль казалась Джорджи отвратительной.

— Что действительно потрясающе, — сказала она однажды Пэтси, — это что у Хьюго есть абсолютно все, что мне надо. Я не поставлена на этот раз перед выбором между тем мужчиной, который ведет устраивающий меня образ жизни, и тем, который нравится мне сам по себе. У Хьюго есть и то, и другое.

Хьюго чувствовал по отношению к Джорджи Чейз примерно то же самое. Он был по натуре однолюбом, и все свое чувство отдал этой восхитительной девушке, чье нескрываемое честолюбие делало ее в глазах Хьюго только привлекательней. Он знал, что Джорджи мечтает о такой карьере, которая дала бы ей власть над людьми и над событиями. Хьюго был как раз тем человеком, который мог открыть для нее все двери на этом пути. Он был горд и счастлив это сделать, помочь Джорджи создать себе имя. Это будет союз, о котором можно только мечтать.

В феврале, как только Джорджи исполнилось двадцать четыре года, через восемь месяцев после встречи на «Ореоле», Хьюго и Джорджи поженились. На регистрации брака присутствовали только Пэтси и Ян Лонсдейл, судья Фосетт с женой, мать и отчим Джорджи. Прием для восьмидесяти друзей Джорджи и Хьюго давали в доме Фосеттов в Кенсингтоне.

— Джорджи, дорогая, — сказал судья Фосетт после того, как Пэтси изложила родителям просьбу своей подруги. — Это было бы для нас большим удовольствием — устроить твою свадьбу у нас. Но не заденет ли это твою мать?

— Они живут в Уимблдоне, — безо всякого выражения ответила Джорджи. — Это слишком далеко.

Половина гостей жили к югу от Темзы, и им было абсолютно все равно, ехать ли в Уимблдон или в Кенсингтон. Но судья и его жена с присущим им чувством такта приняли объяснение Джорджи. Хотя в своем письме к матери Джорджи миссис Фосетт сформулировала причину несколько иначе, спрашивая, не будет ли она возражать, если прием в честь бракосочетания ее дочери будет дан в доме Фосеттов в Кенсингтоне, «который по случаю находится так близко от отдела регистрации браков Кенсингтонской мэрии».

Весной, когда закончился срок службы Хьюго Кэррола в лондонском бюро «Ньюс», он был назначен главным политическим редактором газеты, и они с Джорджи полетели в Америку. Первую неделю Джорджи и Хьюго провели, бездельничая в коттедже с десятью спальнями с видом на Лонг-Айленд, который принадлежал сенатору — другу Хьюго.

— Ну, как тебе возвращение на родину? — спросил Хьюго жену, когда они плыли бок о бок к небольшому плоту, стоявшему на якоре в пятидесяти ярдах от берега.

— Ничего особенно волнующего, — ответила Джорджи. — Но водичка приятная. Не приходится вздрагивать каждый раз, когда в нее заходишь.

Джорджи никогда не понимала, почему британские пляжи окружены водой, которая промораживает тебя до кишок, несмотря на Гольфстрим, который, казалось, должен бы сделать воду потеплее.

— Погоди, вот скоро окунемся в суматоху будней, — сказал Хьюго, смеясь. — Уж тут не раз вздрогнешь.

До сих пор напряженная жизнь Нью-Йорка и Вашингтона существовала только в воображении Джорджи. Хьюго же как никто другой хорошо представлял себе, как — п-ф-ф — и исчезает эйфория, которая может охватить в коттедже богача с видом на Лонг-Айленд, когда окунаешься в выматывающий душу поединок Манхэттена с Капитолийским холмом.

Джорджи участила гребки и вырвалась вперед. Хьюго почувствовал, что движения мокрых рук Джорджи неожиданно вызвали в нем прилив желания. Он вспомнил, как вчера они средь бела дня вернулись на часок в спальню. Перейдя на медленный кроль, Хьюго восхищенно смотрел на жену, которая, добравшись до плота, грациозно взбиралась на него. Вода стекала с ее черных волос. «Как с крыльев птицы», — подумал Хьюго, опять прибавляя скорость. Когда он подплыл к плоту, он уже хорошо представлял себе, чего именно ему хочется.

— Нас видно из дома? — спросил Хьюго, вылезая из воды. Джорджи увидела, как его красиво вылепленные руки, доставлявшие ей столько удовольствия, потянулись к застежке купальника.

— И очень хорошо видно, — ответила она. — А это имеет значение?

— Да так, небольшое, — ответил Хьюго, с удивлением ловя себя на том, что, несмотря на то, что это шло вразрез с его воспитанием, получает явное удовольствие от мысли, что каждый, кому пришло бы в этот момент в голову взглянуть в телескоп, установленный на веранде коттеджа, мог наблюдать словно живое видео в круглой рамке, как они с Джорджи занимаются любовью. Полуулыбка промелькнула на лице Хьюго, и он расстегнул ее купальник.

5

В модном пригороде Вашингтона — Джорджтауне, они нашли хороший добротный дом с верандой. В жизни Хьюго опять появился Уитмор, на этот раз за рулем «линкольна».

Хьюго представил Джорджи редактору обозрений «Вашингтон пост», и вскоре последовало предложение о работе. Очень быстро у читателей «Пост» вошло в привычку выискивать глазами ее колонку. Она была хорошим обозревателем — острым, с юмором и умела найти, чем заинтересовать читателя. То, что Джорджи была женой Хьюго Кэррола, открывало ей в столице любые двери, которые что-то значили для ее карьеры.

Примерно через год Хьюго повел Джорджи на первый в ее жизни прием в Белый дом.

— Для тебя гораздо важнее поладить с первой леди, чем пофлиртовать с президентом, — сказал Хьюго жене, когда они ждали, пока охрана на въезде с Пенсильвания-авеню закончит проверять их документы.

Джорджи прекрасно поладила с первой леди! Когда через четыре месяца их вновь пригласили в Белый дом на обед в честь британского премьер-министра, Джорджи шла туда уже не как жена Хьюго, а по отдельному приглашению. Хьюго Кэррол и Джорджи Чейз.

Еще через некоторое время Джорджи стала одним из двух лучших обозревателей в городе.

Через восемь месяцев она получила предложение стать редактором обозрений нью-йоркского журнала «Базар». Владелец журнала был не вполне доволен тем местом, который занимал «Базар» на рынке иллюстрированных журналов. Он хотел придать больший вес журнальным обозрениям, введя в них острую политическую линию.

— Любой самоуверенный писака может выдавать умные мысли по важным вопросам. Я же хочу, чтобы наши читатели смеялись, были в шоке и в то же время ощущали, что они узнают что-то новое. То, что печатает журнал, должно быть многозначительно, иногда звучать скептически, иногда — ближе к диффамации, но не настолько близко, чтобы нас потащили в суд.

Владелец подчеркнул, что, если Джорджи согласится занять пост исполнительного редактора обозрений, никто не может точно знать, как все сложится, но он почти уверен, что нынешний редактор «Базар» навряд ли долго пробудет в своем кресле.

Джорджи и Хьюго обсуждали это предложение весь уик-энд. Если Джорджи соглашалась, это означало, что им понадобится еще одна квартира — на Манхэттене и что им придется делить свое время между двумя городами и жить врозь большую часть рабочей недели.

— Мне не нравится идея четыре ночи спать врозь, — говорил Хьюго.

— Ну, — утешала его Джорджи. — Зато говорят, что браки выходного дня обычно более прочные и страстные, чем у тех, кто видится каждый день.

— Постараюсь убедить в этом своего дурачка, когда он начнет жаловаться посреди недели, — сказал Хьюго.

Оба понимали, что Джорджи надо принять предложение.

В первое утро в Нью-Йорке шум движения под окнами разбудил Джорджи довольно рано, но вместо того, чтобы разозлиться, она почувствовала дрожь радостного возбуждения. На уик-энды Джорджи обычно возвращалась в Джорджтаун, но в тот, первый раз, Хьюго приехал к ней в Нью-Йорк.

— Должен же я пометить твои новые красивые простыни, — смеясь объявил он, притягивая Джорджи к себе на кровать.

Они хотели когда-нибудь завести детей, лучше всего двоих. Но когда? Ни один момент не казался для этого достаточно подходящим. Работа Джорджи в «Базар» занимала добрых десять часов в сутки, если считать работой ленч в «Лютеции» или «Четырех временах года», а она так и считала, и не считать работой вечерние выпивки и обеды, которые случались обычно не реже трех раз в неделю. Иногда Хьюго прилетал к ней в Нью-Йорк посреди недели, чтобы вместе провести ночь, а случалось и так, что она оказывалась в Вашингтоне, хотя чаще всего это было связано с каким-нибудь важным, то есть полезным для ее карьеры обедом. Не то, чтобы жесткий расчет определял всю ее жизнь. Джорджи была человеком эмоционально отрешенным, но и ни в коем случае не бесчувственным. Просто она была женщиной, для которой карьера являлась такой же частью ее самой, как это обычно бывает у честолюбивых мужчин. Для Хьюго граница между работой и игрой была довольно призрачной. Для Джорджи эта граница очень скоро перестала существовать вообще: все, что она делала, подчинялось интересам карьеры. Если бы светское времяпрепровождение не было полезным, она охотно сидела бы дома.

— Я неплохо лажу с тысячами читателей, но единственный мой друг в Америке — это Хьюго, — писала она Пэтси. — Ну разве не счастье испытывать такие чувства к мужу, который к тому же еще и очень хорош в постели.

Ни Джорджи, ни Хьюго не имели склонности к изменам, к тому же ни у того, ни у другого не нашлось бы для этого времени. Да и оба настолько ценили свой брак, что ни за что не решились бы как-то ему повредить.

Джорджи и Хьюго преспокойно могли жить врозь всю неделю, потому что были уверены в своих отношениях. В начале своей работы Джорджи звонила Хьюго бессчетное количество раз, чтобы получить указания, как ей обращаться с теми политиками, которых «Базар» собирался насадить на булавку. Хьюго никогда не отказывал ей в помощи. Постепенно Джорджи выстроила собственную информационную сеть и могла звонить мужу реже. Все это время количество читателей «Базара» неуклонно возрастало, и, что самое главное, более широкий круг рекламодателей стал покупать место в журнале.

Вскоре из-за несвойственной ей неосторожности Джорджи забеременела. Они с Хьюго согласились на том, что это был не более, но и не менее подходящий момент для рождения их первенца, чем любой другой. К тому же оба они были очень растроганы беременностью Джорджи.

— Никогда не думала, что буду испытывать что-либо подобное, — говорила она, прикладывая руку Хьюго к своему животу.

Джорджи, однако, не дала беременности перекроить свое расписание. Когда на шестом месяце ее стало раздувать, она подстриглась под морячка и заказала себе костюм на манер матросского с большим плоским воротником, У-образным вырезом и маленьким галстучком. Это выглядело очень обаятельно и заставляло людей улыбаться. За десять дней до родов Джорджи можно было встретить в офисе «Базар», и через шесть недель после рождения дочери она уже была там же, за своим письменным столом.

В Нью-Йорке Джорджи переехала в большую квартиру, где была комната для Сары и вполне сносная лишняя спальня для девушки, которую наняли ухаживать за младенцем.

По выходным Джорджи брала Сару с собой в Вашингтон, и те дни, которые они проводили втроем в джорджтаунском доме, были самыми счастливыми в их жизни. Хьюго обожал дочь с самого рождения.

— Это похоже на игру в дом, — сказала как-то Джорджи, когда они с Хьюго, уложив Сару спать, усаживались за приготовленный ею обед.

Вскоре редактор «Базар» уволился — или был уволен, в зависимости от того, как истолковать довольно сухое заявление в прессе владельца журнала. И Джорджи стала главным редактором. Число читателей и рекламодателей продолжало расти.

Еще через два года родился Джеми. На этом с деторождением было покончено. Теперь, когда Джорджи с двумя детьми летела в Вашингтон, она брала с собой няню. Иногда Сара, Джеми и няня оставались с Хьюго, а Джорджи возвращалась в нью-йоркскую квартиру одна.

— Хорошо бы ты опять иногда надевала цветное, Джорджи, — как-то сказал ей Хьюго. — Ты снилась мне прошлой ночью… в том своем лимонно-желтом платье, в котором ты была тогда, на теплоходе, помнишь? Когда я проснулся, я хотел тебя в лимонно-желтом.

Дело в том, что после рождения сына Джорджи изменила свой стиль одежды: в холодные месяцы она теперь носила черное, в жаркие — белое. Она признавала, что есть во всем этом какой-то оттенок жеманства.

— Но если я так чувствую, если я так хочу — почему нет? — говорила она.

Первый день рождения Джеми пришелся на среду, но они решили отметить его за ленчем в воскресенье. Это делалось для Сары. Джеми был еще слишком мал, чтобы осознать серьезность этого события, Сара же была уже достаточно большой, чтобы придавать значение датам. Девочка как раз помогала братику задуть свечку, когда зазвонил телефон. Хьюго пошел снять трубку и через минуту вернулся.

— Тебя, Джорджи, — сказал он. — Это Ральф Кернон. Поскольку он звонит сам, а не через секретаря, думаю, тебе лучше оторваться от именинного пирога.

В империю Ральфа Кернона входил один из трех самых популярных еженедельников Америки. Ральф был достаточно хорошо известен своей манерой не тратить время на предисловия. Едва Джорджи успела поздороваться, как хриплый грубоватый голос Ральфа Кернона обрушил на нее короткие залпы категоричных утверждений и риторических вопросов, отличавших его речь.

— Мне тут одновременно пришло в голову несколько идей… Настало время, когда редактором престижного еженедельника должна стать женщина. Но кто из женщин-журналистов достаточно хладнокровен, чтобы занять это место? Надо, чтобы она была коренной американкой. О'кей, вы, пожалуй, скажете, что Тине Браун и Анне Винтор не помешало то, что они англичанки, когда их назначили редакторами американских журналов.

Джорджи молчала.

— Обе они использовали то, что они англичанки, в свою пользу. То, что эти леди предложили читателям, было как бы взглядом на Америку со стороны. Но ведь они не понимали и половины наших социальных явлений, не говоря уже о космополитических тенденциях, чего никогда в жизни не понять англичанину. Мне же нужен редактор, который бы чувствовал и мыслил также, как три с четвертью миллионов наших читателей. Как можно ждать от иностранки, что ее поймет вся Америка.

Кернону не приходило в голову делать паузы в разговоре.

— По крайней мере три миллиона наших читателей — типичные средние американцы. Надо, чтобы они чувствовали что-то похожее на единение, на полное слияние с «Уорлд». Надо, чтобы редактор казался одним из них — имел типичное американское прошлое, родился, например, в семье брокера из пригорода Чикаго, фермера из Миссури или техасского адвоката. Словом, та женщина, которую я возьму на работу, должна спинным мозгом чувствовать то, что я называю истинной Америкой. К тому же редактор должен знать публику и то, о чем пишет. Мне нужно, чтобы каждая статья, помещенная в «Уорлд», была понятной для неспециалиста, и в то же время прилично выглядела в глазах специалиста. Я знаю вашу работу. Мне сказали, что вы родились и воспитывались в Линкольне, штат Небраска. Я хочу услышать об этом поподробнее.

Джорджи сидела на стуле рядом с телефоном, закрыв лицо рукой, так, чтобы ничто ее не отвлекало. Когда хрипловатый голос в трубке смолк, Джорджи не стала объяснять, что теперь настала ее очередь говорить без вступления и пауз. В считанные доли секунды Джорджи успела сообразить, как подать свое американское детство так, чтобы выглядеть перспективно в глазах Кернона, и в то же время опустить детали, которые могли привлечь внимание к тому, как она еще молода. Все, что было в ее жизни уже после возвращения в Америку в качестве жены Хьюго Кэррола Джорджи тоже решила опустить: Кернон наверняка и так уже знал все это.

— У моего отца была небольшая ферма близ Линкольна, — начала Джорджи. — Но он жил в городе и работал в консервной компании. Мои сестры были намного старше меня. Когда умер наш дедушка, они уже учились в колледже. После его смерти отец решил перебраться на ферму.

Джорджи сделала паузу. Ужасно долгий монолог. Но поскольку Кернон уже явно сказал все, что хотел, ей пришлось продолжать.

— Отец хозяйничал на ферме. Зерно и молоко, пятьсот восемьдесят акров. Я была очень близка с отцом. Когда я приходила из школы, то шла вместе с ним смотреть, как доят коров. Потом мать с отцом расстались. Мать оставила его ради нашего соседа-промышленника. Я осталась с матерью. Вскоре моего отчима послали в Лондон, управлять британским филиалом его компании. Они с матерью взяли меня с собой. Так что образование я получила в Лондоне. Но мне не случайно всегда хотелось выйти замуж за американца и вернуться в Штаты. Вот что я такое.

Джорджи замолчала.

Кернон издал какой-то неопределенный звук, отдаленно напоминавший «х-м-м».

Затем он спросил:

— Вы часто приезжали навестить отца?

— Он умер от рака вскоре после того, как мы уехали в Лондон.

— Х-м-м.

Кернон редко делал столько пауз в разговоре.

Джорджи молчала.

— «Уорлд» нужен редактор с хорошим чувством международной обстановки, — продолжал Кернон. — Англия — одна из немногих стран, где говорят на том же языке, что и мы, хотя и немного по-дурацки. Разговаривая с вами, я заметил, что у вас нет никакого акцента. Это хорошо. Большинство читателей должны отождествлять себя с «Уорлд». У людей столько разных странностей. Они готовы тянуться к глоткам друг друга из-за чего угодно — аборты, наркотики, опрыскивание этих чертовых яблонь. Редактор, который сам стоит над всем этим, мог бы хорошо разобраться в этой слюнявой чепухе. И у вас есть еще один плюс. Приехав издалека, вы сможете увидеть то, что в этой стране действительно интересно, занятно. Так как вам нравится идея стать первой женщиной — редактором «Уорлд»?

Редакция «Уорлд» находилась в Манхэттене, на высоте двадцати двух этажей над Мэдисон-авеню. Кабинеты офиса напоминали скорее клетушки. Сотрудники любили мрачно шутить, что с таким же успехом можно работать в ящике для картотеки. Журналисты очень любили обсуждать преимущества и недостатки своих рабочих мест. Сколько у тебя тонких перегородок? Есть окно? А ковер на полу? Только редактору не приходилось бороться за больший и лучший кубик — все, что надо было делать, это убедиться, что Джорджи еще никто не сверг с ее престола.

В первые несколько недель работы в «Уорлд» Джорджи дала указание полностью переоборудовать свой кабинет и полностью сменила штат главных работников редакции.

Кабинет главного редактора никогда не был «ящиком для картотеки». Это всегда была довольно большая комната с окном во всю стену, выходившим на извечную дорожную пробку. Красный турецкий ковер и бежевые стены, служившие фоном двоим предшественникам Джорджи, были по ее просьбе заменены черным ковром и дорогими белыми обоями под металл.

Что касается штата главного редактора, то Джорджи привела с собой пять человек, которых выбрала по собственному усмотрению. Джорджи ни в коем случае не хотела казаться злой, но она была умной и достаточно жесткой женщиной. Она хорошо знала, что старый персонал редакции всегда считает, что предыдущий редактор был лучше, и относится к новому слегка пренебрежительно. Поэтому от них необходимо было избавиться.

Джорджи привела с собой трех человек, которых знала еще по работе в «Вашингтон пост» и «Базар», еще двоих она нашла в «Тайм» и «Ньюсуик». Джорджи дала каждому из пяти свой раздел, за который он отвечал головой, и назначила соответствующую зарплату. Персонал отплатил ей полной лояльностью и беспрекословным подчинением ее авторитету.

Все сотрудники Джорджи быстро поняли, что хотя она часто обращалась к ним за помощью, на самом деле Джорджи была из тех редакторов, которые держат все в своих и только в своих руках. Ни одна статья или фотография не могла быть напечатана в «Уорлд» без одобрения Джорджи. Если Джорджи что-то отвергала, решение можно было считать окончательным. Хочешь — соглашайся, не хочешь — ищи себе другое место. В любом случае у сотрудников «Уорлд» было не много времени на споры: девяносто шесть страниц с иллюстрациями и информацией, способной захватить читателя, должны были раз в неделю ложиться на стол главного редактора, прежде чем их отправляли в типографию. И, конечно, не менее важно было захватить внимание рекламодателей. Это было решающим фактором для финансовой жизнеспособности массового издания. Редактор высокого уровня был дополнительной составляющей успеха.

Сначала в журналистских кругах высказывался определенный скептицизм относительно решения Кернона назначить женщину редактором «Уорлд»: не изменит ли это лицо журнала, повернув его к мелким темам? Однако этого не произошло. Джорджи крепко взяла власть в свои руки. Благодаря связям Хьюго она давно уже была на дружеской ноге с теми, кто делает политику, и с представителями прессы, которые тоже играют немалую роль в жизни общества. Джорджи, как никто другой, хорошо знала, что политики и пресса сцеплены между собой, легко переходя от любви к ненависти: каждый нуждался в другом.

Когда Джорджи начала свою деятельность в «Уорлд», Хьюго был, как всегда, щедр на советы. Он помогал жене не только в смысле политических контактов, но и присматривал за тем, как она подавала материал. Джорджи созванивалась с ним по крайней мере один раз в день.

Но, когда звезда Джорджи начала догонять в своей яркости его собственную, Хьюго стал менее щедро передавать ей свои связи. Со временем он начал получать определенное удовольствие от просчетов «Уорлд».

Джорджи злилась на мужа. Однако в тех случаях, когда она понимала, что Хьюго был прав, ее раздражение как рукой снимало. Джорджи не была большим любителем качать права, ее интересовал успех. Это сделало ее хорошей ученицей. С каждым днем дела ее шли в гору.

Ральф Кернон не вмешивался напрямую в работу редакции, он лишь ставил Джорджи в известность, когда что-нибудь особенно ему не нравилось.

— У вас мужской характер, Джорджи, — любил повторять Кернон. — Женщины обычно принимают все близко к сердцу. Но только не вы.

Джорджи посмеивалась про себя над его убежденностью, что женщины все принимают близко к сердцу.

Она была уверена, что ее разум всегда победит эмоции.

В соответствии со своим новым положением Джорджи перебралась в шикарные апартаменты на площади Грацци. Дом находился в нескольких кварталах от резиденции мэра Нью-Йорка. Художник по интерьерам постарался на славу. Квартира выглядела шикарно.

И Джорджи и Хьюго получали достаточно денег, чтобы перед ними никогда не вставали финансовые проблемы. У них, казалось, вообще не было проблем. Оба были единодушны во мнении, что деньги нужно вкладывать в конкретные вещи, которые можно посмотреть и пощупать, например, дома, а не в акции и ценные бумаги.

Все, кроме самой Джорджи, были поражены тем, как быстро ей удалось увеличить и без того огромный тираж «Уорлд». Журнал всегда можно было увидеть в вестибюлях самых шикарных отелей, теперь же он занял постоянное место на столах всех сколько-нибудь серьезных политиков. Через два года после назначения Джорджи редактором «Уорлд» в гостиных Нью-Йорка и Вашингтона уже можно было услышать «Джорджи и Хьюго» так же часто, как «Хьюго и Джорджи». Все это произошло за девять лет после первой встречи Хьюго и Джорджи на «Ореоле».

Конечно, Хьюго гордился карьерой жены, но постепенно его стало раздражать то, что в Вашингтоне часто слышалось: «Джорджи и Хьюго». В тот вечер, который закончился их безобразной ссорой, Хьюго услышал это дважды.

Запершись после ссоры в гостиной с бокалом виски с содовой, Хьюго сидел, тупо уставясь в пространство и не замечая ничего вокруг. Минут через пятнадцать Хьюго решил, что достаточно успокоился, чтобы подняться к Джорджи в спальню. Но рука его, лежавшая на диване, была крепко сжата в кулак.

6

— Ублюдки, — пробормотал Хьюго, отрывая листок с бюллетенем «Ассошиэйтед Пресс», который ему передали по факсу.

Со времени их ссоры с Джорджи прошло уже три дня. Наутро Джорджи улетела в Нью-Йорк первым рейсом, и с тех пор супруги всего один раз поговорили по телефону.

В эту пятницу Хьюго не пошел в офис. Он остался писать свою колонку дома. «Ньюс» была утренней газетой, и поэтому номер верстали как можно позже днем или вечером, чтобы в выпуск вошли комментарии последних событий. Но, когда Хьюго писал обзоры, а не комментарии к горячим новостям, он мог сдать статью и пораньше. Няня с детьми должна была приехать вечером на поезде, а Джорджи обычно прилетала последним авиарейсом, после того как «Уорлд» был сдан в печать.

На большом столе Хьюго стоял компьютер с дисплеем и клавиатурой, лазерный принтер и модем, пересылавший по телефону в редакцию все, что написал Хьюго. Тут же стоял телефакс.

Хьюго еще раз перечитал листок с сообщением, который держал в руках.

«Член Британского парламента убит бомбой, подброшенной в его машину. Мистер Джон Марсден, член парламента, был убит на месте, как только открыл дверь своего автомобиля, припаркованного перед домом в Челси. Мистер Марсден собирался посетить свой избирательный округ. В результате взрыва пострадала пятилетняя дочь Марсдена. Девочка доставлена в больницу св. Фомы с ранениями ноги и головы. Ее состояние вызывает серьезные опасения. Будучи членом промышленного Комитета Палаты общин, мистер Марсден неоднократно подвергал критике новое направление политики правительства, поощряющее создание совместных предприятий в Северной Ирландии. Скотленд-Ярд пока затрудняется сообщить, каким образом была подброшена бомба, но высказывается мнение, что бомба была приведена в действие с помощью дистанционного управления, когда член парламента выходил из дома, куда он заехал после заседания палаты, чтобы позавтракать в кругу семьи в день рождения своей дочери. ИРА[1] взяла на себя ответственность за этот теракт».

Дочитав сообщение, Хьюго подумал о Саре. Он иногда скучал по дочери даже больше, чем по Джорджи. Конечно, сына Хьюго тоже любил, но тот был еще совсем маленьким, Сара же была уже вполне смышленой пятилетней девчушкой. И, хотя Хьюго не спешил признаться себе в этом, он любил дочь совершенно особенной любовью с самого дня ее рождения.

— Ублюдки, — Хьюго остервенело мял листок в руке, жалея, что это не физиономия одного из бойцов ИРА. Швырнув листок в корзину, Хьюго вернулся за стол. Хьюго удалил с экрана полузаконченный кусок статьи о кризисе в Белом доме. Придется подождать с этим.

Он начал с начала.

«Американцы ирландского происхождения очень гордятся своими предками. У многих есть родственники по обе стороны границы, отделяющей Республику Ирландия от Ольстера. В день святого Патрика патриоты Ирландии обычно ударяются в сентиментальный национализм; но, как только празднества заканчиваются, эти люди сворачивают зелено-бело-оранжевый флаг и убирают его в шкаф до следующего года. Остальные триста шестьдесят четыре дня в году они чувствуют себя американцами. Так поступает большинство американских граждан, имеющих корни в Ирландии. Однако есть еще другая часть американских ирландцев, которая, намеренно или искренне заблуждаясь, поддерживает свирепых убийц-сектантов из Северной Ирландии. Молодчики из ИРА с масками на лицах жгут, убивают, забивают до смерти, не делая разницы между солдатами и мирными гражданами Великобритании. Эти люди — террористы, не больше и не меньше.

И, как все террористы, они нуждаются в финансировании. Полковник Кадаффи из Ливии с радостью оказывает поддержку ИРА, и это никого не удивляет: полковник любит жестокость.

Но как могли попасть в число лиц, поддерживающих ИРА, добропорядочные американские граждане из штата Массачусетс? Представляют ли избиратели сенатора Патрика Рурка из Южного Бостона, когда переводят по его призыву значительную часть своих доходов в фонд «Норейд», американской группы поддержки ИРА, на что будут использованы их деньги? Чтобы победить в романтическом сражении за национальную гордость Ирландии? Или чтобы вооружить горстку психопатов, убивающих исподтишка мирных граждан? Сознает ли сам сенатор Рурк всю чудовищность преступлений, совершенных, возможно, на средства, собранные «Норейд» с его помощью, сознательной или несознательной?

ИРА с гордостью заявляет о своей ответственности за террористический акт против одного из членов Британского парламента. Мистер Марсден боролся против новой линии в политике Британского правительства, направленной на создание в Северной Ирландии большего количества рабочих мест для рабочих-католиков. Джон Марсден придерживался пессимистических взглядов на этот вопрос, которые многие предпочли бы назвать реалистическими: он считал, что любая попытка правительства Британии действовать совместно с представителями Северной Ирландии обречена на провал.

И это явилось причиной акции ИРА? Невозможно представить себе большего лицемерия. Продуктивное сотрудничество между правительством Британии и католиками Ольстера — последнее, что хотели бы видеть деятели ИРА. Настоящая причина убийства — проводимая ИРА политика, направленная на то, чтобы сеять смятение и страх.

Мистер Марсден заехал в свой дом в Челси, чтобы отметить день рождения дочери. Сейчас его пятилетняя дочка находится в больнице с тяжелыми ранениями от взрыва, убившего отца на ее глазах.

Что ж, возможно администрация «Норейд» довольна тем, как используются средства организации? Но неужели американские ирландцы решили поделиться доходами со своей исторической родиной, чтобы их взносы были использованы таким образом? Гордятся ли они этим сегодня?»

Хьюго знал, что вскоре последует телефонный звонок от юристов «Ньюс», и он услышит, что оказался в своей статье чересчур близок к тому, что можно истолковать как диффамацию сенатора Патрика Рурка. Это не смущало Хьюго. Он подбирал слова с достаточной осторожностью: в статье не было прямо сказано, что лично Патрик Рурк финансировал теракты ИРА против гражданских лиц.

— Придется нам покупать вертолет, — пошутила Джорджи.

Хьюго сидел за рулем фургончика-«вольво», который они обычно использовали, отправляясь на Восточное побережье Мэриленда. Чтобы добраться до места, им требовалось полтора часа, а в субботу утром из-за оживленного движения даже больше.

Джорджи сидела рядом с мужем, дети и няня — сзади. Ни Джорджи, ни Хьюго ни словом не обмолвились о своей дикой ссоре. С молчаливого обоюдного согласия об этом решено было забыть. В свое время Хьюго настоял на том, чтобы они купили довольно запущенное местечко под названием Райкрофт Лодж. Раньше Райкрофт Лодж использовали как охотничий домик. Дочери мистера Райкрофта продали его Хьюго после того, как их отец неожиданно проникся отвращением к излюбленным удовольствиям своей юности — бурбону и утиной охоте. Джорджи тогда решила, что Хьюго сошел с ума.

— Уж если так необходимо уезжать куда-то на уик-энд, почему бы не снять бунгало поближе к Нью-Йорку? — говорила Джорджи.

— Там хоть не будет так зверски жарко. Они не могут позволить себе платить по ценам Лонг-Айленда за свой третий дом, — упрямо повторял Хьюго.

— Говорю тебе — не нужен мне никакой третий дом, — настаивала Джорджи. — Только пакуй все время чемоданы…

Но Хьюго был уверен, что им необходимо место, куда они могли бы скрыться от городской суеты, да и детям нужно какое-то место, где они все вместе могли бы почувствовать себя семьей, куда могли бы наезжать с визитами родственники Хьюго. Дети должны иметь хоть какое-то представление о своих корнях.

На самом деле столь твердое решение приобрести Райкрофт Лодж диктовала Хьюго ностальгия по незатейливым удовольствиям его детства. Хьюго все еще помнил то волнующее ощущение, которое испытывал, посещая охотничий домик своего дяди, удовольствие от долгих поездок по только что построенному мосту Бэй-Бридж, сделавшему доступной другую сторону залива.

В последние годы среди молодых преуспевающих вашингтонских служащих вошли в моду пляжи Атлантики, длинным языком протянувшиеся от Делавера через Мэриленд и Вирджинию. Но семьи с традициями по-прежнему предпочитали селиться на полуострове со стороны залива. Поместья их стояли обычно в устьях узеньких речек, где время, казалось, остановилось, а утки вили свои гнезда прямо в кустах у берега.

Рыбаки, которые зарабатывали на жизнь ловлей моллюсков, закидывали свои сети на дно впадин, и на поверхности плавали поплавки из цветных стеклянных шаров. Хьюго любил блеск этих поплавков, когда они покачивались над попавшими в сеть моллюсками. Домик дяди Хьюго был на другой стороне от Райкрофт Лодж, чуть выше по течению извилистой протоки. Чтобы добраться туда по воде, требовались считанные минуты, на машине же это занимало целый час. Чтобы проделать тот же путь в экипаже в колониальные времена, потребовалось бы не меньше суток. Не случайно в те времена аристократы пользовались лодками ничуть не реже, чем местные рыбаки.

Когда «вольво» подъехал к платному въезду на мост, Сара открыла свое окошко, чтобы заплатить.

— А ты заплатишь в следующий раз, Джеми, — сказала она.

Через пять минут фургон доехал до низкой арки моста, и перед глазами пассажиров открылась панорама побережья.

— Ну что ж, въезжаем на землю обетованную, — пошутил Хьюго.

Глядя на равнинный пейзаж, Джорджи подумала, что отдых на Восточном побережье явно стоит рекомендовать людям с неустойчивой нервной системой: пейзаж был настолько монотонным, что просто нечему было вызывать раздражение, возбудить эмоции. На горизонтальной поверхности глаз всегда отдыхает. Хотя полоса прилива при полном штиле выглядела скучновато. Джорджи поделилась своими мыслями с мужем.

— Местным жителям прилив не кажется скучным, — ворчливо ответил Хьюго.

Джорджи опустила окно со своей стороны, чтобы вдохнуть соленого морского воздуха. Было жарко, одежда Джорджи тут же прилипла к телу.

— Смешное место, — ворчала она себе под нос. — Стоит на секунду приоткрыть эту чертову форточку, и считай, что тебя уже сварили заживо.

Когда плавный спуск с моста кончился, Джорджи закрыла окно, чтобы мог нормально работать кондиционер. Через пыльные стекла Джорджи глядела на обшарпанные, обшитые досками домишки, на негров, сидящих на крылечках в креслах-качалках или просто на ступеньках. Джорджи подумала, что палящее солнце делало здешних негров еще темнее.

— Мистер Пирс приведет собачек? — спросила Сара.

— Он обещал, — ответил Хьюго.

Мартин Пирс был их соседом по Райкрофт Лодж. Его дом стоял за поворотом реки вплотную к Райкрофт Лодж. Пирс присматривал за участком Хьюго. Когда Джорджи и Хьюго пришла в голову мысль завести собак, они договорились с Пирсом, что он будет дрессировать псов и присматривать за ними. Джорджи и Хьюго купили в местном собачьем питомнике двух щенков доберманов. Джорджи очень удивила содержателя питомника, потребовав абсолютно черных псов, без характерных для этой породы коричневых подпалин. Однако в очередном помете как раз оказалось два подходящих пса, и хозяин порадовался про себя причуде новых покупателей: если бы не они, ему бы вряд ли удалось сбыть щенят. Для собак построили два больших проволочных вольера — один у дома Пирса, другой — в Райкрофт Лодж.

Было около одиннадцати часов, когда Хьюго проехал между двумя выкрашенными белой краской столбами, за которыми начиналась узкая грязная дорожка, которая шла мимо кукурузного поля, пары сараев и, миновав большой проволочный вольер, заканчивалась на посыпанном галькой дворе дома. Фанерные стены сияли белизной в лучах предполуденного солнца.

— Где же собачки? — спросила Сара. — В клетке их нет.

— В вольере, — поправила Джорджи. — Так звучит веселее. У этих собачек не такая плохая жизнь. Многие люди позавидовали бы им. Наверное, Пирс их дрессирует.

Войдя в дом, Сара и Джеми кинулись прямо в большой зал, который использовали как огромную гостиную. Стеклянные двери зала выходили на сложенную из кварца террасу. Газон, который еще не успело спалить июньское солнце, спускался к деревянном пирсу, выдававшемуся над водой. Узенькая речка текла почти на уровне газона. Течение было слабым, и поверхность казалась абсолютно гладкой. Справа неровной линией росли величавые тополя. Прибрежная полоса была усыпана осколками раковин. Тополя служили естественной границей, отделявшей Райкрофт Лодж от владений Пирса.

— Вот они, — закричала Сара и бросилась вперед, туда, где показался Пирс с двумя собаками на поводках.

— Немедленно остановись, Сара, — закричала Джорджи. — Стой на месте.

Джорджи бросилась к дочери, неподвижно застывшей посреди дороги.

— Я же говорила тебе, — успокоившись, Джорджи взяла дочку за руку. — Никогда не бегай перед собаками, никогда не убегай от них. Это может их перевозбудить. Так случаются несчастья.

Млея от жары, они направились навстречу Пирсу. Эбеново-черные шкуры собак лоснились от пота. Собаки лаяли от удовольствия, натягивали поводки. Пирс остановился в нескольких футах от Джорджа и Сары.

— Рад вас видеть, мэм. Как дела, Сара?

Сара протянула ручку к одной из черных морд.

— Доброе утро, Ганнибал. Какие у тебя большие белые зубы. — Другой пес тоже протянул морду к руке девочки. — Доброе утро, Отелло. Какой у тебя длинный розовый язык.

Джорджи рассмеялась.

— Я возьму собак, Пирс, — сказала она. — Хьюго наверху, в доме. Потом он, возможно, захочет поговорить с вами.

Джорджи взяла поводки, и они направились в сторону пирса. Синий сарафанчик Сары был мокрым от пота. Джорджи тоже вся взмокла.

— Черт возьми, — бормотала Джорджи. — Здесь никак не меньше девяноста градусов. А ведь лето еще только начинается.

Они скинули сандалии и спустились к узенькой полоске песка между газоном и водой. Вода напоминала теплый суп. Они взобрались на пирс, который заканчивался сараем для лодок. Собаки стряхивали воду с черных лап с огромными когтями, напоминавшими птичьи.

— Я люблю смотреть через щели в досках на воду внизу, — сказала Сара.

Джорджи отстегнула поводки. Она взяла две раковины, отшлифованные до белизны, и вернулась к краю пирса. Размахнувшись, Джорджи закинула раковины так далеко, как только могла, на газон.

Собаки заскулили, помахивая обрубками хвостов.

— Взять, — резко скомандовала Джорджи.

Доберманы перепрыгнули через полоску песка и кинулись к раковинам. Сцепившись, они два или три раза подкинули раковины в воздух, пока наконец каждая собака не схватила по одной. Доберманы вернулись с добычей обратно на пирс. Сара захлопала в ладошки. Джорджи похлопала две неровно дышащие морды.

— Почему Джеми не любит их, мама? — спросила девочка.

— Они очень большие.

— Но ведь они никогда никого не обидят, если их не дразнить, правда, мама?

— Правда. Но мистер Пирс говорит, что ты никогда-никогда не должна выводить их на прогулку одна. Надеюсь, ты понимаешь это.

Они направились к дому. Джеми сидел на террасе в одном из белых бамбуковых кресел и следил за ними.

Безоблачная синева неба сливалась со спокойной водой. Свирепое выражение собачьих морд казалось игрой. Жара потихоньку спадала.

7

В тот же вечер они сидели на террасе вшестером. Их приехали навестить кузен Хьюго с женой, Хэммонд и Лотти Маршалл. Их дом был на той же стороне реки. Маршаллы привезли с собой двух своих гостей. Одним из них был вашингтонский юрист Джок Лиддон. Джок любил считать себя кукольником, дергающим за ниточки большой политики, и поэтому он находился в вечном поиске сенаторов, конгрессменов, важных правительственных чиновников, которых можно было бы к этим ниточкам привязать. Если предоставлялся подходящий случай, преуспевающим журналистам тоже уделялось внимание.

Джок был лоббистом. В отличие от тех юристов, которые посвящали себя какой-то определенной отрасли, Джок Лиддон хищнически торговал властью. Самоуверенности ему было не занимать, и он был одним из тех немногих лоббистов, которые работали в разных сферах. Может, вашей фирме нужен контракт с Пентагоном? Или ЕЭС требуется поправить дела? Или вашу табачную сделку хотят расстроить? Джок Лиддон — тот человек, который вам нужен.

Джоку было сорок семь лет. Его лицо с тяжелым подбородком поражало своей гладкостью, только с боков рта его прорезали две глубокие морщины. Рот был не очень большим, но с полными губами. Он казался выше своих пяти футов шести дюймов, так как в любую погоду носил начищенные до блеска туфли на каблуках. Широкая грудь, косая сажень в плечах, даже одетый в традиционный деловой костюм в мелкую белую полоску и рубашку от «Братьев Брукс», Джок, казалось, излучал скрытую угрозу. Джорджи встречалась с Джоком на нескольких вечеринках. Ее всегда поражала способность Лиддона выглядеть одновременно празднично и угрожающе.

Сегодня на Джоке были теннисные туфли, парусиновые брюки и синяя рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Тенниски выглядели более новыми, чем ожидаешь увидеть на человеке, который выбрался на коктейль за город.

С Джоком была девушка, которую он представил как свою сотрудницу. Лизе Табор было двадцать четыре года. У нее были длинные белокурые волосы. Сегодня она заколола их двумя заколками, что придавало ей трогательный вид четырнадцатилетней, рано созревшей девочки. Если подойти поближе, впечатление невинности не пропадало вовсе, но в то же время нельзя было не заметить в глазах Лизы отражение живого ума и жизненного опыта. Когда их с Джорджи представили друг другу, Джорджи почувствовала, что ее пристально изучают. Что ж, она не возражала. В конце концов, Джорджи и сама любила изучать людей. Лиза Табор тоже показалась ей довольно любопытным объектом.

— Вы долго работали на мистера Фиксита? — спросила Джорджи после того, как Лиза уселась рядом с ней, подвинув поближе свой стул.

— Два года. Я начинала там стажером после колледжа.

Когда Лиза говорила, глаза ее смотрели собеседнику прямо в лицо, и было довольно трудно определить, какого они цвета. Синие? Серые? Сегодня вечером они казались почти фиолетовыми. Но самым интересным Джорджи нашла рот девушки. Верхняя губа была такой же полной, как нижняя, Джорджи достаточно хорошо разбиралась в косметике, чтобы понять, что это не было результатом умелого пользования карандашом для губ — рот действительно был очерчен именно так. Лиза была хорошенькой.

В «Базар» Джорджи видела множество элегантных, волевых, красивых девушек. Ее это не пугало и не вызывало зависти: Джорджи знала, что была красивой, по меньшей мере такой же волевой и гораздо более умной, чем они. Но с мозгами у Лизы Табор, похоже, тоже было все в порядке.

— Стажировка на деле означала очень нудную работу. Собирать результаты голосования, заводить в компьютер, выверять их. Слава богу, что все это уже позади. — Губы девушки расплылись в улыбке.

Наблюдая за Джорджи и Лизой с другого конца террасы, Хьюго думал, как красиво они выглядят рядом. Подстриженные черные волосы Джорджи, ее строгое во всех отношениях белое платье, и рядом — водопад белокурых волос, ниспадавших на сиреневый сарафан Лизы, который удерживали на ее точеных плечиках только два бантика. Доберманы лежали перед ними, положив морды на передние лапы и в упор глядя на гостей.

Хьюго вдруг стало интересно, есть ли у Лизы что-нибудь под сарафаном. И будет ли сегодня ночью Джок Лиддон развязывать эти маленькие бантики своими грубыми ручищами. Он посмотрел на руки Джока. В одной из них был высокий стакан, обернутый льняной салфеткой. Стакан запотел ото льда, из него торчали два длинных побега мяты. Квадратная рука с хорошо ухоженными ногтями. Было видно, что маникюр ему делал профессионал. Интересно, как часто.

— Вы делаете потрясающий мятный джулип, Хьюго, — похвалил Джок. — Я обычно позволяю себе попробовать это зелье не чаще раза в год. Уж лучше старый добрый джин с тоником — от него не так ведет. Ваша последняя статья про «Норейд» здорово задевает сенатора Рурка. Наверняка он не скажет вам за это спасибо. Там ведь практически открытым текстом написано, что его ирландские избиратели заплатили за убийство этого парня из Британского парламента. Хоть там и не написано, что Рурк своими руками взорвал эту чертову бомбу, впечатление именно такое.

Хьюго пожал плечами:

— Если он хочет, чтобы я написал другую статью, пусть порвет с этими зверюгами из ИРА. Но, конечно, Рурк никогда этого не сделает. «Норейд» отстегивает ему жирный кусок.

Карие глаза Джока все еще смотрели на Хьюго, но лицо его ничего не выражало. Он отвел глаза и глотнул джулипа. Пора было сменить тему.

— Мне понравилась статейка, которую вы тиснули дней десять назад, об этом придурке из сената. Где вы добыли информацию о его делишках с американским табачным лобби? Один из моих клиентов проявляет большой интерес к табаку для стран третьего мира, — Джок многозначительно кивнул головой, подчеркивая, насколько большим был интерес.

— Я и сам был удивлен, — сказал Хьюго.

Ни один из собеседников никак не отметил тот факт, что Хьюго оставил вопрос Джока без ответа. Задавая его, Джок в принципе и не рассчитывал на то, что Хьюго выдаст ему источник информации. Но попытка — не пытка. Особенно под крепкий мятный джулип. Правда, про этого чертова Кэррола говорили, что, сколько ни лей ему в стакан, он все равно остается джентльменом из Вирджинии.

— Кстати о табаке, раз уж мы сидим под открытым небом, никто не против, если я закурю? — спросил Джок. — Если вы боитесь надышаться, Джорджи, я могу спуститься на пирс.

Джорджи рассмеялась.

— Киньте и мне одну, — попросила она. — Время от времени я позволяю себе.

Подавшись вперед, Джок полез в карман брюк. Вынув из пачки сигарету, он приподнялся, чтобы кинуть пачку Джорджи. Собаки вскочили.

— Место! — резко крикнула Джорджи. Все следили за тем, как пачка перелетела через две черных головы с открытыми пастями и Джорджи ловко поймала ее.

— Лежать! — скомандовала она. Джок встал со своего стула и двинулся через террасу к Джорджи, доставая свой золотой «Ронсон». Обойдя собак, он подошел к Джорджи, зажег ее сигарету, затем свою собственную и уселся на пустой стул рядом с ней.

Если уж ты такой туз, — с раздражением подумал Хьюго, — почему ты не бросил и свою дурацкую зажигалку?

Вообще-то Хьюго ничего не имел против Джока. Просто сегодня его все раздражало. Хьюго передал Джоку его стакан, который тот забыл на столе.

Он посмотрел на Лизу.

— Лотти и Хэммонд хотят сравнить наши моторки. Хотите прогуляться с нами на пирс? — предложил Хьюго девушке.

Выходя с террасы, Лиза скинула сандалии. Увидев ее маленькую загорелую ножку на крупном раскаленном песке, Хьюго почему-то вдруг вспомнил детство. Потом он обратил внимание, что платье Лизы вырезано так низко, что под ним, конечно же, не может быть лифчика.

На террасе Джок играл в гляделки с доберманами, не сводившими с него глаз. — Господи, Джорджи, неужели вас не пробирает дрожь, когда эти баскервильские собаки кружатся вокруг? — спросил он.

Латунные клепки на черных кожаных ошейниках собак очень красиво сочетались с золотыми браслетами Джорджи. Черное с золотом. Белое с золотом. Джоку нравился ее стиль. Но в то же время очень хотелось, чтобы эти две образины перестали дышать в ухо. Небось весят пару сотен фунтов каждая. Кто-то однажды сказал ему, что собаки дышат через язык.

— Почем ты знаешь, Джорджи, что в один прекрасный день они не свихнутся и не решат позавтракать сырым Хьюго?

Джок поискал взглядом четыре фигурки, взбирающиеся на пирс. Он готов был спорить на что угодно, что как раз в эту самую минуту Хьюго Кэррол прикидывает, как бы ему наложить лапы на Лизу. Брак с такой бабенкой, как эта Джорджи, наверняка имеет обратную сторону.

Джорджи засмеялась:

— Если кого и съедят, то только не Хьюго: он помогал их дрессировать. В основном этим занимался мистер Пирс, наш сосед. Он служил когда-то в интендантских войсках, а одна из их обязанностей — подготовка боевых собак. Он — настоящий профессионал. Он и меня научил, как обращаться с этими песиками. А Хьюго всю жизнь возился с собаками…

— Я думал, что джентльмены с юга увлекаются гончими, а не людоедами, — перебил ее Джок.

Глаза их встретились, и Джорджи отметила про себя, что читать мысли по темно-карим глазам гораздо труднее, чем по голубым. Она всегда знала, о чем думает Хьюго, а сейчас у нее не было ни малейшего представления, что на уме у Джока.

— Хьюго что-нибудь скрывает от вас? — спросил Джок, допивая джулип. — Я имею в виду в смысле работы. Например, кто докладывает ему об истинных планах Пентагона или израильской торговле оружием. Мы, простые ребята — лоббисты, обычно все рассказываем о том, чем занимаемся. Вот вы, журналисты, народ скрытный.

Джорджи посмотрела вдаль, на четыре фигурки около лодочного сарая. Наблюдая за ними, она ответила Джоку:

— Хьюго рассказывает все — кто на самом деле постарался, чтобы генерал не получил следующую звезду, что сказал ему президент, прогуливаясь среди рододендронов, и сколько из сказанного было правдой. Когда я писала обзоры для «Вашингтон пост», Хьюго снабжал меня всей закулисной информацией. Когда я начала редактировать «Базар», он тоже мне помогал. Только с тех пор, как я перешла в «Уорлд», мы стали как бы соперниками, потому что пишем теперь одновременно об одних и тех же событиях. При таком положении вещей Хьюго, естественно, уже не так рвется мне помогать.

Джок отметил про себя, что в голосе Джорджи не было упрека. Интересно, почему. Потому что не хотелось демонстрировать их разногласия с мужем постороннему? Или ей теперь не так важна была его помощь?

В этот момент псы вскочили, пристально вглядываясь в приближающиеся фигуры.

Джок взглянул на виляющие обрубки хвостов. Хотя Джок довольно хорошо умел скрывать свои чувства, сейчас рот его искривился от отвращения.

— Кто купировал им хвосты? — спросил он.

— Вы наверняка думаете, что я, — рассмеялась Джорджи.

— Ну да, вы — сильные женщины — это обожаете — хвосты, глотки, кое-что еще — резать, рвать, грызть, есть.

Джорджи снова расхохоталась.

— Если хотите знать, когда Пирс и Хьюго подрезали им хвосты, я выполняла одну из старомоднейших женских обязанностей — рожала Джеми. Это было три года назад. Собаки почти одного возраста с моим сыном.

— Х-м-м… — Джок успел потерять всякий интерес к доберманам, а Джеми его и подавно не интересовал. — Мы через пару минут уезжаем, Джорджи. Лотти договорилась обедать с каким-то типом — советником «Уорлд Бэнк». У него тоже домик здесь неподалеку. Лотти говорит, что он мне нужен. Вы и Хьюго с ним тоже знакомы. Почему бы не поехать всем вместе?

— Мы думали об этом. Но знаете, уик-энд всегда кажется таким коротким. Мы с Хьюго хотим подольше побыть вместе. Знаете в чем секрет удачных браков? Нужно всю неделю жить врозь. Начинаешь больше ценить друг друга.

— Ага. Слушайте, Джорджи. У меня есть парочка больших клиентов в Нью-Йорке. Так что я иногда летаю туда. Почему бы мне как-нибудь не звякнуть вам и не сводить вас куда-нибудь выпить? Может, у меня найдется что-нибудь горяченькое для «Уорлд». Или просто хорошо проведем время. Хотя, сдается мне, вы ничего не делаете просто. — И, не обращая внимания на полувопросительную улыбку Джорджи, Джок добавил: — Как, впрочем, и я. Так что мы должны поладить.

8

Оба мужчины, ехавшие в лифте с Лизой Табор, пристально разглядывали девушку. Правда, одному из них приходилось довольствоваться ее отражением в зеркалах лифта. Сама Лиза глядела на закрытые двери. Один из ее попутчиков вышел на девятом этаже, второй — на двенадцатом.

Лиза вспомнила, как она впервые поднималась в этом лифте два года назад. Тогда в зеркале отражалась совсем другая Лиза — девушка старалась выглядеть не очень сексуальной в своем коротеньком костюмчике и торопливо расчесывала на ходу белокурые волосы. Сегодняшнюю Лизу не особенно заботило ее отражение — она лишь мельком взглянула в зеркало: бежевый льняной пиджак с темно-синей отделкой, того же цвета плиссированная юбка, кремовая шелковая блузка, темно-синие открытые босоножки. Ноги Лизы успели загореть уже настолько, что девушка вполне могла позволить себе ходить без колготок. Не то, что бы она так уж сильно изменилась за эти два года, но сегодняшняя Лиза была куда опытней. Ей были теперь известны извилистые ходы вашингтонского лобби. Не все, конечно, но некоторые.

Двери лифта открылись на шестнадцатом этаже.

С первого взгляда было видно, что те, у кого офисы на этом этаже, — большие шишки. Напротив лифта стоял резной стол с огромной корзиной свежих цветов. В свое время отделкой помещения занимался один из известнейших в Вашингтоне художников по интерьерам. Холл покрывал бледно-голубой ковер толщиной дюйма в два. На дверях самого офиса висела латунная табличка «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл». Джок был показушником, хотя при желании умел быть и очень скрытным человеком. Эта маленькая табличка как бы говорила посетителям: «Предоставьте все мне».

— Привет, Дон.

— Привет, Лиза.

Дон выглядела как идеальная секретарша — безукоризненная прическа, шикарный костюм, никаких украшений, кроме жемчужных клипсов в ушах. Она сидела в приемной, оклеенной белыми обоями, чуть в стороне от главного входа, так что те посетители, которые шли прямо к Джоку, могли миновать ее стол. Она щелкнула коммутатором.

— «Лиддон Интернейшнл». Здравствуйте. Извините, но секретарь мистера Лиддона на совещании. Она может перезвонить вам? Спасибо. — Дон разъединила коммутатор.

— Что за совещание? — спросила Лиза.

— Да в туалет вышла. Как дела? Большой белый босс уже у себя. Велел ни с кем — поняла? — ни с кем не соединять и не беспокоить. О-о-о, — Она подняла трубку красного телефона. — Да, мистер Лиддон, — красивое лицо Дон с безукоризненной косметикой не выражало абсолютно ничего. — Я скажу ей. Я знаю, она здесь.

Дон положила трубку.

— Он говорит, что в твоем кабинете никто не отвечает и чтобы, как только ты появишься, пулей летела к нему.

Лиза послала Дон воздушный поцелуй.

— Сперва почищу перышки, — сказала она. По ковру кораллового цвета она прошла в комнату для посетителей, где интерьер был совсем другим: стены, отделанные синей тканью, два антикварных стола красного дерева, над ними — пара гравюр в позолоченных рамках, слева и справа от мраморного журнального столика стояли два диванчика, обитые золотой парчой. На столике, между хрустальной пепельницей и вазой с пионами аккуратной стопкой лежали подшивки «Ньюс», «Уолл-стрит джорнел» и другие утренние газеты — нью-йоркские, вашингтонские, лондонские, три номера еженедельника «Уорлд» сверху. Сейчас, в девять, в комнате никого не было. Лиза вышла в коридор, куда выходили несколько комнат сотрудников Джока. По косяку двери шла латунная полоска, отделявшая мягкий коралловый плюш от более грубого покрытия того же цвета, которым был отделан коридор. В комнате Лизы стоял стол еще одной девушки, Марго. Лиза быстро продвинулась от девочки на побегушках до служащей среднего ранга, но в «Дж. М. Лиддон Интернейшнл» не было жесткой служебной иерархии. Кроме самого Джока, единственным человеком в компании, чья должность вообще как-то называлась, был его заместитель. Все два года, которые Лиза проработала в компании, ее вице-президентом был Майкл П. О'Донован. Его кабинет был в другом конце офиса, рядом с кабинетом Джока.

Сейчас Марго была на Капитолийском холме, в Национальном комитете по абортам. Каждую запятую в каждой поправке, касающейся абортов, Марго знала так же хорошо, как член Верховного суда.

— Хорошая зарплата развивает память, хотя, говорят, личный опыт тоже многое значит. Сколько абортов ты сделала, а, Марго? — любил подразнить девушку Джок.

Лиза зашла в комнату, повесила пиджак на спинку стула и включила автоответчик. «Лиза Табор на совещании. Если вы оставите сообщение, она свяжется с вами как только сможет». Если что, Дон ее позовет. Они были подружками.

Зайдя в женский туалет, Лиза пустила холодную воду и подставила под струю кисти и запястья. Было душно, хотя кондиционеры и не пропускали раскаленный воздух с улицы. Лиза следила, чтобы вода не попала на платиновые часики с круглым циферблатом и ярко-голубыми арабскими цифрами на нем. Через минуту она выключила воду и занялась своими волосами — расстегнула черепаховые заколки, скреплявшие ее прическу. Расчесав волосы, она снова собрала их на затылке. Никакая жара не должна испортить ее безукоризненный вид. В вашингтонском пекле очень важно выглядеть, словно тебе прохладно. Она посмотрела на часы: девять ноль-семь.

Лиза вернулась к себе в комнату, положила сумочку и опять пошла в приемную. Проходя мимо Дон, сидевшей к ней спиной, Лиза увидела в зеркале, висевшем перед подругой, что та ей подмигивает. Лиза дошла до конца коридора. В этот момент Майкл О'Донован показался из своего кабинета.

— Доброе утро, Майкл.

Он безразлично кивнул ей в ответ, дверь за ним захлопнулась. Что-то в его поведении наводило на мысль, что Майкл покидает свой кабинет, пробыв там очень недолго. Интересно, сколько.

В девять десять она постучала в дверь в конце коридора. Ни звука в ответ. Она постучала опять.

— Это Лиза.

— Входи, — ответил хрипловатый женский голос. Дженси была личным секретарем Джока семь лет, и эти годы не прошли для нее бесследно. Худощавая сдержанная Дженси была шикарной женщиной, но выглядела гораздо старше своих тридцати лет. Ей можно было дать все сорок.

Иногда на Дженси что-то находило, и она охраняла Джока так, как будто он был национальным достоянием. В другие же дни ей было наплевать, кто и когда войдет в его кабинет. В одном можно было быть уверенным: Дженси наверняка отошьет тебя, если ты будешь вести себя так, словно тебе легко попасть к Джоку. Конечно, она знала — кому знать, как не ей — что, если хорошенькая девушка работает на Джока, тот не приминет облапать ее при случае. Она даже живо представляла себе эту картину, когда кто-нибудь из младшего персонала входил к боссу, и Дженси слышала щелчок дистанционно управляемого замка. Но чего Дженси не терпела, так это если кто-нибудь держался так, как будто имел особые права. Тогда скажи спасибо, если она вообще хоть раз поднимет трубку красного телефона, чтобы сообщить боссу, что ты здесь. И уж совсем сумасшедшей надо было бы быть, чтобы дать ей понять, что платиновые часики у тебя на руке подарены Джоком.

— Это Лиза. Впускаю.

Рукой с ярко-оранжевыми ногтями Дженси указала на обитую синим сукном дверь.

Лиза вошла. Щелкнул замок.

Кресло возле большого письменного стола Джока было пусто. Сам он расположился на классическом стуле работы Чарльза Имиса и был, казалось, готов к работе: костюм в мелкую полоску, полосатая рубашка, запонки на манжетах, галстук, светлые кожаные туфли. Стул стоял около окна, занимающего всю стену. По кабинету были расставлены еще четыре таких же стула. Лиза видела эти стулья во многих приемных Вашингтона. Они говорили об определенном статусе хозяев фирм. Но ни он, и, возможно, никто не смог бы назвать второго места, где стояли бы пять таких стульев. Разве что в аэропорту Брунея, в помещении, где ожидали свой багаж личные гости султана.

В большинстве крупных офисов Вашингтона стоял обычно один диван. Но Джок обычно любил не только держать дистанцию между собой и клиентами, но и не давать клиентам общаться друг с другом.

— Это чтобы не спелись против меня, не сколотили свою банду, — говорил он. — Чего надо бояться в играх с властью, так это других шаек. Шайка торговцев оружием и кардиологов, хлопковых магнатов и борцов за гражданские права, банда поклонников бессолевой диеты и мафия торговцев удобрениями — любое лобби — та же банда.

— …ты закажи, а мы сделаем, — произнес Джок, видимо продолжая монолог, прерванный приходом Лизы, и потянулся стряхнуть пепел. Он курил сигару. Это означало, что сегодня Джок пребывал в задумчивом настроении. — Мозги, сердце, мускулы, бабки — за всем этим всегда охотится какая-нибудь шайка. И все они знают, что там, — он показал пальцем на Капитолийский холм, — делаются большие дела. Хочешь урвать кусок побольше — нужно очень хорошо уметь толкаться локтями. Многих придется оттолкнуть. А я научу, кого и как. Но не вздумай пытаться сколотить банду против меня, — все это Джок вещал пустым стульям, как будто в них сидели члены нефтяного картеля.

Лиза посмотрела на ближайший к шефу стул. Джок переключился на нее. — Иди сюда. Хорошо выглядишь. Дай погляжу, какого цвета у тебя сегодня глаза. Боже! Откуда эти шикарные часы? Сорвала банк в Монте-Карло? — Он усадил Лизу к себе на колени. — Ну, так я и думал, синий, переходящий в фиолетовый. Джок раздвинул ноги так, что теперь Лиза сидела на одном колене. — Я всегда хочу тебя, когда у тебя глаза такого цвета — смотри сама, — он взял ее руку. — Но сегодня утром ничего такого. Сейчас прилетает банда из Израиля. Не хочу встретить их в мятых штанах.

Лиза пришла домой только в шесть часов. Она жила на третьем этаже дома, который снимала в складчину с соседями. Комнаты на третьем этаже были поменьше, чем на других этажах, за счет мансардных окон, скошенных внутрь. В большой комнате жил молодой человек из Балтимора, который работал в офисе сенатора Иглхарта. Остальные две комнаты занимала Лиза. Ванная была общей. Из окна одной комнаты был виден желтый, обшитый досками соседний дом, из окна другой — густые кроны деревьев за проволочным забором на другой стороне улицы. Где-то там за деревьями было старое китайское посольство Чан Кайши, чье имя встречалось ей когда-то в учебнике истории. На втором этаже разместились две девушки и парень, на первом, в комнате, которую собирались сделать столовой, когда строили дом в двадцатые годы, жил оператор местной телекомпании.

Гостиная была одна на всех, так же как кухня, боковая веранда и еще одна, выходящая на задний двор, где росло несколько кизиловых деревьев. На всех дверях и окнах были сетки от насекомых. Никому из жильцов ни разу не пришло в голову снять эти сетки, когда наступали холода. Просто не было смысла снимать их, складывать, тащить на чердак, чтобы через полгода доставать опять.

Лиза сидела на длинной скамейке задней веранды и пила чай со льдом. Это было ее любимое место в доме. Даже если на веранде сидел еще кто-нибудь, попивая чай, кофе или холодное пиво, можно было не обращать внимания и думать о своем: расстояние между сидящими было достаточно большим, и можно было не смотреть друг на друга.

Два года назад, когда Лиза получила место у Джока, она увидела в газете объявление о том, что в этом доме сдается комната.

Как большинство молодых вашингтонских служащих, Лиза жила на собственные средства. Она только изредка навещала своих родителей, живших в Пенсильвании, где выросли Лиза и ее брат. Отец Лизы был дантистом, мать — дурехой. Никто, кроме дочери, не сказал бы о ней так: эта женщина и себя, и свой дом содержала в порядке, но Лиза думала о своей матери именно так.

— Не пора ли тебе подумать о замужестве? — казалось, это была единственная фраза, которую Лиза слышала от миссис Табор с тех пор, как ей исполнилось семнадцать.

Лиза терпеть не могла дом, где жила ее семья. Три предыдущих дома были не лучше — везде одно и то же: аккуратный двор перед домом, аккуратный дворик за домом, диван и два кресла напротив телевизора, стандартный набор стульев с прямыми спинками в тесной столовой. Наверху — одна небольшая спальня и две совсем крошечных.

Если у ее матери когда-то и было воображение, то с ним давно было покончено.

Лизе же воображения было не занимать. Она знала, что где-то там далеко раскинулся сияющий мир. Лиза собиралась стать частью этого мира. Она прекрасно понимала, что надеяться могла только на себя.

Лиза получила стипендию университета Пенсильвании, но этого не хватало, чтобы позволить ей учиться. Оставшуюся часть платы за обучение вносил отец, и все же на лето Лизе приходилось устраиваться на работу. От матери она по-прежнему слышала ту же песню: «Зачем четыре года тратить деньги на образование, если сразу после колледжа ты выйдешь замуж». Лиза считала мать настолько глупой, что никогда с ней не спорила.

Она знала, чего хотела от университета. Он должен был обеспечить ей связи, которые могли стать ступеньками наверх.

Лиза была умна и красива, со своими университетскими знакомыми держалась чуть холодно. Очень придирчиво выбирала тех, с кем ложилась в постель. Не в смысле чувств. Главным критерием было, что молодой человек может предложить помимо постели. Лиза выясняла, чем занимаются его родители. Если это был крупный бизнес или что-то из того, чем она интересовалась, молодому человеку давалось понять, что недурно было бы пригласить Лизу пообедать с родителями. Если же родители жили в Нью-Йорке или Вашингтоне, знакомство с ними становилось обязательной частью программы.

Больше всего Лизу интересовали средства массовой информации, реклама, общественные отношения — и, конечно, политика, которая, по большому счету, не что иное, как сумма того, другого и третьего. Своей специальностью она выбрала политологию. Но Лиза также посещала лекции по литературе, истории искусств. На последнем курсе она вдруг увлеклась историей музыки. Она не знала точно, чем будет заниматься, но хотела быть во всеоружии, когда войдет в шикарные кабинеты за пока закрытыми для нее дверями.

Зато она точно знала, чего она в своей жизни делать не собиралась. Она не собиралась влюбляться в какого-нибудь прилизанного бизнесмена средней руки и всю жизнь изображать примерную хозяйку за обедом в честь начальника отдела мужа и быть предельно внимательной, отвозя детишек в школу на второй машине.

Недаром Джорджи при первой же встрече поняла, что у них с Лизой много общего.

Лиза многому научилась в университете. В том числе познала радости секса. Удовольствия в постели она ставила выше, чем такие отношения, когда для кого-то что-то значишь. Еще никто из тех, с кем она была близка, не оказался совсем уж отвратительным. И Лиза надеялась, что такого не произойдет. Она хорошо усвоила практику «Ты — мне, я — тебе». На свете мало мужчин, у которых есть все. Парень с красивым телом, опытный в постели, с деньгами и властью — это прекрасно, но такого еще надо встретить. На первом месте для нее стояла власть, на втором — деньги. Причем Лиза заметила, что если у мужчины были власть и деньги и он хорошо понимал, что далеко не Адонис и в постели так себе, он гораздо охотнее помогал ей делать карьеру и дарил по-настоящему дорогие подарки.

Лиза посмотрела на часы. В семь за ней должен заехать Джок. Они вместе обедали раз в неделю. После совместного уик-энда Джок улетал на два дня в Нью-Йорк. Так что сегодня будет, о чем поговорить. Надо пойти принять душ.

Шофер притормозил у входа в ресторан «Уиллард», швейцар открыл дверцу «кадиллака». Джока здесь знали.

— Как всегда рады вас видеть, сэр. Добрый вечер, мисс.

На Лизе был черный льняной костюм — юбка и двубортный жакет. Лацканы пиджака так низко сходились на ее груди, что было непонятно, надето ли на Лизе под пиджаком что-то еще. И все же она не выглядела дешевкой, как большинство девиц с огромными декольте, на которых под жакетом не было даже лифчика.

Джок был в белом льняном костюме, который эффектно контрастировал с синей рубашкой. Розовый галстук и белые лайковые туфли завершали его наряд. Джок прекрасно сознавал, что его никогда не примут за джентльмена. Он выглядел как мошенник из Миссисипи. Он и был мошенником, только не из Миссисипи, а из Ньюарка, и если кому-то что-то в нем не нравилось, что ж, им же хуже.

Они были странной парой. Две пожилые дамы за соседним столиком заинтересованно следили за Лизой и Джоком, пытаясь угадать, какие отношения связывают этого безвкусного курчавого монстра и хорошенькую, уверенную в себе девушку. Зато конгрессмен, подошедший к их столику, явно не имел на сей счет никаких сомнений.

— Как дела, Джок? Собирался позвонить тебе на неделе.

— Это Лиза Табор. Она работает у меня.

— Привет, Лиза. Случайно не знаешь, как мне убедить моих выдающихся коллег, что для человека нет ничего полезнее животных жиров?

— Джок любит говорить, что настоящего лоббиста видно по результатам. Постараемся убедить. Дайте мне три дня, и я вам отвечу, как это сделать.

— Счастливчик! — конгрессмен похлопал Джока по плечу. — Позвоню тебе завтра.

Прежде чем они приступили к крабам, Джок два раза выходил из-за стола. Один раз, чтобы поговорить с парнем из Белого дома, которого он случайно заметил. Второй раз, чтобы пожать руку знакомому сенатору и напомнить ему, что у них назначена встреча по поводу билля о химических удобрениях.

Разговор за столом шел вовсе не о том, как Лиза хорошо выглядит. Ей тем более не пришло бы в голову болтать с Джоком о своем домашнем житье-бытье. Они говорили только о работе.

— Я скажу Майклу О'Доновану, чтобы он разрешил тебе присутствовать на встрече с маргариновым магнатом. Тебе надо понять, как они собираются провернуть это дело. Потом надо будет делать то же самое по маслу. Там будет куча юридической писанины, хотя в принципе все уже решено.

— Майкл однажды дал мне от ворот поворот, когда я попросила разрешения поприсутствовать. Сказал, что не будет снабжать меня информацией для борцов с раком, ведь его клиенты — табачники, которым он помогает создавать иллюзию, что табак — величайшее благо для человечества.

Джок рассмеялся.

— Да, на Майкла иногда находит. Хотя в глубине души он прекрасно знает, что можно запросто сочинять всю эту юридическую чушь для табачников, и в то же время бороться с раком. Почему бы и нет, если и те, и другие в результате довольны?

— Марго рассказала мне, что ее борцы с абортами отказались иметь с нами дело, когда узнали, что ты работаешь на их противников.

— Марго здорово оплошала. Я еле удержался, чтобы не дать ей под зад. Но, видишь ли, когда человек оступился, а ты даешь ему второй шанс, есть надежда, что, испугавшись за свое место, в следующий раз он научится срезать углы.

Джок закурил сигарету.

— Слушай, я много наслушался всякой брехни о том, что один и тот же консультант якобы не должен браться за дела клиентов с противоположными интересами. Они называют это «каноны этики». Большинство лоббистов — юристы. Они любят красиво трепаться. Какие, к черту, каноны этики! Тебя наняли, купили с потрохами. Наняли для того, чтобы ты влиял на нужных людей. После Уотергейта все в этой стране помешались на законах и правилах. Но нигде не написано, что я должен трубить на весь свет обо всем, что делаю.

— Но такое впечатление, что все знают, кто твои клиенты, — сказала Лиза.

— Это им только кажется, что они знают. Если кому охота писать на ручках и зажигалках имена своих клиентов — Роллс-Ройс, Министерство обороны, торговцы оружием из Саудовской Аравии, — так пусть пишут, я не против. Но я не обязан делать то же самое. Я уже говорил тебе, Лиза, мы — лоббисты, а не кучка долбаных проповедников.

В одной руке Джока дымилась сигара. Другую он опустил под стол, нащупал колено Лизы, пальцы его пробирались все выше, пока не уперлись в низ живота. Джоку вдруг стало интересно, есть ли на ней пояс для чулок. На Лизе были только маленькие трусики. Она поморщилась. Не то, чтобы Джок сделал ей очень больно. Но все же у «Уилларда» надо соблюдать приличия. Удовлетворив свое любопытство, Джок опять положил руку на стол и продолжал учить свою помощницу.

— В нашей работе нет такого понятия, как мораль. Не верь тому, кто станет утверждать обратное. Дорога к законодательству ни для кого не закрыта. Но единственное, что в этом деле что-то значит, это усердная кропотливая работа. Тебе, наверное, кажется, что все это делается в постели. Не без этого. Но законы пишутся не по ночам. Тут работать нужно.

Когда автомобиль подъехал к дому Джока, Лиза размышляла о еще одной работе, ожидавшей ее сегодня. Обычно на это редко уходило больше двадцати минут. Джока нисколько не интересовало, получает ли она удовольствие. Это помогало Лизе сосредоточиться на том, что требовалось ему. Затем шофер отвезет ее домой.

Через 35 минут Лиза помахала шоферу. У входа, на доске для объявлений, была одна записка для нее. «Лизе. Звонил Хьюго Кэррол. Если сможешь, позвони ему завтра в «Ньюс». 283 98 76».

9

Американцам с колыбели внушают, что честолюбие — добродетель. «Будешь хорошим мальчиком — когда-нибудь станешь президентом».

Англичане предпочитают не выставлять свое стремление наверх напоказ. Тем не менее продвижение по службе имеет для них не последнее значение.

Ян Лонсдейл метил на самый верх. Политические дебаты в парламенте были ему неинтересны: его раздражало пустословие. Ян любил повторять крылатое выражение: «Политика — искусство возможного». Ян распространял этот принцип на всю свою жизнь. Он не собирался жертвовать для политики слишком многим.

Когда партия, к которой принадлежал Ян Лонсдейл, вернулась к власти, он был назначен заместителем председателя Комитета по промышленности, торговле и энергетике (КПТЭ). Это была недавно созданная структура. В отличие от остальных комитетов юрисдикция КПТЭ распространялась на Ольстер. Это требовало очень тесного и гибкого взаимодействия с Комитетом по делам Северной Ирландии, куда ввели председателя КПТЭ.

Через несколько месяцев после формирования нового правительства грянул скандал. Такого не помнили давно. Один из министров кабинета был сфотографирован в постели с женщиной, которая не была его женой. И (как будто этого было мало) они были в постели втроем. Третьим был мужчина. Премьер-министр никогда не понимал, почему члены кабинета не могут сдерживать свой темперамент. В результате перемещений в правительстве, последовавших за этим скандалом, председатель КПТЭ был назначен министром внутренних дел. Ян занял его место и вошел таким образом в состав кабинета. В тридцать девять лет он занял один из важнейших постов в стране.

— Я горжусь тобой, милый, — сказала Пэтси. Они только что побывали на аудиенции у премьер-министра, и сейчас Ян разливал по бокалам вино: супруги решили отметить назначение.

— Надеюсь только, что твоя новая должность не обязывает нас спать втроем?

Ян рассмеялся.

Два года назад, когда правительство только учредило комитет, велись горячие дебаты по поводу охраны главы этого подразделения.

Тогдашний премьер-министр был против специальных мер безопасности.

— Одна из главных задач этого комитета — подорвать пропаганду ИРА. Нам надо, чтобы ирландские католики поверили, что мы действительно хотим объединить усилия для подъема экономики, создания новых рабочих мест по обе стороны Ирландского моря. Так как же мы сможем этого добиться, если человек, который за это отвечает, будет разъезжать в танке. Нам надо подчеркнуть, что роль КПТЭ в корне отличается от задач Ирландского комитета, который ирландское меньшинство ненавидит, считает своим жандармом.

Мнение премьера положило конец спорам, и теперь, спустя два года, Яна охраняли так же, как и министра финансов. Им не полагалось ни бронированной машины, ни полицейского, круглые сутки дежурящего перед дверью. Министр финансов, будучи более тщеславным человеком, в глубине души завидовал своим соседям по Даунинг-стрит, которых охраняли по высшему разряду — министру внутренних дел, министру обороны, министру иностранных дел.

Ян, напротив, радовался свободе, которой не имели его коллеги, сопровождаемые повсюду детективами в штатском.

Через два года после свадьбы Яна и Пэтси родился Сэм, еще через два года — Нина.

— Не все ли равно, как называть, — сказала Пэтси матери, которая явно сомневалась в том, что «Нина» подходящее имя для ее внучки. — Все равно вырастет и захочет поменять имя.

Пэтси нашла дом с садом с пятью спальнями. Это было в 10 минутах езды от Палаты общин. Ян мог заезжать домой пообедать. В их гостиную был проведен специальный звонок. Он звенел, когда в палате готовились голосовать. Услышав звонок, Ян успевал вернуться в палату и проголосовать.

У дома Лонсдейлов было еще одно достоинство. Он был настолько просторным, что можно было расположить на одном этаже спальни детей и прислуги, а на другом — супружескую спальню и комнату Яна, где он ночевал, когда они с Пэтси ссорились. На этом же этаже была еще одна комната. Там стояли мольберт, большой письменный стол и два кресла. Это была комната Пэтси, где она писала и сама иллюстрировала детские книги. Книги выходили примерно раз в два года. Их покупали взрослые, чтобы самим получать удовольствие, читая эти книги своим детям и в надежде на то, что старшие дети захотят прочесть их сами.

Первую книгу Пэтси написала для Нины и Сэма. Пэтси удавалось сочинять истории, которые чему-то учили, но одновременно заставляли читателей то смеяться, то плакать. Постепенно она поняла, что хочет быть не только женой и матерью, но мечтает сделать карьеру как автор и иллюстратор. Пэтси начала посещать школу рисования, как когда-то посоветовала ей Джорджи.

И вскоре ей удалось добиться признания.

— У нас все настолько хорошо, что это просто не может продолжаться все время. Бог, судьба или что там существует на самом деле, никому не дают удачи навсегда. Как знать, не появилось ли уже на горизонте темное пятнышко, которое мы еще не видим и сможем разглядеть его, лишь когда оно станет ближе, но только когда оно станет совсем огромным, мы поймем, что оно надвигается на нас.

— Какая мрачная мысль, — ответил Ян. Он подошел к жене, обнял и стал целовать ее волосы. — У меня есть другая мысль, гораздо лучше. Почему бы не подняться наверх и не раздеться?

Позже, когда Ян заснул, одной рукой обняв Пэтси, ее мрачные мысли рассеялись. Им на смену пришли куда более приятные. Пэтси вспоминала разговор с Яном перед тем, как они решили пожениться. О том, что он не может обещать ей полную верность. Однако за девять лет он не дал ни малейшего повода считать, что он не прочь развлечься на стороне. Даже если бы Ян и захотел завести интрижку, у него вряд ли нашлось бы для этого время. Иногда Пэтси спрашивала себя, хотела бы она узнать об его измене, если такое случится, или нет. Наверное, лучше ничего не знать. Ведь если это случится, потом ничего уже не сделаешь. Если случится… Пэтси надеялась, что такого не произойдет. Она наконец уснула.

Через три дня между Лонсдейлами произошла ссора. Пэтси была вне себя. Она стояла посреди кабинета Яна в его пижамной куртке, доходившей ей до середины бедер, и ее прямо-таки распирало от злости.

— А пошло твое правительство знаешь куда. Все эти напыщенные идиоты… И идиотки. Прошу прощения, забыла, что в храм допущены две…

— Пэтси, да что с тобой сегодня? Позволь тебе напомнить, что мы живем в стране, где премьер-министр — женщина.

— И она пусть катится туда же, и все пусть туда катятся. Мужчины и женщины. Высокие и низкие. Умные и дураки.

Ян засмеялся. Не смог удержаться. Уж очень комично выглядела Пэтси в его пижаме. Чаще всего его жена выходила из себя по довольно серьезным поводам, но сегодня это было не совсем так.

Придя домой, Ян поднялся в спальню, где Пэтси читала, удобно устроившись на кровати. Ян позвал ее в свой кабинет пропустить рюмочку на сон грядущий. У них так было принято. Каждый вечер они спускались в кабинет Яна, чтобы посплетничать о том, что случилось интересного с тех пор, как с утра министерская машина увезла Яна.

Войдя в кабинет, Пэтси споткнулась о рыжий чемоданчик с бумагами, которые муж принес из комитета. Увидев это, Ян сказал:

— Осторожно, Пэтси, дорогая, от этих бумаг зависит судьба нации, я не хочу, чтобы они, бедные, были в синяках, когда я за них примусь. Пэтси взорвалась.

— Интересно, а зачем ты вообще приходишь домой, — бросила она мужу, повернулась и, прихрамывая, устремилась вверх по лестнице. Пэтси больно ушибла палец об этот дурацкий рыжий чемодан. Она не удивится, если окажется, что палец сломан. В спальне, присев на кровать, она стала рассматривать свою ногу. Несколько лет назад Пэтси свернула палец, задев им о прутья лестницы. Мизинец пришлось прибинтовать к соседнему пальцу, и она проходила так довольно долго. Сейчас все вроде бы было в порядке.

Пэтси сидела на кровати, потирая палец. Было уже не так больно. Она продолжала ненавидеть рыжий портфель. Он был для нее в этот момент символом всего, из-за чего им с Яном приходилось отказываться от частной жизни. Вот и сегодня они из-за него поссорились. А ведь Пэтси так ждала вечера. Она так любила эти полчаса, которые проводила с Яном, прежде чем он усаживался за бумаги, которые доставал из этого дурацкого чемодана. Пэтси вдруг захотелось, чтобы Ян поднялся сюда, и она могла сказать ему, что очень жалеет о своей дурацкой вспышке. Но вряд ли он так сделает, ведь ссору-то затеяла она. В этот момент Пэтси услышала за дверью шаги мужа. Дверь спальни открылась.

— Ну так как, что случилось интересненького за день?

Пэтси испытала огромное облегчение. Она была тронута. Как мило со стороны Яна, что он первым пошел на примирение. Пэтси вскочила с кровати и спрятала лицо на груди мужа. Ян был без пиджака, и сквозь рубашку она чувствовала тепло его кожи. Пэтси посмотрела на мужа снизу вверх — Ян был на целый фут выше.

— Прости, милый. Я просто жутко ушибла палец о твой противный рыжий портфель. И это вдруг показалось мне символичным. Давай начнем наш вечер сначала. Расскажи мне обо всем, что ты делал с тех пор, как ушел сегодня утром из дома.

Ян наклонился и поцеловал жену в губы. Пэтси покрепче прижалась к нему. Рука об руку они спускались по лестнице. Как вдруг зазвонил телефон. Ян посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Кто бы это мог быть в такое время? Хорошо хоть звонил обычный телефон. Если бы так поздно зазвонил правительственный, Ян забеспокоился бы сильнее.

— Иди вниз, дорогой. Я возьму трубку в спальне. Ты дома?

— Только если что-то важное.

Пэтси взяла трубку.

— Ян дома? — спросили на другом конце провода, чуть растягивая слова. Пэтси опешила. Она не привыкла, чтобы по этому телефону незнакомые люди просили Яна. Обычно спрашивали министра Лонсдейла или господина министра.

«Наверное, я становлюсь подозрительной», — подумала она.

— Это его жена.

— А, миссис Лонсдейл.

«Она говорит с ирландским акцентом», — подумала Пэтси и насторожилась.

Спроси ее кто-нибудь, она ни за что не смогла бы ответить, почему голос этой незнакомой женщины вдруг показался ей угрожающим. Тем не менее она явственно ощущала эту угрозу. У нее вдруг все похолодело внутри.

— Не могли бы вы кое-что передать Яну. Скажите, что мне очень жаль, что я не смогла это сделать. Я не могла позвонить ему раньше. Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло, и раздались гудки.

У Пэтси было такое чувство, как будто она смотрит на себя со стороны. Вот она идет вверх по лестнице босиком, в пижаме Яна. Она чуть прихрамывает: сегодня ушибла палец. Он, наверное, еще болит, но сейчас Пэтси ничего не чувствует.

— Кто это был? — Ян уже успел достать из чемодана какие-то бумаги. На столике рядом с креслом, в котором обычно сидела Пэтси, стоял бокал с виски. Прежде чем ответить, Пэтси отпила глоток.

— Она не представилась.

Еще глоток.

— Сказала, что очень сожалеет, что не смогла выполнить данное тебе обещание.

Она пристально глядела на мужа сквозь стекло бокала. Лицо его было непроницаемо.

— И откуда только берутся эти шутники, которые набирают первый попавшийся номер и просят передать совершенно бессмысленные сообщения.

— Довольно сложно случайно набрать номер, которого нет в телефонной книге, — едко сообщила Пэтси и добавила неожиданно для самой себя: — Ненавижу ирландцев.

— Что ж, хорошо, это был не случайный звонок. Это телефонистка с коммутатора КПТЭ, с которой я целыми днями трахаюсь в подвале, пока моя контора трудится. Разве не помнишь, я же сто раз тебе о ней рассказывал.

Картина, нарисованная Яном, вызвала слабое подобие улыбки на губах Пэтси.

— Пойду-ка я лучше наверх. Работай спокойно. Видно, не судьба нам сегодня поболтать.

— Я постараюсь не засиживаться. В сущности, у меня был сегодня довольно скучный день. А у тебя произошло что-нибудь интересное?

— Уже не помню.

Поднимаясь по лестнице, Пэтси вдруг ясно осознала, что Ян, в сущности, ничего не стал отрицать.

10

В половине первого следующего дня Даунинг-стрит была забита машинами. В основном это были «роверы» и «ягуары» с бронированным дном для защиты от мин.

Обычно по четвергам заседание заканчивалось в час. Шоферы болтали друг с другом, опустив окна. Около машин министров, которые с наибольшей вероятностью могли стать жертвами террористов, толпились детективы в штатском.

Без нескольких минут час двери дома номер 10 открылись, выпустив на улицу восемнадцать мужчин и двух женщин. У каждого был в руках красный портфель. Кроме министра иностранных дел. Его чемодан был черным. Среди них не было министра финансов. Он обедал дома, а домой к нему можно было попасть, пройдя через внутреннюю дверь, соединявшую дома номер 10 и 11.

Ян Лонсдейл подошел к своему «роверу» и передал портфель шоферу.

— Я прогуляюсь, Крис. И вернусь тоже пешком, совсем засиделся. Нужно размяться.

Высокие чугунные ворота, которыми Маргарет Тэтчер распорядилась перегородить Даунинг-стрит, были открыты для выезда машин. Полицейские отдали Яну честь. Он свернул на Уайтхолл. Голубые стрелки Биг Бена показывали ровно час.

Ян пересек площадь парламента, вышел на Виктория-стрит. Перед ним, на другой стороне улицы, возвышалось здание КПТЭ. Ян невольно поднял голову и взглянул на верхний этаж, хотя окна его кабинета выходили на другую сторону, на Вестминстерский госпиталь и Темзу. Из кабинета открывался шикарный вид на противоположный берег реки.

Со стороны можно было подумать, что Лонсдейл направляется в один из ресторанов, где любили обедать члены парламента. Он оглянулся и посмотрел через площадь на католический собор. Ему нравился неовизантийский стиль: величавый купол, массивные ступени лестницы.

Ян свернул направо, потом еще раз направо, на Стаг-плейс, и через несколько минут он уже нажимал на кнопку звонка.

Фасад дома был не так давно выкрашен дешевой краской и уже начал лупиться. Поглядев вверх, он увидел на окнах верхнего этажа ящичек с геранями и петуниями.

— Да, — послышалось из переговорного устройства.

— Это Ян.

Замок щелкнул, открываясь. Ян вошел. Перед ним была лестница, покрытая бежевым ковром, протертым почти до дыр. Не потому, что он был таким уж старым. Просто хозяин тратил минимум средств на то, чтобы дом производил хорошее впечатление. На каждом этаже была одна дверь. Когда Ян поднялся на последний этаж, дверь была уже открыта, он закрыл ее за собой.

Прихожая была крохотной, зато спальня справа от Яна была довольно большой. Там никого не было. Ян прошел в гостиную и через дверь, ведущую в кухню, увидел наконец Морин. Она набивала льдом хромированное ведерко. У девушки были золотисто-каштановые курчавые волосы до плеч. На ней были розовая футболка, розовые брюки и босоножки на высоких каблуках. В глазах был вызов.

— Давай поговорим, Морин.

— Что может быть лучше, господин министр? — ответила девушка, вручая ему ведерко.

Морин не торопясь открыла дверцу буфета, достала оттуда два бокала, а Ян так и стоял с ведерком. Самообладание девушки раздражало его и заставляло чувствовать себя неловко.

— Только после вас, — произнесла она вежливо, от чего Яну сделалось еще более неловко. Они прошли в гостиную. На полу лежал бежевый ковер, вытертый в двух местах.

Он поставил ведерко на книжную полку, рядом с бутылкой виски. На полке стоял разрисованный горшок с полиантусом. Двухцветные зелено-белые листья цветка каскадом спускались почти до пола, прикрывая корешки стоявших на полке книг в мягких обложках. Ян чуть улыбнулся про себя, вдруг вспомнив, с каким удовольствием он недавно наблюдал за Морин, когда она обрывала с этого цветка зеленые листья без белых крапинок. «Хотя все равно на этом месте уже не вырастут пестрые», — повторяла она. Морин нравилось выглядеть хозяйственной.

Ян не особенно интересовался работой Морин. Он только знал, что она была чьим-то секретарем, и работа девушке нравилась, так как она могла самостоятельно планировать свое рабочее время. Обсуждать с женщинами их работу вообще было не в характере Яна, что, впрочем, вполне устраивало Морин.

Ян и Морин познакомились на встрече Яна с радикальной парламентской группой. На встрече присутствовала пресса, и Морин пришла туда вместе с журналистом из «Белфаст Телеграф». Из Яна пытались выудить, действительно ли его комитет собирается вложить пятьдесят миллионов фунтов в фабрику мотоциклов в Белфасте, чтобы та осталась на плаву. Почти все рабочие этой фабрики были католиками. Ян лишь коснулся этого вопроса в своей речи, никак не дав понять, каким будет решение комитета. «Придется подождать, пока об этом будет объявлено в Палате общин».

После встречи был прием, на котором Морин Халлоран сама представилась Яну. Девушка рассказала, что специально пришла послушать Яна, поскольку ее интересует все, что имеет отношение к Ольстеру, где она родилась. Выяснив, что Морин живет в десяти минутах ходьбы от здания парламента, Ян предложил как-нибудь вместе позавтракать.

— Я тоже хочу узнать из первых рук, что же такое Ольстер.

Их первое свидание прошло во французском ресторане на Виктория-стрит, где никому не казалось подозрительным, если член парламента приходил обедать с симпатичной девушкой. Морин могла быть журналисткой, избирательницей, кузиной, приехавшей погостить, да кем угодно. У ресторана ждала машина, и Крис высадил Морин на Вестминстерской площади, прежде чем отвезти Яна обратно в палату. Во второй раз они встретились в ее квартирке на Стаг-плейс. В два пятнадцать Ян позвонил в ресторан, где на его имя был заказан столик, и извинился, сославшись на затянувшееся утреннее заседание. С тех пор Ян бывал у Морин раз в две-три недели.

Ян не любил звонить Морин из комитета, так как звонки шли через внутреннюю телефонную службу, хоть и считалось, что его телефон прямой. Он обычно звонил из своего небольшого кабинета в Палате общин. Однажды девушка передала ему через секретаря просьбу позвонить Морин Халлоран.

«Министр знает, по какому вопросу?»

«Да».

Сейчас Ян прямо приступил к делу:

— Почему ты звонила мне домой?

Морин пригубила виски, глядя на него поверх стакана. Ян чувствовал себя так, будто Пэтси наблюдала за ними в эту минуту.

— А почему бы и нет?

Ян и Морин были знакомы уже три месяца. Однажды Морин как бы в шутку выпытала у него домашний телефон. Ян даже не думал, что она вообще запомнит номер. И уж, конечно, само собой разумелось, что Морин никогда не станет звонить ему домой.

Сейчас Ян внимательно смотрел на Морин. Ей было около тридцати, может, чуть больше. Иногда она напоминала ему кошку. Особенно в постели, после занятий любовью, когда она, лежа на спине, поднимала руки и потягивалась. Хотя Ян не всегда мог избавиться от воспоминаний о том, что так любила делать Пэтси.

В постели Морин была удивительно изобретательна. Ян любил поддразнивать ее, повторяя:

— И откуда у благовоспитанной католической девушки столько опыта по части плотской любви?

После этих слов они, смеясь, валились на постель.

Прежде чем дело доходило до постели, Морин любила поиграть с ним, чтобы раздразнить еще больше. То она изображала невинную ирландскую девушку, которую пытаются соблазнить, то девицу из бара в черном поясе и черных чулках. У нее был настоящий дар импровизации.

Закончив заниматься любовью, Морин почти тут же вскакивала с постели и, полуодетая, шла на кухню угостить его чем-нибудь вкусненьким. Она специально покупала к его приходу всякие деликатесы.

Они обедали в гостиной за круглым столиком. Ян обычно открывал бутылку шампанского или кларета, если Морин не забывала заранее поставить вино охладиться. Ян сделал заказ в агентстве «Берри Броз», и Морин прислали ящик шампанского и ящик кларета. Ян часто посылал вино от «Берри Броз» своим друзьям, поправляющимся после болезни или отмечающим выход в свет своих книг. Так почему не мог он сделать то же самое для этой добродушной обаятельной девушки? К тому же в постели она была просто чудо.

— Сама ведь понимаешь, моя жена о тебе ничего не знает.

— Не знала. А теперь?

Морин отпила еще глоток виски. На губах ее играла озорная улыбка.

— Ты мне больше нравишься в другой роли.

— Раньше. А теперь? — Морин издевалась над ним.

— Что происходит в твоей хорошенькой головке, Морин? — спросил Ян полушутливо, хотя вопрос был задан вполне серьезный.

Морин же решила отвечать на этот вопрос всерьез.

— Почему ты не звонил мне почти три недели?

— Я работал. Возможно, тебе когда-нибудь приходило в голову, что я бываю иногда занят на работе? — Теперь Ян был уже по-настоящему зол.

— Настолько занят, что никак не можешь найти пяти минут, чтобы вспомнить о трех сотнях ирландцев, которые вкалывают с утра до ночи, и чья вина только в том, что они не принадлежат к проклятой протестантской церкви.

— Морин, черт возьми, о чем ты?

Ответ на его вопрос был ясен, хотя Ян не понимал, почему Морин так волнует, примет ли он решение вложить деньги в фабрику мотоциклов в Белфасте. Морин поставила виски на столик и потянулась, откинувшись на спинку дивана. Она раздвинула ноги и опустила между ними руку. Полулежа в таком положении, она ждала, пока Ян хорошо представит себе то, что скрывали розовые брюки. Но Яна меньше всего интересовал сейчас секс. Он испытывал сложное чувство, какого никогда раньше не испытывал с женщинами. Злость, негодование, страх — все вместе.

— Ну что, господин министр, покувыркаемся? — Морин продолжала похлопывать одной рукой между ног. — Или лучше поболтаем об этих парнях из Ирландии, о которых никак не может забыть такая серьезная девушка, как Морин, как бы ей ни нравилось проводить с тобой время. — Другой рукой Морин начала поглаживать левую грудь, так что сосок проступил через розовую футболку.

— Или, может, побеседуем о нашей дорогой Пэтси? А то мы редко о ней вспоминаем. Мы вообще редко о чем-нибудь говорим, господин министр, кроме, разумеется, того, что вам нравится делать с моим телом. Вы просто пользуетесь мною, господин министр. Я — ваша жертва.

Ян почувствовал, что к чувству страха и негодования прибавилось вдруг неистовое желание. Он встал, подошел, взял Морин за руку и поднял с дивана. Он предпочитал дивану ковер — больше места. Они не раздевались. Ян просто расстегнул брюки. Когда он сделал то же самое с брюками Морин, то обнаружил, что под ними ничего нет. Все произошло грубо и быстро. Когда они закончили, Морин встала, застегнула брюки и опять развалилась на диване, оставив Яна лежать на полу.

— Ну так как, господин министр, о чем поговорим? О ребятах из Ирландии или о милашке Пэтси?

Ян вскочил. В припадке бешенства он чуть не сшиб стол, а затем залепил Морин такую пощечину, что голова ее откачнулась до спинки дивана. Она инстинктивно закрыла лицо руками, ожидая второго удара, но его не последовало. Морин подняла голову, Ян увидел след своей ладони на ее правой щеке.

— Эй, господин министр, а что сказала бы ваша сиятельная женушка, если бы увидела, что респектабельный английский джентльмен ведет себя как пьяный ирландский крестьянин?

Ян привел в порядок свой костюм и, даже не взглянув на ярко-розовую фигуру на диване, направился к выходу. Замок входной двери щелкнул за его спиной. Интересно, если поднять голову и посмотреть на ящики с геранью и петуниями, увидит ли он по ту сторону окна золотисто-каштановые волосы Морин. Или она так и лежит, развалившись, как шлюха, на своем проклятом диване.

Только дойдя до Виктория-стрит, Ян посмотрел на часы. 2.10. А ему-то казалось, что прошла вечность с тех пор, как он вышел из ворот на Даунинг-стрит после заседания кабинета. Встреча с министром торговли Германии назначена на 3.30. У него есть еще больше часа свободного времени. Ян зашел в первый попавшийся бар, заказал порцию виски и сандвич и поставил все это на столик в углу. Хорошо, что он не мог здесь встретить никого из знакомых. Ему необходимо было успокоиться. И решить, куда идти дальше.

11

Джок Лиддон сидел в зале заседаний комитетов сената. Он всегда садился в последнем ряду, ближе к двери.

— На этом месте всегда имеешь возможность сбежать или остаться, — любил повторять Джок. К тому же с этого места было прекрасно видно каждого из присутствующих в зале.

Джок любил этот великолепный зал. Разноцветные мраморные колонны напоминали о сенаторах прошлого века, которым вряд ли понравились бы кабинеты их теперешних коллег.

Председатель комитета, словно судья, сидел за столом, стоявшим на возвышении, по бокам располагались члены комитета, в зале же сидели другие сенаторы, помощники, лоббисты, представители средств массовой информации. По обе стороны стояли телевизионные камеры.

Сенатор Чалмерс Морли, обращаясь к председателю, не забывал повернуться таким образом, чтобы попасть в кадр. Сенатор выглядел довольно живописно. На нем был кремовый льняной костюм, ярко-голубая рубашка, узкий черный галстук. Лицо и руки успели сильно загореть. Он был похож скорее на актера, исполняющего роль сенатора Чалмерса Морли. Впрочем, ремесло актера и политика еще древние ставили рядом.

Джок смотрел на сенатора с полным безразличием.

— Да, — отвечал тот председателю комитета. — Да, сэр, я счастлив сообщить вам, что моя репутация в этом деле…

Гораздо интереснее было наблюдать за членами комитета. Большинство из них явно испытывали удовольствие, глядя на то, как выкручивался Морли. И в то же время они не могли не думать о том, что в любой момент каждый из них может оказаться на месте Морли, и ему тоже придется публично полоскать грязное белье.

Джок опять посмотрел на сенатора. По окончании заседания они должны были вместе обедать. Сенатор дважды откладывал встречу. А Джоку был очень нужен Морли. Просто позарез. Одним из главных клиентов Джока была компания «Америкен Стар Ойл». Недавно в Северном море, к востоку от Шотландии, обнаружили несколько нефтяных участков. «Америкен Стар Ойл» очень хотелось получить лицензию на разработку этих участков. Любой, кто мог этому поспособствовать, получил бы свой жирный кусок. Конечно, этот кусок хотел получить Джок. Но с лицензией были большие проблемы.

Когда сгорела платформа «Стар Ойл» в Северном море, реакция большинства была: «Ну что ж, никто не застрахован от несчастных случаев». Тем более что фирма выплатила семьям погибших такие суммы, каких им никогда не удалось бы получить через суд, так что на владельцев платформы не поступило ни одной жалобы.

Но два взрыва за три года! 290 погибших в огне и утонувших. Это уже не могло сойти с рук правлению компании. Председатель правления говорил Джоку:

— В какое жуткое время мы живем! Ни в чем нельзя сослаться на божий промысел. Сегодня людям самим приходится отвечать за любую неприятность.

«Кадиллак» Джока остановился у ресторана «Хей-Адамс». Портик ресторана отбрасывал длинную тень. Джок подумал, как приятно укрыться в этой тени от палящего солнца, заливающего площадь Лафайет. Латунные пуговицы швейцара, открывшего заднюю стенку «кадиллака», были начищены до блеска, перчатки поражали безукоризненной белизной. Сначала из машины вышел Морли, затем — Джок. Владельцам ресторана нравилось, когда их заведение называли «Островком вежливости в море власти». В конце прошлого века на месте отеля «Хей-Адамс» стояли стена к стене дома Джона Хея и Генри Адамса. В отличие от большинства политических противников, они на всю жизнь остались близкими друзьями. Между домами был даже внутренний ход, пробитый в общей стене. В 1927 году вместо целых домов появился отель «Хей-Адамс», с мраморными ваннами и отдельными номерами для горничных и шоферов. В 1980 году отель был реконструирован. Внутри он был отделан под английский замок.

— Момент, один телефонный звонок, — сказал Чалмерс Морли, подсаживаясь к столику с телефоном, стоящему в вестибюле. Телефон имитировал старинный аппарат. «Хей-Адамс» был единственным местом, где можно было покрутить диск. Не то чтобы сенатору было так уж необходимо позвонить в офис, но надо было еще раз дать понять Джоку Лиддону, насколько он важная персона. Поговорив, Морли поискал глазами Джока, который успел за это время поздороваться с конгрессменом из Фондового комитета, начальником финансового отдела «Вали пост», советником английского посла по вопросам обороны. Все они направлялись в зал Адамса.

В «Хей-Адамсе» были залы и пошикарнее, но представители власти предпочитали зал Адамса. Зал был отделан в стиле прошлого века. Высокие потолки, хрустальные люстры, белые крахмальные скатерти, обилие свежих цветов. К тому же столики стояли так далеко друг от друга, что можно было беседовать вполне конфиденциально, а ощущение простора помогало расслабиться. За каждым столом кипела работа. В зале Адамса не обедали просто так. Обычно по делу.

Джоку и Морли потребовалось довольно много времени, чтобы дойти наконец до столика, который заказал Джок. Оба без устали пожимали руки, губы их расплывались в улыбке, а в глазах можно было прочесть лишь одну мысль: «А что мне может от него понадобиться?»

Метрдотель этого зала давно уже выработал свою тактику сопровождения гостей, задерживающихся для приветствия у каждого столика. Он провожал их до первого столика, за которым сидел кто-то из их знакомых, а затем потихоньку отходил в сторону и посылал к важному посетителю кого-нибудь из младших официантов.

— Что будете пить? — спросил Джок у Морли.

— Надо бы большой хороший бурбон после всего, чего пришлось сегодня наслушаться.

Джок заказал два больших хороших бурбона.

— Вы, сенатор, держитесь молодцом. Сам каждый раз удивляюсь, когда смотрю, как эти ребята из Сената вдруг начинают корчить из себя святых, как будто их секретарь не может ошибиться, подсчитывая денежки на проведение кампаний.

Морли сидел мрачный.

Скорее бы уже принесли бурбон, — казалось, было написано на его лице.

— Противно, когда какой-то выскочка из Оклахомы считает, что может ставить под сомнение твою репутацию. Мне-то что, а вот Хелен принимает все это близко к сердцу. Все ее подруги смотрят по телевизору эти дурацкие заседания. Посмотрят, хватают трубку и начинают наперебой названивать и трещать, как это ужасно, что мне приходится отвечать на эти жуткие вопросы о деньгах. А после этого созваниваются между собой, чтобы посмеяться над всей этой историей. Сам знаешь женщин. Суки лицемерные.

Речь сенатора в неофициальной обстановке была непредсказуема. После старомодно вежливой фразы запросто могла выскочить пара самых жутких словечек.

Джок молча смотрел на аккуратный узел на узком галстуке сенатора и думал, завязывает ли Морли этот узел каждый день своими загорелыми пальцами или узел завязан один раз, а сзади галстук на застежке.

— Уф, — вздохнул Морли с облегчением, когда официант поставил перед ним наконец большой хрустальный бокал, наполненный до краев божественным напитком и кусочками льда. С самообладанием, делающим ему честь, сенатор не схватил бокал сразу, а сперва немного полюбовался на жидкость цвета красного дерева. Потом он несколько минут подержал бокал в руках и осушил примерно треть одним долгим глотком. Морли не любил, когда на спиртное накидывались. Он заливал в себя по полстакана, делая вид, что еле потягивает напиток.

Джок с кислой миной наблюдал это представление.

К тому моменту, когда им принесли сельдь, бурбон успел основательно размягчить сенатора.

— Я думаю вот что: гонорары и все, что идет через политический комитет, — это прекрасно, но, чтобы держаться на плаву, нужно гораздо больше.

Джок любил прямо, не виляя, приступать к делу. Политический комитет в Великобритании позволяет сенаторам и конгрессменам во время избирательных кампаний принимать деньги от любых лобби, будь то торговцы оружием, производители дорожных знаков, борцы за право женщин на отдых, за масло без соли, да за что угодно. Чтобы покупать время на телевидении, требовались бешеные деньги. Если, взяв деньги, сенатор голосует не так, как хотелось бы тем, кто эти деньги дал, к следующим выборам он уже вряд ли что-нибудь получит. Хотя никогда нельзя знать заранее. Всегда приходит завтра, и многое может измениться. Одно из основных правил лоббиста: «попытка — не пытка». Сельдь была фирменным блюдом на берегах Чизапикского залива, хотя трудно себе представить рыбу костлявее. В «Хей-Адамсе» на кухне держали специального человека, который вытаскивал из рыбы кости. Несмотря на это, кости все же попадались.

— Эти проклятые лентяи на кухне, наверное, ослепли с перепоя, — ворчал Джок. — Надо было заказывать омара.

Сенатор смотрел на огромные пальцы Джока, которыми тот доставал изо рта косточки, и гадал, как часто Джоку делают маникюр.

— Вот что я скажу вам, сенатор, — продолжал Джок. — Будь у вас побольше больших друзей, например, в нефтяной промышленности, организаторам вашей кампании не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы сумма взносов не превысила установленный комитетом лимит. Как-нибудь можно было бы все устроить.

— Всего один взнос превысил лимит, — вставил сенатор, но Джок пропустил его слова мимо ушей.

— Я хочу сказать, вы получаете взносы из очень многих источников, и у вас, наверное, уходит куча времени на то, чтобы выслушивать все пожелания тех, кто вам платит.

Джок усмехнулся про себя. «Надо же такое придумать — выслушивать все их пожелания». То, что при этом имелось в виду, должно бы звучать так: «Тебя купили с потрохами производители хлопка, соевых бобов, лобби — борцов с абортами, и ты готов теперь проталкивать в Сенате любую ерунду, лишь бы им это было выгодно».

— Вам не пришлось бы тратить столько времени, если бы у вас было несколько больших друзей, вроде тех, о которых я говорю. И они наверняка позаботились бы, чтобы вы хорошо себя чувствовали везде, куда ни прилетите. Например, они ни за что не потерпят, чтобы, очутившись в Лондоне, вы не смогли бы как следует поразвлечься.

Джок дал сенатору время понять его намек, а затем спросил:

— Заказать десерт, или хотите еще бурбон?

— Раз уж вы спросили, пожалуй, бурбон.

Джок кивнул официанту, даже не взглянув в его сторону, и бросил через плечо:

— Еще один бурбон сенатору. Я составлю ему компанию. И принесите кофе и сигары.

— Я слышал, что этот тупица, который заправляет делами в «Сахарной вершине», додумался прийти к вам прямо в сенат, чтобы вручить свой чек.

Офис сенатора Морли находился в одном из самых шикарных зданий, только что построенных для сената. Обычно конгрессмены стараются не получать чеков в офисе.

Упоминание о сахаре на секунду отвлекло сенатора от темы разговора. Он вспомнил о серебряной коробочке, которая лежала в кармане его брюк. Эту коробочку купила его жена на Пикадилли, когда в прошлом году ездила на три дня в Лондон, для сахарина, который сенатор иногда клал в кофе вместо сахара. Морли теперь использовал коробочку для амфитамина и перкодана, благо их трудно было спутать. Сейчас он подумал о том, что хорошо было бы проглотить таблетку, но, поглядев на Джока, тут же отбросил эту мысль.

— Знаете, Лиддон, некоторые люди абсолютно не умеют себя вести. Моему секретарю пришлось объяснять этому парню из «Сахарной вершины», что я с удовольствием выслушаю его предложения, но чек надо передать как-нибудь потом.

Джок усмехнулся.

— Эти ребята любят ясность. Если вы пообещаете поддержать их сразу же, взяв чек, он может радостно сообщить своей команде, какую пользу можно будет извлечь из их вложений в вашу избирательную кампанию.

Джок и сенатор выбрали по сигаре. Морли вдыхал аромат табака, зажав сигару между большим и указательным пальцами. Джок зажег свою и перешел прямо к делу.

— Компания, в которой я заинтересован, — «Америкен Стар Ойл». — Джок пристально посмотрел на сенатора. Сейчас он играл в открытую.

— Люблю откровенность, — пробормотал тот.

— Что ж, если откровенно, «Америкен Стар Ойл» рискует потерять свой кусок. Они рассчитывали получить лицензию на разработку нефтяных участков на западе от Шотландии. Я считаю, что это правильно. Почему англичане должны вкладывать в свои участки больше, чем американцы могут вложить в свои. Это как-то даже не патриотично — не помочь своим соотечественникам выгодно разместить капитал.

Джок на секунду замолчал, давая сенатору возможность оценить этот ход.

— Все уже было устроено, но этот идиот из Оклахомы, вы знаете, о ком я говорю, — послал своих людей в Лондон, чтобы помешать нам получить лицензию. Вам, я думаю, известно, что свекор нашего друга из Оклахомы подал заявку на освоение участков от имени консорциума, который возглавляет его фирма «Оклахома Петролеум». Англичане наверняка ограничат число американских компаний, которым они дадут вложить деньги в нефть. Поэтому сенатор хочет дискредитировать «Америкен Стар Ойл».

— Как они собираются это сделать? — спросил Морли.

— За три года «Америкен Стар Ойл» потеряла две нефтяные вышки в Северном море. И этот придурок из Оклахомы пытается убедить англичан, что фирма не имеет права претендовать на открытие лицензии, пока не пройдут все судебные процессы со страховыми компаниями по поводу выплат семьям пострадавших. Пока адвокаты не насели на них, англичане и не думали о том, чтобы подавать какие-нибудь жалобы. Все были рады получить деньги от «Америкен Стар Ойл», не доводя дело до суда.

— Вы хотите сказать, что все пострадавшие — англичане?

— Да.

— Насколько я помню, английские суды не так трепетно относятся к истцам, как американские.

— Да, конечно. По части судов никому не сравниться со свободной Америкой. В Англии же судопроизводство тянется сто лет, поэтому дела со страховыми компаниями до сих пор не улажены. Расследование не поддержало обвинение «Америкен Стар Ойл» в нарушении техники безопасности, но мистер дурак из Оклахомы не знает, что такое презумпция невиновности. Надо отвести его за ручку в школу, где его забыли этому научить.

— То, что фирма добровольно заплатила семьям погибших, характеризует ее с хорошей стороны, — Морли начал уже думать, что он скажет британскому министру, от которого зависит выдача лицензий.

Он ненавидел этого хлыща из Оклахомы, который посягнул на благополучие его семьи. Мысли его переключились на то, что если уж «Америкен Стар Ойл» не пожалела миллионов, чтобы откупиться от семей погибших в катастрофах, то, уж наверное, они раскошелятся на то, чтобы они с Хелен могли летать самыми дорогими рейсами и чтобы его жена могла скупить в лондонских магазинах все, что ей понравится, пока Морли будет улаживать дела компании с британским правительством. И уж конечно, они смогут давать ему чеки на такие суммы, что ему уже не надо будет искать деньги на избирательную кампанию в других местах.

Морли поморщился, неожиданно вспомнив, что его секретарша неожиданно указала ему на путаницу в счетах. Сенатор готов был ее уволить. Но тогда она проболталась бы и о других ошибках в счетах. Когда Морли начинал свою политическую карьеру, секретаршам можно было доверять. Теперь все сложнее.

— Вы ведь член Комитета по правам собственности, — продолжал Джок. — Так что ваше имя имеет вес для тех, с кем придется обсуждать этот вопрос в Лондоне. А я подумаю, что вы могли бы предложить англичанам взамен. Один из членов парламента, ведающих вопросами собственности, — мой большой друг. Он поможет нам все это устроить. Он прекрасно понимает, что связи обходятся недешево.

Джок пристально посмотрел на сенатора и решил про себя, что пока не следует перечислять все остальные блага, которыми могли бы осыпать Морли его клиенты.

Сенатор явно изобразил человека, охваченного волной патриотизма.

— Хорошо, Джок, я согласен помочь «Стар Ойл». Может быть, мы могли бы с вами сотрудничать и в дальнейшем. Надо будет еще раз встретиться, переговорить.

— Только не надо откладывать дело в долгий ящик. Если тянуть, англичане сами заграбастают все участки, кроме, может быть, одного, который достанется «Оклахома Петролеум». Мы должны действовать быстро.

Морли задумчиво мял в пепельнице окурок сигары.

— Лучше нам сделать вот как. Приезжайте с кем-нибудь из «Стар Ойл» ко мне. Выпьем и все обсудим. Я живу в Бетесде. В Техас мы с Хелен обычно улетаем не раньше пятницы. Может, удастся выбрать время на этой неделе. Свяжитесь со мной через секретаря.

— Так я и сделаю. В Англии нас ждет еще одно дело. «Стар Ойл» ведет переговоры с «Бритиш Рефайнери» об открытии совместного предприятия в Северной Ирландии. Если «Стар Ойл» удастся получить лицензию, они построят в Ольстере нефтеочистительный завод. Участки в Северном море находятся близко от Северной Ирландии. «Бритиш Рефайнери» отказывается вложить крупную сумму, хотя мы точно знаем, что деньги у них есть. Мой вице-президент летал туда уже два раза, чтобы убедить их не трястись так над своими фондами. Может быть, такой уважаемой личности, как вы, удалось бы их убедить.

— Звучит заманчиво. Что ж, давайте обсудим это позже, когда вы приедете ко мне с… — вы, кажется, сказали, с президентом?

— Д-да, — поколебавшись, произнес Джок.

Он еще не сказал президенту «Стар Ойл», что в этом деле придется восползоваться услугами сенатора Морли.

— Я подброшу вас к сенату.

На следующий день, в пять часов, Джок заканчивал встречу с клиентом и его адвокатами в своем кабинете. Нажав на кнопку, он вызвал Дженси, которая пошла проводить гостей. Когда она вернулась, Джок уже успел ослабить узел галстука и пересесть к низкому столику у окна. В руках у него была папка с надписью «Америкен Стар Ойл».

— Звонили от Морли? — спросил Джок.

— Да. Я договорилась с ним на среду на шесть. Не забудьте, что до Бетесды сорок минут езды.

Когда Дженси вышла, Джок поднял трубку зеленого телефона и набрал трехзначный номер.

— Майкл, ты один?

Майкл О'Донован был единственным сотрудником фирмы, кого Джок считал нужным спрашивать о таких вещах. Это проявление не свойственной Лиддону вежливости было одновременно мерой предосторожности: Майкл был единственным в компании, у кого действительно могли быть посетители. Только Джок и он принимали посетителей в своих кабинетах, остальные либо сами ездили к клиентам, либо встречались с ними за ленчем.

— Зайди ко мне через десять минут. Нужно кое над чем вместе поработать.

Положив трубку, он вызвал по другому телефону Дженси:

— Мне нужна Джорджи Чейз — редактор «Уорлд» в Нью-Йорке. Если она на месте, соедини. Если нет, спроси, когда ее можно застать.

Джок как раз закончил делать пометки на полях дела «Америкен Стар Ойл», когда Дженси позвонила по селектору.

— Соединяю с Джорджи Чейз.

— О'кей.

Свободной рукой Джок взял сигару и потянулся за зажигалкой. Лицо его, обычно бесстрастное, выражало сейчас нетерпение. А во взгляде появилось что-то похожее на нетерпение доберманов Джорджи, когда они смотрели на свою хозяйку в ожидании команды «взять».

12

В эту среду Хьюго писал свой обзор в офисе. Он специально выбрал такую тему, которую наверняка успеет разработать во всех деталях и закончить до шести часов. Сегодня вечером Хьюго обедал с Лизой.

Вашингтонское бюро «Ньюс» занимало два верхних этажа огромного конторского здания недалеко от площади Франклина. Около пятидесяти журналистов располагались в одном большом зале. Столы начальников отделов были отделены невысокими перегородками. Только у трех ведущих журналистов бюро были кабинеты, отделанные на их вкус, но стены этих кабинетов были стеклянными, а двери обычно оставались открытыми. В одном из кабинетов со стеклянными стенами работал Хьюго. Кабинет напоминал библиотеку старого английского дома. Кожаный диван, книжные шкафы красного дерева, большой старинный письменный стол. Впечатление нарушал, пожалуй, только еще один стол, на котором стоял компьютер.

Считалось, что политическому редактору лучше находиться в вашингтонском бюро, а не в главном офисе «Ньюс» в Нью-Йорке.

Хьюго это вполне устраивало.

— Думаешь, политика делается на Капитолийском холме? — спрашивал он шутя у Джорджи. — Да ничего подобного. Куда там Капитолийскому холму до нашего главного офиса в Нью-Йорке. Вот где действительно кипят страсти.

Хотя сам Хьюго был достаточно искушен в политических интригах «Ньюс», его раздражала атмосфера, которая царила в главном офисе, где каждый только и думал, как выдвинуться за счет другого.

— Наш нью-йоркский офис — кучка взрослых людей, продолжающих играть в детский сад, — говорил он.

В вашингтонском бюро все было по-другому. Журналисты помогали друг другу. Никто не стирал с экрана компьютера набранный текст, если за спиной появлялся один из коллег. Хьюго советовался с младшими сотрудниками по очень многим вопросам — по обстановке в конгрессе, международной жизни, положению в стране, культуре и спорту. Любой из них также мог в любой момент спросить его совета. Хьюго любил повторять, что если журналисты не желают помогать друг другу, то это следствие плохого руководства. В вашингтонском бюро жаловаться было не на что.

Помещения вашингтонского бюро были обставлены так, чтобы создавать у посетителей впечатление, что они попали на самый верх. Выходя из лифта, человек попадал в огромную приемную, где с успехом разместилось бы несколько многодетных пуэрториканских семей. Улыбка секретарши была ослепительной. За ее спиной стояла старинная полированная мебель, шикарная, как на океанском лайнере. Комната была отделана мрамором. Напротив входа стояли массивные кожаные кресла и широкий журнальный столик со свежими газетами. Рядом возвышалась искусственная пальма. Вашингтонское бюро, казалось, сообщало миру: «Мы сильны, богаты и любим работать с комфортом».

Впервые придя сюда, Джорджи была поражена царившей здесь атмосферой приветливости и спокойной уверенности в себе.

— Это потому, — сказал тогда Хьюго, — что здесь каждый что-то значит. А вспомни Лондон. Там, если только ты не звезда первой величины, тебя ни во что не ставят.

Спускаясь в лифте, Хьюго посмотрел на часы. Шесть двадцать пять. Его машина стояла у подъезда. Хьюго открыл дверцу и уселся рядом с Уитмором. Подъезжая к зданию, где находился офис Джока, Хьюго еще раз взглянул на часы. Шесть тридцать. Она сказала, что спустится вниз и будет ждать у входа. Интересно, какого цвета платье будет на ней сегодня.

На Лизе было короткое облегающее шелковое платье из нежно-бирюзового шелка. Этот цвет почему-то всегда вызывал у Хьюго воспоминания о реке, хотя на самом деле реки вряд ли бывают такого цвета. Разве что Нил. Платье Лизы как нельзя лучше подходило для сегодняшнего вечера. Ньюйоркцы любят высмеивать жителей Вашингтона за провинциальные вкусы. Действительно, если не считать годы президентства Рейгана, когда мода стала более либеральной, коренные вашингтонцы обычно одеваются консервативно — дорого и неброско. Платье Лизы было достаточно пикантным, но в то же время не вызывающим. Волосы девушки были распущены. Хьюго показалось, что они отражали зеленоватый блеск платья.

— Остановите, Уитмор, — Хьюго выпрыгнул на тротуар.

— Долго пришлось ждать? — спросил он Лизу, сам удивляясь, насколько он счастлив ее видеть.

— Не больше минуты, — ответила девушка, садясь на заднее сиденье. Хьюго сел рядом с ней.

— Нам не обязательно надолго задерживаться у Имоджин, но я обещал ей заглянуть.

— А я хочу с ней познакомиться, — возразила Лиза.

Хьюго знал это. Они должны были обедать вместе вчера, но он перенес свидание на сегодня, так как прием у Имоджин был гораздо престижнее. Имоджин Рендл была одной из немногих настоящих аристократок в Вашингтоне. Любую важную птицу скорее можно было увидеть на еженедельном приеме у Имоджин, чем на самом шикарном обеде какого-нибудь нувориша. Хьюго поступил так специально. Это было своего рода невинное тщеславие. Ему нравилось доставлять женщинам удовольствие.

— Сегодня такой прекрасный день, — заметил Хьюго. — У нас еще есть время. Уитмор, поезжайте через парк.

— Я два года в Вашингтоне, но до сих пор в восторге от Рок Крик-парка, — сказала Лиза, когда машина свернула на узкую тенистую аллею.

Они обогнали несколько бегунов и пару велосипедистов, возвращающихся домой с работы.

Выехав из парка, они остановились у красивого дома, построенного еще в восемнадцатом веке. Из машины, стоявшей перед «линкольном» Хьюго, выскочили два телохранителя. За ними появились осанистый седой мужчина и худощавая блондинка. Пара направилась к открытым деревянным воротам.

— Киссинджеры, — прошептала Лиза.

Дом Имоджин стоял в глубине густого сада, посреди которого росла огромная магнолия.

Когда Хьюго и Лиза поднялись по лестнице к входной двери, дверь за Киссинджерами уже успела закрыться, и Хьюго позвонил в большой бронзовый колокольчик.

Едва Лиза вошла в дом, она почувствовала, как покойно здесь, несмотря на гул голосов, доносящихся из гостиной. Многие гости рассчитывали успеть еще на один коктейль, прежде чем отправятся к ужину, и все рассчитывали вернуться домой часов в десять: в Вашингтоне вечер заканчивался рано. Лиза скользила глазами по холлу. В одном углу она увидела два кресла эпохи Регентства, стоявшие около чайного столика с двумя веджвудскими вазочками. Такое впечатление, что эти вазы простояли на столике много-много лет. Лиза слегка оробела. Хьюго вырос и полжизни провел в таких домах. Она же попала сюда впервые и теперь жадно впитывала впечатления.

Из холла Хьюго и Лиза прошли в гостиную. Кто-то из гостей сидел на диванах. Другие стояли небольшими группками. Навстречу им вышла стройная женщина в дымчато-сером шифоновом платье.

Имоджин Рендл уже успела сообщить Киссинджерам, что сенатор из Калифорнии хотел бы обсудить с Генри проблему нелегальной иммиграции из Мексики. И теперь Имоджин шла приветствовать вновь прибывших гостей.

— Я так обрадовалась, милочка, когда Хьюго сказал, что приведет вас с собой сегодня вечером, — сказала она Лизе.

Имоджин была стройной, элегантной женщиной с горделивой осанкой. В свои шестьдесят она выглядела не хуже, чем тридцать лет назад, когда перебралась из Северной Каролины в Вашингтон, выйдя замуж за одного из ведущих конгрессменов того времени. Через двадцать лет муж Имоджин умер, и она на год погрузилась в траур. Когда год прошел, она возобновила свои грандиозные приемы, на которых делалась большая политика. Обаяния Имоджин хватало на всех. Как ей это удавалось, никто не знал.

По глазам Имоджин невозможно было заметить, что она внимательно изучает Лизу. Однако это было именно так.

Однажды, вернувшись домой, Джорджи поймет, что отсутствовала слишком долго, — уже не в первый раз сказала Имоджин самой себе. Вслух же она произнесла:

— Хьюго говорил мне, что вы работаете с Джоком Лиддоном.

Лиза обратила внимание на предлог, который употребила Имоджин. Любой другой человек из всех, кого она знала, сказал бы «на Джока Лиддона». Такт Имоджин произвел большое впечатление на Лизу.

Имоджин, не отводя взгляд от Хьюго и Лизы, сумела заметить, что по лестнице поднимается Роберт О. Робертсон. Сенатор был ужасным занудой, но как спикер Палаты представителей был одним из самых заметных людей на Капитолийском холме.

— Кстати, Хьюго, не хотите ли познакомить мисс Табор с сенатором из Массачусетса. Я специально пригласила его, чтобы вы могли поговорить о «Норейде». Красивой рукой Имоджин указала на гостей, столпившихся вокруг сенатора Рурка. Имоджин любила небольшие стычки, разумеется, если дело не доходило до скандала.

Тут она обворожительно улыбнулась сенатору Робертсону как самому дорогому гостю.

Многие журналисты смущаются, столкнувшись с человеком, по которому они прошлись в своей статье. Хьюго был не из их числа. Он был рад возможности поговорить с Пэтом Рурком, чтобы услышать все, что тот думал о его статье.

— Приятно познакомиться, Лиза, — сказал Пэт Рурк. — Что у вас общего с таким ужасным типом, как Хьюго?

— Она пришла посмотреть, чем занимается один из великих политиков, когда не собирает фонды для «Норейда», — парировал Хьюго.

— Лиза, не могли бы вы подать мне джин с тоником с подноса, который как раз проносят мимо вас? — Сенатор протянул девушке пустой стакан, чтобы она обменяла на полный. Себе Лиза взяла апельсиновый сок. Хьюго выбрал бурбон со льдом. Неторопливо отхлебнув джина, сенатор начал говорить:

— Странная вещь, Хьюго. Когда я читал вашу статью о теракте против члена Британского парламента, мне показалось, что вы там намекаете на меня. Мне это не понравилось, Хьюго, так же как и то, что вы написали о моих избирателях.

— Думаю, семье этого члена парламента тоже не понравилось то, что с ними сделали ваши избиратели, — глядя сенатору прямо в глаза, ответил Хьюго.

Сенатор сосредоточился на том, чтобы извлечь последнюю каплю джина из своего стакана. Поняв, что это невозможно, он посмотрел на Хьюго.

— Вы ведь хорошо меня знаете. Я никогда не стал бы иметь ничего общего с террористами. Зачем вам понадобилось связывать мое имя с этой историей? Не будь я таким добрым парнем, я обвинил бы вас в клевете.

— Я никого еще в своей жизни не оклеветал, — твердо ответил Хьюго.

Рурк изменил тактику.

— Вы не должны были писать такого о моих избирателях. Если они поддерживают «Норейд», это еще не значит, что они одобряют кровопролитие.

— Рад это слышать. Но ведь кто-то в «Норейде» наверняка одобряет то, как расходуются фонды. Кто бы это мог быть? Не знаешь, Пэт?

— Я уже сказал, что мои избиратели не одобряют убийство этого англичанина. С другой стороны, многие из них могут понять этот шаг…

— «С другой стороны…» — передразнил его Хьюго. Он терпеть не мог политиков, пытающихся работать на два фронта.

Рурк пустился в объяснения:

— Представьте себе, Хьюго, что у вас родственники в Ольстере. И только потому, что они католики, над ними каждый день издевается всякая шваль. И вы знаете, что виновато британское правительство. Что бы вы чувствовали по отношению к англичанам?

Лиза следила за выражением лица Хьюго. Она общалась с ним всего лишь второй раз в жизни, но нисколько не удивилась, увидев, как кровь прихлынула к его лицу.

— Ко всем англичанам, сенатор? Включая пятилетних детей? — с этими словами Хьюго взял Лизу за руку, и они перешли к другой группе.

Побродив по гостиной еще с полчаса, Хьюго решил, что теперь приличия соблюдены и можно наконец позволить себе побыть с Лизой наедине.

Они нашли Имоджин в холле, куда она вышла проводить Роберта О. Робертсона. Размахивая руками, сенатор громогласно пересказывал хозяйке свою беседу с президентом в Овальном зале.

— «Мистер президент», — говорю я ему…

Лиза так и не узнала, что он сказал президенту, так как в этот момент Робертсон задел открытую створку окна позади столика с веджвудским фарфором.

Лиза с ужасом наблюдала, как створка приближается к драгоценным вазочкам. Сначала она услышала, как захлопнулось окно, и тут же — звук разбившегося фарфора.

В холле воцарилось молчание. Лицо сенатора Робертсона застыло в ужасе. Дворецкий стоял посреди холла с таким выражением лица, как будто он находится на панихиде по высокопоставленной особе.

— Забудьте об этом, сенатор, — сказала Имоджин. — В доме каждый день бьется что-нибудь из посуды. Джеймс, — продолжала она, обращаясь к дворецкому, — пусть Квини уберет осколки.

Затем Имоджин обернулась к Хьюго и Лизе.

— Я рада, что вы оба смогли сегодня прийти. Надеюсь, мы скоро увидимся.

В машине Лиза сидела молча.

— Ну что, понравилось? — спросил Хьюго.

— Какое хладнокровие, — сказала Лиза, не услышав его вопроса. — Если бы такое случилось у меня дома, трудно представить, что устроила бы моя мать. Она считает, что вся семья опозорена, если на одном из кресел распоролся шов на обивке. Хотя стулья в нашем доме, разумеется, не были обиты шелком, как у Имоджин. Как ты думаешь, вазочки были подлинными?

— Боюсь, что да.

Лиза молча продолжала переваривать свое первое впечатление от другого мира, в который она наконец попала. Хьюго приоткрыл для нее дверь в этот мир, но Лиза прекрасно понимала, что второй раз эта дверь сама по себе не откроется. Для этого придется постараться как следует.

Уитмор остановил машину у входа в «Уиллард». Лиза решила не говорить Хьюго о том, что неделю назад она обедала здесь с Джоком. Хьюго выбрал столик в другом углу зала. Столик хотя и стоял на виду, в то же время достаточно далеко от соседних.

Хьюго выбрал его по трем причинам. Во-первых, к нему могли беспрепятственно подходить знакомые, чтобы, как всегда, обменяться последними политическими сплетнями. Во-вторых, ему было хорошо видно всех сидящих в зале. И в-третьих, то, что он обедал у всех на виду с красивой, сексуально привлекательной девушкой, должно было показать окружающим, что между ними нет ничего предосудительного. Ведь если бы Лиза была его любовницей, он повел бы ее куда-нибудь в более уединенное место. Разве не так?

Пока им не подали обед, Хьюго успел представить Лизу сотруднице отдела прессы Белого дома, сенатору из Калифорнии и знакомому лоббисту. Все они подошли к их столику поболтать с Хьюго и, в общем, нисколько не интересовались его дамой.

Когда первое блюдо было подано и Хьюго с Лизой могли наконец поговорить друг с другом, Лиза посмотрела в другой конец зала и неожиданно увидела Майкла О'Донована. Майкл кивнул ей и тут же опять принялся читать бумаги, лежащие перед ним на столе. Он обедал один.

— Что случилось? — спросил Хьюго, заметив ее смущение.

— Лучше бы он сегодня обедал в другом месте.

Хьюго хотел обернуться, чтобы посмотреть, о ком идет речь.

— Не надо оборачиваться, Хьюго, — попросила Лиза. — Это Майкл О'Донован. Единственный, кроме Джока, кто имеет вес в нашей фирме.

— Хотите подойти поговорить с ним?

— Нет. Он не любит, чтобы нарушали его покой. Майкл вообще какой-то странный. Он — ирландец из Бостона. Но на сенатора Рурка этот человек абсолютно не похож. Майкл закончил Гарвард. Если под его рубашкой от «Братьев Брукс» и есть какие-то эмоции, то разглядеть их не удается никому. Мне он всегда был чем-то неприятен. Он сноб. Кому еще пришло бы в голову посреди недели одному обедать у «Уилларда».

— Может, он знал, что сегодня здесь обедаете вы, и пришел сюда ради удовольствия на вас полюбоваться, — слегка поддразнил Лизу Хьюго.

Лиза ничего не ответила. Мысль о том, что Майкл за ней наблюдает, не доставила ей удовольствия даже в виде шутки. За два года она так и не смогла для себя решить, как ей следует вести себя с Майклом. Она также не представляла себе во всех деталях их взаимоотношений с Джоком.

Только когда им подали запеченных крабов, Лизе удалось наконец избавиться от ощущения, что Майкл следит за ней из другого конца зала. Они с Хьюго могли наконец спокойно поговорить.

Лиза хорошо знала, что, когда мужчина приглашал ее пообедать, разговор обычно заходил о работе, хотя, конечно, всегда присутствовал сексуальный подтекст. Так было не только с Джоком, но и с ее сверстниками. Поэтому девушка очень удивилась, когда Хьюго начал расспрашивать ее о семье. Когда Лиза сказала, что родилась в небольшом городке на севере Пенсильвании, Хьюго не ограничился кивком головы, а начал подробно расспрашивать Лизу о ее детстве.

Лиза задумалась, глядя на блюдо с крабами. Пока она сидела, полуприкрыв глаза, Хьюго пристально изучал ее лицо.

Ему нравилось в ней все — пухлые губы, свежая, слегка загорелая кожа, тронутая румянцем на скулах, то, как она изящно ела, задумавшись о чем-то.

Лиза задумалась о том, что рассказать Хьюго о своем прошлом. Тем своим знакомым, которые все равно никогда ничего бы не узнали, Лиза предподносила слегка приукрашенную историю. Обычно американцы не интересуются родословной своих знакомых, но попадаются и более любопытные. Про Джока, например, Лиза точно знала, что ему безразлично, что она делала до того, как попала к нему. Для Лиддона имело значение только то, что она представляла из себя на сегодняшний день, главным образом в постели, но не только. Важно было, сколько клиентов Лиза приведет в «Дж. М. Лиддон».

С Хьюго надо было быть осторожнее. Если она попробует сделать вид, что всю жизнь вращалась в высшем обществе, он легко может вывести ее на чистую воду. Лиза быстро училась всему, в том числе хорошо перенимала манеру поведения тех, кто стоял выше ее на социальной лестнице. Но все же она понимала, что ей многого не хватает, чтобы играть на равных с Хьюго, прекрасно знавшего ту жизнь, к которой Лиза стремилась.

К тому же Лиза отдавала себе отчет в том, что ей, может быть, не раз еще придется солгать Хьюго по всяким другим поводам.

Когда Лизе было лет четырнадцать, она окончательно решила для себя, что глупо считать, что лгать нехорошо. «Хорошо» и «плохо» — понятия относительные, и ее мать не могла этого понять только в силу своей ограниченности.

Но, если часто врать, приходится держать в памяти целую картотеку, чтобы помнить все, что ты сказал, и не попасть впросак. А это было слишком утомительно. Поэтому Лиза прибегала ко лжи только в тех случаях, когда точно знала, что это окажется полезным.

Наконец Лиза подняла на Хьюго серо-голубые глаза.

— Я ненавидела свой дом. Мне часто приходила в голову мысль, что нельзя строго судить тех, кто согласен продать свое тело, чтобы выбраться из местечка типа нашего.

Хьюго тронула ее откровенность.

— А ты когда-нибудь продавала себя?

— Не приходилось. Рассказать, как мы жили? Мой отец — дантист. Я ни разу не слышала, чтобы они с матерью сказали друг другу больше двух слов.

— Как ты провела день, дорогая? — каждый божий день спрашивал отец, усаживаясь за стол. — Так себе, — отвечала мать, накладывая ему в тарелку картофельное пюре.

— А ты?

— Все в порядке. Заходила миссис Джонс. Жаловалась на десны. А я ей сказал, что с ее деснами все в порядке, просто она неправильно чистит зубы. Надо начинать с десен, — сказал я ей. — И так каждый вечер.

Хьюго смотрел на девушку и думал, что никогда не видел ничего прекрасней этого лица, этих почти фиолетовых глаз.

— Неужели твоя мать никогда не стремилась к другой жизни?

— Моя мать? — в глазах Лизы появилось презрение. — Разве может к чему-то стремиться человек, у которого нет ни капли воображения?! Сказать тебе, что я услышала от матери в день, когда мне исполнилось семнадцать? «Не пора ли тебе подумать о замужестве?» И с тех пор ничего другого я от нее не слышала. К тому же она всегда произносила это с таким пресным выражением лица.

Лиза говорила все это без горечи, просто констатировала факты, и от этого недобрые слова не казались уж очень ехидными.

Хьюго глянул на вазу с розами, стоявшую на их столе. Он подвинул вазу к себе, внимательно изучил каждый цветок и выбрал еще не распустившуюся лимонно-желтую розу. Хьюго вынул цветок из вазы и положил его рядом с бокалом Лизы. Ему очень хотелось в этот момент что-нибудь подарить девушке.

Лиза взяла розу со стола и понюхала. Затем она поднесла цветок к губам, глазами улыбаясь Хьюго. Она делала все так, словно никакой подарок не мог бы обрадовать ее больше, чем этот цветок. Хьюго она казалась в этот момент невинным ребенком, и неожиданно это чувство усилило ее сексуальную притягательность. Хьюго почувствовал, что хочет ее.

13

Конечно, Хьюго знал, что он нравится Лизе. Но девушка казалась ему гораздо более невинной, чем была на самом деле, и Хьюго долго колебался, прежде чем позволить себе сорвать этот цветок просто для собственного удовольствия. В конце концов, он был женатым человеком и мало что мог предложить Лизе в ответ на ее чувства.

Воспитание, полученное Хьюго, привитое ему с детства благородство чувств, окрашивало и его отношение к Лизе, и его представление о чувствах девушки. Хьюго никогда не пришло бы в голову, что Лиза интересуется им отнюдь не ради его самого и что человеку, обладающему его положением и властью, достаточно сказать Лизе: «Хочу тебя трахнуть», — и через минуту она будет в его постели.

Вместо этого, когда они в третий раз обедали вместе, Хьюго сказал:

— Я один на этой неделе. Не хочешь заехать посмотреть, где я пишу, когда не хочется ехать в офис?

Когда они въезжали в Джорджтаун, Хьюго вдруг пришла в голову мысль, что Уитмора можно отпустить: Лиза может доехать домой на такси. Но Хьюго тут же подумал, что Лизе явно больше хочется вернуться домой на «линкольне». К тому же Хьюго не хотел, чтобы Уитмор заподозрил его в чем-то. Поэтому он попросил шофера вернуться через час. Этим он подчеркивал, что ничего необычного между ним и девушкой не происходило. Ведь он довольно часто заезжал к себе с приятелями после обеда.

Хьюго провел Лизу в гостиную. Доставая из старинного секретера виски, он пояснил:

— Этот секретер — единственное, что досталось мне от моих родовитых предков.

— Это так непохоже на то, что стояло в моем доме.

Хьюго подвел девушку к одному из шератонских зеркал. Лиза стояла впереди него, и они оба смотрели на ее отражение. Девушка казалась ему хрупким цветком, в узеньком шелковом платьице без рукавов, с рядом пуговок, которые начинались на груди и заканчивались чуть ниже пояса. Если расстегнуть платье и поднять ее руки, оно упадет на пол.

— Хотел бы я знать, — произнес Хьюго, зачарованный зрелищем, — видел ли хоть один из моих предков, смотревших в это зеркало за двести лет, что-нибудь столь же прекрасное.

Лизе тоже нравилось смотреть на отражение Хьюго, на восхищенное выражение его лица. В зеркале показались его руки. Он начал с верхней пуговицы. Расстегнув пятую, он коснулся руками ее грудей.

— Я так и думал, — прошептал Хьюго, обнаружив, что под платьем ничего нет. Он расстегнул еще несколько пуговиц. — Я так и знал, что в тебе все красиво, — Лизе нравилось слышать возбуждение в его голосе.

Платье соскользнуло на бедра. Оба они смотрели на отражение Лизы. В глазах Хьюго светилось счастье. Лиза подняла руки и коснулась его лица. Хьюго все смотрел и смотрел в зеркало, на полуобнаженное создание, напоминавшее ему нимфу. Он встал на колени и снял с Лизы колготки, затем поднялся и продолжил расстегивать пуговицы. С легким шуршанием платье упало на пол. Теперь нимфа в зеркале была нагая, невинная и одновременно жаждущая. Жаждущая его одного.

Конечно, Хьюго понимал, что в жизни Лизы были мужчины и до него. Но, когда он спрашивал ее об этом, она обычно слегка улыбалась, чуть коснувшись его руки, если они сидели в ресторане, или его лица, если они были наедине, и говорила:

— Мне кажется, все это было так давно. То, что случилось, уже случилось, и в любом случае не имеет для меня никакого значения. Я никогда не чувствовала того, что чувствую сейчас.

Хьюго верил ей. Иногда, очень редко, перед его глазами опять всплывали толстые пальцы Джока, ощупывающие ее тело. Но он тут же прогонял эти видения прочь.

В следующий раз, когда Хьюго привез Лизу домой, они опять занимались любовью в гостиной. Как и в первый раз, оставив Лизу обнаженной, Хьюго поднялся наверх и принес два больших турецких полотенца. Как бы он ни был увлечен Лизой, необходимо было позаботиться о том, чтобы скрыть все от Джорджи. Полотенца можно кинуть в стиральную машину. Мысли о предосторожностях быстро уступили место новой волне восхищения Лизой. Расстилая полотенца на полу, посреди персидского ковра, Хьюго подумал, что они напоминают ему о восточных гаремах.

Как-то раз Хьюго спросил Лизу, не обижает ли ее, что они не поднимаются в спальню, а занимаются любовью на полу в гостиной.

— Мне здесь нравится, — ответила Лиза. — К тому же я не смогла быть с тобой в постели твоей жены.

За эти слова он полюбил ее еще больше и одновременно почувствовал горячее желание когда-нибудь подняться с ней в спальню.

Хьюго перестал притворяться перед Уитмором. Приехав с Лизой домой, он отсылал шофера. Уитмор все воспринял как должное.

Мысль, что он предает Джорджи, никогда не беспокоила его. Хьюго почти сумел убедить себя, что жена сама во всем виновата. Если бы Джорджи не была помешана на карьере, Хьюго никогда не позволил себе влюбиться в эту прелестную девушку. Лиза вызывала в нем одновременно желание обладать ею и защитить ее. Хьюго волновала ее беззащитность. А Джорджи больше не нуждалась в его помощи — она стала жесткой и бесчувственной.

Была еще одна причина, позволившая Хьюго убедить самого себя, что его роман с Лизой был благом для всех. Его измена никак не повлияла на отношения с женой в постели. В первый уикэнд после того, как они с Лизой стали любовниками, Хьюго боялся, что не сможет лечь в постель с женой, что Джорджи будет ему неинтересна. Однако неожиданно для себя и для нее он с такой страстью набросился на нее, не дав даже раздеться, что Джорджи пришлось высвободиться и, смеясь, уговаривать мужа дать ей хотя бы снять с постели покрывало.

Он старался не делать с женой того, что делал с Лизой, и наоборот. Видимо, Лиза возбуждала его настолько, что пробудившаяся в нем сексуальность освежила и его отношения с женой.

Конечно, Хьюго не обсуждал этого с Джорджи. Их брак уже девять лет держался на том, что они были близки только друг с другом, а рисковать семьей Хьюго не хотел.

Была также и другая причина, почему Хьюго держал все в секрете. Ему нравилось иметь свой секрет — нечто, принадлежащее только ему. Лиза была его тайной.

Пообедав в ресторане, Майкл О'Донован вернулся в офис.

Выходя из лифта, Майкл всегда испытывал удовольствие, ступая на дорогой красивый ковер, приближаясь к двери с номером 1600. Сейчас он с легкой улыбкой взглянул на латунную табличку с названием фирмы. Его забавляло, когда Джок вдруг начинал устраивать что-то сугубо официальное. Например, заказал эту табличку. Она явно не вязалась ни с наружностью Джока, ни с его манерами.

Майкл закрыл за собой дверь и снова улыбнулся. Ему нравилось оставаться в пустом кабинете. Сотрудники не зря считали, что он зациклен на уединении. Слава богу, будучи вторым человеком в компании, он мог это себе позволить. Майкл свернул в коридор и направился к своему кабинету. Открыв дверь, он прошел в комнату, где обычно принимал посетителей за красивым столом, обтянутым кожей. За дверью в углу была еще одна комната. Майкл достал связку ключей и открыл дверь. В комнате стоял небольшой письменный стол, прямой телефон, факс и ксерокс, которыми не пользовался никто, кроме Майкла. Секретарша заходила в эту комнату только за тем, чтобы поменять бумагу в факсе.

Майкл достал из портфеля папку, которая лежала перед ним за обедом. На папке было написано «КПТЭ — Лонсдейл». Майкл достал из папки несколько листков и включил ксерокс.

14

— Почему всегда черное и белое, Джорджи? Неужели никогда не хочется надеть что-нибудь другое? — спросил Джок.

Они сидели в баре, куда Джок пригласил ее перед обедом, который давал Ральф Кернон в честь руководства Си-би-эс. На Джорджи была короткая белая юбка и жакет с глубоким вырезом, ей нравились такие фасоны.

Многие из сидящих в зале знали Джорджи, и, едва она вошла, они стали многозначительно переглядываться.

— Я могла бы ответить, что так уходит меньше времени на подбор туалетов, но это не совсем правда. А как вы думаете, почему я ношу белое с мая по сентябрь и черное все остальное время, хотя многих это раздражает?

— Чтобы произвести впечатление, — ответил Джок, разглядывая Джорджи сквозь сигаретный дым. — Ваша манера одеваться как бы говорит всем: «Посмотрите! Я делаю то, что мне нравится, а если вам что-нибудь не нравится, это ваше дело!» Конечно, многих это раздражает.

Джорджи пригубила сок.

— Почему вы не хотите выпить? — Джок рассматривал любое неделовое общение как повод обменяться разнообразной информацией, поэтому он задавал любые вопросы с таким видом, какой, пожалуй, мог бы быть у ведущего допрос следователя.

— Выпью коктейль, когда приеду на обед, — ответила Джорджи. — А вообще я не так уж много пью. Не люблю терять контроль.

— Над собой или над другими?

Джорджи смотрела на толстые пальцы, подносящие ко рту сигару. Неожиданно она подумала, что при всей своей неуклюжести Джок, должно быть, очень не плох в постели.

— И над собой, и над другими, — ответила Джорджи. — Чтобы держать под контролем чувства, мне обычно не требуется прилагать больших усилий. Я имею в виду голову. Нужно хорошо соображать при любых обстоятельствах. Когда я еще работала в «Базар», однажды попала на вечеринку в честь какой-то важной персоны. Так вот, я немножко подвыпила и в результате провела весь вечер в зале для танцев. На вечере был губернатор, там был президент «Америкен телеграф» и сам Руперт Мердок. Но я ни с кем из них так и не поговорила. Я протанцевала всю ночь. Проснулась я чуть не плача. Не потому, что болела голова. А потому, что вспомнила, сколько интересных контактов было упущено за вечер.

Джок глотнул виски.

— Мне в этом отношении повезло больше: я могу выпить сколько угодно, но никогда не перестаю соображать. Со мной никогда не было такого, чтобы проснуться утром и сказать себе, что упустил вчера замечательную возможность из-за того, что был в стельку пьян.

Джок опять потянулся к бокалу.

— Кстати, вспомнил, «Уорлд» ведь, кажется, собирался освещать дебаты сенатского комитета о заменителях сахара. Что-то вроде: «Сделает ли вас сахарин стройным и здоровым или привьет зависимость от кофеина?»

Произнося эту фразу, Джок пожал плечами. Ему самому было абсолютно безразлично, как в действительности обстоят дела. Только по чистой случайности его клиент производил сахар, а не сахарин.

— Я хочу поместить в «Уорлд» рекламу сахара, и мне надо, чтобы мое объявление было как можно ближе к статье о заседаниях сенаторов по этому вопросу. На одном разовороте или, может быть, на следующей странице. Ваш начальник отдела рекламы говорит, что не может обещать этого наверняка.

После этих слов в разговоре возникла пауза. Джорджи, нахмурившись, провела рукой по краю бокала. Джок смотрел на нее и думал, какие мысли шевелятся в этот момент в ее маленькой головке.

Наконец Джорджи подняла глаза. В них отражался свет люстр, и они казались почти золотыми. Джок опять, уже в который раз, подумал, что она напоминает японскую куколку. Фарфоровое личико, золотистые глаза. Сейчас лицо Джорджи напоминало ему маску. Но где-то под этой маской и у нее было слабое место. Интересно, удастся ли Джоку его нащупать?

— Конечно, он не может вам этого обещать, — сказала Джорджи. — Рекламные объявления обычно верстают до того, как размещать статьи.

— Я понимаю. Но представьте себе, что мой клиент выложил пятьдесят тысяч долларов, а может, и все девяносто за рекламу рядом с этой статьей, а потом вы вдруг решили, что статья должна пойти в другом номере. Стало быть, все насмарку. Так что я был бы вам очень благодарен, если бы вы смогли за этим проследить.

Джоку никогда не пришло бы в голову попросить о таком Хьюго Кэррола. Хьюго был просто помешан на благородстве. Только сумасшедший мог упомянуть в его присутствии, что статьи о модах в его газете появляются там в зависимости от того, как часто в этом месяце дом моделей размещает в газете свою рекламу. В разговоре Хьюго нельзя было допустить даже малейшего намека на то, что, размещая статьи, газета руководствуется в основном коммерческими соображениями. Скажи ему такое — и можешь быть уверен, что Хьюго Кэррол никогда не сделает того, о чем ты его просишь. Хьюго Кэррол не станет плясать ни под чью дудку — ни владельца газеты, ни президента, ни тем более какого-то там мошенника-лоббиста.

С Джорджи же все было по-другому. Джок почувствовал это сразу, когда встретил ее на вечеринке в Вашингтоне. Он укрепился в своей мысли, когда они чуть не поджарились на этом чертовом побережье, в обществе двух свирепых зверюг. Было что-то такое во взгляде Джорджи, что подсказывало Джоку: вопросы морали вряд ли стоят для нее на первом месте.

Для самого Джока такое понятие, как «мораль», просто не существовало. Он заключал свои сделки не ради их дурацкого благородства, а только зная, что он с этого будет иметь. Джок понимал, что Джорджи не может быть вовсе чуждо понятие морали (идиотское слово), но он надеялся, что не ошибся, предположив, что главным для нее является польза дела. И все-таки не стоит говорить дважды об одном и том же. Он видел, что Джорджи не нравится его предложение, значит, надо сменить тактику.

— Джорджи, вам приходилось когда-нибудь задумываться о том, в каком сложном соотношении находятся в этом мире любовь и ненависть?

Джорджи едва смогла сдержать возглас удивления. Чего она меньше всего ожидала от Джока, так это философских разговоров.

— Я думаю об этом каждый день, — ответила она. — Все, кого я встречаю, или любят, или ненавидят редактора «Уорлд». Если о них пишут хорошо — любят, если их ругают — ненавидят, но вынуждены это скрывать, так как самое страшное для них — это если их вообще перестанут упоминать.

Лицо Джорджи оживилось.

А ведь тебе нравится эта власть, нравится, — подумал Джок.

Это действительно было так. Джорджи нравилось манипулировать людьми. Однако она не зарывалась. Поссорившись с ней, Хьюго назвал ее чересчур самоуверенной. Ей действительно нравилось дергать за ниточки, но она не была настолько самоуверенной, чтобы не понимать, что есть много желающих заняться тем же и они только и ждут своего часа. Сейчас, глядя на Джока, она подумала, что он прекрасно все это понимает. Странное дело, со всеми остальными, с кем Джорджи соглашалась пойти в ресторан, ей приходилось сдерживать свое «я», все время следить за каждым своим словом, в то время как с этим гангстером, похоже, можно было называть вещи своими именами.

— Самое страшное для них, — повторила Джорджи, — это если я перестану их упоминать. А самое страшное для меня — это если они перестанут снабжать меня информацией. Мы как будто пристегнуты друг к другу наручниками. Пресса и политики. Пресса и люди искусства. Пресса и спортсмены. И даже пресса и духовенство.

Джок зажег потухшую сигару, продолжая любоваться новым выражением лица Джорджи.

— Подумайте, сколько светских знаменитостей перестали бы быть знаменитостями, если бы «Уорлд» не писал о них. Но они необходимы мне точно так же, как и я им.

— Вы, Джорджи, все время забываете упомянуть старину Джока. А ведь я тоже часть этой жизни, как и все остальные.

Джорджи рассмеялась и посмотрела на изящные золотые часики, украшавшие ее запястье.

Белое с золотом. Это вызвало у Джока воспоминания о доберманах в ошейниках, с латунными заклепками. Черное с золотом.

— Мне пора, — сказала Джорджи, вставая.

Сидевший у бара мужчина тут же обернулся в их сторону. Это был кинорежиссер, который познакомился с Джорджи на вечеринке неделю назад и давно уже с нетерпением ждал, когда она направится к выходу, чтобы улучить минутку и перекинуться с ней парой слов.

— Вы на машине? — спросил Джок.

— Да, конечно.

— Тогда до свидания.

Джок понимал, что другой на его месте обязательно проводил бы Джорджи если не до машины, то, по крайней мере, до выхода. Но дело в том, что он давно уже заметил за соседним столиком председателя «Ю.С. Стил». Работа есть работа. К тому моменту, когда Джорджи вышла из дверей бара в сопровождении дождавшегося своего часа кинорежиссера, Джок уже тряс руку бизнесмена за соседним столиком.

Шофер Джорджи свернул с Парк Авеню на Ист Ривер-драйв. Джорджи смотрела на солнечные блики, окрасившие пурпурным цветом стекла конторских зданий, возвышающихся над Лонг-Айлендом. Ей пришла вдруг в голову очень странная мысль. Неожиданно Джорджи подумала, считает ли Джок Лиддон нужным раздеться, прежде чем заняться любовью, или только расстегивает брюки, чтобы не терять драгоценное время. И, что еще более странно, при этой мысли Джорджи ощутила что-то похожее на желание. Это удивило ее. Джорджи улыбнулась про себя. Ведь сейчас полагалось думать о том, кто из полезных ей людей будет на обеде у Ральфа Кернона. Однако она позволила себе еще раз подумать о Джоке.

15

Самолет подлетал к аэропорту Хитроу. Майкл O'Донован смотрел в окно. Через просвет в облаках ему видны были башенки Виндзорского замка. Майкл пытался разглядеть, есть ли на главной башне флаг, означавший, что королева находится в своей резиденции. Лицо его, как всегда, оставалось при этом непроницаемым. Салон первого класса был полупустым. Кресло рядом с Майклом пустовало. Облака над Виндзорским замком сомкнулись. Майкл отвернулся от окна и занялся опять бумагами, лежавшими у него на коленях.

Лиза летела в том же самолете вторым классом. Она тоже заметила просвет в облаках. Лиза посмотрела вниз — и замерла от восторга. Она летела в Англию впервые. То, что девушка увидела внизу, напоминало ей картинку из детской книги — уединенный замок, мелькнувший лишь на одну секунду, прежде чем облака опять сомкнулись, казался обителью фей и эльфов.

— В этом замке иногда живет королева Англии, — объяснил Лизе сидевший рядом мужчина. — Она — самая богатая женщина в мире. И к тому же не платит налогов, — добавил он.

Когда пассажиров второго класса подвезли к зданию аэропорта, прибывшие первым классом уже успели пройти паспортный контроль. Лиза нашла Майкла в зале для багажа, где тот пытался высмотреть на транспортере свои чемоданы.

— Хорошо долетели? — спросил Майкл.

Лиза уже не в первый раз подумала о том, что он похож на инопланетянина. Не на тех монстров, что можно увидеть в кино, а на вполне приятного, человекообразного инопланетянина, дружественного людям и действующего с ними заодно. Но все-таки инопланетянина.

Если не считать двух глубоких морщин около рта, кожа на лице Майкла была абсолютно гладкой. Но молодым он не казался. По его лицу было трудно определить его возраст. Лиза знала, что на самом деле Майклу около сорока. Он не выглядел ни злым, ни добрым. По лицу его вообще нельзя было прочесть ничего. Лиза подумала, что таким же неподвижным должно быть, наверное, лицо человека, перенесшего тяжелые ожоги, операцию по пересадке кожи. Лицо Майкла всегда было таким. Только глаза иногда выдавали его мысли, но они были настолько светлыми, что тому, кто захотел что-то прочесть в них, приходилось вглядываться в зрачки, которые то сужались, то расширялись. Лиза всегда чувствовала себя с Майклом как-то неуютно.

— Я подожду, пока приедет ваш чемодан, — сказал он.

— Может быть, вам лучше поймать такси? — спросила Лиза, не отрывая глаз от транспортера.

— Нет, так мы только все усложним. Я предпочитаю остаться здесь.

— Вот и чемодан, — произнесла наконец Лиза.

Майкл мог бы ответить что-нибудь вроде «хорошо» или «наконец-то», но он промолчал. Если можно было обойтись без слов, Майкл О'Донован всегда так и поступал. В то же время его манеры никогда не казались оскорбительными. Несмотря на то, что у него была репутация человека вежливого. Он всегда открывал женщинам двери, поднимал списки покупок, оброненные пожилыми дамами. Просто не любил пустой болтовни.

Таксист сообщил им, что прилетели они как раз вовремя: чуть позже — и попали бы в час пик.

— Это хорошо, — ответила Лиза и умолкла. Ее, как всегда, смущал непроницаемый вид Майкла, который молча смотрел на довольно-таки скучный пейзаж, тянувшийся вдоль шоссе. Лизе приходилось слышать, что английские таксисты гораздо разговорчивее своих американских коллег. Она бы не отказалась от небольшой экскурсии по городу, но боялась, что болтовня таксиста будет раздражать Майкла, поэтому в салоне воцарилось неловкое молчание, которое водитель не счел возможным нарушить. Поэтому он поделил свое внимание между дорогой и отражением Лизы в зеркале.

Только когда вдали показались кварталы Лондона и шоссе обогнуло старинную церковь, Лиза не смогла сдержать любопытство.

— Что это за церковь? — спросила она.

— Сент-Питер Хаммерсмит, — ответил шофер, обрадованный тем, что девушка наконец решила заговорить. — Вы первый раз в Лондоне?

— Да.

— Мы едем прямо в ваш отель.

По сторонам шоссе стали появляться постройки девятнадцатого века, превращенные в дешевые отели и пансионы. Все выглядело довольно серо, и трудно было поверить, что прямо за этими домами берут свое начало изысканные, богатые улицы Кенсингтона.

— А что это? — спросила Лиза, указав на строгое симметричное здание терракотового цвета.

— Музей естественной истории. Видели когда-нибудь динозавра? Так он там, по соседству с королевой Викторией и королем Альбертом.

— Ой, смотрите… — воскликнула Лиза, прочитав выложенное белыми буквами название на здании из красного кирпича слева от них. — Это «Хэрродс».

Майкл специально сел так, чтобы шофер не видел его лица в зеркале. Однако водитель невольно чуть наклонился вбок, так, чтобы разглядеть непроницаемое лицо этого холодного молчаливого человека, и гадал, что может быть общего у такой симпатичной девушки с этим сухарем.

Когда, проехав через тоннель, они выехали на Пикадилли, шофер сказал:

— Если посмотрите направо, мисс, то за Грин-парком увидите Букингемский дворец. Зимой, когда деревья голые, его видно лучше.

— Я люблю зелень, — ответила Лиза. — В Вашингтоне листья уже успели пожелтеть от жары.

Девушка смотрела на людей, загоравших на траве, ловя редкое в Англии июньское солнышко.

— У нас сейчас уже слишком жарко, чтобы можно было вот так загорать.

Майкл скользнул равнодушным взглядом по отелю «Ритц», и шофер свернул на Альбемарл-стрит. Швейцар отеля «Браунз», одетый в коричневую ливрею, распахнул двери такси.

По дороге к лифту Майкл сообщил Лизе:

— На семь тридцать у меня назначена деловая встреча. Буду ждать вас в баре в шесть тридцать, чтобы обсудить наши планы на завтра.

Когда, поставив чемодан, носильщик вышел из ее комнаты, Лиза подошла к окну. Внизу был незнакомый город. Улица казалась ей очень спокойной. Хотя Вашингтон не был таким шумным городом, как Нью-Йорк, но здесь Лиза испытала совсем другое чувство, выглянув из окна. Лондон, казалось, ждал чего-то, и Лиза почувствовала, как засосало у нее под ложечкой. Так бывало с ней всякий раз, когда она стояла на пороге чего-то нового. Надо распаковать вещи и пойти погулять. Можно будет попросить у портье карту. Лизе очень хотелось увидеть здание парламента.

Развешивая в шкафу одежду, Лиза опять вернулась мыслями к Майклу. В принципе в этом что-то есть — не болтать впустую. К тому же, когда Майкл все-таки заговаривал, то изъяснялся он настолько четко, что можно было не бояться понять его неправильно. И все же… Лиза опять вспомнила о том, что сказала Хьюго о Майкле: в нем есть что-то неприятное. Она попыталась представить Майкла в постели. Ничего не вышло. Лиза вообще не могла представить его в какой-либо ситуации, только в такой, в какой ей приходилось его видеть, — за работой в офисе, за обедом в ресторане, в машине.

Выйдя из лифта, Лиза взглянула на часы. Она успела вовремя. Двое мужчин, сидевших в холле отеля, проводили девушку восхищенными взглядами. Ровно в шесть тридцать Лиза вошла в бар. Вслед за ней появился Майкл. В баре было занято всего несколько столиков. Майкл усадил Лизу так, чтобы ей было видно зал. Чемоданчик с бумагами он поставил на пустой стул.

— Что вы делали днем? — спросил Майкл.

Лиза удивилась: впервые за два года Майкл заговорил с ней о чем-то, что не касалось работы.

— Гуляла. Спустилась вниз, к Пикадилли Серкус, потом — на Трафальгарскую площадь, видела двух гвардейцев, они похожи на увеличенных игрушечных солдатиков. Потом прошла через огромные железные ворота на Даунинг-стрит. Она такая маленькая — Даунинг-стрит. Потом я пошла на площадь парламента, посидела там на лавочке под огромной статуей Черчилля, больше похожей на глыбу цемента.

— Вы всегда гуляете в новых местах? — спросил Майкл.

— Когда есть такая возможность.

— Выпьете что-нибудь? — предложил Майкл.

— Если можно, апельсиновый сок: умираю от жажды.

— А мне, пожалуй, «кровавую Мэри», — бросил Майкл официанту. — Иногда я думаю, — продолжал он, обращаясь уже к Лизе, — что мне, наверное, не случайно так нравится этот напиток. Название напоминает о том, что когда-то в этой стране знали, как обращаться с этими мерзавцами-протестантами.

Фраза была произнесена настолько спокойным тоном, что только через несколько секунд Лизе пришло в голову, сколько ненависти было в словах Майкла.

— Как вам нравится ваш номер? — продолжал Майкл тем же невозмутимым тоном.

— Да, номер прекрасный.

Для Майкла был заказан двухкомнатный люкс. Некоторые деловые встречи должны были проходить там. Для Лизы предназначался однокомнатный вполне приличный номер, но также первого класса. Младший персонал обычно летал вторым классом, это было нормально. Другое дело номер. Хотя Лизу еще только вводили в курс дела, тем не менее она представляла «Дж. М. Лиддон». А отель «Браунз» был таким местом, где можно было встретить потенциальных клиентов. Поэтому на номер фирма не поскупилась.

— Давайте составим план на завтра. Наш самолет вылетает в Белфаст в четыре сорок пять. Из отеля надо выехать в три, так как всегда есть вероятность попасть в дорожную пробку. В двенадцать тридцать мы обедаем с Джеймсом Арденом в ресторане «Савой». С гриль-баром «Савоя» вам придется познакомиться в другой раз: там все время полно журналистов и членов кабинета, а Арден не хочет, чтобы нас видели вместе. Эти парламентарии — большие лицемеры. Им не стыдно принимать приглашения на обед от лоббистов, но не дай бог, кто-нибудь увидит их за этим занятием. Англичане обожают делать вид, что абсолютно равнодушны к презренному металлу. Даже тогда, когда лишают старушку мать последних средств и отправляют ее в дом для престарелых. Это вам не наши конгрессмены.

Лиза заметила, что зрачки Майкла сузились до размера булавочной головки. Она чуть подняла глаза, чтобы понять, не мигнул ли свет. Видимо, нет. Лизе давно уже казалось, что зрачки О'Донована реагируют не на свет, а на какие-то изменения внутри его.

— Парламент очень сильно отличается от конгресса, — продолжал Майкл. — Вспомните книги с именами лоббистов в конторе каждого конгрессмена.

Лиза вспомнила. Когда она только что попала в Вашингтон, эти книги поразили ее. Каждая была размером с огромный телефонный справочник страниц на восемьсот. Координаты лоббистов давались под разными рубриками: «Лоббисты», «Международные агенты», «Консультанты», «Юридические советники», «Специалисты по общественным отношениям и связям с правительством». В действительности суть дела была одна и та же. Все эти люди брали деньги за влияние на тех, кто пишет законы. Разница была только в том, что те, кто назывался лоббистами, прямо заявляли обществу: «Да, мы такие». Улыбнувшись, Лиза напомнила Майклу старый анекдот на эту тему: «Пожалуйста, не говорите моей маме, что я лоббист, она считает, что я — тапер в публичном доме».

Чувство юмора явно не входило в число достоинств Майкла О'Донована: он даже не улыбнулся.

— Англичане не понимают, каких бешеных денег стоит американским конгрессменам эфир во время предвыборной кампании. От нашей системы сбора средств они воротят нос. Обычное английское лицемерие: каждый член Британского парламента получает бешеные деньги как консультант какой-нибудь фирмы за то, что пытается влиять на политику в интересах этой фирмы.

— А если они становятся членами кабинета? — спросила Лиза.

— Тогда им приходится оставить все интересы на стороне. Но рядовые члены парламента могут быть руководителями и консультантами любого количества фирм. Они, правда, обязаны заявлять о своей побочной деятельности, но те списки, где это регистрируется, обычно никто не читает. Хотя, если какой-нибудь журналист обнаружит, что один из членов парламента голосует в пользу фирмы, получая от нее деньги, то разразится скандал. Но закон всегда можно обойти, главное — ни разу не попасться. Возьмем, например, Джеймса Ардена. Вот уже четыре года он получает деньги от «Стар Ойл», но не напрямую, а в виде платы за обучение его детей, за билеты на трансконтинентальные рейсы, за летний отдых семьи. Естественно, ни в каком реестре это не указывалось.

— И он ничем не рискует? — спросила Лиза.

— Все эти годы — ничем. Но теперь другое дело. Эти фарисеи-англичане считают, что нельзя выступать от лица фирмы, которая оплачивает твой летний отдых. Как только выяснилось, что «Стар Ойл» вот-вот выставит свою кандидатуру, претендуя на разработку нефтеносных участков и на создание совместного предприятия в Северной Ирландии, Арден тут же зарегистрировался как официальный консультант фирмы. Держу пари, он рад до смерти, что в реестре не требуется указать, сколько ему платят.

Майкл холодно усмехнулся.

— И Арден до сих пор не считает себя лоббистом, — сухо сказал он. — Вот посмотрите, если дело дойдет до подписания бумаг с «Бритиш Рефайнери», он будет болтать о том, что страшно озабочен проблемами вложений британского правительства в Ольстер «по экономическим, политическим и моральным причинам». И прочую чушь, какую только можно ждать от англичанина.

Лиза посмотрела на двух джентльменов, сидящих за соседним столиком. Оба были одеты в дорогие костюмы в узкую белую полоску. Если бы Лиза лучше знала Лондон, она знала бы, что такие костюмы шьют на Джермин-стрит. Один из джентльменов поставил на стол чемоданчик от Гуччи и вынул оттуда какие-то бумаги. Улыбнувшись, Лиза попыталась угадать, кто из них лоббист, представляющий интересы клиента, а кто — представитель власти, берущий деньги за свои связи и влияние. Девушке вспомнилась одна из любимых присказок Джока Лиддона: «Деньги — власть, знания — власть, так что, когда мы ими меняемся, каждый остается при своем».

— А кто заплатит Ардену, если удастся открыть совместную нефтеочистку в Северной Ирландии? — спросила Лиза. — «Стар Ойл» или «Бритиш Рефайнери»?

— «Дж. М. Лиддон» от имени «Стар Ойл», так же, как и за лицензию, — ответил Майкл. — Поэтому, когда завтра за обедом Джеймс Арден распустит хвост и начнет демонстрировать, какая он большая шишка, хвастаться своими связями с Яном Лонсдейлом, не относите это только за счет вашего обаяния и желания Джеймса вам понравиться. Ему также надо понравиться мне. От этого будет зависеть его гонорар. — Майкл посмотрел на часы.

— Увидимся завтра утром, Лиза. Хотите остаться в баре? У меня назначена встреча, уезжаю на такси.

— Провожу вас до выхода. Хочу пройтись по Пикадилли, потом пообедаю где-нибудь.

Швейцар открыл Майклу дверь такси.

— Мне нужен последний дом на Стаг-плейс. Около площади Виктории, — сказал Майкл таксисту.

Через десять минут он уже стоял перед домом, с которого лупилась краска, и смотрел вверх, на ящички с геранью и петуниями. Окно было открыто. Майкл позвонил.

— Да, — раздалось из переговорного устройства. — Это Майкл.

Щелкнул замок входной двери. И еще раз уже за спиной Майкла, когда тот начал подниматься по лестнице на последний этаж, где его ждала Морин Халлоран.

16

— Рады вас видеть, сэр, — поприветствовал швейцар Джеймса Ардена.

Арден вошел в роскошный вестибюль отеля «Савой», окинув сидевших таким взглядом, как будто все здесь были захватчиками, вторгшимися на его территорию.

Войдя в ресторан, Арден поискал глазами метрдотеля. Тот стоял в окружении кучки официантов. Официанты были в бабочках и фраках, метрдотель — в более дорогом фраке и узком галстуке. Увидев Джеймса Ардена, метрдотель направился к нему.

— Добрый день, мистер Арден.

— Здравствуйте, Чарльз. У меня ленч с мистером О'Донованом из Вашингтона. Он уже здесь?

— Да, сэр. Пришел несколько минут назад. Сожалею, но все столики у окна были сегодня заказаны заранее.

Арден нахмурился. Еще не было такого случая, чтобы ему пришлось обедать не за столиком у окна. Хотя Арден никогда не смотрел в окно, выходившее на набережную Темзы, дело было не в этом. Дело было в том, что столики у окна считались наиболее престижными, и сейчас Арден чувствовал себя ущемленным в правах.

Когда Арден в сопровождении метрдотеля подошел к столику, за которым сидели Майкл и Лиза, Майкл встал, чтобы приветствовать его.

— Это Лиза Табор, наша сотрудница, о которой я говорил вам, — представил Майкл Лизу.

Она протянула Ардену руку, всем своим видим давая понять, что знакомство с членом Британского парламента — большая честь для нее.

В этот момент один из официантов подошел к их столику и что-то сказал метрдотелю. Тот обратился к ним:

— Только что отменили заказ на один из столиков у окна. Хотите пересесть туда или предпочитаете остаться там, где сидите?

Не дав Майклу раскрыть рта, Арден затараторил:

— Я думаю, мистер О'Донован и мисс Табор непременно должны насладиться видом на реку. Мы-то с вами любуемся Темзой каждый день, ха-ха, а вот нашим гостям из Америки это наверняка доставит удовольствие.

Лиза подумала, что его «ха-ха» больше напоминает ослиное «и-а».

Когда они пересаживались, Лиза посмотрела на Майкла. Зрачки его были с булавочную головку.

— Вот так-то лучше, — сказал Арден. — Не хотите ли начать с выпивки, дорогие мои? — Арден держался так, как будто он угощал их обедом, а не наоборот. Он обернулся к официанту.

— Девушка предпочитает апельсиновый сок. Проследите, чтобы апельсины разрезали при вас. А что закажете вы, Майкл?

— «Кровавую Мэри».

— Чтобы это напомнило вам кое о чем? — тихо сказала Лиза. Если, говоря о напыщенной самоуверенности англичан, Майкл имел в виду типов вроде Ардена, то Лиза хорошо его понимала. Она впервые испытала чувство солидарности с Майклом.

Джеймс Арден был из тех, кто считает, что дела могут подождать до конца обеда. Быстрые ленчи из одного блюда плюс деловые разговоры, к каким привыкли американцы, были не для него. Арден потратил более часа на то, чтобы оценить кухню «Савоя» и показать себя.

Заказывал Майкл О'Донован, но ни одно блюдо нельзя было заказать, не выслушав совет Ардена.

— Позвольте вам заметить, что семга в этом ресторане так себе. Лучше, мне кажется, заказать икру. Белужью икру невозможно испортить, этим она мне и нравится.

Хотя список вин подали Майклу, Джеймс и тут немедленно вмешался.

— Нет ли у вас еще бутылочки «Романи Конти» 1982 года, которое мы пили, когда обедали здесь на прошлой неделе с председателем «ИТИ»? На вина у меня настоящий нюх, — доверительно сообщил он Лизе, давая понять, что разговаривает с девушкой как один специалист по винам с другим. — Меня не проведешь, всучая мне ту гадость, которую они обычно выдают за бургундское. «Вино слишком молодое», — говорю я им.

Когда официант убирал тарелки после второго блюда, Лиза незаметно взглянула на часы. Без пятнадцати два. Интересно, Арден ест когда-нибудь досыта, кроме тех случаев, когда кто-нибудь приглашает его в «Савой»?

— Пожалуй, все, — заявил Арден. — Разве еще кофе с сигарой.

Майкл сделал знак официанту, а потом достал из кармана блокнот в кожаной обложке.

— Я говорил вашему секретарю, Джеймс, — начал он, — что мы с мисс Табор вылетаем сегодня в Белфаст. В три часа мы покидаем «Браунз».

— Очень жаль. Вы лишаете меня повода пропустить пресс-конференцию премьер-министра. Между нами говоря, удовольствие маленькое. Ха-ха.

Лиза старалась не смотреть в глаза Майкла.

— Если вы не хотите лишиться чего-нибудь еще, оставшееся время лучше посвятить обсуждению дел «Стар Ойл», — ледяным голосом ответил Ардену Майкл. — Все запросы на лицензии на добычу нефти уже поступили в КПТЭ?

— Это останется между нами? — спросил Арден.

— Не совсем так. Я нахожусь здесь по поручению «Стар Ойл» и по приезде хотел бы проинформировать ее президента, действительно ли их консультант в Лондоне обладает тем влиянием, за которое ему платят, чтобы председатель, в свою очередь, мог отчитаться перед Советом директоров.

Арден не мог консультировать компанию по вопросам финансов и менеджмента, он мог предложить только свои политические связи, свое влияние на нужных людей. Обычно Майкл избегал упоминаний о том, сколько платят политикам за их услуги, но Ардену явно стоило напомнить, что он получает деньги от «Стар Ойл» не за свой дурацкий французский акцент, который он демонстрирует, потягивая вино по сто двадцать фунтов за бутылку.

На лице Ардена отразилось замешательство, но он быстро овладел собой.

— Я знаю из авторитетных источников, что в КПТЭ уже готовы вплотную приступить к вопросам о выдаче лицензий заокеанским компаниям. Все запросы уже поступили. Их восемь.

— Какие английские компании хотят получить лицензии?

Арден назвал четыре британские компании, возглавлявшие консорциум.

— А как насчет «Оклахома Петролеум»? Кто их английский компаньон?

— В последний момент фирма «Англо-Норт» подала заявку как официальный партнер «Оклахома Петролеум».

Майкл и Лиза переглянулись.

— У нас была информация, что «Оклахома Петролеум» предпочитает не увеличивать размеры консорциума.

— Они узнали, что для получения лицензии им необходимо обновить свое техническое оснащение. «Англо-Норт» имеет более мощную технологическую базу. Так что объединение выгодно и тем, и другим.

— Вы назвали пять претендентов. «Стар Ойл» — шестой. А остальные два?

— Оба из Саудовской Аравии. Конечно, они не претендуют на то, чтобы разрабатывать участки самостоятельно, но, как всегда, хотят владеть пакетом акций.

Арден стряхнул пепел, не сводя глаз со своей сигары.

— Каковы наши шансы? — спросил Майкл.

— Пока еще рано утверждать что-нибудь определенное. Но вы можете быть спокойны, дорогой Майкл, я делаю все для того, чтобы разъяснить тем, от кого это зависит, все преимущества решения в пользу «Стар Ойл». А теперь, когда станет известно о том, что «Стар Ойл» решила объединиться с «Бритиш Рефайнери», это будет очень на руку, когда дело дойдет до председателя КПТЭ. Кстати, я несколько раз беседовал по телефону с сенатором Морли. Я составлю для него расписание, чтобы он смог повидать как можно больше влиятельных лиц, когда приедет в Лондон. Это замечательно, что на стороне «Стар Ойл» такой влиятельный сенатор. Две аварии на нефтяных платформах отнюдь не облегчают мою задачу. Слишком много жертв, слишком много жертв, — голос Ардена звенел, как натянутая струна.

— Судебное расследование не подтвердило обвинение компании в халатности. Авария могла произойти при любом руководстве. Теперь вопрос только в страховых компаниях. Утрясти его — дело времени.

— Да, конечно, результаты судебного расследования пришлись очень кстати. Но тем не менее такие вещи всегда оставляют след. Я принял меры, чтобы убедить как можно больше нужных людей. Но, в конце концов, решение будет принимать председатель КПТЭ. Мы с Яном Лонсдейлом вместе учились в Оксфорде. Хороший парень. Знакомы с ним?

— Нет. Хотелось бы познакомиться.

Арден задумался.

— Сколько вы с Лизой пробудете в Белфасте?

— До завтра. Вернемся часов в шесть. В пятницу я рассчитывал вернуться в Вашингтон, но, если наклюнется что-нибудь важное, могу остаться на выходные.

— Сегодня вторник. Моя рабочая неделя забита до невозможности. У Яна наверняка не лучше. Но, думаю, мне удастся устроить так, чтобы вы были ему представлены.

Министры кабинета были безумно перегружены работой, но, с другой стороны, у них был огромный штат служащих, комфорт, положение в обществе. Жизнь и простых членов парламента сильно отличалась от жизни министров кабинета. Ничего похожего на те блага, на которые имел право любой американский конгрессмен. Офис Ардена в Палате общин напоминал камеру викторианской тюрьмы. Он делил его с другим членом парламента Бобом Бриндлом, парламентским секретарем Яна Лонсдейла. В обязанности парламентского секретаря входило следить за тем, чтобы министр не утратил связи с рядовыми членами своей партии.

— Предоставьте это мне, — сказал Арден. — Я сообщу вам в «Браунз», что удалось сделать. Обещать ничего не могу, но постараюсь. Хотя дело, дорогие мои, нелегкое.

Арден взглянул на Лизу.

— Обязательно скажу Яну, что хочу познакомить его с хорошенькой девушкой.

На непроницаемом лице Майкла на секунду появилось удовлетворенное выражение.

17

Дом Лонсдейлов в поместье Форд-Сьера был завален продуктами, чемоданами и перевязанными разноцветными ленточками подарками, присланными ко дню рождения Сэма — ему исполнялось восемь лет. Здесь же валялись три куклы, с которыми не могла разлучиться Нина, и ящик розового Каберне-Совиньон 1985 года, который заказал Ян по случаю дня рождения сына.

Мать Пэтси любила повторять, что, если у вас есть загородный дом, нужно иметь двойной набор всех необходимых вещей — зубных щеток, косметики, одежды. Только так можно избавить себя от необходимости два раза в неделю паковать чемоданы.

Но Пэтси, в отличие от миссис Фосетт, была ужасно несобранной. Сколько раз составляла она список вещей, необходимых в загородном доме, но все равно не удавалось обойтись без чемоданов. Спасибо еще Греве, их горничной из Норвегии. Она всегда упаковывала детские вещи. Правда, Пэтси иногда уставала от необходимости общаться с Гревой.

— Но зато какая от нее польза в хозяйстве, — говорила дочери миссис Фосетт, когда та начинала передразнивать акцент Гревы. Миссис Фосетт придерживалась теории, согласно которой приятные и малоприятные вещи должны быть в некотором балансе. Она считала, что это помогает сделать сложную жизнь по возможности приятной.

Сэм и Нина ходили в частную дневную школу, большинство учеников которой проводили выходные за городом, поэтому занятия по пятницам заканчивались в два тридцать.

Час пик по пятницам начинался часа в три, поэтому Пэтси обычно успевала забрать детей вовремя. Кто-нибудь из них забирался на переднее сиденье машины, уже забитой вещами, другой садился сзади с Гревой. Если им везло, они добирались до поместья, которое Лонсдейлы в шутку называли «Свиная ферма», в начале пятого. Но так обычно получалось, если министерству транспорта не приходило очередной раз в голову перекопать шоссе М40 как раз перед уикэндом.

«Свиная ферма» находилась в пригороде Шустона, на границе Уорвикшира, где находился избирательный округ Яна, и Оксфордшира. Дом был сложен из костволдского камня и в лучах солнца отливал золотом. К дому примыкало четыре акра земли, с нестриженой травой, яблонями, малиной и следами попыток Пэтси посадить огород. Ферма была окружена забором. С одной стороны она упиралась в подножие высокого холма. Пэтси нравилось смотреть, как восход или закат окрашивает небо над вершиной холма в малиновый цвет. В такие минуты она чувствовала себя безмятежно счастливой.

Хотя Пэтси очень нравилось отдыхать на ферме, иногда она позволяла себе поворчать по поводу тех обязанностей, которые были связаны с проживанием в избирательном округе. Не то, что бы избиратели часто хотели видеть Яна, в конце концов, ему платили за то, что он представлял их в парламенте. Кое-что иногда требовалось от самой Пэтси. Когда она была в хорошем настроении, ее это нисколько не угнетало. Но иногда Пэтси очень не хотелось отправляться в субботу на открытие какого-нибудь сельского праздника или на обед со сбором пожертвований для какого-нибудь фонда. Тогда она с негодованием заявляла Яну, что чувствует себя женой какого-нибудь зануды-викария. Мать утешала Пэтси, рассказывая дочери, что во времена ее молодости предполагаемый кандидат от партии консерваторов должен был привести свою жену на заседание избирательной комиссии. Однажды кто-то из членов комиссии попросил жену кандидата пройтись и повернуться так, чтобы ее было видно со спины. Но Пэтси в такие моменты не могло рассмешить что-либо, имеющее хоть какое-то отношение к избирателям.

В эту пятницу Ян приехал в Шустон раньше Пэтси.

Машина полагалась министру только в тех случаях, когда он совершал поездки по делам министерства или палаты. Но, поскольку Ян почти всегда брал с собой один-два портфеля с министерскими бумагами, шофер обычно отвозил его в Шустон. (Некоторые члены правительства, например министр спорта, тоже частенько прихватывали с собой министерские чемоданчики, чтобы воспользоваться лишний раз машиной, хотя в чемоданчиках чаще всего не было ничего, кроме свежих газет.) Сегодня Ян читал план встречи с североирландскими владельцами текстильных фабрик, намеченной на понедельник. Крис не отрывал глаз от дороги. Ему еще предстояло гнать машину обратно в Лондон.

Ян оставил портфели в небольшом кабинете, затем прошел в их с Пэтси спальню. Он уже в который раз подумал о том, как ему нравится эта непритязательная домашняя обстановка и вид на Эдж-хилл, открывающийся из окна их спальни.

Затем Ян направился в пристроенный к дому деревянный сарай, приспособленный им под гараж, вывел оттуда свой «лендровер» и поехал в Шустон, где у него был небольшой офис в помещении избирательной комиссии. Он добрался туда ровно в три часа.

Как и положено члену парламента, Ян умел организовывать свое время. Например, сегодня он успел принять семерых избирателей, посчитавших нужным обсудить с ним свои проблемы, заехал к трем членам своей партии и успел побывать в местном трактирчике и продемонстрировать свою демократичность и доступность для всех желающих с ним пообщаться.

Ян вернулся домой около половины девятого. Заслышав звук подъезжающей машины, Нина выбежала ему навстречу в ночной рубашке. Подхватив дочь на руки, Ян прошел с ней на кухню. Пэтси стояла у плиты и дула на ложку с соусом.

— Передник тебе очень идет, — сказал Ян.

Пэтси шутливо поморщилась. Это должно было означать, что она не собирается провести в переднике всю свою жизнь, хотя и оценила комплимент.

Пэтси не любила готовить и старалась как можно чаще перекладывать эту обязанность на Греву. Однако за городом ей нравилось возиться у плиты, и Греве оставалось только мытье посуды. Иногда Ян тоже делал что-нибудь по дому, но на него никто особенно не надеялся: он всегда привозил с собой эти несносные рыжие чемоданы, к тому же у него была куча обязанностей по избирательному округу.

Поцеловав детей на ночь, Ян и Пэтси спустились в гостиную. По вечерам в доме было довольно-таки прохладно, и в гостиной разжигали камин. Супруги уселись в кресла, стоящие по обе стороны камина.

— Ты не можешь себе представить, как приятно оказаться дома, — сказал Ян. — Когда приезжают твои родители?

— Они собирались выехать из дома в двенадцать тридцать. Сэм хочет, чтобы великое празднество началось во время ленча.

— Нельзя ли немножко отодвинуть ленч? Очень неприятно, но Боб Бриндл уговорил меня принять с утра Джеймса Ардена. Он привезет с собой двоих американцев. Они хотят обсудить со мной что-то, касающееся КПТЭ.

— У-у-у, — на лице Пэтси появилась гримаса отвращения. — Не выношу Джеймса Ардена. Как раз из-за таких напыщенных идиотов люди плохо думают обо всех членах парламента.

Ян засмеялся.

— Ты же знаешь, как наседает на меня Боб из-за того, что я провожу мало времени в обществе рядовых членов партии. А Джеймс Арден, что ты там ни говори, член двух комитетов, очень тесно связанных с КПТЭ. Боб с Джеймсом сидят в одном кабинете.

— Так почему бы Бобу не пригласить Ардена с этими американцами к себе?

Вопрос был риторическим.

— Я сказал Бобу, что у нас семейный праздник, и сорок пять минут — это максимум, на что они могут рассчитывать. Достаточно будет, если ты выйдешь с ними поздороваться. Все остальное я беру на себя.

Пэтси не хотелось портить вечер, и она отодвинула мысли о Джеймсе Ардене на задний план. С обворожительной улыбкой она подошла к креслу мужа.

— Это Эдж-хилл, — сказал Арден, сбавляя скорость. — Во время битвы роялистов с пуританами здесь был убит выстрелом из мушкета один из моих родственников. Хорошо хоть пуля попала в приличное место. Ха-ха.

Машина остановилась перед белыми воротами, давно уже требовавшими покраски.

— Я открою, — предложил Майкл.

Ян встречал их на пороге дома. Лиза была несколько разочарована его видом. Перед ней стоял человек средних лет в поношенных твидовых брюках, полосатой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей и мятом льняном пиджаке голубого цвета. Лиза иначе представляла себе главу могущественного КПТЭ.

— Это Лиза Табор и Майкл О'Донован, — представил гостей Джеймс Арден.

Пожимая руки, Ян внимательно разглядывал девушку, отмечая про себя, что у нее сиреневые глаза, стройные загорелые ноги и красивые белокурые волосы. Когда Ян повел гостей в дом, Лизе стала заметна его хромота, и она удивилась про себя тому, что этот недостаток делает его, казалось, более привлекательным.

— Что хотите выпить? — поинтересовался Ян. — Мы можем пройти в сад. Джеймс, наверное, сказал вам, что сегодня день рождения моего сына. Поэтому прошу простить, что я не могу уделить вам много времени.

Удобно устроившись в плетеных креслах вокруг деревянного стола, они смогли наконец приступить к беседе. Ян смотрел на Майкла и пытался угадать, какие отношения связывают девушку с этим сдержанным и явно замкнутым мужчиной.

— Майкл — правая рука Джока Лиддона, — сказал Арден таким тоном, как будто один из министров британского кабинета просто не мог не знать Джока Лиддона.

— «Дж. М. Лиддон» консультирует чуть ли не все отрасли промышленности, заинтересованные вкладывать средства в промышленность по эту сторону океана, — добавил Джеймс. — Лиза — одна из сотрудниц фирмы.

— Что вы делаете в Англии? — спросил Ян, адресуя свой вопрос в основном к Лизе.

— Я изо всех сил стараюсь поспевать за Майклом. Подробности лучше выяснить у него.

Ян вопросительно взглянул на Майкла.

— Один из вопросов, который я приехал проконтролировать, — это строительство в Ольстере нефтеочистительного завода совместно с «Бритиш Рефайнери», сэр.

Яна всегда удивляло, когда люди его возраста называли его «сэр».

— Само собой разумеется, — продолжал Майкл, — что «Стар Ойл» начнет строительство, только если получит лицензию на освоение нефтяных участков на Гебридах.

— Почему нефтеочистку хотят строить именно в Северной Ирландии? — спросил Ян.

— Это близко к Гебридам, к тому же там благоприятные условия для инвестиций. А поскольку правительство Британии озабочено проблемой безработицы в Ольстере, мы рассчитываем получить от вашего комитета кредит на развитие, тем более что нефтеочистка — совместное предприятие.

— Понимаю, — без особого выражения сказал Ян.

Майкл продолжал:

— И, конечно, мы готовы предложить вам в качестве компенсации вложить средства в американское предприятие, если хотите, в какой-нибудь другой отрасли.

Яну импонировала прямота Майкла О'Донована. Он попытался прикинуть в уме, сколько рабочих мест можно будет создать, если «Стар Ойл» и «Бритиш Рефайнери» построят завод в Ольстере. Видит бог, правительству Британии давно уже пора было всерьез заняться проблемой безработицы в Ольстере, и разве не замечательно, что американцы хотят помочь им в этом деле, с риском вкладывая деньги в промышленность Северной Ирландии.

Ян неожиданно вспомнил Морин — как она сидела на диване, раздвинув ноги и позевывая.

— Хотите обсудить проблему работы для трех сотен трудолюбивых ирландских парней, господин министр? Или поговорим о Пэтси?

К черту Морин. К черту эту дурацкую фабрику мотоциклов. Он заставил память отключиться.

Затем Ян задумался о другом предложении Майкла — организовать возможность вклада в американскую промышленность. Интересно, какие отрасли промышленности представляет Лиддон. Это можно будет выяснить у Ардена через Боба Бриндла. Джеймс Арден был жутким занудой, но на сей раз, похоже, мог оказаться полезен.

Ян и Майкл обменивались вопросами и ответами еще минут десять. Джеймс Арден иногда вставлял реплики, и не настолько глупые, как от него можно было бы ожидать. Несколько раз Ян обращался к Лизе, спрашивая ее мнение по тому или иному поводу. Ответы ее были умными, но предельно краткими. Она предоставляла Майклу вести беседу.

Потом в сад вышла Пэтси. Оба гостя с первого взгляда поняли, что она не была английской уютной маленькой женушкой. Арден говорил, что Пэтси писала детские книжки, и Лиза представляла себе некое эфирное создание в платьице в цветочек. На деле же перед ней стояла мягкая чувственная женщина в шелковой футболке и легких брюках. Волосы Пэтси были завязаны в два хвостика. Еще Лиза обратила внимание на ярко-красные ногти на ногах. Походка Пэтси свидетельствовала о спокойной уверенности в себе.

— Здравствуйте, — сказала Пэтси.

Ян представил ей гостей.

— Джеймса Ардена ты знаешь, — сказал он.

Пэтси вежливо, но довольно холодно приветствовала Ардена. Но на Майкла она посмотрела с интересом. Ее заинтересовала спокойная сдержанность этого человека. Она подумала о том, что хорошо было бы сделать набросок с этого лица с двумя складками у рта.

Лизу Пэтси рассматривала еще более тщательно. Каждый раз, как ей представляли хорошенькую девушку, она рассматривала ее не только со своей точки зрения, но и глазами мужа. Сейчас она прикидывала про себя, захочет ли Ян придерживаться намеченного графика, или же придется отложить ленч еще на полчаса.

— Очень жаль, что не могу присесть с вами, — обратилась она к гостям. — Ян, наверное, сказал вам, что сегодня день рождения нашего сына. В восемь лет это большое событие, — сказала Пэтси, как бы передразнивая саму себя, чтобы шуткой смягчить напоминание о том, что гостям не стоит засиживаться. — Вот-вот приедут мои родители, чтобы принять участие в празднестве. Надеюсь, вам нравится в Англии.

Она улыбнулась гостям и побежала в дом. Где-то внутри детский голос радостно кричал:

— Бабушка с дедушкой едут!

Через несколько минут Сэм и Нина показались в саду в сопровождении симпатичной пары. Не касаясь друг друга и даже не глядя друг на друга, им удавалось производить впечатление единого целого даже на тех, кто видел их впервые. Майкл удивился, что они выглядят так моложаво. Но, прикинув, понял, что Пэтси, должно быть, слегка перевалило за тридцать, так что ничего удивительного, что ее родителям было чуть больше пятидесяти.

Миссис Фосетт помахала рукой зятю.

— Мы прогуляемся и вернемся.

Судья сделал приветственный жест и улыбнулся. Вся компания направилась к неухоженной части парка.

— Нам пора идти, — сказал Майкл, вставая. — Спасибо, что уделили нам время. Могу я прислать вам несколько предложений, которые, возможно, заинтересуют ваш комитет?

— Конечно.

— В комитет? Или в Палату общин?

Ян заколебался.

— Наверное, проще написать в комитет. С пометкой «лично».

Проводив гостей к машине, Ян вернулся домой, недоумевая про себя, с чего это у него вдруг мелькнула мысль сказать Майклу О'Доновану, чтобы тот адресовал свое письмо в палату. Дело, в котором была заинтересована «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл», явно касалось комитета. Его секретарь в палате занимался общими вопросами, не касающимися КПТЭ, включая личные дела Яна. (Тут ему опять пришлось прогнать образ Морин.) «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл» никогда не будет иметь никакого отношения к его личной жизни. Или будет? И тут ему почему-то вспомнилась Лиза Табор.

— Письма с пометкой «лично» доходят до министра? — спросила Лиза, когда Эдж-хилл скрылся за поворотом. Она сидела на заднем сиденье.

— Сначала их вскрывает один из личных секретарей, так что, если вы хотите написать о чем-нибудь интимном, имейте это в виду. Но потом они обязаны передать письма с пометкой «лично» министру, если, конечно, в письме, ха-ха, нет бомбы.

Арден был в хорошем настроении. Организовав этот визит, он с лихвой окупил гонорар, получаемый от «Дж. Д. Лиддон». Теперь можно будет намекнуть на повышение суммы.

— Сегодняшний визит наверняка пойдет на пользу делу, — сказал Арден. — Кстати, Ян Лонсдейл скоро отправляется с официальным визитом в Вашингтон.

Боб Бриндл, будучи парламентским секретарем Яна, всегда был в курсе его планов, и Арден как бы невзначай спросил своего соседа по кабинету, когда его босс отправляется в очередную поездку.

Майкл достал из кармана свой черный кожаный блокнот.

— Вам известны сроки?

— С шестого по тринадцатое июля. Думаю, жена поедет вместе с ним. В Вашингтоне они будут жить в посольстве Великобритании. Посол собирается дать обед в их честь. Не сомневаюсь, что обед будет шикарным. Промышленность, торговля и энергетика — самые актуальные вопросы для обеих стран. Председатель КПТЭ почти такая же важная шишка для американцев, как министр иностранных дел.

Арден был доволен собой. Все, что произошло сегодня, безусловно, должно было поднять его авторитет в глазах Майкла.

— Вам известно что-нибудь еще об их планах? — спросил Майкл.

— Конечно, дорогие мои.

Одной из замечательных способностей Ардена была хорошая память на числа.

— Первые три дня Лонсдейл пробудет в Вашингтоне, затем отправится изучать промышленные предприятия Питтсбурга и Кливленда. Потом они с женой проведут уик-энд с близкими друзьями Пэтси Лонсдейл. Вы знакомы с редактором «Уорлд»? Джорджи Чейз? Она жена Хьюго Кэррола. Того самого Кэррола из «Ньюс».

— Я знаком с ним, — сказал Майкл.

Лиза промолчала.

18

Три стула в офисе Джока были заняты. Над одним из них поднимались клубы табачного дыма.

Говорил Майкл О'Донован.

— Я заметил, что Ян Лонсдейл не обходит вниманием хорошеньких девочек, но что касается КПТЭ, тут он играет по правилам.

— Ну что ж, — ответил Джок, — не так просто найти в британском кабинете продажного министра. Но есть много способов разрешить наши проблемы.

Стряхнув пепел, Лиддон продолжал:

— Буква «Т» в названии КПТЭ означает торговлю. И Лонсдейл не такой дурак, чтобы не прикинуть в уме, насколько выгодны ему вложения американцев в Северную Ирландию. Тебе, Майкл, удалось привлечь его внимание. Но у Лонсдейла много других дел, поэтому нам надо почаще напоминать ему о себе.

Джок поглядел на Лизу оценивающе, такими глазами, как смотрят на дорогое украшение или на аппетитный кусок мяса, лежащий на тарелке. Девушка не ответила на его взгляд.

В кабинет вошла Дженси.

— Извините за беспокойство, — обратилась она к Майклу О'Доновану, — но с вами срочно хочет поговорить сенатор Рурк.

Несколько секунд Майкл колебался, затем обернулся к Джоку.

— Это, должно быть, по поводу той фабрики в Массачусетсе, — объяснил он и направился к выходу.

Джок проводил его взглядом, затем, обернувшись к Лизе, сказал:

— Майкл не из тех, кто станет что-то объяснять, когда его об этом не просят. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, как странно ведут себя люди, когда чувствуют за собой какую-то вину?

Джок откинулся на спинку стула, и глаза его тупо уставились в стену.

Молчание нарушила Лиза.

— Я не знала, что у Майкла есть какие-то дела с сенатором Рурком, — сказала она.

Джок поднял на нее тяжелый взгляд.

— Ты много чего о нем не знаешь.

— Это имеет отношение к Белфасту? — спросила Лиза.

Она вспомнила, что, когда они с Майклом прибыли в Ольстер, в отеле, у портье, его ожидали два сообщения от сенатора Рурка.

Джок не ответил на ее вопрос. Вместо этого он спросил:

— Джеймс Арден не сказал, где Лонсдейлы собираются провести уикэнд с Джорджи и Хьюго? В Нью-Йорке? В Вашингтоне? На луне? Или на этом богом проклятом Восточном побережье?

— Он не знает.

Джок нажал кнопку селектора. Голос Дженси ответил:

— Да?

— Я хочу поговорить с Джорджи Чейз. Позвоните в «Уорлд» и узнайте, сможет ли она сейчас ответить на звонок. Я позвоню ей с прямого телефона. — Он опять нажал кнопку и продолжал, обращаясь к Лизе:

— Джорджи терпеть не может автоответчик. Она говорит, что шуршание на пленке заставляет думать, что ей звонят из какого-нибудь дурацкого космического корабля. Так что лучше постараться застать ее лично. Раз я собираюсь попросить об одолжении, не стоит раздражать ее.

Джок затушил окурок.

— Его величество честность — мистер Хьюго Кэррол — совсем не то, что его жена. Не думаю, чтобы я мог иметь с ним дело. Уж больно много у него всяких дурацких принципов. Когда нам что-нибудь от него понадобится, наверное, этим придется заняться тебе, Лиза.

На этом их небольшое совещание закончилось. Лиза вышла из кабинета.

Когда за ней закрылась дверь, Джок опять вызвал по селектору своего личного секретаря:

— Дженси, чем ты там, черт возьми, занята? Решаешь, с кем сегодня будешь трахаться? Дозвонилась до Джорджи Чейз?

Джок зажег новую сигару и откинулся на спинку стула.

Через секунду зазвонил его личный черный телефон.

— Джорджи Чейз может говорить с вами сейчас, — услышал он голос Дженси. — Соединяю.

Всю эту болтовню о погоде Джок, как всегда, решил опустить.

— Готов спорить, — начал он, — вы уверены, что я звоню сказать, что объявление о сахаре прошло в нужном месте и мой клиент хочет дать еще одно. Но я звоню не только за этим. У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. «Уорлд» собирается освещать визит в Америку Яна Лонсдейла?

— Я хочу дать цикл статей об англо-американской торговле и сотрудничестве, приуроченный к этому визиту, — ответила Джорджи. — А что?

— Возможно, я могу помочь вам в этом деле. Мой вице-президент, Майкл О'Донован, только что вернулся из Англии. Во время поездки он был у Лонсдейла в его загородном доме. Я не знаю человека, который знал бы больше Майкла о промышленности, торговле и энергетике Британии, в том числе в тех регионах, где есть противоречия. Я имею в виду большие противоречия. Почему бы вам не прислать к нам в офис своего репортера, чтобы он поговорил с Майклом. Я попрошу его помочь «Уорлд» всем, чем только можно.

— Было бы замечательно, — ответила Джорджи.

— И вот еще что. Майкл сказал, что мне нужно будет встретиться с Лонсдейлом во время его визита. Я слышал краем уха, что Лонсдейлы проведут с вами уикэнд. Если не секрет, где? В одном из ваших дворцов?

— Вряд ли это можно назвать дворцом. Я имею в виду наш дом на Восточном побережье.

— Как насчет того, чтобы пригласить старину Джока заглянуть на пару рюмочек. Обещаю вести себя хорошо. И даже улыбаться этим вашим двум черным людоедам.

Джорджи рассмеялась.

— Ты дружишь с Яном Лонсдейлом или Джорджи — с Пэтси Лонсдейл? — спросила Лиза.

— В основном второе, — ответил Хьюго. — Джорджи познакомилась с Пэтси в Оксфорде, потом они вместе снимали квартиру, пока Пэтси не вышла замуж. Но с Яном мы тоже прекрасно ладим. Я познакомлю вас. Он тебе понравится.

— Разве я не говорила тебе, что успела познакомиться с Яном Лонсдейлом, когда мы были в Англии. Правда, мельком.

— Что? — Хьюго был сильно разочарован. Это он должен был быть тем человеком, который представит Лизу председателю КПТЭ. — Как это получилось?

— Через одного члена парламента, знакомого Майкла О'Донована. Мы ездили в загородный дом Лонсдейлов в Уорвикшире.

Кто-нибудь другой, вернувшись из Англии, давно бы уже обмолвился о своей встрече с министром кабинета, но в Лизе настолько сильна была привычка сообщать о себе как можно меньше, что она не упомянула Хьюго о визите к Лонсдейлам. И сейчас она сообщила ему об этом только потому, что это все равно выплыло бы наружу во время их с Джоком поездки к Хьюго на Восточное побережье.

— Ну и как они тебе? — спросил Хьюго.

— Понравились, — ответила Лиза.

— Ян может в один прекрасный день занять один из самых высоких постов в Англии. — Многие считают, что для того, чтобы достигнуть вершин в политике, нужно быть безжалостным, жестоким человеком, — задумчиво произнесла Лиза.

— Смотря что понимать под жестокостью, — ответил Хьюго.

Хьюго приподнялся и посмотрел на Лизу сверху вниз. Они лежали на лужайке в Вашингтон-парке. Под ними было красное покрывало, рядом стоял контейнер для охлаждения вина и корзина для пикников. Неожиданно Хьюго почувствовал себя юным студентом, который был наконец наедине с девушкой, о которой мечтали все студенты, но она выбрала его.

Лиза улыбнулась ему. Сегодня глаза ее опять отливали фиолетовым. Она вновь посмотрела на небо, на тронутые закатом маленькие облачка, постепенно, по мере того, как садилось солнце, становившиеся из белых темно-синими.

Хьюго смотрел на громаду мемориала Джефферсона, возвышавшуюся по ту сторону Потомака. В наступающих сумерках мемориал казался еще объемнее, чем всегда. Он вспомнил студенческие вечеринки на последнем курсе университета. Сейчас он был в том же состоянии блаженного опьянения, когда все кажется волшебно-таинственным и каждой клеточкой жадно впитываешь свежесть ночного воздуха.

Все чувства Хьюго особенно обострились с того момента, как он влюбился в Лизу. Теперь он спал, отключив кондиционер и распахнув настежь окна, разве что было совсем уж душно. Иногда через раскрытое окно до Хьюго доносился крик совы, заставлявший его вздрогнуть. Просыпаясь по утрам за несколько минут до будильника, он был настолько переполнен счастьем, думая о Лизе, что солнечный свет казался ему невыразимо прекрасным, сливался для него воедино с образом любимой, вызывавшим неизменное желание.

Когда Хьюго шел через сад по тропинке к воротам, за которыми его ждала машина, он, казалось, видел каждую травинку на лужайке, хотя раньше, глядя на эту лужайку, мог разве что задуматься, не стоит ли нанять садовника на неполный рабочий день.

Его любовь к Лизе была подобна опьянению.

Хьюго старался не появляться с Лизой в ресторанах, где их могли бы увидеть вместе. Летом это было довольно просто. Сегодня они уже во второй раз выезжали на пикник. Хьюго посылал Уитмора в «Уиллард» за корзиной с продуктами и вином — копченая семга, омары, бутерброды с филе цыпленка, шампанское или шабли на льду в зеленом кожаном контейнере.

Тот их первый вечер, когда Хьюго привез Лизу к Имоджин Рендл, был единственным, когда он появился с девушкой у кого-то из своих друзей.

Лиза не говорила ему, что мечтает о том, чтобы он ввел ее в другие дома своих влиятельных друзей, в престижные политические клубы, а когда-нибудь и в Белый дом. Она была достаточно хитра и умна, чтобы не торопить события.

Хотя прошло не более двух недель с тех пор, как Хьюго первый раз любовался на отражение Лизы в шератонских зеркалах, ему казалось, что все это длилось вечность, так сильно он каждый раз ждал их свиданий, оставлявших после себя чувство полного удовлетворения, которое через несколько дней вновь сменялось жгучим желанием.

— Я хочу, чтобы вы заехали в Райкрофт Лодж на обед, а не только на коктейль, — сказал Хьюго, глядя в фиолетово-голубые глаза Лизы, в которых отражались розоватые облака. — Вы с Джоком опять остановитесь на побережье у Хэммонда и Лотти Маршалл?

— Насколько я знаю, нет.

— Обидно проделать такой путь из Вашингтона только для коктейля.

Лиза рассмеялась.

— Джоку очень нужно поговорить с Яном Лонсдейлом. Но, с другой стороны, Лиддон любит высокие здания с лифтами и шум города. Проведя чуть больше часа на побережье, Джок будет счастлив проделать любой путь, только бы опять оказаться в Вашингтоне.

Лиза перевела взгляд на Хьюго. Тот полулежал на одном локте, склонив над ней лицо, обрамленное встрепанными, как у мальчишки, волосами. Рука его лежала на груди девушки.

— Когда я заговорила о жестокости, — сказала Лиза, — я имела в виду готовность сделать все, чтобы добиться цели. Тебе приходилось так поступать на пути к вершинам политики?

Хьюго задумался, прежде чем ответить.

— Все это не совсем так, как ты себе представляешь. Но иногда приходится быть безжалостным и к себе, и к другим. Я имею в виду такие ситуации, когда приходится брать себя в руки, чтобы твои личные чувства и привязанности не мешали принять правильное политическое решение. Но я бы скорее назвал это твердостью, а не жестокостью. Ян Лонсдейл как раз человек твердый.

— А что у него за семья?

Хьюго опять задумался, затем произнес:

— Думаю, что их с Пэтси брак — один из самых счастливых среди английских политиков. А что?

Протянув руку, девушка погладила Хьюго по лицу.

— Просто интересно.

19

— С каких это пор мы решили кормить читателей манной кашей, — неистовствовала Джорджи Чейз. — «Уорлд» никогда не был журналом для беззубых, — добавила она и повторила, что план главной статьи следующего номера, представленный ей редактором обозрений, ниже всякой критики, и что если редактор не сделает вывода, Джорджи придется серьезно задуматься на его счет.

Сотрудники Джорджи предпочитали не давать ей повода задуматься на свой счет. Если это произошло хотя бы один раз, уже нельзя было быть уверенным, что в любой момент не последует увольнение.

К тому же те, кто переставал пользоваться расположением Джорджи, больше не посвящались в положение дел в журнале, теряли влияние на политику редакции, да и отношение к ним рядовых служащих сразу менялось.

Джорджи проводила совещание, сидя во главе большого стола, рядом с ней сидели ее заместитель и технический редактор, остальные семь стульев занимали руководители различных подразделений «Уорлд». Перед каждым лежал план его раздела в ожидании того момента, когда Джорджи захочет на него взглянуть.

Вдоль стены стояли десять служащих с блокнотами, готовые записывать указания Джорджи. Это были в основном редакторы, достаточно преуспевшие, чтобы быть допущенными на совещание, но не настолько, чтобы их усадили за стол.

Совещание началось в четверг в четыре часа. Это было второе совещание по текущему номеру. На пятницу было намечено еще два. Так бывало всегда, прежде чем девяносто шесть страниц «Уорлд» окончательно выверенные, сверстанные и превращенные в негативы, отправлялись в типографию.

На Джорджи была дорогая блузка с короткими рукавами. Остальные пять женщин, находящиеся в кабинете, были одеты в разноцветные летние костюмы. Никому из них не приходилось напоминать, что одеваться летом только в белое было привилегией главного редактора. Большинство мужчин были без пиджаков, а рукава их рубашек были подвернуты и пристегнуты специальными зажимами выше локтей, чтобы не испачкать рубашку, случайно облокотившись на сырые оттиски. Все мужчины были в галстуках и аккуратно подстрижены. Комната была ярко освещена, настолько ярко, что это вызывало ассоциацию с допросом третьей степени в каком-нибудь полицейском участке.

Лица сотрудников были напряжены. На лице некоторых, стоящих у стены, застыло выражение, говорящее: «Мы проходим через этот ад уже второй раз за сегодняшний день».

Заместитель Джорджи был старше остальных. На нем был надет пиджак. Третье по счету лицо в иерархии журнала — технический редактор — был человеком средних лет с приятным улыбчивым лицом. На нем поверх рубашки был шелковый блейзер.

Двадцать пар глаз пристально смотрели на лежавшую перед Джорджи статью, вызвавшую ее негодование.

— Возможно, в «Нью-Йорк таймс» у вас и прошла бы такая чепуха, но не здесь, — сказала Джорджи.

Стоявшие у стены переглянулись, на лицах сидящих за столом отразилось нетерпение. Надо было просмотреть еще очень много материала за те полчаса, что отводились на совещание. С раскритикованной статьей уже все было ясно. Оттиск передали худощавой серьезной женщине, отвечавшей за номер, которая тут же передала через стол макет раздела внутренних новостей. Заместитель главного редактора положил первый лист раздела перед Джорджи.

— Уже лучше, но надо еще немного доработать, — оценила Джорджи следующий раздел.

Его тут же передали одной из женщин, стоящих у стены, а перед Джорджи положили оттиски следующих двух страниц журнала.

— А вот это очень хорошо, — последовала оценка.

Служащие Джорджи никогда не знали, когда она была настроена миролюбиво, а когда готова была дать всем разнос. Это заставляло их мобилизоваться. Однако Джорджи понимала, что нельзя постоянно держать людей в напряжении. Если люди постоянно будут помнить, что сегодня должны работать лучше, чем вчера, а завтра — лучше, чем сегодня, то долго они не выдержат.

Перед ней положили следующий раздел. Если не считать заголовков, набранных жирным шрифтом, правая страница была пуста. Там было оставлено место для статьи корреспондента «Уорлд» в конгрессе, которую придерживали до последнего момента с тем, чтобы включить туда последнюю информацию о расследовании конгресса по поводу заменителей сахара. Любые свежие новости по поводу того, как вреден сахарин, были очень важны в стране, помешанной на здоровье. Слева были макеты двух рекламных объявлений — шарикоподшипникового завода и авиакомпании «Сингапур Эрлайнз». Джорджи усмехнулась. Вряд ли Джок особенно удивится тому, что она не пошла у него на поводу и не поместила его объявление перед статьей. Это было бы против всех правил редакции.

Перед Джорджи положили следующий разворот. На левой странице красовались фотографии двух оппонентов из Белого дома. Под фото было оставлено место для статьи об их конфликте. Справа было два рекламных объявления, набранных уже в цвете.

— Надо, может быть, немного подретушировать, — сказала Джорджи, поглядев на фотографии. — А как сама статья?

— Почти готова, — сказал один из мужчин, стоящих у стены.

— Хорошо.

Объявлениями Джорджи осталась недовольна.

На следующем развороте она увидела наконец объявление Джока. Справа была статья о племяннике первой леди, а слева — объявление, занимавшее целую страницу, в котором расписывалось, насколько натуральный сахар лучше всяких химических заменителей. Статью о сенатском расследовании по поводу сахарина и рекламу сахара разделяли две страницы. У Джока не было основания жаловаться. Вряд ли читатели настолько невнимательны, что могут забыть содержание статьи, перевернув пару страниц.

Когда начальник рекламного отдела несколько дней назад подал Джорджи список крупных объявлений, намеченных в следующий номер, она успела уже почти забыть о своем разговоре с Джоком Лиддоном. Но что-то такое промелькнуло в ее памяти, и она попросила начальника отдела:

— Поместите объявление о сахаре где-нибудь поближе к статье о расследовании, но не так близко, чтобы кому-нибудь пришло в голову, что у нас есть какой-то интерес в сахаре.

Внутри ее шел в этот момент безмолвный диалог с Джоком: «Вот заставишь своего клиента купить в следующем номере целый разворот, тогда я, возможно, скажу, чтобы твое объявление поместили рядом со статьей». Джок не ошибся, предположив, что с Джорджи можно поторговаться.

Все встали, собрали свои бумаги и направились к выходу из кабинета.

В коридоре Джорджи обратилась к Ларри Пенроузу — начальнику отдела внутренних новостей.

— В понедельник прибывает с официальным визитом председатель английского Комитета по промышленности, торговле и энергетике Ян Лонсдейл. Американские газеты совсем не знакомят читателей с членами британского правительства. Только с премьер-министром. Но Лонсдейл вполне может со временем переселиться на Даунинг-стрит. Я хочу представить его рядовым американцам. Продумайте, как лучше это сделать, Ларри.

— Конечно, — ответил Ларри Пенроуз.

— Возможно, следует послать Нормана в Вашингтон. Пусть вылетает в воскресенье вечером. Там ему стоит заглянуть в «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл» и повидаться с Майклом О'Донованом. Майкл — большой специалист по Великобритании. Поднимите все, что есть в картотеке про Лонсдейла, и завтра покажите мне. Зайдите ко мне, пожалуйста, минут за двадцать до завтрашнего совещания, и мы с вами решим, как лучше все это организовать.

— Хорошо.

Когда Джорджи давала указания в форме вопросов, это могло означать одно из двух: либо она была в хорошем настроении, либо вне себя от бешенства. Но сегодня Ларри не уловил сарказма в ее вопросах. Вероятно, она успела выпустить пар, устроив разнос редактору обозрений.

В семь тридцать Джорджи переоделась в костюм с длинной юбкой, чтобы ехать на обед в честь нового посла Франции. Обычно Джорджи старалась заехать домой, прежде чем отправиться на ужин, чтобы хоть полчаса пообщаться с Сарой и Джеми. Сара любила стоять около матери, когда та наряжалась перед зеркалом.

— Какая ты красивая, мамочка, — говорила она. Но по четвергам Джорджи редко удавалось попасть домой — слишком много дел было в этот день в редакции. Вот и сегодня Джорджи отправлялась прямо на обед.

Прежде чем уйти, она набрала телефон офиса Хьюго. Последнее время поведение мужа было непредсказуемым. Иногда, после того, как Хьюго поднимал трубку и слышал ее голос, следовала долгая пауза, в которой таилась угрюмая враждебность. В других случаях, когда Джорджи просила Хьюго о чем-нибудь, он бросался выполнять ее просьбу с каким-то преувеличенным энтузиазмом.

Сегодня Хьюго был в хорошем настроении. Джорджи рассказала ему, что хочет приурочить цикл статей к визиту Яна Лонсдейла. Это заинтересовало Хьюго.

— Уже продумала, как все это подать?

— Только в самых общих чертах. Буду рада, если подскажешь что-нибудь интересное.

— Хорошо, но только после того, как закончу свою статью по этому поводу.

Оба рассмеялись. Джорджи приятно было услышать в голосе мужа не враждебность, а дружеское участие. Последние две недели Хьюго казался ей каким-то отстраненным, даже в постели.

— Пэтси приятно будет увидеть, что мы с тобой можем сделать для них с Яном, — сказала Джорджи.

Пэтси по-прежнему была ее единственной близкой подругой. Пэтси и Хьюго, не считая тех дней, когда он был в плохом настроении. Они с Пэтси общались по телефону и писали друг другу письма, но не виделись с того момента, когда Джорджи ненадолго приезжала в Лондон два года назад. Каждый раз, будучи в Лондоне, Джорджи обязательно выкраивала время пообедать с Фосеттами. Они по-прежнему были для нее идеалом. Не то, что бы она сама мечтала о таком браке, как у них, но в их обществе она чувствовала себя легко и уютно.

Вообще-то предаваться воспоминаниям было не свойственно Джорджи, да и юношеский идеализм в ней давно уступил место довольно жесткому отношению к жизни. Но в обществе Фосеттов в ней как будто исчезал налет здорового цинизма. И не только когда общалась с ними лично, но и когда писала им или читала их письма. Джорджи всегда ждала этих писем с нетерпением.

В машине на обед Джорджи размышляла о том, как лучше подать статьи об англо-американской торговле, связав их с визитом Яна. Интересно, какие дела с англичанами у Джока? Он не сказал ей, зачем ему надо видеть Яна. Джорджи улыбнулась, вспомнив Джока, его напористую энергию. Она часто вспоминала его таким, каким он был в Райкрофт Лодж — волосатая грудь под расстегнутой рубашкой, грубые ручищи. Его образ вызывал за собой образ Лизы в сарафанчике с двумя застежками на плечах. Джорджи ни разу с тех пор не видела Лизу, хотя Хьюго говорил ей, что раз или два случайно столкнулся с девушкой в Вашингтоне.

Машина остановилась у светофора. Выглянув из окна, Джорджи увидела прямо перед собой огромное здание с надписью «Ньюсуик». Их конкуренты занимали все здание. Не пытается ли Джок в данный момент заключить с редактором «Ньюсуик» какую-нибудь сделку вроде той, что заключил с ней? Интересно, а какой тактики он придерживается с мужчинами? В Джоке не было ничего такого, что могло бы импонировать Джорджи в сексуальном смысле. Тем не менее в тот самый момент, когда он кинул ей пачку сигарет через головы доберманов, она неожиданно почувствовала, как в ней шевельнулось что-то похожее на желание. Сейчас Джорджи вдруг осознала, что достаточно воспоминания о квадратных руках Джока с ухоженными пальцами, чтобы вызвать у нее это чувство.

В тот же самый четверг в Лондоне председатель КПТЭ сделал в Палате общин следующее объявление:

— Уважаемые члены парламента безусловно в курсе той полемики, которая велась в обществе по поводу мер, необходимых, чтобы избежать закрытия единственной в Белфасте фабрики по производству мотоциклов. Хотя продукция фабрики явно неспособна конкурировать с мотоциклами, импортируемыми из Дальневосточного региона, закрытие фабрики могло повлечь за собой довольно тяжелые политические последствия, учитывая сегодняшнее положение дел в Северной Ирландии. Поэтому мною принято решение вложить в развитие компании, выпускающей мотоциклы, сумму, необходимую для ее реорганизации и выходу на конкурентноспособный уровень в течение ближайших нескольких лет.

Смысл речи Лонсдейла был прекрасно понятен членам палаты, однако Боб Бриндл, парламентский секретарь Яна, посчитал нужным организовать выступление на телевидении одного из рядовых членов КПТЭ, с тем чтобы разъяснить публике смысл шага, предпринятого комитетом. То же самое, что на языке простых смертных, выступление его сводилось приблизительно к следующему: оппоненты КПТЭ выражали уверенность, что британское правительство сочтет для себя экономически более выгодным закрыть фабрику и оставить на улице триста человек. Но может ли правительство допустить увеличения доходов японских компаний за счет ущемления их коллег из Великобритании? Председатель КПТЭ ясно продемонстрировал, а один из членов комитета намерен подтвердить, что, несмотря на все зверства, творимые ИРА, сотрудничество с честными ирландскими предпринимателями было и остается основным направлением деятельности КПТЭ.

Обычно, принимая решение, Ян брал во внимание только его политическую целесообразность. Но в случае с фабрикой мотоциклов он не переставал спрашивать себя, насколько его действия диктуются страхом, который внушила ему Морин, предприняв попытку шантажа.

Каждый раз, когда при нем заходил разговор о фабрике, он вспоминал Морин, «ненавязчиво» дающую ему понять, что либо он позаботится о благополучии трехсот ирландцев, «чья вина только в том, что они не принадлежат к поганой протестантской церкви», либо она пойдет к Пэтси. Инстинктивной реакцией Яна на эту выходку было желание дать этой чертовой фабрике закрыться, чтобы Морин не думала, что его можно напугать.

Однако он вовремя опомнился, поняв, что нельзя только из желания поставить на место эту зарвавшуюся сучку принимать решение, противоположное тому, которое он принял бы, не появись в его жизни Морин.

Тем не менее Ян не переставал мысленно обдумывать, как ему обезопасить себя на случай, если Морин придет в голову привести свою угрозу в исполнение. Можно самому рассказать все Пэтси. Тогда Морин может болтать про него все что угодно — будет уже все равно. Но ведь таким образом он переложит всю тяжесть на плечи жены. Ян хорошо помнил каждое слово, сказанное им Пэтси девять лет назад: «Что я могу обещать тебе наверняка, так это то, что если когда-нибудь из ребячливости или мужского тщеславия, или еще бог его знает какой идиотской слабости характера, я позволю себе что-нибудь на стороне, я сделаю все для того, чтобы это никак не коснулось наших с тобой отношений». Так как же мог он теперь сообщить Пэтси то, что заставит ее страдать?

Ян решил продолжать жить под угрозой шантажа. От Морин не было ни слуху ни духу со дня их стычки в начале июня. Ян предпочитал про себя мягко называть их отвратительную ссору стычкой. Это позволяло ему как можно реже вспоминать, насколько они оба отвратительно выглядели.

В конце концов восторжествовал рациональный подход к проблеме, и Ян принял решение выделить из бюджета КПТЭ пятьдесят миллионов фунтов для вложения в североирландскую фабрику. Самое смешное, что теперь эта дрянь будет думать, что это из-за нее он принял решение, продиктованное на самом деле чисто политическими мотивами.

Все это показалось бы Яну скорее горькой иронией, если бы он знал о разговоре Морин с Майклом О'Донованом.

После ухода Майкла Морин спала очень плохо. Несколько раз она просыпалась, вспоминая его слова:

— Ты зациклилась на этой фабрике мотоциклов, потому что там работают твои братья. Но даже если фабрику не закроют, припугни его опять. Никогда не давай себе почувствовать благодарность к этим чертовым англичанам за их подачки. Продолжай преследовать их и жалить их. Кусай руку, которая тебя кормит.

— Твой босс знает, что ты работаешь на «Норейд»? — спросила Морин.

— Джок? — переспросил Майкл. — Я никогда не обсуждал это с ним. Он знает, что я близок с Пэтом Рурком, но не вдается в подробности. Так что можно ответить и так и эдак.

20

— О, Боже, — закатила глаза Пэтси.

Они с Яном сидели в самолете в ожидании вылета, но вместо желанного объявления по радио уже в третий раз передавали одно и то же:

— Мистер Гоблдегук, пожалуйста, подойдите к стойке регистрации пассажиров второго класса и назовитесь.

— Раз в жизни самолет приготовился взлететь вовремя, так нет же, — сокрушалась Пэтси, — сиди теперь парься четыре часа, пока они будут разыскивать чемоданы этого Гоблдегука.

Ян сделал красной ручкой очередную пометку на полях отчета, который он читал, подписался и перевернул страницу.

— Не знаю, что бы я предпочла, — продолжала Пэтси. — Просидеть здесь как крыса в крысоловке, пока будут обыскивать чемоданы этого придурка, а потом обнаружат, что его нет в самолете, потому что он заснул в зале ожидания. Или уж пусть лучше в его вещах действительно найдут бомбу, тогда хоть не зря здесь торчим.

— Я бы все-таки предпочел первую причину, — слегка улыбнувшись, ответил Ян, возвращаясь к тем абзацам, которые просмотрел невнимательно, слушая жену.

Пэтси хмуро глядела в иллюминатор на взлетную дорожку.

В этот момент в проходе, бодро улыбаясь, появился Ричард Норрис. Пэтси всегда поражалась способности этого человека появляться как по мановению волшебной палочки.

Норрис возглавлял личный офис Яна в КПТЗ, то есть был его главным личным секретарем, от которого зависело, сделать ли жизнь министра вполне сносной или превратить ее в сущий ад. Личному секретарю всегда приходится работать на два фронта. С одной стороны, ему необходимо соблюдать лояльность в отношении постоянного секретаря комитета, который останется на своем месте даже если сменится кабинет. С другой стороны, Норрис не должен был забывать и об интересах своего босса, хотя это и было не так важно: министры приходят и уходят. Каким образом личный секретарь будет метаться меж двух огней, зависит от его личной симпатии или антипатии к министру.

Ричард относился к Яну с глубоким уважением: ему нравилось, что министр ясно понимал задачи, стоящие перед комитетом, не любил пустой болтовни, а прямо шел к поставленной цели. Ему также импонировало в людях чувство юмора, которого Яну было не занимать. Никто не знает лучше личного секретаря, под каким давлением приходится жить и работать министру кабинета. Норрису очень нравился Ян Лонсдейл, и он делал все возможное, чтобы распределять это давление так, чтобы его босс испытывал как можно меньше неудобств.

Норрис сопровождал Яна в Вашингтон, так же как чиновник, отвечающий за проблемы международной торговли. Они летели в салоне первого класса, в трех рядах позади Яна и Пэтси. Ричард заказал билеты таким образом, чтобы у Пэтси не было ощущения, что служащие мужа дышат им в спину.

Когда Ян стал главой комитета, Норрис однажды случайно подслушал телефонный разговор между ним и Пэтси и был осведомлен о тех вспышках гнева, которое вызывало у миссис Лонсдейл чересчур требовательное отношение к ее мужу чиновников, состоящих под его началом.

— Они — твои служащие, — говорила Пэтси. — И какое их собачье дело, если ты решил отправиться с женой на ленч, не предупредив их.

Потом Пэтси узнала, что их с Яном разговоры могут случайно услышать, и с тех пор стала сдерживать свои эмоции по поводу чересчур непомерных претензий комитета к ее мужу.

Планируя расписание визита в Америку, Ричард постарался учесть пожелание Яна, чтобы для его жены поездка скорее напоминала отдых.

— Пилот говорит, что багажное отделение освободят и осмотрят минут за сорок, и в любом случае часа через полтора мы взлетим. Так как уже около двух, пилот распорядился подать пассажирам первого класса что-нибудь поесть.

Пэтси испытывала облегчение от того, что перегородка, отделявшая первый класс от остальных салонов, была опущена. Она вообще любила те удобства, которые гарантировала должность Яна, хотя подобострастное отношение некоторых людей к высокопоставленным лицам никогда ей не нравилось. Сейчас Пэтси было бы неприятно ловить спиной жадные взгляды пассажиров второго и третьего классов, направленные на стюарда, разливавшего по бокалам шампанское для пассажиров первого класса.

Посол Великобритании сэр Мартин Мастерс приблизился к трапу самолета, по которому сходили высокие гости.

— Моя жена просит извинить ее, миссис Лонсдейл. У нее сильнейший приступ мигрени. Но она рада будет вас приветствовать на обеде сегодня вечером.

Через десять минут министр и сопровождающие его гости покинули здание аэропорта имени Даллеса, попав в объятия влажной духоты за его пределами. Под знаком, запрещающим парковку машин, их ждал серебристый «роллс-ройс», куда сели Лонсдейлы и посол. Остальные должны были дождаться багажа и последовать за ними в стоящем рядом «ягуаре».

Через тридцать пять минут «роллс-ройс» въехал на Массачусетс Авеню.

— Мы с женой подумали, — говорил посол, — что вам наверняка захочется побыть одним и отдохнуть после поездки. Переодеваться не стоит. На обеде будут только миссис Мастерс, ваши сотрудники и несколько человек из посольства, которые ознакомят вас с дальнейшей программой.

Пэтси смотрела в окно, на улицу, состоявшую из одних посольств, каждое из которых было построено в собственном архитектурном стиле.

Сэр Мартин обернулся к Яну.

— Если хотите, мы могли бы обсудить с вами отдельные моменты, прежде чем к нам присоединятся остальные. Ужин в семь тридцать. В семь меня можно будет найти в кабинете. Надеюсь, что после столь утомительного перелета вам удастся вечером расслабиться, хотя это и будет почти что деловой ужин. Постараемся обговорить все четко и быстро и пораньше отпустить вас спать, так как график вашего визита, позвольте заметить, более чем напряженный, — сэр Мартин усмехнулся. Он любил пошутить, что официальные визиты способны измотать всякого, кто уступает в выносливости олимпийскому чемпиону в марафонском беге.

Они подъехали к элегантному зданию из красного кирпича. Его проектировал последний великий архитектор Англии, специализировавшийся на загородных домах — сэр Эдвин Лютиенс — одновременно с проектом замка вице-короля Индии в Нью-Дели. Он понимал, что помпезный стиль замка не совсем подходит для Вашингтона и постарался выстроить резиденцию в более сдержанной манере. Но все равно это было одно из самых грандиозных посольств.

Дверь им открыл дворецкий в черной ливрее и белых перчатках. Сразу за входом Пэтси увидела огромную арку, по бокам от нее — две симметрично расположенные лестницы. Экономка проводила ее на второй этаж и показала ей кабинет сэра Мартина — обшитую массивными дубовыми панелями огромную библиотеку.

— Комнаты для приемов на этом же этаже, — сказала экономка, провожая Пэтси к еще одной причудливо украшенной лестнице, которая вела на третий этаж, к спальням. Над лестницей висел портрет королевы Виктории во время коронации.

Когда через несколько минут Ян поднялся в спальню, он увидел, что Пэтси лежит на одной из огромных двуспальных кроватей. Комната была украшена цветами. Дорогая элегантность всегда была визитной карточкой великого архитектора.

А Пэтси успела снять туфли. Она читала письмо.

— Это от Джорджи, — сказала она. — Сегодня вечером ее не будет дома, и она просит позвонить ей завтра в «Уорлд».

Пэтси рассмеялась от удовольствия. Одним из самых радостных моментов в этой поездке была для нее возможность увидеть подругу.

— Она пишет, что Хьюго свяжется с нами сегодня, чтобы договориться насчет уик-энда в их доме на Восточном побережье. Мы увидим их обоих завтра вечером — Джорджи прилетит в Вашингтон на обед в нашу честь.

Посол очень хотел бы дать обед в честь важных гостей в саду посольства, который был его гордостью, но он понимал, что этого нельзя сделать — будет слишком душно. Ему хотелось бы, чтобы климат американской столицы чуть меньше напоминал Калькутту.

Гости были приглашены на семь тридцать, а часов в шесть Пэтси повалилась на кровать, сонно глядя на портрет Пэгги Эшкрофт в костюме Розалинды из спектакля «Как вам это понравится».

— Тебя так вымотала поездка по городу? — спросил жену Ян.

Он сидел в глубоком кресле с чашкой кофе и просматривал свои записи. Сегодня он уже успел встретиться с массой людей: с американским министром энергетики, затем — в отеле «Хей-Адамс» — с представителями британской промышленности в Вашингтоне, после этого — с министром торговли и коммерции и его командой. Как только он вернулся в посольство, ему пришлось принять главного советника министерства обороны и двух его сотрудников. У Яна было не больше получаса, когда он мог побыть один. Сэр Мартин присутствовал на всех встречах, и Ян сделал для себя вывод, что он — очень умный и компетентный дипломат.

— Не удивительно, что у жены посла мигрень, — пожаловалась Пэтси. — Американцы уверены, что можно показать человеку все двести лет своей истории за пару часов. Знаешь ли ты, что в Вашингтоне четырнадцать музеев, в которых ни в коем случае нельзя не побывать?

— Вот тебе домашнее задание, — сказал Ян, передавая жене стопку отпечатанных на машинке листов. Это были краткие биографии тридцати гостей, приглашенных на обед. Такие обзоры делались для того, чтобы министр и его жена могли извлечь максимальную пользу даже из неформального общения.

В семь двадцать Ян застегнул на себе галстук-бабочку. Пэтси возилась с застежкой золотого браслета. В дверь постучали.

— Войдите, — довольно резко сказал Ян. Он успел уже немного устать от обилия горничных, снующих туда-сюда, приносящих чистое и выглаженное белье, подносы с кофе и едой и постоянно спрашивающих, не нужно ли что-нибудь еще.

Но на сей раз это был Ричард Норрис.

Увидев его угрюмое лицо, Ян рассмеялся и решил пошутить:

— Все не так плохо, Ричард. Надо только вытерпеть еще пару часов обеда, а потом сможешь рухнуть в постель, задрав ноги.

— Я решил, что должен сообщить вам новости, только что полученные из Лондона, — сказал Ричард. — Полчаса назад на Лорд Норт-стрит взорвалась бомба. В машине, принадлежавшей Джорджу Джолиффу. Сам он пошел в палату пешком минут за двадцать до взрыва.

Ричард замолчал.

Пэтси стояла рядом с Яном.

— Был кто-нибудь рядом с машиной в момент взрыва? — спросила она.

— Да, миссис Лонсдейл. В машину зачем-то заглянула миссис Джолифф. В «Таймс» уже позвонили из ИРА и сказали, что берут на себя ответственность за взрыв. Причины названы не были, но о них можно догадаться: Джолифф возглавлял оппозицию, протестующую против дальнейших вложений в Ольстер.

Все трое молчали, затем Ян медленно произнес:

— Энни Джолифф… Ее убило?

— Боюсь, что да, сэр.

21

Ровно в семь двадцать девять посол Англии покинул свою библиотеку и направился в холл. Он воспринял произошедшее как личную обиду: эти подонки из ИРА собирались испортить его обед.

Лонсдейлы были очень подавлены. Ян дружил с Джорджем Джолиффом, и ему очень нравилась Энни Джолифф. Пэтси видела их всего несколько раз, но это компенсировалось ее богатым воображением.

Посол посмотрел на часы — семь тридцать. Он поднял глаза. Почетные гости спускались по лестнице. Сэр Мартин знал, что Ричард Норрис сообщил Лонсдейлам ужасные новости о теракте, но нисколько не сомневался, что это не помешает им вовремя спуститься вниз, чтобы приветствовать гостей, которые уже выходили из подъезжающих машин.

Сэр Мартин с удовольствием смотрел на Пэтси. Она держалась безукоризненно, впечатление портило лишь надменное выражение лица. Во всем остальном она выглядела так, как будто провела весь день в своей спальне, готовясь к сегодняшнему вечеру.

У Пэтси была хорошая кожа, к тому же она тщательно ухаживала за своим лицом и щедро пользовалась косметикой. Она всегда исследовала свое лицо при свете самых сильных ламп и подправляла свой грим множеством маленьких кисточек. Сегодня Пэтси высоко подняла волосы, только два легких локона обрамляли лицо. В ушах — старинные бриллиантовые серьги, перешедшие к ней от матери Яна.

Короткое платье из шифона было сшито из нескольких полотен разных оттенков бирюзового цвета, под цвет ее зеленых глаз.

Сэр Мартин был полностью удовлетворен видом жены члена британского кабинета, которую ему предстояло сегодня вечером представить своим гостям. Ему бы хотелось, чтобы все жены важных персон выглядели, как Пэтси.

Посол направился навстречу Лонсдейлам.

— Чудовищные новости из Лондона. Но пусть эти типы из ИРА не думают, что нас можно запугать. — Он предложил Пэтси руку. — Позвольте проводить вас в гостиную, моя дорогая.

Через десять минут Ян уже стоял с бокалом виски в руке и беседовал с советником президента по торговле и главой крупнейшей электронной корпорации Америки. Гостиная, в которой проходил прием, была отделана в стиле восемнадцатого века. Над головой Яна висел портрет кисти Рейнолдса в позолоченной раме.

Ян поискал глазами жену и увидел, что Пэтси занята беседой с председателем Комитета по правам собственности. Неожиданно лицо ее просветлело, она отвернулась от конгрессмена и заключила в объятия женщину с блестящими черными волосами, подстриженными, как у японской куклы. Ян улыбнулся. Он подождет. Обернувшись к своим собеседникам, он вновь погрузился в обсуждение льгот в налогообложении англо-американской торговли.

— Подумать только, — говорила Джорджи, смеясь. — Получить приглашение в Британское посольство, чтобы повидать свою лучшую подругу.

На Джорджи было белое шелковое платье без рукавов, которое казалось довольно строгим, если бы не большой разрез сзади. Цепким взглядом Джорджи оглядела подругу с головы до ног. Если речь шла о ком-нибудь, кого Джорджи не любила, она с удовольствием отмечала, как к тридцати годам на лице человека появляются первые признаки начинающегося увядания. Но она очень расстраивалась, когда замечала что-нибудь подобное у тех, кого любила. И Джорджи не могла себе представить, что увядание может коснуться Пэтси, хотя, конечно же, понимала, что и та не останется вечно юной. Подруги снова обнялись.

— А мужчины допускаются к объятиям? — спросил Хьюго.

Тут к ним подошел посол под руку с Имоджин Рендл.

— Миссис Рендл — самая восхитительная женщина Вашингтона, — представил спутницу посол.

Когда Имоджин поцеловалась с Джорджи и Хьюго, посол попросил ее:

— Имоджин, не могли бы вы представить миссис Лонсдейл директору отдела прессы конгресса? Я должен похитить Хьюго и Джорджи, — обратился он к Пэтси. — Но вы еще сможете пообщаться позже. Я обещал сенатору Морли познакомить его с Джорджи. А Хьюго…

— Подождите минутку, Мартин, — прервал посла Хьюго. — Я не видел еще одного вашего гостя целых два года. Подойду поздороваюсь с Яном — и я в вашем распоряжении.

— Я тоже хочу поздороваться с ним, — добавила Джорджи, и они направились к Яну.

Через две минуты сэр Мартин подвел сенатора Морли к группе, собравшейся вокруг Яна, и все-таки представил его Джорджи.

Мигрень отпустила леди Мастерс ровно настолько, чтобы она могла быть хозяйкой вечера. Она прекрасно выглядела в платье из темно-синего шелка с бриллиантовой заколкой в волосах. Однако она не могла проявлять большую активность, представляя друг другу своих гостей. С этим вполне успешно справлялся сэр Мартин. Миссис Мастерс мило улыбалась, выслушивая министра торговли, описывающего свой визит в Лондон.

Хьюго и Ян погрузились в политические сплетни — любимое занятие политика и журналиста, когда они сойдутся вместе. Неожиданно, посреди рассказа о частных высказываниях американского президента об английском премьер-министре, что-то вдруг заставило Хьюго взглянуть за спину Яна. Выражение лица Хьюго немедленно изменилось, на щеках появились красные пятна, он, казалось, забыл, где находится. Ян оглянулся, чтобы посмотреть, кто вызвал у Хьюго такую реакцию, и встретился глазами с красивой девушкой, которую он, казалось, уже видел где-то раньше. Прямые светлые волосы, глаза цвета сирени.

— Здравствуйте, Хьюго, — произнесла девушка, затем перевела взгляд на Яна. — Вы оказали нам с Майклом О'Донованом любезность, позволив Джеймсу Ардену привезти нас в ваш загородный дом.

— Конечно, — сказал Ян, удивляясь, как это он сам сразу не вспомнил, кто перед ним.

— Это Джок Лиддон, мой босс, — представила Лиза подошедшего к ним мужчину.

Пожимая руку Джоку, Ян сразу же понял, какая огромная разница существует между Лиддоном и Майклом О'Донованом. Хотя в официальной обстановке Джок, конечно же, вел себя сдержанно, в нем все равно чувствовалась скрытая грубая жизненная сила.

— Здравствуйте, Джок, — сказал Хьюго, думая про себя, почему Лиза не сказала ему, что будет на этом обеде и куда еще она ходит, не считая нужным сообщить об этом ему. Хьюго поискал глазами Джорджи. На его счастье, она стояла к нему спиной и беседовала с сенатором Морли. Хьюго опять посмотрел на Джока.

Что здесь, черт возьми, происходит? — думал про себя Ян.

Он заметил, что, когда Хьюго глядел на Джока, глаза его делались похожи на две ледышки. Яну тоже не понравились квадратные руки Джока с тщательно отполированными ногтями. Но тем не менее, Лиддон очень сильно заинтересовал его. Арден говорил Яну, что Джок — ключевая фигура во многих англо-американских сделках и тесно связан с деятелями комитетов по правам собственности как в сенате, так и в Палате общин. В этой массивной фигуре с широкой грудной клеткой была, казалось, заключена неисчерпаемая энергия. Ян подумал, почему у большинства подобных мужчин обычно бывают черные волосы. И что именно в Джоке, одетом в безупречно сшитый костюм, несет с собой какое-то почти первобытное ощущение надвигающейся опасности.

Хьюго снова вспомнил, что, не считая вечера у Имоджин, никогда не знакомил Лизу ни с кем из своих высокопоставленных друзей. Так как же она попала на этот обед? Насколько знал Хьюго, списки приглашенных на подобные приемы выверяются очень придирчиво. Он еще мог понять, как здесь оказался Лиддон. Этот во что только не запустил свои жирные пальцы. Вполне возможно, что он повязан с кем-то из Британского посольства. Но как, черт возьми, удалось ему достать приглашение для Лизы? Ведь не представил же он ее своей невестой. Или?..

Фергюс Лансбери, главный советник посольства Великобритании по вопросам обороны, мог бы просветить Хьюго, каким образом Джоку и Лизе удалось пробраться на этот прием.

Добившись от Джорджи приглашения на Восточное побережье во время уик-энда, когда там будут Лонсдейлы, Джок набрал номер Лансбери.

— Фергюс, — сказал Джок, медленно раскачиваясь на стуле. — Мы не виделись с тех пор, как я помог Министерству обороны добыть в Теннесси по бросовой цене компоненты для радара. Я тут как раз назначаю время ленча с одним из парней из подкомитета обороны по правам собственности в оборонные объекты. Он хочет сообщить мне что-то интересное. Интересное для меня. И интересное для вас. Хотите, пообедаем втроем?

— Было бы замечательно, — откликнулся Лансбери.

— Мой секретарь позвонит вам, и мы назначим дату, которая устроит всех. Я попрошу заказать столик в «Хей-Адамсе».

Через десять дней они сидели втроем за столиком у камина в зале Адамса. Конгрессмен из подкомитета по правам собственности на оборонные объекты чувствовал себя несколько неловко, прекрасно понимая, что он, в общем-то, не сообщает Джоку ничего нового и что приглашен только чтобы продемонстрировать связи Джока. Тем не менее конгрессмен пытался поддерживать разговор.

— Перед тем как отправиться на каникулы, — говорил он, — нам надо решить множество проблем. Причем очень крупных в политическом смысле — войска в Германии, базы на Филиппинах.

— Да, — сказал Джок, — но до нас доходят слухи, что у вас там какие-то разногласия. Что мешает вам, например, извлечь большую выгоду из тех проблем, которые возникли сейчас в коммунистическом лагере? Мы, свободный Запад, что мы делаем для собственного блага?

— Зачем бороться с этими ребятами, когда их система и так практически развалилась, Джок? Теперь надо работать с ними вместе, — высказал свое мнение конгрессмен.

— Все хорошо, если это двустороннее сотрудничество, а мы все время даем им товары в кредит, чтобы показать, как сильно мы их любим, — сказал Джок. — И потом, надо вести больше дел с нашими союзниками.

Конгрессмен повернулся к английскому советнику.

— Сделка по поводу ракет «Асп» продвигается хорошо. Ею заинтересовались в Новом Орлеане. — Затем лицо его помрачнело. — А вот о ракетах «Уиппет» этого сказать нельзя. У вас там какие-то проблемы с испытаниями, получившие огласку, Фергюс.

Выложив одной фразой и хорошие и плохие новости, конгрессмен переключился на лимонное суфле, которое им как раз подали. Потом он откинулся на спинку стула, внимательно слушая доводы Лансбери в пользу покупки именно английских ракет «Уиппет».

Когда все трое вышли из «Хей-Адамса», Джок сказал, что у него есть дела на Массачусетс Авеню, что было неправдой, но давало ему предлог подвезти Фергюса до посольства.

— Я много думал о ваших проблемах с «Уиппет», Фергюс, — начал Джок, как только они сели в машину.

К тому моменту, как они подъехали к посольству, Джок пообещал Лансбери посмотреть, что он может сделать, чтобы облегчить дело с «Уиппет», пользуясь своими контактами в подкомитете обороны.

— Кстати, Фергюс, — сказал Джок. — Я собираюсь на Восточное побережье, где рассчитываю встретить Яна Лонсдейла. Лонсдейлы будут гостить там у своих друзей — Джорджи Чейз и Хьюго Кэррола. Я незнаком с председателем КПТЭ. Джорджи сказала мне, что посол собирается дать обед в честь Лонсдейлов. Вы не могли бы организовать для меня приглашение на этот обед? Конечно, я не стану через стол говорить с ним о делах, но воспользуюсь возможностью подготовить почву. И еще. В моей фирме работает девушка — Лиза Табор — очень перспективная сотрудница. Она, к тому же, мой большой друг. Она знакома кое с кем из крупных американских журналистов. Так как я не женат, нельзя ли пригласить меня вместе с Лизой. Она уже знакома с Лонсдейлами. Гостила в их загородном доме в Уорвикшире пару недель назад. У них был семейный ленч, но Лизу они пригласили.

Сэру Мартину Мастерсу нравилось во время приемов накрывать три круглых стола, а не один длинный. Это позволяло не так жестко соблюдать требования протокола. Никто лучше его не понимал, насколько важен протокол в жизни посольства и никто лучше его не знал, что нигде протокол не соблюдается так подробно, как в Вашингтоне. И он дал указание накрыть три круглых стола, потому что это позволяет на свое усмотрение корректировать жесткие требования протокола, делая их более ненавязчивыми.

Ян сидел за столом между леди Мастерс и Джорджи. Джорджи нравилось ее место: по другую сторону сидел Джок.

— Расскажи мне поподробнее о Лиддоне, — попросил Ян. — Его внешность впечатлила меня.

— Ты хочешь сказать, что он выглядит как типичный мафиози, — смеясь, сказала Джорджи. — Если бы я писала статью о противоположных типах англоговорящих мужчин, я выбрала бы тебя и Джока Лиддона. «Слева от меня сидит английский политик-джентльмен, представитель власти Вестминстера и Уайтхолла, справа — американский политик-гангстер, представитель власти Вашингтона».

— С тех пор как ты уехала из Лондона, лобби в парламенте стало действовать более откровенно. И все равно, лоббисты — не те люди, которых каждый хочет иметь среди своих знакомых, как у вас, в Вашингтоне.

— Здесь все не так, как в Англии, — сказала Джорджи. — Это, наверное, потому, что английская партийная система сильно отличается от нашей. У нас нет такой строгой дисциплины. Американские партии больше похожи на клубы, которые раз в четыре года пытаются избрать Президента США. В первый день каждой новой сессии конгресса партийная дисциплина еще соблюдается, но на второй день про нее начисто забывают. Поэтому Джок так нужен многим людям — он может оказать влияние на ход голосования. — Джорджи взглянула через стол на сенатора Чалмерса Морли.

— Еще одна причина в том, что американскому конгрессмену требуются огромные суммы денег, чтобы добиться переизбрания. Они все пытаются получить как можно больше, не выходя за рамки, установленные соответствующим сенатским комитетом, но этого не хватает, и конгрессмены ищут возможность получать так называемые «неявные взносы», которые им устраивает Джок.

Они разговаривали под перезвон китайского фарфора — пятнадцать официантов убирали тарелки после супа из шпината со спаржей. В своем кулинарном искусстве повар Британского посольства уступал разве что своему коллеге из посольства Франции. Закончив беседу с сенатором, сидевшим слева от нее, леди Мастерс повернулась к Яну.

— Потом поболтаем еще, — Джорджи кивнула Яну и обернулась к Джоку.

— Дьявол легок на помине, — сказала она.

— То есть? — не понял Джок.

— Мы как раз говорили о лоббистах. Как дела, Джок?

Джок откинулся на спинку стула и оглядел Джорджи с ног до головы. Она с ужасом почувствовала, что краснеет под его взглядом.

— Настоящее? — спросил Лиддон, глядя на ожерелье из жемчуга и золотистых топазов, доходящее Джорджи почти до талии. Пламя свечей, освещавших столовую, придавало глазам Джорджи цвет топазов.

— Мне подарил это Хьюго, — сказала Джорджи, и они оба рассмеялись: было ясно, что подарок Хьюго — из самого дорогого ювелирного магазина.

— Лиза — обязательная часть твоей жизни в деловых кругах Вашингтона? — спросила Джорджи, с удивлением почувствовав собственное напряжение в ожидании ответа.

— Необязательная, — ответил Джок. — Она — симпатичная крошка. Можно считать, что она моя протеже. Я выпросил для нее приглашение на этот обед, потому что знал, что здесь будут несколько человек, с которыми Лизе необходимо познакомиться.

Джок всегда успешно сочетал болтливость и скрытность. В то время как его манера говорить казалась собеседнику предельно откровенной, мозг его напряженно работал, соображая, какую именно часть правды стоит сообщить собеседнику. «Правду надо экономить», — любил повторять Джек. Это была цитата, но имя автора он забыл. Сейчас, например, он не стал сообщать Джорджи, как он тонко использовал их с Хьюго имена и упоминание о семейном ленче у Лонсдейлов, чтобы раздобыть приглашения на сегодняшний вечер для себя и Лизы.

— Я видел, как вы разместили мое объявление. Что ж, не так близко, как хотелось бы моему клиенту, но достаточно близко, чтобы он не очень вопил. Как вам картинка, которую мы выбрали для объявления? Правда, высший класс?

— Смотрелась бы еще лучше, если бы занимала целый разворот, — сказала Джорджи. — Надеюсь, ваш клиент понимает, что его интересы требуют, чтобы он почаще залезал в свой карман?

— Я почти убедил его в этом. Но он не хочет платить, пока не будет уверен, что объявление напечатают прямо рядом со статьей о вреде сахарина. Плохо, что вы не можете обещать мне это заранее. Все эти дурацкие нормы этики. Вся их польза только в том, что они делают и без того сложную жизнь еще сложней.

Джорджи рассмеялась.

— Я не Хьюго. Как вы, кажется, уже догадались, я соблюдаю нормы этики не ради их самих. Если кто-нибудь решит, что редактора «Уорлд» можно купить, то мне конец как редактору. И все-таки я не согласна, что нормы этики всегда только мешают жить. В общем-то, они облегчают жизнь — так же, как другие правила. Человек знает, в каких рамках ему держаться.

— Конечно, конечно, Джорджи, вы попали в самую точку. Но все знают, что правила существуют для того, чтобы их нарушать. Иначе было бы скучно жить. И не говорите мне, что вы не любите нарушать правила — я вам не поверю.

— Дальше вы, вероятно, скажете, что неплохо было бы напечатать в «Уорлд» историю любви еще одного вашего клиента, — рассмеялась Джорджи.

— Я когда-нибудь предлагал вам что-то настолько прямо? Может быть, грубо — да, но прямо — нет. Я могу придумать многое, чем интересно было бы заняться вместе.

Джок поднял бокал с кларетом и жестом показал Джорджи, что пьет за ее здоровье. Джорджи опять почувствовала, как кровь прилила к щекам.

Джок сменил тему:

— Кстати, ваш репортер сумел выудить что-нибудь интересненькое из Майкла О'Донована?

— О, да. Он раскрыл подноготную многих проблем, над которыми бьется сейчас Ян Лонсдейл. Спасибо за помощь.

— Всегда рад. Вот что я еще могу предложить, Джорджи. Сенатор Чалмерс Морли сейчас у всех на слуху, — Джок кивнул сенатору, сидящему напротив него. Сегодня на Морли была бабочка, а не его обычный узкий черный галстук. Так он меньше напоминал актера, исполняющего роль сенатора из Техаса.

— Он очень расстроен этим дурацким скандалом из-за того, что хлопковые магнаты якобы вложили в его избирательную кампанию больше денег, чем положено. Ведь так каждый может оказаться в дерьме из-за ошибки своего бухгалтера. Морли теперь не доверяет прессе, последнее время отказывается от всех интервью. Но для «Уорлд» я мог бы организовать встречу с ним. Он может кое-что рассказать по англо-американским сделкам. Он скоро поедет в Лондон посмотреть, с кем можно сотрудничать в промышленности и энергетике. Если заинтересуетесь, дайте мне знать.

За столом сэра Мартина шла спокойная общая беседа. Впрочем, посол и не сомневался, что может положиться на Пэтси.

Но вот за третьим столом, где неофициально распоряжалась Имоджин, все были в напряжении. Напротив Имоджин сидел Хьюго. Справа от него посадили жену сенатора Морли. Хелен Морли была очень красивой женщиной, возможно, красота ее успела уже несколько поблекнуть, но не настолько, чтобы она перестала вызывать восхищение у мужчин. Хотя Хелен становилась раздражительной, если речь шла о репутации ее мужа, тем не менее она была остроумным собеседником. Их с Хьюго посадили рядом в надежде, что им найдется, о чем поговорить. Получилось же все наоборот. Хьюго отвечал на все вопросы Хелен угрюмо и односложно. Он сидел, откинувшись на спинку стула и, казалось, забылся, любуясь желтыми розами в средневековой китайской вазе, стоявшей посреди стола. Но Имоджин, у которой было прекрасное боковое зрение, отметила, что он сидит так, ожидая, когда девушка, сидящая с другой стороны от него, повернется так, чтобы можно было заговорить с ней, нимало не заботясь о том, что и ей, и ему надо было уделить внимание другим соседям.

Не теряя нити разговора с президентом «Эн-би-си», Имоджин перевела взгляд на девушку, с которой так не терпелось поговорить Хьюго. Не было никаких сомнений, что Лиза была очень красива. Но в Вашингтоне много красивых девушек. Что же Хьюго нашел в ней, что заставило его забыть о своих обычно безукоризненных манерах?

Лиза понимала, что Хьюго хочет, чтобы она повернулась к нему, но она решила не отворачиваться от конгрессмена, с которым вела непринужденную беседу до тех пор, пока не подадут рыбное блюдо. Она хотела показать Имоджин, что умеет вести себя надлежащим образом на обедах такого класса. Хьюго подождет. В конце концов, Хьюго и так у нее на крючке.

Хьюго показалось, что прошла вечность, пока Лиза наконец повернулась к нему.

— Почему ты не сказала мне, что будешь здесь? — Хьюго старался говорить тихо, но голос его все равно звучал резко.

— Хотела сделать тебе сюрприз, — ответила Лиза.

— Ненавижу сюрпризы, — угрюмо пробурчал Хьюго.

Он так жаждал поговорить с ней, а теперь не мог больше выдавить из себя ни слова. Лиза решила перевести разговор на нейтральные темы.

— Ты собираешься писать статью о Яне Лонсдейле? — спросила она.

— Да. На этой неделе, но чуть попозже. Собираюсь в ней разнести в пух и прах манеру американского правительства вести бизнес, а заодно и мужа вот этой женщины, что сидит с другой стороны от меня, — сказал Хьюго, понизив голос. Он начал пересказывать Лизе содержание своей статьи, где большое место отводилось системе лобби. О, он вложит туда всю свою ненависть к Джоку Лиддону и ему подобным.

— Ты можешь спросить: а что американское правительство? Вся система давно вышла из-под контроля. У нас пятнадцать-шестнадцать центров власти в политике, этаких мерцающих — то ты этот центр видишь, а то нет. — Он яростно ткнул вилкой в тарелку.

— Но какое все это имеет отношение к мужу этой леди? — спросила Лиза, слегка подавшись вперед, чтобы убедиться, что Хелен Морли ничего не слышит, поглощенная беседой с директором музея.

— Когда послу какой-нибудь страны что-нибудь нужно, думаешь, он обращается в госдепартамент? Черта с два, — продолжал шипеть Хьюго. — Он кидается к юристам с К-стрит, которые весь Белый дом превратили в одно большое лобби. А сенатор Чалмерс Морли — классический пример сенатора, которого может купить каждый. Он символизирует собой эту прогнившую систему. И я собираюсь написать об этом.

— О, Хьюго. — Фиолетовые глаза Лизы умоляюще посмотрели на него. Потом она опустила их. Ну точь-в-точь маленькая попрошайка.

— Что такое? — спросил Хьюго.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, прежде чем ты напишешь эту статью. Может, встретимся завтра днем, выпьем по чашечке кофе?

Краем глаза Имоджин Рендл видела, как угрюмое лицо Хьюго преобразилось, теперь оно излучало нежность. Имоджин дорого дала бы, чтобы узнать, о чем говорят эти двое.

Когда подали следующее блюдо, Лиза опять повернулась к конгрессмену. Делая вид, что внимательно слушает, она прикидывала в уме, как бы ухитриться после обеда хоть несколько минут поговорить с Яном Лонсдейлом. На обеде, где он был почетным гостем, это будет не так просто. Может быть, лучше ей нацелиться на Пэтси.

— Эта девушка, которую Джеймс Ардел привозил к нам на «ферму», очень даже ничего, — сказала Пэтси. Она расстегивала сережки перед зеркалом эпохи Георга III в спальне.

— Не заметил, — ответил Ян.

Это было неправдой. Он использовал единственную возможность, когда Лиза оказалась рядом с ним, чтобы постараться произвести на нее впечатление. Лиза оказалась среди группы гостей, которых посол подвел к Яну во время кофе, чтобы обсудить ближневосточный кризис. Отвечая на вопросы сенатора и какого-то сотрудника Белого дома, Ян вел беседу так, как будто обращается лично к Лизе. Иногда он глядел ей прямо в глаза, так что создавалось впечатление, будто он хотел бы беседовать с ней наедине.

— Надеюсь, твой вечер не был испорчен этими ужасными новостями об Энни Джолифф? — спросил Ян жену.

— Я старалась не думать об этом, — ответила Пэтси, чувствуя себя слегка виноватой, потому что сейчас она чувствовала себя несчастной вовсе не из-за Джолиффов. Глядя на отражение Яна, она сказала:

— Мне совсем не хочется, чтобы Джок Лиддон приехал к нам на уик-энд.

— А мне он показался занятным. Не каждый день встретишь на обеде у посла настоящего гангстера.

— А мисс Фиолетовые Глазки тоже приедет вместе с ним? — спросила Пэтси.

— Не знаю. Спроси у Джорджи.

Пэтси залилась слезами.

— Дорогая, прости, — сказал Ян, обнимая жену. — Какой я был дурак, что перед сном напомнил тебе о Джолиффах. Слезами никому не поможешь.

— Я знаю. Но мне так плохо.

Пэтси сама не понимала, каким образом трагедия Джолиффов вдруг слилась для нее воедино с ощущением, что появление Лизы на их горизонте несет с собой что-то очень нехорошее для ее семьи. Вытирая глаза платком Яна, Пэтси сказала:

— Помнишь, я когда-то говорила тебе, что удача никому не дается навсегда. Весь вечер сегодня ко мне вновь и вновь возвращалась эта мысль. Мне кажется, что черное пятнышко уже появилось на горизонте, но мы пока еще не видим его. Но, когда черная туча приблизится, мы поймем, что она надвигается прямо на нас.

Целуя волосы Пэтси, Ян был слегка смущен, обнаружив, что какая-то его часть продолжает в этот момент думать о Лизе.

22

Норман Шарптон, главный репортер «Уорлд» по торговле и промышленности, прибыл в Британское посольство без нескольких минут десять. На десять было назначено его интервью с Яном в кабинете посла (сам сэр Мартин отсутствовал).

Мужчины уселись на диван не слишком близко, но и не слишком далеко друг от друга и теперь изучали один другого. Они были нужны друг другу и хорошо знали правила игры.

Когда оба втянулись в беседу, Норман вдруг спросил:

— Почему бы британскому правительству не проявить заинтересованность в том, чтобы в Северной Ирландии было создано совместное предприятие с американцами, например, по строительству нефтеперерабатывающего завода?

Во взгляде, который Ян бросил на Нормана, можно было прочесть одновременно подозрение и уважение. Об этом предложении «Стар Ойл» упоминалось пока только в последних сводках его департамента. Насколько было известно Яну, предложение, сделанное ему через Майкла О'Донована, пока официально обнародовано не было.

— Почему вы спросили об этом? — спросил Ян корреспондента.

— Я слышал, как обсуждалось это предложение, — ответил Норман, вспоминая длинное безжизненное лицо Майкла О'Донована. Тот оказался неоценимым источником информации для «Уорлд», тем не менее его замкнутая настороженность заставляла Нормана чувствовать себя в его обществе неловко.

И журналист, и политик прекрасно понимали, что источник информации, конечно же, назван не будет. Норман продолжал:

— О'кей, понятно, что после двух аварий на промыслах «Стар Ойл» придется выложить все свои козыри, чтобы убедить вас дать разрешение на разработку одного из нефтяных участков. И все равно, совместный нефтеперерабатывающий завод — очень неплохая идея. Если, конечно, ваше правительство всерьез намерено вкладывать деньги в Ольстер.

Это был один из журналистских приемов Нормана — он слегка поддразнивал собеседника, чтобы тот потерял самоконтроль.

— А с чего вы взяли, что мое правительство ведет себя несерьезно? — голос Яна зазвенел от раздражения. — Мы уже потратили немало денег, чтобы ирландцы прекратили сживать друг друга со света.

— Хорошо, — примирительно сказал Норман, — но, насколько я знаю, вы считаете, что ваш комитет не в состоянии выделить из своего бюджета двести миллионов фунтов стерлингов, которые «Стар Ойл» и «Бритиш Рефайнери» необходимо получить от правительства. Это не свидетельствует о большой заботе о благополучии ирландских рабочих.

— Я не знаю, с кем вы беседовали на эту тему, — резко ответил Ян, — но можете ему передать, что при всем своем желании я не имею возможности швырять на ветер двести миллионов всякий раз, как мне того захочется.

Норман дружелюбно улыбнулся.

— Я понимаю, — сказал он. — Но, когда решение диктуется еще и политическими мотивами и учитывая, что «Стар Ойл» и «Бритиш Рефайнери» готовы вложить немало собственных средств, наверное, стоит все-таки предпринять все возможное, чтобы нефтеочистной завод в Ольстере был построен. Кстати, а что вы думаете об английских войсках в Ольстере?

— Вы спрашиваете меня для печати или неофициально? Моему коллеге из Комитета по делам Северной Ирландии наверняка не понравится, если он узнает, что я разъезжаю по Штатам, болтая на каждом углу, стоит или не стоит нам выводить войска из Ольстера.

До этого момента Норман пользовался и блокнотом, и магнитофоном. Сейчас он выключил магнитофон.

— Неофициально, — ответил он Яну, — хотя я собираюсь записать ваш ответ для информации.

По правилам журналистики то, что записывалось для информации, нельзя было потом печатать от имени лица, дающего интервью. На чистом листке блокнота Норман вывел «не публ.».

— У меня несколько мнений по этому вопросу, — начал Ян. — Когда я обдумываю его с рациональной точки зрения, мне кажется, что войска надо вывести, поскольку любые действия нашей армии в Северной Ирландии только на руку этим бандитам из ИРА.

Норман молча слушал.

— Зачем терять множество юных английских солдат, застреленных в затылок, взорванных, зарезанных и запытанных до смерти, если решение североирландской проблемы не становится от этого более достижимым. И разве кто-нибудь в Ольстере испытывает хоть какое-то сочувствие к семьям этих погибших ребят? Ничего подобного. Итак, когда я прислушиваюсь к доводам рассудка, мне кажется, что надо вывести войска и дать психопатам-католикам и психопатам-протестантам перерезать друг друга.

Норман по-прежнему молчал.

— Но затем во мне начинает говорить другой голос. Он говорит, что нельзя уйти из Ольстера, зная, что эти кровавые убийцы из ИРА будут безнаказанно втягивать все новых ни в чем неповинных людей в эту кровавую бойню, — Ян указал на поднос с кофе. — Хотите еще? — спросил он Нормана.

— Нет, благодарю вас.

Ян продолжал.

— Я, конечно же, заинтересовался предложением «Стар Ойл», но в ИРА зря думают, что их теракты против семей членов парламента, не согласных с инвестициями в Ольстер, заставят меня добиваться этих инвестиций с большим рвением. Все, чего они добьются, это того, что я задумаюсь, не лучше ли будет вложить эти деньги, например, в промышленность Уэльса.

Ян неожиданно замолчал.

Норман включил магнитофон и начал задавать вопросы по поводу расхождений Великобритании со своими партнерами по ЕЭС, касающимися квот на сталь.

В двенадцать тридцать лимузин посла отвез Яна в «Уиллард», где у того был назначен рабочий обед с Хьюго. Первые двадцать минут ушли, как обычно, на сплетни. Накануне вечером, во время приема у посла, они не успели наговориться. Хьюго интересно было узнать как можно больше о членах британского правительства, Яну — про американских конгрессменов. Только когда им подали крабов, Хьюго упомянул «Стар Ойл».

— Боже, — воскликнул Ян, — есть в этой стране хоть кто-нибудь, кто не принимает участие в «Стар Ойл»? В конце концов, через мой департамент проходит множество других предложений, обещающих гораздо больший эффект от их внедрения.

Хьюго засмеялся.

— Что, Норман Шартон тоже подкатывался к тебе со «Стар Ойл»? — в голосе Хьюго послышалось раздражение: хотя его статья, касающаяся визита Яна, была уже почти готова, а «Уорлд» должен был появиться на газетных стендах не раньше субботы, будет очень обидно, если статья Джорджи окажется интереснее. Даже думать об этом не хотелось.

Было уже почти три часа, когда Хьюго зашел в полупустое кафе недалеко от К-стрит. Лиза была уже там. Подсаживаясь к ней, Хьюго сказал:

— Извини, что вчера я вышел из себя.

— Ничего, — ответила девушка. — Я рада, что мы встретились сегодня. Хьюго, мне нужна помощь.

Как бы смутившись, Лиза начала водить пальцем правой руки по ладони левой, потупив взгляд. Хьюго понял, что она стесняется обратиться к нему с просьбой. При виде ее нежной красоты у него учащенно забилось сердце.

— Расскажи мне, — мягко предложил он.

Лиза поглядела ему прямо в лицо.

— Эта статья, которую ты собираешься писать. Ты не можешь выбрать иллюстрации какого-нибудь другого сенатора в качестве примера коррупционера?

— Но почему? Чалмерс Морли — самый свежий пример того, насколько прогнила вся система. Вся разница между ним и другими в том, что он проявил безалаберность и допустил официальное превышение лимита разрешенных взносов. Ты, наверное, видела в прошлом месяце сенатское расследование по этому поводу.

— Но ведь единственная вина сенатора в том, что он попался. А так каждый делает то же самое.

— А почему тебя волнует, что я напишу о сенаторе Морли? — спросил Хьюго.

Опустив глаза, девушка водила пальцем по скатерти. Хьюго поднес руку Лизы к губам и поцеловал, чтобы как-то приободрить ее.

— Я скоро должна сопровождать сенатора в Лондон. Он хочет встретиться с влиятельными людьми из КПТЭ и объяснить им, почему комитету выгодно предоставить лицензию на разработку одного из нефтеносных участков на Гебридах именно «Стар Ойл». «Стар Ойл» — клиенты Джока. Если ты заговоришь о продажности Морли, хотя бы даже и не называя вещи своими именами, я могу лишиться работы в «Дж. Д. Лиддон».

Лиза опять опустила ресницы и начала изучать свою ладонь. Хьюго проследил за ее взглядом. Эта маленькая ладошка показалась ему такой беззащитной.

— Но какое отношение имеет к твоей работе то, что я напишу? — спросил Хьюго. — То, что я выскажу о Морли, касается меня, а не тебя.

Лиза снова подняла глаза и срывающимся голосом сказала:

— Английская пресса не заинтересовалась Морли во время сенатского расследования. Но теперь, если ты продернешь его в своей статье, это могут подхватить английские журналисты, и тогда он уже практически не сможет быть полезен для «Стар Ойл». Джок обвинит во всем меня.

— Но это же смешно, — воскликнул Хьюго. — До нашего сегодняшнего разговора ты ни разу не упоминала при мне ни Морли, ни «Стар Ойл». А о том, что «Стар Ойл» подала заявку на освоение нефтеносного участка, знают все.

— Все гораздо сложнее, чем ты думаешь, Хьюго, — сказала Лиза. — «Стар Ойл» решила подсластить пилюлю. Если они получат лицензию, они хотят построить в Северной Ирландии нефтеочистной завод — совместное предприятие с «Бритиш Рефайнери», с привлечением КПТЭ в качестве инвестора. Это будет означать создание новых рабочих мест в Северной Ирландии.

Оба замолчали.

— Ты недооцениваешь Джока. Он знает все. Конечно, он не в курсе нашего… — девушка замялась, — наших личных отношений. Но он знает, что иногда мы обедаем вместе. Ведь мы же ходим в рестораны… Если ты нападешь на сенатора Морли, Джок обвинит меня. Я уверена, что так оно и будет.

Лиза опять опустила глаза. Прошло две минуты. Три. Четыре. Девушка заметно нервничала.

Наконец Хьюго взял ее руку в свои ладони и начал целовать каждый палец. Лиза подняла на него глаза, в которых читались смущение и мольба.

— Наверное, я не должна была рассказывать тебе о своих проблемах, — пролепетала девушка.

— Ну конечно же, ты сделала правильно, что все мне рассказала. Есть множество сенаторов и конгрессменов, которых можно привести в пример. Совершенно не обязательно упоминать Морли. Давай больше не будем об этом думать.

Мало кто заметил, как тяжело далось Хьюго выполнение этого решения. Другие журналисты никогда не испытывали колебаний, если требовалось защитить кого-то из друзей, влипших в историю. Мало кто из них задумывался всерьез о моральной стороне своих действий. Они просто переписывали статью — и все.

Но Хьюго был одним из немногих, кто верил в журналистскую этику. Если ему приходило в голову, что ему окажется выгодным смягчать статьи, он с почти навязчивой принципиальностью выбирал наиболее резкий вариант. Хьюго знал, что, как бы сильно ни хотелось помочь другу, искажая факты в его пользу, ты ходишь по лезвию бритвы. Хотя манера речи Хьюго не была такой грубой, как у лондонского издателя Бена Фронвелла, но все же Хьюго понимал, насколько прав был тот, сказав ему во время памятной вечеринки на «Ореоле»: «Говорят, деньги развращают, власть развращает, вот я тебе скажу, что действительно развращает: дружба».

Как-то ему позвонил с просьбой о помощи один из друзей, чья дочь была задержана при употреблении наркотиков. Друг просил сделать так, чтобы «Ньюс» не упоминала ее имени.

— Мне очень жаль, Том, — ответил ему Хьюго, — но, если мой репортер выпишет этот случай из сводки происшествий, я ничего не смогу для тебя сделать. Но в сводке столько происшествий, связанных с наркотиками, что он может пропустить дело твоей дочери. Сводок так много, что мой репортер может вообще не прочитать именно эту. Нам остается только ждать и надеяться на везение.

Какие бы отступления от норм морали ни позволял себе Хьюго в личной жизни, его честь и доброе имя как журналиста имели для него первостепенное значение.

После встречи с Лизой Хьюго плохо спал всю ночь. Его несколько раз разбудил крик совы, показавшийся ему невыразимо печальным. Летом Хьюго обычно спал обнаженным, однако сейчас, после того, как его второй раз разбудил крик ночной птицы, он поднялся, закрыл окно, включил кондиционер и накрылся простыней.

Этой ночью он проснулся еще раз и, вспоминая свой неспокойный сон, в котором постоянно присутствовали губы Лизы Табор, казалось, вновь услышал голос Бена Фронвелла, который на этот раз повторял ему: «Говорят, деньги развращают, власть развращает, вот я тебе скажу, что действительно развращает: любовь».

Утром Хьюго проснулся не с ощущением счастья, как предыдущие две недели, а с чувством, что ему не хочется начинать этот день. Хьюго был рад, что по четвергам служанка не приходит: ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел его сегодня. Когда он спускался на кухню приготовить себе кофе, в ушах Хьюго отдавались его собственные шаги, медленные и тяжелые — шаги человека, идущего навстречу злому року.

Хьюго открыл дверь и взял газеты, лежащие аккуратной стопкой на крыльце. Каждое утро Хьюго уделял газетам часа два, вырезая заинтересовавшие его статьи. Он автоматически проставлял на вырезках даты: могло пройти довольно много времени, прежде чем он воспользуется одной из них.

Хьюго пошел бриться. Он долго изучал в зеркале свое лицо, пытаясь понять, изменился ли со вчерашнего дня его внешний вид. Однако прямые каштановые волосы, зачесанные назад, были все те же, как и правильные черты лица.

Когда Хьюго спускался вниз сделать себе еще кофе, шаги его были уже легче.

А к тому времени, как он уселся за стол у себя в кабинете, он даже почувствовал некоторое возбуждение. Хьюго включил компьютер. Сидя перед дисплеем, он всегда чувствовал себя полубогом: на две трети статья обычно бывала готова у него в голове, а за компьютером предстояло завершить все дело, подобно тому, как художник делает последние мазки.

Закончив статью, Хьюго почувствовал удовлетворение. В начале статьи Хьюго бил тревогу из-за того, что американской политикой фактически управляют лоббисты. Потом он перешел к мнению Яна Лонсдейла по этому вопросу:

«Когда речь идет об Англии, там каждый уважающий себя представитель торгово-промышленных кругов пытается сочетать решение финансовых проблем с решением проблем политических. Во время своего визита в Америку Ян столкнулся с тем, что политические мотивы часто выдвигаются на первый план, хотя этим наносится явный и прямой ущерб экономике.

Например, американская компания «Стар Ойл» претендует на лицензию на освоение одного из нефтеносных участков на Гебридах, недалеко от Северной Ирландии. Хотя со «Стар Ойл» и снято за недостаточностью улик обвинение в халатности, повлекшей за собой две аварии на нефтяных вышках, все помнят о человеческих жертвах. Теперь же «Стар Ойл» претендует на лицензию, обещая взамен построить нефтеперерабатывающий завод в Северной Ирландии. Типичный случай торговли от политики.

Поскольку ИРА предпринимает все новые и новые террористические акты (например, на днях жена рядового члена парламента была убита за то, что ее муж голосовал против дальнейших вложений в экономику Северной Ирландии), Ян Лонсдейл вынужден демонстрировать свою решимость в деле единения с честными представителями деловых кругов Северной Ирландии.

«Стар Ойл» отлично продумала свое предложение. Оно полностью отвечает тем целям, для которых был создан КПТЭ. Председателю комитета трудно будет устоять».

Затем Хьюго касался переговоров Яна с американским правительством.

Закончив фрагмент, Хьюго сходил за письмами и, вернувшись в кабинет, уселся за меньший письменный стол, Хьюго сортировал свою почту, отделяя письма, с которыми вполне справится его секретарь, те, что требуют его внимания, и те, которые необходимо обсудить с Джорджи во время уикэнда.

Когда, покончив с письмами, Хьюго дописал статью и пробежал ее глазами, ему уже не казалось странным, что в списке конгрессменов, подозреваемых в коррупции, отсутствует имя сенатора Морли. И он, казалось, не отдавал себе отчета в том, что уделил так много времени «Стар Ойл» только потому, что это было выгодно Лизе.

Произошло то, что утром еще казалось ему невозможным: он закрыл глаза на то, что фактически продал свои принципы. Не за деньги и не за власть — ради любви. Бен Фронвелл был прав.

23

После двух дней официального визита в Кливленд и Питтсбург Лонсдейлы вернулись в Вашингтон, и в субботу утром лимузин посла отвез Лонсдейлов на Восточное побережье. Сидя на заднем сиденье «роллс-ройса», Ян читал «Уорлд». Джорджи действительно сделала все, чтобы о председателе КПТЭ узнали средние американцы. Четыре страницы занимала статья об англо-американской торговле, имеющей огромное влияние на промышленность и сферу потребления Америки. Статья сопровождалась очень интересными фотографиями. Одним из талантов Джорджи было умение сделать сугубо деловую статью интересной для обывателя.

Однако, дойдя до своего интервью с Норманом Шарптоном, Ян крепко сжал губы. Он, конечно же, не мог знать, что Майкл О'Донован, читая ту же самую страницу «Уорлд» у себя в кабинете, выдавил из себя улыбку, что случалось с ним нечасто.

Дело в том, что, не выходя за пределы допустимого, Норман использовал всю информацию, которую дал ему Лонсдейл, в том числе и ту, которая не предназначалась для печати. При этом он не ссылался на слова Яна, а как бы передавал собственные предположения по поводу его взглядов.

Начиналась статья так: «Ян Лонсдейл — один из тех членов Британского парламента, которому нелегко даются решения. Когда факты требуют рационального подхода, собственная честь и совесть часто подсказывают председателю КПТЭ совсем другое решение. Но что делать? — положение обязывает.

С точки зрения здравого смысла он, например, прекрасно понимает, что присутствие английских войск в Северной Ирландии навряд ли способно предотвратить кровопролитие между католиками и протестантами. Все, что делает армия в Ольстере, только на руку ИРА. Так почему должны становиться вдовами жены английских солдат?

Почему же тогда КПТЭ не умывает руки и не перестает вкладывать средства в экономику Северной Ирландии? Экономика Уэльса, например, нуждается в дотациях ничуть не меньше. Но Ян Лонсдейл не способен оставаться в стороне, зная, что люди в Ирландии продолжают убивать друг друга. Он также не способен спокойно смотреть на распад экономики Ольстера и всякий раз пользуется возможностью вложить средства именно туда. Разумеется, если удается эти средства раздобыть.

На прошлой неделе Лонсдейл объявил, что его комитет намерен вложить большую сумму в фабрику мотоциклов Белфаста, обеспечив тем самым сохранение рабочих мест для трехсот рабочих-католиков. Бо́льшее количество рабочих мест может быть создано после того, как Ян Лонсдейл примет решение по поводу лицензии на освоение нефтеносного участка на Гебридах, за которой обратилась американская компания «Стар Ойл». «Стар Ойл» намерена построить в Ольстере нефтеперерабатывающий завод в том случае, если получит права на участок. Это идет вразрез с интересами «Оклахома Петролеум», которая также претендует на лицензию. Если в свете всего происходящего Ян Лонсдейл не примет предложение «Стар Ойл», это будет выглядеть как пощечина тем, кто печется о восстановлении пошатнувшейся экономики Ольстера.

Горькая ирония состоит в том, что большинство ирландских рабочих, которые выигрывают от строительства нефтеперерабатывающего завода на своей территории, являются приверженцами ИРА — организации, борющейся за то, чтобы освободить Ольстер от присутствия англичан».

Дальше Норман обсуждал другие аспекты проблемы.

— Черт бы его побрал, — проворчал Ян, обращаясь к Пэтси. — Вроде и написал-то все правильно, но из его статьи складывается такое впечатление, что КПТЭ только для того и существует, чтобы противостоять ИРА.

Водитель открыл окно, чтобы заплатить, въезжая на Бей Бридж. Салон заполнила влажная жара. «Уф», — сказала Пэтси. Через пять минут они уже спускались по мосту, любуясь пейзажем.

Примерно в полдень они проехали между двумя столбами и оказались на грязной дороге, ведущей через кукурузное поле к ферме. Когда они проезжали мимо проволочного загона, доберманы разразились яростным, безудержным лаем. Машина въехала на усыпанный гравием двор Райкрофт Лодж. Из дома тут же радостно выбежала Сара, а за ней — Джеми и Джорджи.

— Здесь главное надевать как можно меньше одежды, — поздоровавшись, начала объяснять подруге Джорджи, — и стараться не выходить из себя — от этого еще жарче. Пойдемте в дом — там относительно прохладно.

Главный зал Райкрофт Лодж когда-то предназначался для трапез охотников. В одном конце зала располагались огромный камин, диваны и кресла, большая дубовая этажерка, заваленная книгами и журналами, и письменный стол. В противоположном конце зала был другой камин, возле которого стояли старинные обеденный стол и стулья. Вместе с домом Хьюго купил большую часть мебели. Зал был рассчитан на то, что в нем будет тепло зимой, когда идет охота на уток, и прохладно летом.

Посреди третьей стены были двустворчатые стеклянные двери, которые сейчас были закрыты, чтобы в дом не проникала полуденная жара. Пэтси поглядела через стекло на выгоревший газон, спускающийся к деревянному пирсу и узенькой речке. Солнце выжгло газон почти до коричневого цвета. Река выглядела абсолютно неподвижной.

К холлу примыкал бар, пользовавшийся в свое время особой любовью охотников на уток. Здесь Хьюго смешивал напитки для аперитива, а Сара помогала ему со льдом. Джорджи пошла посмотреть, как готовится суп из морской черепахи, который она собиралась подать на ленч.

— Напоминает грязь, — поделилась она впечатлениями, что довольно точно соответствовало внешнему виду одного из любимейших деликатесов Восточного побережья.

— Лучшее, что есть в черепаховом супе, это яйца, — сказала Сара. — Они плавают там как оранжевые шарики в грязной луже.

— Хочешь посмотреть на тех черепашек, которые еще не в супе? — спросил Джеми у Пэтси.

Они направились к сараю. Пэтси нравилась крепенькая фигура трехлетнего мальчугана, важно шествовавшего впереди нее.

Подходя к сараю, Пэтси услышала какой-то стук.

— Они там, в баках для белья, — сказал Джеми.

Четыре старинных котла были до половины набиты черепахами размером с пушечное ядро. Пэтси никогда не видела такого количества черепах.

— Папа разбивает их топором перед тем, как класть в суп. Хочешь потом посмотреть на собак? Я их не люблю, но тебе могу показать.

За супом Ян обсуждал с Джорджи статью в «Уорлд» о британской торговле и промышленности.

— Спасибо, что рассказала обо мне американцам, — сказал Ян, — но скажи мне, пожалуйста, почему вас так волнует, будет ли построена в Ольстере нефтеочистка?

— Американцы вообще с большим интересом следят за событиями в Северной Ирландии, — ответила Джорджи. — Они очень сочувственно относятся к ирландцам. Видел когда-нибудь эти наши фильмы со Спенсером Трейси в роли благородного ирландского священника? А еще «Норейд» подливает масла в огонь. Бостон и Нью-Йорк — основные центры ирландской иммиграции, но по всей стране распространяется впечатление, что в Ирландии англичане ведут себя препогано.

— Как раз вспомнил, — вмешался Хьюго. — В университете я жил в одной комнате с ирландцем. В трезвом состоянии он был хороший, умный парень. Зато когда напивался, вопил, что, будь его воля, вырвал бы сердце у каждого англичанина. И все из-за Ирландии, — Хьюго рассмеялся, вспоминая выходки своего однокурсника.

— Что ж, этот сенатор из Массачусетса, у которого брал интервью «Уорлд», похоже, с удовольствием сделал бы то же самое, — сказал Ян.

— Я удивлен, — сказал Хьюго жене, — что ты решила уделить столько места этому бандиту — сенатору Патрику Рурку.

— Поэтому ты и не редактор «Уорлд», Хьюго, — жестко ответила Джорджи. — Я пишу для всей страны, а не для кучки избранных читателей, которые ждут, когда Преподобный Хьюго разжует им, что и как они должны думать.

Ян проследил за направлением взгляда жены. Пэтси смотрела на Хьюго. Несмотря на загар, было заметно, как он вспыхнул после этих слов Джорджи.

— Кто такой сенатор Рурк? — спросила Пэтси, чтобы не допустить продолжения обмена колкостями. — Я тоже читала статью.

Джорджи хотелось уколоть мужа, и теперь она была довольна тем, что это ей удалось.

— Он — один из политиков, стоящих за «Норейд», — спокойным голосом начал Хьюго, сожалея, что Лонсдейлы могли заметить напряженность в их с Джорджи отношениях. — У Рурка масса других избирателей, кроме бостонских ирландцев, но он из тех, кто никак не может отрешиться от своего прошлого, в отличие от Кеннеди, которые не желают иметь ничего общего с «Норейд». Я недавно столкнулся с ним на одной из вечеринок Имоджин.

Хьюго пришлось сделать паузу, так как при упоминании вечеринки у Имоджин перед ним живо встал образ Лизы, ее белокурые волосы, струящиеся по шелковому бирюзовому платью. Усилием воли Хьюго заставил себя сосредоточиться.

— Даже там Рурк умудрился пожаловаться, каким гонениям подвергаются его родственники в Ирландии по вине британского правительства. Конечно, ему пришлось сделать вид, что он не одобряет все эти взрывы. Но чем, черт возьми, занимается «Норейд», как не финансированием этих бандитов из ИРА.

Все молчали. Пэтси живо представила себе Энни Джолифф, вылезающую из машины, припаркованной на Лорд Норт-стрит, и захлопывающую за собой дверь. Ян думал о Джордже Джолиффе в тот момент, когда полиция доставила того из палаты к обломкам, лежащим перед его домом.

Сара брала по одной тарелке и относила их на другой конец стола, где Джорджи наливала каждому еще черепахового супа из старинной фарфоровой супницы.

— Не забудь положить Пэтси яйца, — сказал Джеми.

Джорджи и Пэтси, обе полуодетые, лежали на широкой двуспальной кровати — Джорджи на своем месте, Пэтси — на месте Хьюго. Мужчины пошли к пирсу взглянуть на собак.

Окна были закрыты, чтобы сохранить прохладу. Комната была затемнена. Хьюго не хотел ставить кондиционеры. Он говорил, что это напрочь испортило бы Райкрофт Лодж. Для него главным было не утратить простоту, напоминавшую ему о детстве.

— Ян гордится твоими успехами на литературном поприще? — спросила Джорджи.

— Да, конечно. Мои литературные занятия оставляют мне меньше времени на то, чтобы беситься из-за того, что Ян все время проводит в этом дурацком комитете или в Палате общин.

— У тебя всегда были сложные отношения с членами парламента, — улыбнулась Джорджи.

— Вообще-то, я очень даже уважаю некоторых из них, но такие типы, как Джеймс Арден (ты его не знаешь, тебе крупно повезло), жутко меня бесят.

— Как тебе наша с Хьюго перебранка за ленчем? — спросила Джорджи.

— С чего это вы вдруг? — ответила вопросом на вопрос Пэтси.

Джорджи задумалась, прежде чем ответить. А действительно, почему они вдруг поссорились?

— Трудно сказать определенно, видимо, просто потому, что мы женаты уже восемь лет.

Пэтси промолчала — она и Ян были женаты еще дольше.

— Ну и еще, конечно, работа. Мы делаем совершенно разные вещи. Хьюго — ведущий политический комментатор, а я — редактор еженедельника, и тем не менее между нами существует некое соперничество.

— А он не завидует? Ведь когда вы познакомились, Хьюго был знаменит, а ты нет. Теперь же ты так же известна, как и он, а может, даже и больше.

— Как же, не завидует. С месяц назад, после одной вечеринки Хьюго закатил мне жуткий скандал. Я сказала, что он просто завидует мне и почувствовала, что еще немного — и Хьюго ударит меня.

— Хьюго?!

— Да, Хьюго. Нет, он, конечно, не ударил.

— Почему ты назвала его Преподобный Хьюго? — спросила Пэтси.

— Вообще-то, не надо было. Видишь ли, у Хьюго репутация педантично честного человека. Но зачем он намекает, что я не такая благородная, как он. Я поместила интервью с Рурком, чтобы привлечь читателей. Я, черт возьми, не церковную газету выпускаю.

— А как вам удается жить всю неделю в разных городах? — спросила Пэтси.

— Ты имеешь в виду, не изменяем ли мы друг другу? Нет. По крайней мере пока. Ты же знаешь Хьюго. Любовницу он не заведет. Это неправильно, это может разрушить наш брак. Он ведь романтик. Для него не существует разницы между увлечением и любовью.

— А ты?

— Я? — Джорджи на секунду задумалась. — Я всегда понимала разницу между одним и другим. Я хочу остаться женой Хьюго. Не то, чтобы я очень его люблю, но он нравится мне больше, чем все, кого я знаю. У нас общие интересы. Я горжусь тем, что я его жена. Он обычно очень неплох в постели, хотя, честно говоря, иногда я думаю, что это потому, что мы не каждый день спим вместе. К тому же у меня столько дел в редакции, что все равно не нашлось бы времени для чего-то на стороне. Самое смешное, что как раз недавно мне пришла в голову мысль изменить Хьюго.

Подруги смотрели на лучик солнечного света, пробившийся сквозь ставню.

— Я много раз встречалась с ним, но только недавно узнала поближе, — продолжала Джорджи. — Думаю завести с ним интрижку, просто так, чтобы развлечься. Может, ты заметила его на приеме у посла? Он похож на гангстера.

— Ты имеешь в виду Джока Лиддона? Он ведь должен быть на коктейле сегодня вечером?

— Да. Хьюго ничего не говорит, но он не переваривает Джока. Хочешь скажу, зачем Джок напросился на выпивку? Чтобы говорить потом, что он знаком с Яном Лонсдейлом — не просто видел его на приеме у посла, а провел с ним вместе уикэнд у Хьюго Кэррола и Джорджи Чейз. Обычно таким образом он и устанавливает связи. Мне нравится в нем неприкрытая грубая сила.

— Могу себе представить, — засмеялась Пэтси. Откинувшись на подушки, она накручивала на палец непослушную прядь волос. — А ты хорошо знаешь эту девицу, что приедет с ним?

— До приема у посла я видела ее всего один раз. Здесь. Они с Джоком гостили у кузена Хьюго и заехали сюда.

— Она — подружка Джока?

— Смотря что понимать под словом «подружка». Если тебе интересно, трахается ли она с Джоком, когда тому приспичит, то, думаю, да. Но это не путь к сердцу Джока. Его по-настоящему заводят только удачные сделки. Если Лиза может помочь ему в работе, замечательно. Если нет, то она значит для него не больше, чем резиновая кукла. — Джорджи поморщилась. — Может, мир и стал бы счастливее, если бы у каждого была резиновая кукла или резиновый мужик в натуральную величину, но мне нужно другое.

— Я не знаю, изменяет ли мне Ян, — откликнулась Пэтси. — Думаю, что нет. Не знаю, где он нашел бы время. Но никогда не знаешь наверняка. Был один телефонный звонок. Какая-то женщина хотела узнать, дома ли Ян.

— Черт бы побрал этих подлых баб с их анонимными звонками. Они звонят специально, чтобы поиграть на нервах. Никогда не показывай, что они могут тебя расстроить. Бьюсь об заклад, она никогда не видела Яна, кроме как по телевизору, — успокоила подругу Джорджи. — Но если даже он и захаживает к какой-нибудь проститутке, неужели ты очень расстроишься? Проститутки не опасны. Если вспомнить, сколько времени провел Ян в чужих постелях до того, как женился на тебе, не удивлюсь, если узнаю, что иногда он кое-что себе позволяет. Кого это волнует?

— Меня, — ответила Пэтси.

— Что ж, конечно, это укол самолюбию. Но для Яна все это значит не больше, чем для Джока. Все знают, что Ян обожает тебя, Пэтси. Это видно за километр. Для него мимолетная интрижка значит не больше, чем партия в сквош. Если бы это как-то отразилось на твоей жизни, Пэтси, тогда другое дело. Но этого Ян никогда не допустит.

Она повернулась и посмотрела на Пэтси. Та улыбалась.

— Ты говоришь совсем как Ян, когда он объяснял мне, прежде чем сделать предложение, почему он не может гарантировать, что никогда не загуляет. Помнишь, что ты мне всегда говорила? «Не давай мужикам влиять на твои чувства». Хотела бы я этому научиться!

Джорджи, мягко улыбнувшись, поменяла тему разговора.

— Расскажи поподробнее, как поживают твои родители.

— Все как всегда. Думаю, так оно и будет. Всегда восхищалась, что даже на людях они как бы наедине, но это никого не отталкивает. Ты бы поглядела на Сэма и Нину, когда они ожидают приезда бабушки с дедушкой, словно боги должны сойти на землю.

— Я думаю часто о них, — задумчиво протянула Джорджи. — Они — одна из немногих пар, где каждый, оставив в стороне свою индивидуальность, сумел стать частью единого целого. Для меня они всегда были воплощением всех «за» и «против» настоящей любви. Я знаю, что я никогда не была способна на подобные отношения, но меня никогда не раздражало, что у них все именно так. Так прекрасно, что они все время вместе, даже когда находятся в разных комнатах.

— Я с ужасом думаю о том дне, когда с одним из них что-нибудь случится, — сказала Пэтси. — Не знаю, сможет ли второй это пережить.

Подруги замолчали.

После минутной паузы Джорджи сказала:

— Ты, в отличие от меня, сложила все яйца в одну корзину. Я никогда не буду так страдать, если вдруг обнаружится, что в корзине есть дыра. Но ты никогда не хотела быть такой, как я, отстраненно-равнодушной, разве не так?

Пэтси повернула голову и посмотрела на Джорджи:

— Задай мне этот вопрос, когда я буду в плохом настроении.

Обе рассмеялись.

— Не хочешь поплавать? — спросила Джорджи. — Солнце уже не так шпарит. Правда, вода у берега больше похожа на черепаховый суп, но когда вылезаешь, кажется попрохладней.

— Хорошо. Когда приезжают Джок и мисс Сиреневые Глазки?

— Около шести.

— Знаешь, Джорджи, мне очень интересно взглянуть на Джока. А вот девушка вызывает у меня какое-то неприятное чувство.

— Не волнуйся, — успокоила подругу Джорджи. У нее есть голова на плечах, и не хуже, чем у меня когда-то, если не лучше. Она знает, сколько дверей еще не открылись для нее, а связи для лоббистов — это все. Совсем не в ее интересах попасть в твой черный список, не говоря уже о моем.

— Надеюсь, что ты права, — ответила Пэтси.

24

Над террасой висело низкое, бронзового цвета солнце, горячий воздух был совершенно неподвижен. Все три женщины были в коротких платьях. Время от времени Джорджи брала со стола белый китайский вентилятор и подносила к лицу, чтобы хоть чуть-чуть охладить его. Джок еще раз отметил про себя, как красиво сочетаются коротко подстриженные волосы Джорджи с иссиня-черными шкурами псов и ее белым платьем. Удивительно, что этот стиль никогда ей не надоедает. Наверное, потому, что он очень подходит ей. Строгая элегантность.

— Мне очень понравилась ваша статья о британской торговле, — сказал Джок.

Джин с тоником стоял рядом с ним на столе почти нетронутый. Джок вспомнил мятный джулип, которым угощал его Хьюго в прошлый раз: там была изрядная доза бурбона, но сахар и мята это маскировали. И все-таки даже такие крепкие головы, как у Джока, работали не лучшим образом после этого напитка.

— Должно быть, вашим репортерам пришлось немало потрудиться, собирая информацию?

Джорджи улыбнулась уголками рта. Ей понравилось, как тонко он повернул то, что на самом деле должно бы звучать так: «Я же говорил, что репортер узнает у Майкла О'Донована много полезного — полезного для «Уорлд», полезного для меня. Ты — мне, я — тебе, теперь твоя очередь?»

Джоку не было никакого дела до проблем безработицы в Северной Ирландии. Это был любимый конек Майкла О'Донована, и как второй человек в компании он мог себе это позволить, разумеется так, чтобы это не мешало жить Джоку. Главное, что «Уорлд» упомянул заявку «Стар Ойл» на лицензию. О большем он не просил.

Джок обернулся к Яну.

— А что вы думаете о статье Джорджи про вашу промышленность и торговлю? — спросил он. — По-моему, очень удачно замечено, что предоставление «Стар Ойл» лицензии на добычу нефти будет единственно правильным политически решением.

Ян и Пэтси сидели, потягивая мятный джулип. Подавая бокал, Хьюго сказал Пэтси:

— Эта штука здорово бьет по мозгам, но, в отличие от мартини, не делает людей агрессивными. Самое ужасное, что может с тобой случиться, ты можешь не удержаться на ногах. Я тебя поддержу. В конце концов, вы приехали сюда провести уик-энд в неофициальной обстановке.

— Мне польстило внимание Джорджи, — начал отвечать Ян на вопрос Джока. — Хотя, честно говоря, мне не очень нравится, что там столько внимания уделено проблеме присутствия наших войск в Ольстере. Не могу скзать, что корреспондент неправильно понял меня, но я сообщил ему все это в общем-то не для печати.

— Так это твои слова или Нормана Шартона? — спросил Хьюго. Интервью Шартона раздражало его. Оно оказалось еще более острым, чем его собственное.

— Боюсь, что все-таки его, — ответил Ян.

Лиза отвела глаза от Яна и посмотрела на собак, развалившихся у ног Джорджи. Глаза Джорджи сделались непроницаемыми. Джок потянулся за своим бокалом, глотнул джина с тоником и поставил бокал на стол. Все трое знали, что за день до интервью Норман Шартон обедал с Майклом О'Донованом.

— Меня очень удивляет еще одна вещь, — сказал Ян. — Это поголовное помешательство на «Стар Ойл». И «Уорлд», и ты, Хьюго, уверены, что компания должна получить лицензию просто-таки на золотом блюдечке. Вы почти не упоминаете тот небольшой факт, что две нефтяные вышки покоятся на дне моря, унеся с собой двести сорок жизней, я уж не говорю об искалеченных.

Пэтси взглянула на Яна.

— Ты говоришь так, как будто на тебя кто-то вот-вот нападет, — дружелюбно заметила она.

Ян засмеялся. Сегодня ему удалось отогнать от себя воспоминания о несчастье на Лорд Норт-стрит, и он чувствовал себя гораздо лучше. Он сделал большой глоток джулипа.

— Не знаю, что будет в твоей следующей статье, Хьюго, но, честно говоря, уже наскучило читать везде и всюду о благих намерениях «Стар Ойл».

Джок сунул руку в карман брюк.

— Наверное, на этот раз мне лучше покурить на пирсе, — сказал он. — А то нашим гостям не понравится, что я отравляю атмосферу.

— Мне все равно, — смеясь, сказала Пэтси.

— Киньте и мне одну, — попросила Джорджи.

И, к раздражению Хьюго, повторилась та же сцена, которая так вывела его из себя во время первого визита Лиддона в Райкрофт Лодж. Джок достал сигарету для себя и собрался кинуть пачку Джорджи. Доберманы вскочили и ощерились. Джорджи скомандовала им «стоять» и, протянув руку, поймала пачку. Было такое впечатление, что Джорджи и Джок — сообщники, одни понимающие значение этой шутки.

Хьюго довольно резко вскочил на ноги.

— Хотите прогуляться к пирсу? — спросил он Пэтси и Лизу. — В это время там хорошо видно крабов и черепах, которые всплывают из глубины, чтобы подкрепиться.

Ему очень хотелось хоть чуть-чуть побыть наедине с Лизой, но сейчас об этом не могло быть и речи.

На краю террасы Пэтси и Лиза сбросили босоножки.

— Ко мне, — подозвал Хьюго собак.

— Вперед, — скомандовал Хьюго, вытянув перед собой руку с крепко сжатым кулаком. Собаки побежали к пирсу.

Пэтси подумала, что доберманы, конечно, очень красивы, но она понимает, почему Джеми не любит их.

На террасе Джок уже сменил тему. Он хорошо понял, что сегодня лучше не вспоминать о «Стар Ойл». Министру явно это надоело.

— Интересно, — сказал ему Джок, — не заинтересует ли вас сотрудничество с авиакомпанией, которая пользуется моими услугами? «Ю-эс Дон», может быть вы знаете. Они отправляют самолеты с Восточного побережья. Подумывают о создании прямого рейса в Англию, в аэропорт Гатвик.

— Это вам надо обсудить с министром транспорта, а не со мной, — сказал Ян.

Джорджи было странно слышать, что Джок не в курсе, кто из английских министров занимается авиакомпаниями.

— Да, да, я знаю, — закивал Джок. — Но я говорю о деле, куда могли бы быть вовлечены несколько министерств, в том числе КПТЭ. Ваше правительство не выделит «Ю-эс Дон» места в Гатвике, пока не получит в качестве компенсации какие-либо льготы для Великобритании. Мне пришло в голову, что почему, собственно, эти льготы должны сводиться к обмену посадочными полосами. Почему не помыслить шире?

Джорджи взглянула на Яна, чтобы понять, как тот реагирует на эту лобовую атаку. На лице Лонсдейла блуждало некое подобие улыбки.

— «Ю-эс Дон», — продолжал Джок, — закупает кучу запчастей. — Два года их поставщиком была одна фирма из Теннесси. Сейчас меня попросили подыскать другого поставщика. Когда Майкл О'Донован и Лиза были в Лондоне, они проработали вопрос о некоторых уступках, которые могут последовать, если «Ю-эс Дон» будет закупать запчасти у британской фирмы.

— Понимаю, — произнес Ян тоном, который должен был означать «Ничего особенного, но, возможно, я заинтересуюсь». — Лучше всего будет, если вы пришлете свое предложение мне в КПТЭ в письменной форме.

— Д-да, — Джок замялся. Джорджи ждала. Все это напоминало ей теннисный матч.

— Вот еще что, — произнес наконец Джок. — Мало кто может сравниться с англичанами, когда речь идет об электронике. Еще один из моих клиентов подумывает о действительно большом заказе на английские компьютеры, и вы прекрасно понимаете, что на этой стадии ему не захочется излагать что-либо в письменной форме.

Ян и Джорджи не сводили взглядов с Джока. Интересно, что он предложит в следующий момент. Он выглядел как головорез, пробравшийся в компанию джентльмена — рубашка от «Братьев Брукс», костюм в мелкую полоску, теннисные туфли — и все равно головорез. Ян прекрасно уловил суть его предложения. Джок предлагал миллионы долларов за экспорт английской продукции, а взамен Ян должен был замолвить словечко, чтобы «Ю-эс Дон» получила лицензию на посадку своих самолетов в аэропорту Гатвик.

— Но я не смогу даже заикнуться моему коллеге из Министерства транспорта о лицензии на посадку, если не буду иметь никакого предложения в письменной форме, — сказал Ян.

— Конечно, — сказал Джок. — Никаких проблем. Завтра же попрошу председателя «Дон» написать все, что вам нужно. Мы с ним вместе обедаем завтра. Этот парень и не подозревает, что воскресенье существует для того, чтобы отдыхать.

Ян рассмеялся. Ему чем-то нравилась грубая манера Джока вести дела. Так не похоже на хождение вокруг да около, принятое у англичан.

— Я попрошу его написать две бумаги, — сказал Джок. — Одна — заявка на право посадки в аэропорту Гатвик. Вторая — протокол о намерениях между «Дон» и английской фирмой, выпускающей подшипники. Пойдет? — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Но самая соль нашего соглашения пока не может быть изложена на бумаге. Я имею в виду большой контракт на экспорт электроники. Над этим я пока еще работаю.

На протяжении всего разговора Джорджи наблюдала, как на толстый палец с идеальным маникюром Джок накручивает свои жесткие черные волосы.

Джок подытожил:

— Итак, три соглашения — два на бумаге, одно на словах. Майкл О'Донован или Лиза прилетят на неделе в Лондон с пакетом предложений. Как вы считаете?

Джорджи напряглась, вспомнив, как всего несколько часов назад она пыталась развеять опасения Пэтси по поводу Лизы.

Ян глотнул джулипа.

Посмеиваясь, как будто в шутку, Джорджи попросила:

— Пошлите лучше Майкла, Джок, нам надо, чтобы министр мог спокойно думать о делах.

— Детали, детали, — Джок сделал рукой такое движение, как будто отгоняет муху. — Что, если я позвоню вам в офис в понедельник, и мы назначим день, когда мой сотрудник сможет вручить вам наши предложения?

Ян рассмеялся.

— А к этому времени пакет уже будет готов? — спросил он.

— Конечно, — ответил Джок.

Деревянные ставни были открыты, и шторы раздвинуты, чтобы ночной воздух охлаждал комнату. И все равно даже после полуночи все еще было очень душно. Снаружи слышался стрекот цикад. Спальню Хьюго и Джорджи освещал только пробивающийся через окно лунный свет — лампы не зажигали: от них тоже было жарко. Джорджи была еще не раздета. Она смотрела мужу прямо в лицо. Супруги опять ссорились.

— Твоя мать, по крайней мере, имела достаточно вкуса, чтобы спутаться с парнем, который умел хотя бы пользоваться ножом и вилкой, — цедил сквозь зубы Хьюго.

— Пожалуйста, Хьюго, дай мне отдохнуть от твоего южного помешательства на манерах, — поморщившись, ответила Джорджи. — Я не путаюсь с Джоком, а если бы сделала это, то потому, что он находит своей энергии лучшее применение, чем мотаться в заботах о соблюдении этикета.

— «Этикет», — едко передразнил Хьюго жену. — Ты пользуешься своим изумительным, устрашающим, всевластным журналом, чтобы проталкивать сомнительные политические сделки, — Хьюго как будто выплевывал слова, — и называешь это «мелкими отклонениями от этикета». Тебе никогда не приходило в голову, Джорджи, что как редактор ты становишься проституткой?

— Ты опять переносишь на меня свой психологический стереотип, — Джорджи говорила все в той же манере, которая наверняка должна была вывести Хьюго из себя — как с надоедливым ребенком.

— Как я ненавижу этот псевдопсихологический жаргон! — прорычал Хьюго. Его светло-голубые глаза при лунном свете выглядели почти демонически. Где-то на заднем плане его сознания все время крутилась мысль, что Джорджи была права: он действительно переносил на жену свои грехи, пытался обвинить ее в том, что сделал сам, чтобы помочь Лизе.

Теперь была очередь Джорджи.

— А тебе никогда не приходило в голову, Хьюго, что ты со своими безукоризненными принципами сам помог пропихнуть дело «Стар Ойл»? Это что, тоже означает, что ты, употребляя твой же колоритный образ, путаешься с Джоком Лиддоном?

Лицо Хьюго исказила гримаса отвращения, кулаки сжались. Сейчас он выглядел точь-в-точь как месяц назад во время их ссоры, когда Джорджи поняла, что сейчас он ее ударит.

— Или, может, трахаешься с кем-нибудь из его шлюшек? — спросила Джорджи, чтобы разозлить мужа еще больше. — Лиза Табор сегодня так привлекательна. Я так за тебя расстроилась, ты выглядел таким несчастным, когда она уехала вместе с Джоком. Интересно, чем они сейчас занимаются? — ухмыльнувшись, добавила она.

Нет, Хьюго не ударил жену в солнечное сплетение, хотя ему хотелось сделать ей как можно больней. Он размахнулся и залепил Джорджи пощечину. Удар был настолько сильным, что Джорджи отлетела к окну.

Одна щека ее горела, к тому же, ударившись о подоконник, она наверняка заработала синяк. Джорджи выпрямилась и опять посмотрела мужу прямо в глаза. Пальцами правой руки она поглаживала то место на щеке, где было больнее всего, прямо над подбородком.

— Т-с-с, т-с-с, — прошипела она. — Хьюго не должен вести себя, как сын батрака.

Хьюго снова замахнулся. Ему хотелось убить Джорджи, — но на этот раз он смог удержаться от удара. Хьюго опустил руку.

— Если не возражаешь, я посплю где-нибудь в другом месте, — ехидно произнес он, повернулся и вышел из спальни.

Уже лежа в постели, поглаживая рукой ушибленное место, Джорджи подумала, где, интересно, он будет спать. Наверное, в одной из свободных спален. Джорджи пожалела, что заставила его совершить поступок, противный его натуре. Это унизило их обоих.

Спальня была длинной и узкой. Единственная кровать стояла у окна. Через открытое окно проникал лунный свет, который делал комнату похожей на средневековую тюремную камеру. Хьюго швырнул одежду на кресло и отбросил верхнюю простыню. Он лежал, раскинув в стороны руки и ноги, освещенный полной луной. Интересно, действительно ли люди чувствуют лунный свет. Однажды в детстве, в Ричмонде, во время особенно жаркой ночи, он вылез из окна спальни и лег спать в саду на газоне. Хьюго проснулся на руках у няни, которая несла его обратно в спальню и говорила сердитым голосом: «Никогда не ложись спать в лучах лунного света в полнолуние. Твоя тетя Селия, когда была маленькой, спала при лунном свете, а потом сошла с ума».

Жара рано разбудила Пэтси в это воскресное утро. Ян мирно спал рядом с ней. Она откинула с шеи свои влажные волосы. Было невыносимо душно, а ведь день еще только начинался.

Пэтси встала, надела шорты и футболку. Застекленная дверь из спальни выходила прямо на газон. Босиком Пэтси спустилась к реке. Вчера Пэтси заметила, что рядом с моторкой привязана обычная лодка. Доски пирса были еще холодными. Противоположный берег был подернут дымкой. Несмотря на жару, Пэтси ощутила воспетое Вордсвортом волнующее чувство единения с природой. Она забралась в лодку. Весла уже были вставлены в уключины. Пэтси отвязала веревку от пирса. Прислушиваясь к всплескам воды под веслами, Пэтси почувствовала себя безмятежно счастливой. Она вспомнила детство, школьные каникулы, отца, который учил ее грести бесшумно, опуская весла в воду так, чтобы не слышно было ни малейшего плеска.

Малиновое солнце поднималось над горизонтом. «Я — это солнце, солнце — это я», — думала Пэтси, тихонько проплывая мимо развесистых тополей и песчаного пляжа, усыпанного осколками раковин. Она понимала любовь Хьюго к Восточному побережью, ее охватило чувство, что этот пейзаж был таким же много, много тысяч лет назад. Даже маленькая суетливая птичка не могла нарушить безмятежного спокойствия, царившего вокруг.

Громкий лай и рычание неожиданно все испортили. Вздрогнув от неожиданности, Пэтси оглянулась. Между двумя рядами тополей, отделявших Райкрофт Лодж от фермы Пирса, лежало треугольное поле, засеянное пшеницей. На поле стоял человек, спиной к Пэтси. Она узнала Хьюго. Пэтси проследила за его взглядом. Доберманы, подпрыгивая, рвали на куски пугало, одетое во что-то белое.

Пэтси тихонько развернула лодку и поплыла обратно. Она явно была здесь лишней. Поле исчезло из виду за стеной тополей. Глядя в небо, Пэтси опять попыталась вспомнить детство, но перед глазами почему-то стояло соломенное чучело. Утренний воздух уже не казался ей свежим.

25

После ленча водитель из Британского посольства заехал за Лонсдейлами, чтобы отвезти их в аэропорт — пора было возвращаться в Лондон. Джорджи и Пэтси молча обнялись.

— Ненавижу прощанья, — сказала Джорджи Яну.

Через полчаса фургон Хьюго тоже тронулся в путь. Джорджи сидела рядом с мужем, Сара и Джеми — на заднем сиденье. Все полтора часа, что они добирались до Вашингтона, беседа явно не клеилась.

— Что-нибудь случилось? — спросила Сара.

— Просто я устала, — ответила Джорджи. — Плохо спала ночью.

Хьюго не сводил глаз с дороги.

В Нью-Йорк улетела только Джорджи: детский сад Сары на лето закрылся, поэтому она, Джеми и няня на этой неделе оставались с Хьюго.

Джорджи любила лететь в самолете ночью — смотреть сверху на поблескивающее море, на темные леса, на крохотные огоньки прибрежных городов. Она думала о том, что же происходит с ее браком.

Вчера она сознательно выводила Хьюго из себя, пока он не взорвался. В его глазах была холодная ненависть. Ненавидела ли она мужа, даже после того, как он ударил ее? Пожалуй, нет. Джорджи хотелось принизить Хьюго в его собственных глазах. Она не знала, почему. Может, действительно потому, что они так долго женаты. После стольких лет супружества знаешь наизусть, что сделает твой партнер в следующий момент, вот и приходится что-нибудь изобретать, чтобы жизнь текла не так однообразно. Может быть, поэтому она довела Хьюго до того, что он поднял на нее руку?

Она не хотела, чтобы ее семейная жизнь рухнула. Джорджи не могла представить себе жизни без Хьюго, и уж тем более без детей. Но то, что она заставила мужа сделать, навсегда изменило отношения между ними. Этот удар обесценил вещи, которые были главными в их браке. Если до этого Джорджи нравилось хранить верность мужу, нравилось, что Хьюго и один только Хьюго доставлял ей наивысшее физическое наслаждение, то теперь верность утратила для нее такое значение.

Джорджи глядела на полную луну. Наверное, там, на небе, есть Бог или кто-то, кто распоряжается человеческими жизнями, тасуя их, как фокусник колоду карт, и никогда не знаешь, какая карта выпадет тебе в следующий момент. Так и Джорджи не предвидела последствий удара Хьюго. Теперь же она все поняла.

Почувствовав душевную боль, Джорджи начала привычно успокаивать себя:

— Ничего не случилось, — тихо шептала она, глядя на луну. — Все это не имеет ровно никакого значения. У нас много общего, и брак наш прочен.

Когда внизу показались огни аэропорта Ла-Гардиа, боль отпустила. Джорджи показалось, что подобное состояние ей уже довелось испытать однажды, когда ее разлучили с отцом. Тогда она тоже сказала себе: «Это не имеет значения», и не стала плакать, и боль ушла. Да, именно в тот момент она почувствовала внутри себя пустоту и поняла, что это некая противоположность всем настоящим человеческим чувствам.

Обычно по понедельникам совещание в «Уорлд» проходило спокойно. Сегодняшний день был исключением: неожиданно появился владелец журнала. Ральф Кернон любил преподносить своим сотрудникам подобные сюрпризы. Что, черт возьми, за удовольствие быть королем прессы, если не можешь себе позволить периодически нагрянуть в редакцию одного из своих изданий и устроить профилактическую порку. Хотя Джорджи и была королевой журналистики, это еще не давало ей права зарываться.

Кернон уселся справа от Джорджи за большим столом.

— О'кей, — произнес он хриплым голосом. — Статья о британской торговле сделана на пять с плюсом.

Разговор, как всегда, шел в форме монолога.

— Особенно хороши фотографии. Там было понемногу для каждого: парень на ферме в Миссури, нефтяной магнат на рабочем месте, жители Восточного побережья, и у всех загораются глаза, когда речь заходит о торговле с британцами. Очень удачный ход. Там было кое-что интересное даже для ирландцев. Но что, черт возьми, случилось с рекламой?

Как всегда, Кернон не счел нужным сделать паузу между похвалами и разносом. Его вопрос не требовал ответа или комментариев. Ральф продолжал:

— Вы все думаете, что я ничего не замечаю. В «Ньюсуик» было на пять объявлений во всю страницу больше, чем у вас. Кто, по-вашему, платит за то, чтобы вы могли сидеть за этим столом?

Кернон неожиданно замолчал. Все смотрели на Джорджи.

Было видно, как, несмотря на загар, побледнело ее лицо. Глядя в глаза редактора, заместитель Джорджи подумал о разъяренной львице. Джорджи повернулась к Кернону и взглянула ему прямо в глаза.

— Я плачу тем, кто сидит за этим столом, потому что считаю, что все они выполняют свою работу лучше, чем кто-либо другой, — твердо сказала она. — Мне платите вы, и вам же решать: справится ли кто-то с моей работой лучше меня.

Кернон в упор смотрел на Джорджи.

— Х-мм, — пробормотал он.

— Вы хотите, чтобы реклама приносила доход, — продолжала Джорджи. — Мы все хотим того же. Предыдущие три недели «Уорлд» был на первом месте по количеству рекламных объявлений, но об этом вы почему-то не посчитали нужным упомянуть.

— Х-мм…

С полминуты за столом царило молчание, затем Кернон заговорил как ни в чем не бывало на совершенно другую тему:

— Редакторы считают, что смерть — не тема. Думаю, они не правы. Большинство американцев в данный момент наверняка размышляют, когда они предстанут пред очи Создателя. Могу даже предположить, о чем они думают. «Если становишься беспомощным, лучше не жить вообще». Немногих захватила идея заморозить свои тела, чтобы потом вселиться в их. Как насчет статьи на эту тему, Джорджи?

Джорджи повернулась к начальнику отдела рекламы.

— Скажите своим рекламодателям, что лучше пусть добром дают побольше объявлений на всю страницу в следующий номер.

Заместитель Джорджи еле заметно улыбнулся, но остальной персонал остался стоять с непроницаемыми лицами, не желая дразнить Кернона. Чувство юмора не было яркой чертой владельца журнала.

После ухода Кернона Джорджи вновь вызвала к себе начальника отдела рекламы.

— Так что там произошло с объявлениями на прошлой неделе? — спросила она.

Начальник объяснил.

— Что ж, на этой неделе у нас должно быть больше объявлений, чем в «Ньюсуик». Как этого добиться — дело ваше.

Джорджи открыла папку и принялась за чтение бумаг. Она даже не подняла голову, когда начальник отдела рекламы выходил из кабинета. Холодный прием у Джорджи был дурным предзнаменованием.

Минут через двадцать секретарша позвонила Джорджи и спросила, будет ли она разговаривать с Джоком Лиддоном.

— Мы не виделись тридцать шесть часов, — прорычал в трубку Джок. — Как насчет того, чтобы пообедать как-нибудь вечерком под шум кондиционеров Манхэттена? У вас на Восточном побережье, конечно, очень здорово, но я не умею дышать через язык, как ваши песики. Чтобы мой котелок варил как следует, нужна температура градусов на двадцать поменьше. У меня есть кое-что, что вас заинтересует.

— В каком смысле — в личном или профессиональном? — игриво спросила Джорджи.

Джок хмыкнул на другом конце провода.

— Я имел в виду второе, но, коль скоро вы заговорили об этом, постараюсь придумать что-нибудь интересное и в личном смысле. Так когда, вы говорите, мы встретимся?

Джорджи рассмеялась и ответила:

— Я свободна вечером в следующий понедельник.

Выйдя из здания редакции после шести, Джорджи отправилась домой, чтобы принять ванну и переодеться перед обедом у мэра, на который она направлялась. Сидя рядом с шофером и глядя в окно на дорожную пробку, Джорджи думала о том, что хорошо бы Хьюго ждал ее сейчас дома. Она безболезненно переносила его отсутствие, когда дела шли хорошо. Но Ральф Кернон подорвал ее уверенность в себе. Со всеми, кроме Хьюго и Пэтси, Джорджи всегда держалась так, как будто в жизни у нее все в полном порядке. Только Хьюго она могла признаться, что разговор с Керноном напугал ее. Хотя под конец Ральф заговорил достаточно дружелюбно, Джорджи прекрасно понимала, что он может уволить ее с той же легкостью, с какой нанял. Как только она расскажет об этом Хьюго, поделится с ним своими страхами, она вновь обретет уверенность в себе. К тому же это будет хороший повод сломать лед, которым подернулись их отношения. Джорджи хотелось помириться с Хьюго, даже если их отношения уже никогда не будут такими, как раньше. За сорок восемь часов Джорджи удалось оправиться от происшествия, которое на всю жизнь потрясло бы Пэтси.

Добравшись до дома, Джорджи сразу же стала звонить Хьюго.

Трубку взяла Сара. Девочка сказала, что папа поздно задержится на работе, но она напишет ему записку, чтобы он позвонил Джорджи.

Хьюго действительно вернулся домой очень поздно. Увидев записку, он посмотрел на часы. Полночь. Джорджи, должно быть, уже спала. Он был рад найти предлог, чтобы не перезванивать. Всего двадцать минут назад он высадил Лизу около ее дома и хотел заснуть с воспоминаниями о замечательном дне, который они с Лизой провели в Райкрофт Лодж. Скомкав записку, Хьюго бросил ее в корзину для бумаг.

26

Хьюго не было в городе весь понедельник. Едва усадив Джорджи на вечерний самолет, он немедленно почувствовал отчаянную потребность позвонить Лизе. Необходимо было вернуться в Райкрофт Лодж с Лизой, чтобы заслонить впечатление от вчерашнего кошмара. Ему было очень стыдно того, что случилось в спальне, он ненавидел Джорджи за то, что она обнажила ту часть его личности, которую Хьюго всегда старался запрятать подальше. Он чувствовал, что только присутствие в Райкрофт Лодж Лизы Табор с ее юной невинностью может прогнать прочь память о его падении и очистить оскверненный дом.

Лиза оставила Дон записку с просьбой наговорить на автоответчик следующий текст: «Меня не будет в офисе в понедельник. У меня важное дело за пределами Вашингтона. Зайду во вторник в семь тридцать, перед отлетом в Лондон». Она не беспокоилась, что ее отсутствие вызовет раздражение Джока. После воскресного обеда с председателем «Ю-эс Дон» Джок вызвал Лизу в офис, и они просидели в ее кабинете до вечера, отрабатывая предложения, с которыми Лиза во вторник полетит в Лондон. Лиза уже знала, что именно она должна передать пакет предложений председателю КПТЭ.

Когда в девять часов Хьюго заехал за Лизой к ней домой, она уже сидела на крыльце, скрестив ноги в легоньких босоножках. Волосы были собраны в хвостики, подвязаны лимонно-зелеными лентами, под цвет шортов и футболки. Хьюго предупредил, что ей понадобятся теннисные туфли для прогулки. Они были в пакете, который лежал на крылечке рядом с Лизой. Девушка походила на школьницу.

Когда машина начала спускаться с Бэй Бридж и перед ними раскинулся безмятежный пейзаж Восточного побережья, Хьюго снял с руля одну руку и накрыл ею ладонь Лизы.

— Когда открывается вид с моста, — сказал он, — я все время испытываю такое чувство, как будто возвращаюсь домой. У моего дяди был охотничий домик в этих местах. И я на всю жизнь запомнил то чувство, которое охватывало меня в детстве, когда после долгой дороги машина начинала съезжать с моста.

В десять тридцать они проехали ворота.

— Домик моего дядюшки мало чем отличался от Райкрофт Лодж, — продолжал Хьюго, опять положив свою руку на руку девушки. Проезжая по дороге, фургон поднимал за собой облако пыли. Когда они проезжали мимо загона, доберманы стали кидаться грудью на проволоку. Хьюго открыл окно:

— Увидимся попозже, — прокричал он собакам.

— Когда нас нету, Пирс забирает собак к себе, — объяснил Хьюго. — У него тоже есть загон. Но сегодня я попросил Пирса оставить их здесь. Попозже сможем взять их с собой погулять.

Машина подъехала к дому. Хьюго взял с заднего сиденья корзину с едой, которую, как всегда, заказал у «Уилларда». С жаркого пыльного двора они вошли в темную прохладу дома. Только стеклянные двери в другом конце зала были оставлены открытыми, и Лиза смотрела прямо на террасу, где все они сидели только два дня назад. Хьюго принес корзину на кухню, и они вместе распаковали ее.

— Что это за шум? — вдруг спросила Лиза.

Хьюго радостно рассмеялся. Как все-таки приятно находиться с любимой вдвоем в собственном доме!

— Сейчас покажу тебе, — он взял Лизу за руку и повел к сараю, где черепахи, карабкающиеся друг на друга в котлах для стирки, издавали звуки, похожие на бряцание оружия.

— Сколько ты держишь их там? — спросила Лиза.

— Пока мы не собираемся сварить из них суп. Пирс приходит покормить их на неделе. Иногда их убиваю я, иногда Пирс. Чаще всего он. Его жена варит суп и ставит кастрюлю в морозилку. Они редко сидят в этих котлах больше двух недель после того, как их поймают, — продолжал объяснять Хьюго, ведя девушку к дому.

— Попозже кину им немного мяса. Я сказал Пирсу, что хочу сегодня покоя и тишины, так что ни он, ни его жена не появятся. Хочешь, пойдем искупаемся, пока не стало чересчур жарко.

— Да, — согласилась Лиза, тряхнув хвостиками. Этот жест вызвал у Хьюго одновременно прилив нежности и желания.

— Пойди переоденься в моей комнате, — предложил Хьюго, не заметив, как он назвал комнату, которую делил с женой.

Ставни были закрыты, и в спальне было почти прохладно. Взгляд Хьюго упал на двуспальную кровать, застеленную белоснежным покрывалом. Лиза прошла мимо него в ванную, закрыв за собой дверь. Хьюго подумал, как важна была для него в этот момент невинная стеснительность девушки. Было бы совсем не то, если бы в первый раз в спальне его жены она повела себя как дома.

В ванной Лиза разделась и, глядя на себя в зеркало, натянула темно-синий купальник. Купальник Лизы был пародией на купальный костюм школьницы, какие носили лет двадцать назад. Лиза развязала ленточки, и волосы упали ей на плечи. Девушка улыбнулась своему отражению.

Открыв двери спальни, Лиза увидела, что и Хьюго решил не отбрасывать приличия. Он переоделся в плавки в ее отсутствие, брюки и рубашка были аккуратно сложены в кресле.

— Взять одно из полотенец из ванной? — спросила его Лиза.

Несколько секунд Хьюго не отвечал, молча любуясь золотоволосой нимфой, стоящей в дверях ванной. Нет, он не будет кидаться на нее прямо сейчас: у них еще бездна времени.

— Возьми два, — ответил Хьюго, — а я понесу твои тапочки. Они понадобятся тебе, когда будем переходить пшеничное поле. Мы потренируем собак, пока не стало слишком жарко. По пыльной тропинке они отправились к загону. Собаки встречали их неистовым лаем. Хьюго наслаждался чувством собственника. Он хотел показать Лизе все, что было интересного в Райкрофт Лодж. Вашингтонские игры были сейчас за тридевять земель. Хьюго хотел, чтобы сейчас Лиза видела его совсем другим, видела человека, который любит спокойную водную гладь, кукурузные и пшеничные поля, тополя вдоль реки. Он обязательно приедет сюда с Лизой, когда откроется охота на уток, чтобы продемонстрировать девушке свое умение. А сейчас он покажет ей, насколько преуспел в искусстве дрессировки этих двух псов, которые в других умелых руках могли бы превратиться в пару черных убийц.

— Подожди здесь, — сказал он Лизе, зайдя в загон и закрывая за собой дверь. — Сидеть, — скомандовал Хьюго псам. Те нехотя повиновались, Хьюго пристегнул к ошейнику каждого длинные кожаные поводки.

— Я спущу их, когда они попривыкнут к тебе, — объяснил он Лизе.

Они вернулись к дому вместе с собаками и направились к пирсу. Несколько ступенек вдавались в горячий песок, другие были хорошо видны сквозь прозрачную воду. Хьюго поднял с песка две раковины. Смотри не поранься, — сказал он Лизе. — Раковины попадаются острые.

— Стоять! — скомандовал он псам.

Вслед за Хьюго Лиза взобралась на пирс. Доски были уже нагреты солнцем, но еще не обжигали ноги. Стоя на краю пирса, Хью замахнулся. Псы крутились вокруг, пританцовывая от нетерпения. Хьюго кинул раковины как можно дальше на газон. Две пары черных глаз следили за их полетом.

— Апорт! — скомандовал Хьюго, и обе собаки кинулись за добычей.

Хьюго взял принесенную добычу и потрепал псов по холкам. Потом он протянул руку в направлении тополей.

— Гулять, — милостиво разрешил он. Собаки тут же умчались.

— Ты не боишься, что они убегут? — спросила Лиза.

— Они выдрессированы так, что не убегут дальше границ нашего участка или участка пирса, если с ними не будет кого-нибудь из нас. Если не позвать их, они, наверное, будут носиться по пшеничному полю.

Дойдя до другого конца пирса, Хьюго нырнул в воду. Лиза увидела, как тело его погрузилось в воду, затем вновь появилось на поверхности. Хьюго одной рукой убрал с глаз намокшие каштановые волосы. Он смеялся от удовольствия. Лизе приятно было смотреть на Хьюго. Хотя внешность мужчин не была для нее определяющим фактором, все-таки было приятно, что наряду с тем, что интересовало девушку — влиянием, доступом в те круги, куда Лизе никогда не пробиться самой, — Хьюго был еще к тому же красив. Лиза воспринимала это как дополнительное вознаграждение. Она нырнула вслед за ним.

Минут через пятнадцать они опять выбрались на пирс, и Лиза сказала, что, пока еще не очень жарко, она хочет, чтобы Хьюго покатал ее на лодке.

— У меня есть моторка, — предложил Хьюго.

— Нет, мне больше нравится на веслах, — сказала Лиза. — Так спокойнее. Я хочу посмотреть на уток, которые, бедняжки, подрастают себе спокойно, не подозревая, что скоро осень и они обречены.

Хьюго протянул руку и провел пальцем по шее Лизы там, где вода с мокрых волос тоненькими струйками стекала к ее груди.

— В отличие от уток у нас впереди много времени, — сказал он.

Грести было нетяжело, однако солнце стояло уже довольно высоко, и Хьюго взмок от пота. Волосы Лизы почти просохли и были влажными лишь там, где касались тела. Легкое марево застилало противоположный берег.

Хьюго не хотел заплывать на территорию Пирса. Супруги Пирс были довольно болтливы, а он не предупредил, приедет ли с друзьями или один. В любом случае, зачем им сплетни. Не стоит заплывать за тополя.

Когда они подплывали к кустам, оттуда с громким кряканьем вылетели две утки. Лиза глядела зачарованно, как утки перелетели через реку и исчезли из виду. Миновав первую полосу деревьев, Хьюго отпустил весла, и лодку постепенно прибило к берегу. Издалека слышался лай.

— Обуйся, — посоветовал Хьюго.

Она спрыгнула на песок, и они с Хьюго пошли на поле, где доберманы опять играли с пугалом. Они рвали на куски тряпки, вытаскивали солому, подбрасывали пугало в воздух, затем бросали на землю и описывали победные круги вокруг, прежде чем подхватить свою жертву и начать все сначала.

Хьюго пронзительно свистнул. Псы уставились на него. Оба тяжело дышали, глаза их были налиты кровью, в зубах одного был пучок соломы, в зубах другого — кусок белой тряпки.

Подождав, пока они успокоятся, Хьюго скомандовал «гулять!», вытянув руку в сторону Райкрофт Лодж. Псы кинулись туда.

Лиза поежилась. Как и Пэтси, ей вдруг сделалось жутковато, когда она поглядела на растерзанное пугало. Словно что-то неприятное коснулось ее. Но Лиза не позволяла себе быть сентиментальной. Она отогнала от себя неприятное чувство.

27

Аккуратным бисерным почерком Майкл О'Донован расписался несколько раз на конверте в местах склейки.

— Держи этот конверт в сумочке, — приказал он Лизе. — Когда прибудете в «Кларидж», найди управляющего. Он ждет это письмо. На этом твоя миссия закончена. Письмо у него заберут. Конверт был большим, в таких отправляли документы, не складывая их. Адрес был надписан все тем же мелким почерком: «Вручить под расписку в собственные руки М. Халлоран».

Только поздно вечером в понедельник, как Майкл сообщил сенатору Чалмерсу Морли, ему стало известно, что он не сможет сопровождать сенатора в Лондон.

— Сказать по правде, моя дорогая, — сказал сенатор Морли, многообещающе похлопывая Лизу по колену, — я всегда придерживался мнения, что двое — компания, а трое — толпа.

Лиза ехала в качестве сопровождающего и координатора трехдневной поездки сенатора Морли в Лондон. Эта роль заставила компанию пересмотреть ее статус — Лиза, как и Морли, летела первым классом на «Конкорде». Лиза с облегчением услышала шум моторов: не придется все время полета развлекать сенатора беседой. Она напрасно беспокоилась. Выпив одну за другой три порции виски, Чалмерс Морли достал из кармана маленькую серебряную коробочку, купленную Хелен Морли на Пикадилли. Хелен поощряла мужа пить кофе с сахарином. Жаль, что жена не могла поехать вместе с ним, но Джок сказал, что для первого раза это будет лишним. С довольным видом сенатор достал из коробочки пару таблеток перкодана и положил их под язык. Он любил иногда принять перкодан после виски. Когда через несколько минут Лиза взглянула на сенатора, тот пребывал в безмятежной полудреме.

На этот раз Лизе уже не нужны были объяснения таксиста, чтобы узнать музей естественной истории. Было девять часов, когда, проехав через Парк Лейн на Аппер Брук-стрит и через Гросвенор-сквер, они подъехали к отелю «Кларидж». Дверь им открыл швейцар в цилиндре и во фраке цвета паркеровских чернил.

— Здравствуй, любезный, — радушно поздоровался со швейцаром Морли, пока Лиза распоряжалась насчет багажа.

Пока Лиза регистрировала их, Морли окидывал кресла, стоявшие вдоль стен, с видом знаменитости, ожидающей увидеть толпы своих поклонников повсюду, где путешествует. Консьерж передал Лизе записку: «Джеймс Арден будет звонить в десять часов, чтобы уточнить планы».

— Могу я видеть управляющего? — спросила Лиза. — Я должна передать через него письмо. Он в курсе.

— Он вернется в девять тридцать, мадам, не раньше. Может, оставите письмо у меня?

— Нет, спасибо. Вы не могли бы попросить его позвонить мне в номер, как только он вернется?

Номер Лизы был на третьем этаже, номер Морли — на четвертом.

— Я позвоню вам после разговора с Джеймсом Арденом, и мы сможем куда-нибудь пойти, — сказала Лиза, выходя из лифта. Морли поднес руку девушки к своим губам и галантно поцеловал, пока недовольный носильщик держал дверь лифта.

Когда носильщик покинул номер Лизы, девушка достала документы, которые привезла с собой, и разложила их на столе. Два из трех предложений, которые обсуждали Джок Лиддон и Ян Лонсдейл в Райкрофт Лодж, лежали теперь в симпатичной красной папке.

Лиза открыла окно, выходившее на Брукс-мьюз. На карнизе противоположного дома сидел толстый голубь, греясь в последних лучах уходящего солнца. Лиза отвернулась от окна и окинула взглядом номер. Совсем не то, что у нее дома. Лиза распаковала чемоданы, повесила на вешалку одежду, а всякую мелочь убрала в комод. Не то, чтобы она была так уж помешана на аккуратности, но ей нравилось вести себя так, как будто она может позволить себе жить в «Кларидже» вечно. Была еще одна причина, почти подсознательная: Лиза не любила неожиданных ситуаций. Мало ли с кем она может вернуться в номер. Нехорошо, если он увидит, что она превратила комнату в свинарник.

Ровно в девять тридцать позвонил управляющий, и Лиза отдала ему конверт.

Вернувшись в комнату, она скинула туфли и принялась танцевать на ковре, любуясь своим отражением. Когда, запыхавшись, Лиза поглядела в окно, на улице уже смеркалось. Зазвонил телефон.

Это был Джеймс Арден. Он слащаво поприветствовал Лизу, но, когда заговорил о деле, стало ясно, что он основательно подготовился к визиту Лизы и Морли.

На утро ничего назначено не было, чтобы сенатор успел привыкнуть к разнице во времени. Зато начиная с двенадцати тридцати расписание было очень плотным на все три дня их визита. Сенатор должен был обедать с двумя или тремя тщательно подобранными членами парламента, бывшим министром кабинета, главным советником правящей партии, посетить палату лордов для встречи с одним из советников по делам правительства, заехать ненадолго к исполнительному директору «Бритиш Рефайнери» и провести переговоры с высшими чинами КПТЭ. На эту встречу его будет сопровождать Арден или Лиза, так как они располагали конкретной информацией по предложениям «Стар Ойл». Само собой разумелось, что сенатору придется отработать все блага, предоставленные ему «Стар Ойл». Как и Арден, Морли умел работать, когда считал нужным.

— Завтра перед обедом мы встретимся с вами с баре при Палате общин, и я вручу вам уточненное расписание, — сказал Арден. — Проследите, моя дорогая, чтобы завтра ровно в двенадцать тридцать сенатор был в Палате общин. Я буду ждать его в центральном фойе. Пока мы с сенатором будет угощать ленчем бывшего министра кабинета, вас, моя дорогая, ждут еще более великие дела. Ровно в час у вас ленч с председателем КПТЭ.

Лиза почувствовала, как сердце подпрыгнуло у нее в груди, а голову как будто сжало железным обручем. Но она спросила довольно равнодушным голосом:

— Я думала, что нам с Майклом назначено прийти завтра днем в комитет.

— Так оно и было. Но вчера днем Майкл позвонил секретарю Лонсдейла, чтобы сообщить, что он не может лететь в Лондон из-за неотложных дел в Вашингтоне, и вы придете на прием одна. После этого ваш покорный слуга получил записку с просьбой перезвонить личному секретарю министра, который сообщил мне, что в завтрашнем расписании мистера Лонсдейла произошли изменения, и он решил встретиться с вами за ленчем, чтобы оставить больше времени на обсуждение предложений, которые вы привезете. Ведь, как я понял из слов Майкла, только два предложения существуют на бумаге, а одно — на словах. Я заказал столик в ресторане «Клариджа» на ваше имя. Основная тяжесть ляжет на ваши хрупкие плечики, дитя мое.

Закончив разговор с Арденом, Лиза позвонила портье и спросила, во сколько надо выехать, чтобы в двенадцать двадцать пять быть в Палате общин. Затем она набрала номер Морли и попросила его быть готовым завтра в двенадцать ноль пять. После этого Лиза подтвердила свой заказ на ленч на двоих.

— У меня важная встреча с председателем КПТЭ, — сказала она. — Не могли бы вы проследить, чтобы наш столик стоял достаточно далеко от других?

Она знала, что Джеймс Арден наверняка упомянул метрдотелю, что у нее встреча с министром кабинета. Но Лиза решила предусмотреть все, чтобы ленч прошел действительно на высшем уровне.

Принимая ванну, Лиза изучала свое отражение в зеркальных стенах. Волосы девушки были распущены и лежали на плечах. Она все равно помоет голову завтра утром, так что можно не бояться, что масло для ванн попадет на волосы. Лиза погрузилась глубже, и теперь ее волосы плавали рядом с ней, а из воды выглядывали только соски. Затем она опять села, так что теперь в зеркале целиком была видна ее грудь. Лиза вспомнила, какое восхищение вызвала ее грудь у Хьюго, когда он впервые смотрел на нее в шератонских зеркалах. От мысли, что, возможно, завтра на ее грудь будет любоваться Ян Лонсдейл, Лиза громко рассмеялась.

Ровно в пять минут первого на следующее утро Лиза проводила сенатора Морли до такси, вызванного для него швейцаром, и поднялась обратно в номер. Девушка была в таком возбуждении, что ей казалось, она чувствует, как адреналин входит в ее кровь.

Лиза достала красную папку и присела с ней на стул у окна. Напротив, на карнизе, сидели три довольно упитанных голубя. С полчаса Лиза изучала содержимое папки, повторяя слух некоторые доводы, которые она собиралась привести министру, и поглядывая на часы. Самая соль сделки — большой контракт на поставку английской электроники — не была пока доверена бумаге, ее предстояло обсудить на словах.

Когда стрелки часов остановились на отметке двенадцать сорок пять, Лиза пошла в ванную, и через десять минут она уже улыбалась стоящему в зеркале лифта безусловно очаровательному созданию. На ней был темно-синий двубортный костюм с глубоким вырезом, под мышкой — красная папка, волосы заколоты двумя черепаховыми гребнями, чтобы подчеркнуть, что перед вами деловая женщина, и все равно выглядела Лиза очень сексуально. Она вышла из лифта и села неподалеку от конторки портье. У нее было еще четыре минуты.

Ян пришел ровно в час. Глядя на его приближающуюся фигуру, Лиза опять удивилась тому, что хромота делала его еще более привлекательным. Лиза встала и пошла навстречу Яну.

То, что происходило дальше, для Лизы было похоже на сон, для Яна же содержало в себе все прелести охоты. Про себя он знал, что флирт с сотрудницей Джока Лиддона никак не повлияет на его решения по поводу предложений компании. Именно словом «флирт» называл про себя Ян свое желание оказаться с Лизой в постели. Вопрос об «отношениях» не вставал. Сегодня Лиза здесь, завтра — нет, хотя, если повезет, она могла бы время от времени наведываться в Лондон. Но такие романы Ян не называл «отношения». Лиза была прехорошенькой маленькой карьеристкой, которая знала, чего хочет. В отличие от Хьюго Ян не строит иллюзий насчет невинности и беззащитности Лизы.

Ян не любил обольщать невинных девушек. Ему нравилась игра, нравился риск. Но дураком он тоже не был: предположи он хоть на секунду, какая опасность может исходить от Морин Халлоран, он никогда бы к ней не прикоснулся.

В ожидании ленча Лиза с Яном вспоминали свои недавние встречи в Вашингтоне и в Райкрофт Лодж. Он задал несколько вопросов о Джоке, о семье Хьюго и Джорджи, даже о Майкле О'Доноване, который запомнился Яну своей сугубой сдержанностью в то воскресенье, когда Джеймс Арден привез их с Лизой на «Свиноферму». Лиза отвечала на вопросы забавными анекдотами и довольно остроумными репликами, но Ян очень быстро обнаружил, что не узнал от девушки ничего, что не было бы ему уже известно. Ему это понравилось. Девушка была не болтлива. Впрочем, Ян не очень удивился: он давно подозревал, что в этой хорошенькой головке спрятан довольно изворотливый ум.

— Вы, наверное, не любите говорить о работе за едой? — спросила Лиза, когда им подали филе лосося.

— Только не тогда, когда мой собеседник — вы, — галантно ответил Ян.

Его очень интересовало содержимое красной папки, лежавшей на столе рядом с Лизой, — там должны были быть предложения на миллионы долларов. К тому же ему было интересно, как поведет Лиза деловую часть их беседы. Раз Лиддон доверил ей такую ответственную миссию, она должна была быть и компетентна, и достаточно опытна в подобных делах.

Ян не был разочарован.

Поскольку никто из них не хотел второго блюда, они довольно быстро добрались до кофе.

— Спасибо, — сказал Ян, закрывая деловую часть их беседы, — у меня больше нет вопросов. А у вас?

— Вроде бы нет, — ответила Лиза, подвигая к Яну красную папку. — Это вы можете взять с собой.

Кофе они допили молча, но Ян не сводил с девушки настойчивого взгляда, в котором явно читалось его желание. Изучая счет, Ян спросил:

— Вообще-то у меня есть пара вопросов. Например, такой: как вам нравится ваш номер?

В фиолетовых глазах ничего нельзя было прочесть.

— Номер очень хороший, — невозмутимо ответила Лиза. — У меня множество соседей, которые чистят свои перышки на противоположной крыше.

— Тогда второй вопрос: вы не сочтете непрошеным вторжением, если я возьму на себя смелость набиться к вам в гости? Обычно после делового ленча мне не приходят в голову подобные мысли. Но с тех пор, как я увидел ваши ножки, поднимающиеся по ступенькам «Свинофермы», в босоножках с лентами вокруг щиколоток, я мечтаю о том, чтобы развязать эти ленточки, или любые другие ленточки на любой другой части вашего гардероба.

Лиза чуть заметно кивнула головой, улыбаясь уголками рта.

В коридоре Ян попросил Лизу подняться первой и ждать его в номере. Никому из них не пришлось напоминать, что нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как они вместе поднимаются в номер Лизы.

Чтобы убить время, Ян направился к мужскому туалету.

Его было очень хорошо видно с одного из удобных плюшевых кресел, на котором сидела Морин Халлоран. Она была одета в темный костюм и ничем не привлекала к себе внимания — мало ли кто сидит в фойе отеля в ожидании назначенной встречи. Запечатанного конверта, который она только что забрала у управляющего, видно не было — он лежал в сумочке, стоявшей рядом с Морин.

Через пять минут Ян опять появился в фойе. На этот раз он направился к лифту. Когда за ним закрылись двери, Морин посмотрела на часы: два пятнадцать.

— Мне понравилось заниматься с тобой любовью, — произнесла Лиза, укладываясь рядом с Яном. Тот открыл глаза, повернулся к Лизе и провел рукой по волосам девушки.

— Могу только вернуть комплимент, моя красавица, — сказал он, как бы передразнивая самого себя и обнимая Лизу. Оба смотрели в окно на двух голубков, воркующих на карнизе.

Через несколько минут Лиза спросила:

— Теперь, когда мы лежим тут вместе, может быть, тебя чуть больше заинтересует предложение «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл»?

— Какое именно? По поводу «Стар Ойл» или то, очень заманчивое, которое лежит сейчас в красной папке?

— Оба, — ответила Лиза. — Хотя, если ты спросишь, какое из них важнее для компании, а следовательно, и для меня, я отвечу, что то, которое касается «Стар Ойл». У них есть шансы?

Ян рассмеялся и поцеловал девушку.

— Когда я был в Америке, у меня создалось впечатление, что люди, заинтересованные в «Стар Ойл», договорились преследовать меня. Теперь же я лежу в постели юной красавицы в отеле «Кларидж», и что, о Боже мой, мы обсуждаем? «Стар Ойл».

Освободив руку, Ян приподнялся на локте и сверху вниз посмотрел на Лизу.

— Я должен принять сложное решение. Что привлекательнее для меня — фиолетовые глаза или ваши губы?

Лиза ничего не сказала.

Ян продолжал:

— Прием заявок на лицензии закончится в пятницу. Я должен принять решение в отношении парламентских каникул. Я не знаю, как все обернется. Но мне будет очень приятно, если все обернется именно так, как хочешь ты. Я знаю, что тебе хотелось бы от меня услышать больше, но это все, что я могу тебе обещать.

Раздеваясь, Ян положил свои часы на туалетный столик. Положив одну руку Лизе на грудь, другой Ян повернул к себе ее левое запястье, на котором заметил платиновые часики. Три ноль пять.

— Мне пора, красавица.

— Мы возвращаемся в Вашингтон в субботу, — сказала Лиза. — Увидимся еще, прежде чем я улечу?

Ян ненадолго задумался, затем ответил:

— По четвергам я обычно ни с кем не договариваюсь насчет ленча. Никогда не известно, во сколько закончится заседание кабинета. Но, если повезет, я, может быть, освобожусь до часу.

— О чем ты думаешь? — спросила Лиза, коснувшись одной рукой лица Яна.

— О том, что еще одна встреча поможет мне сделать выбор между фиолетовыми глазками и губами, — засмеялся Ян, вставая с постели. — Это значит, что тебе нужно быть где-нибудь, куда я мог бы тебе позвонить после заседания кабинета. Но ведь, насколько я знаю, ты должна сопровождать сенатора.

— Да, это так. Но, например, сегодня за ним присматривает Джеймс Арден. Думаю, он справится и с завтрашним ленчем. Сделаем так: я оставлю тебе сообщение, смогла ли я освободиться, или, может, проще договориться, что я буду у себя в номере в двенадцать тридцать?

Ян опять задумался ненадолго.

— Запиши телефон моего секретаря в Палате общин. Личные сообщения лучше оставлять там. Если ты передашь, что свободна во время ленча, я перезвоню тебе, сразу после заседания. Может, ты будешь настолько любезна, чтобы заказать ленч в номер. Пикник с Лизой в номере триста тринадцать. Звучит чертовски заманчиво.

Морин Халлоран все еще читала газету, сидя в кресле, когда в три двадцать Ян вышел из лифта и направился к выходу из отеля. Через десять минут девушка отложила газету, взяла сумочку и тоже вышла на Брук-стрит. Немного пройдя, она взяла такси и попросила водителя отвезти ее на Стаг-плейс. Когда она доберется домой, в Вашингтоне будет одиннадцать утра, и ей надо было во что бы то ни стало поймать Майкла О'Донована в офисе.

Почти в одиннадцать вечера в кабинете Яна зазвонил телефон, он попросил Пэтси снять трубку. Он только что пришел домой из палаты.

— Ян дома?

Пэтси сразу узнала этот голос с легким акцентом.

— Он только что вошел. Кто это?

— Это его подруга. Морин. Могу я поговорить с ним?

Пэтси положила трубку на стол. Голос ее дрожал, когда она произнесла:

— С тобой хочет поговорить Морин.

Губы Яна сжались в узкую линию. Потом лицо его сделалось совершенно непроницаемым. Он взял трубку.

— Да?

— Я не успела поблагодарить тебя за то, что не дал закрыться фабрике мотоциклов, — сказала Морин.

Ян молчал. Перед тем как зазвонил телефон, они только что собрались выпить традиционный бокал виски с содовой у него в кабинете. Теперь жена подняла свой бокал и сквозь стекло смотрела на Яна.

— Это было не моим личным решением, — сказал Ян в трубку.

— Очень жаль, — ответила Морин. — Но мне нужно обсудить с тобой кое-что еще. Мы могли бы пообедать в отеле «Кларидж». Возможно, я остановлюсь в номере триста тринадцать.

— Расписанием моих обедов занимается мой личный секретарь, — холодно ответил Ян.

— Тогда будет очень мудрым решением, если твой личный секретарь перезвонит мне завтра утром.

— Я скажу ему, — Ян повесил трубку и взял со стола бокал.

Пэтси все так же смотрела на мужа через стекло. Потом она сказала:

— По крайней мере, на этот раз ей достало хорошего воспитания, чтобы представиться.

Ян неожиданно понял, как нужно себя вести.

— Что означает «на этот раз»? — спросил он.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Как ты там отбрехался в прошлый раз? — ехидно спросила Пэтси. — «Проклятые придурки звонят среди ночи и передают совершенно бессмысленные сообщения». На этот раз Морин, как она себя называет, очевидно, решила не передавать бессмысленных сообщений. — Пэтси опять почувствовала, как дрожит ее голос.

Ян заговорил:

— Если бы я знал, что это она звонила в прошлый раз (а мало ли на свете женщин с ирландским акцентом), я бы так и объяснил тебе, что это психопатка Морин — сумасшедшая баба, помешанная на своих братьях, которые могут потерять работу в Северной Ирландии, которая преследует каждого министра кабинета, который, как она думает, может им помочь. У меня в офисе знают, как разговаривать с людьми, у которых не все дома. Мне очень жаль, Пэтси, что она додумалась позвонить сюда.

Каждое сказанное слово было правдой, но правда помогала скрыть ложь.

Пэтси нечего было ответить. Слова Яна звучали вполне убедительно. Если она сейчас обвинит его во лжи, трещина, наметившаяся в их браке, только увеличится. В любом случае, нельзя проверить, лжет он или нет. Может, и нет. Ей очень хотелось думать, что нет. Но в глубине души она знала, что Ян солгал.

28

Подъехав к дому Лонсдейлов, Крис заглушил мотор. Было девять часов утра. Министр собирался прямо из дома отправиться на заседание кабинета. До Даунинг-стрит всего десять минут езды.

Дверь в кабинет Яна была закрыта. Лонсдейл разговаривал по телефону со своим секретарем из Палаты общин.

— Вам позвонит представитель фирмы «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл». Лиза Табор. Т-А-Б-О-Р. Скажите, что сегодня я никак не могу с ней встретиться. Извинитесь, скажите, что, возможно, как-нибудь в другой раз и так далее. Она привезла с собой очень интересные для КПТЭ предложения, и мне не хотелось бы испортить с ней отношения.

Положив трубку, Ян откинулся в кресле, продолжая перебирать про себя различные варианты. Он еще раз спросил себя, не могут ли Морин и Лиза Табор работать вместе. Идея показалась ему абсурдной. Ян опять пришел к тому, что, скорее всего, Морин случайно увидела его в фойе отеля «Кларидж». Зная имя Лизы, проще простого было узнать ее номер. Но откуда Морин могла узнать имя девушки?

Ян чуть улыбнулся, вспомнив голубков на карнизе. Вот Морин никогда не вызывала у него ассоциации с птичкой.

После того, как вчера вечером Пэтси, не сказав ни слова, поднялась в спальню, Ян пытался сосредоточиться на документах, которые просматривал. Бумаги касались «Стар Ойл», и Ян вновь мысленно вернулся в номер триста тринадцать отеля «Кларидж». Ян был абсолютно уверен, что разговор с Лизой в постели о делах «Стар Ойл» не имеет для него никакого значения. Уж кто-кто, а он умел разделять игру и работу. Тем не менее его преследовало странное чувство, что собственное решение отдать предпочтение «Стар Ойл» совпадает с пожеланиями Лизы Табор. Ян закрыл папку и убрал ее в рыжий чемоданчик. Ян поднялся на второй этаж и подошел к двери комнаты, где Пэтси писала и рисовала. Обычно она начинала работать не раньше двенадцати, но сегодня она пришла туда рано утром. Дверь была заперта.

— До свидания, — крикнул Ян. — Надеюсь вернуться в восемь. Я позвоню тебе.

— До свидания, — ответила Пэтси из-за закрытой двери.

Вокруг стола заседаний стояли двадцать два стула, обитых красной кожей. Они ничем не отличались друг от друга, кроме стула премьер-министра, у которого были подлокотники. Председатель КПТЭ сидел напротив премьер-министра. В одном конце комнаты стояли две декоративные колонны. В другом — были два окна с взрывопрочными стеклами, выходившие в сад, где взорвалась бомба во время второй попытки ИРА взорвать здание во время заседания кабинета. Если бы бомба упала футов на десять ближе, от этих стекол пользы было бы не больше, чем от папиросной бумаги. В одной из стен был камин. С портрета над камином на министров смотрел сэр Роберт Уоллпол в парике из конского волоса.

Ян заканчивал свою речь:

— Последние данные поступят на следующей неделе. До этого времени я не могу сообщить своим коллегам, каков баланс финансовых и политических аспектов этого предложения. Так как КПТЭ создан в том числе и для того, чтобы всячески поощрять сотрудничество с Северной Ирландией, естественно, эти соображения будут иметь большое влияние на мои решения.

Как вы знаете, на прошлой неделе я был с визитом в Соединенных Штатах. Но многие из вас присутствовали на похоронах Энни Джолифф. Ее убийство было прямо связано с отказом Джорджа Джолиффа проголосовать за капиталовложения в промышленность Ольстера. Казалось бы, это дает нам повод умыть руки и отказаться от дальнейшей поддержки Северной Ирландии. Но такое поведение было бы только на руку ИРА.

Учитывая вышеизложенное, я хочу выразить надежду, что результаты голосования сложатся в пользу американской компании «Стар Ойл», которая гарантирует строительство в Ольстере нефтеперерабатывающего завода.

Ян сел. Он произнес эту речь по просьбе премьер-министра, который обратился к председателю КПТЭ, когда дебаты зашли в тупик.

Стрелки часов, стоявших на камине, приближались к половине двенадцатого. Сейчас войдут остальные министры, входящие в расширенный состав кабинета. Ян сжал губы. Еще целый час!

Без четверти час водители правительственных машин стали поглядывать на двери дома номер десять по Даунинг-стрит. Двери открылись, выпустив министров, выходящих с заседания кабинета.

Ян Лонсдейл подошел к своей машине и через окно передал Крису красный чемоданчик.

— Я пойду перекусить, Крис. И в комитет вернусь тоже пешком. Мне необходим моцион.

Пристегивая ремень, Крис взглянул на расписание перемещений Яна. На ленч ничего назначено не было.

Ян вышел через большие чугунные ворота и через десять минут уже нажимал кнопку звонка дома Морин на Стаг-плейс.

— Да?

— Это Ян, — слова чуть не застряли у него во рту: та дружеская неформальность, которую они подразумевали, никак не вязалась с ситуацией.

Щелкнул замок, и он вошел.

На Морин были все те же розовые брюки и футболка, волосы падали на плечи, каблуки постукивали, когда она провожала своего гостя в гостиную. На первый взгляд она была похожа на женщину, принимающую любовника.

— Что будете пить, господин министр? — спросила Морин.

— Ничего.

Ян уселся на стул против дивана, на котором, удобно скрестив ноги, устроилась Морин.

— Интересно, почему мне не позвонили сегодня утром от твоего личного секретаря, чтобы предупредить, что ты зайдешь. А то я уже подумывала о том, чтобы опять позвонить тебе домой.

— Ты же знаешь, по четвергам заседание кабинета.

— Ах, да. Представь себе, забыла, — Морин вытянула одну ногу и смотрела на нее с таким видом, как будто ничто в данный момент не занимало ее больше, чем состояние лака на ногтях.

— Что ж, как я уже сказала тебе вчера, мне хотелось поблагодарить за помощь фабрике мотоциклов.

— Я уже сказал тебе вчера, это решение принимал не я один. Если бы это зависело от меня, я бы устроил, чтобы твои братья и все остальные пошли ко всем чертям.

— Какой у вас изящный стиль, господин министр, — заметила Морин.

Она опять принялась изучать лак на ногах. Ян молчал.

— Я хотела обсудить с тобой еще одну вещь, — нарушила молчание Морин. — Я слышала, ты поддержал притязания компании «Стар Ойл» на нефтяной участок на Гебридах, с условием, что они построят нефтеочистку в Северной Ирландии.

— Как просто у тебя все получается, — холодно ответил Ян.

— Все еще проще, чем вы думаете, господин министр. Сейчас я вам все объясню. По долгу службы для вас более чем естественно поддерживать промышленность Северной Ирландии. Какая замечательная возможность показать всем, как вас волнует судьба несчастных католиков, которых не берут на работу.

Морин сделала паузу. Ян ждал.

— И, конечно, — продолжала она, — некоторые мужчины любят чем-нибудь помочь женщине, с которой они недавно трахались. Но только не англичане, — теперь в голосе Морин ясно чувствовалась злость. — Эти ублюдки считают, что, получив от женщины удовольствие, можно тут же начинать делать ей гадости.

Ян молчал.

— Вот мне и пришло в голову, господин министр, что, раз Лизе выгодно, чтобы вы поддержали «Стар Ойл», вы можете поступить как раз наоборот, чтобы наказать девушку за доставленное вам удовольствие. Было бы печально.

Яну пришлось употребить всю свою выдержку, чтобы удержаться от вопроса, как она узнала, что хочет от него Лиза. Все равно Морин не сказала бы правды.

— Пошла ты к черту, — произнес Ян невозмутимо.

Морин вздрогнула.

— А Пэтси знает, зачем ты поднимался после ленча в номер триста тринадцать в отеле «Кларидж»?

— Почему бы тебе не позвонить самой и не спросить ее? — сказал Ян, вставая. — Тогда она сообщит тебе, что ей уже все известно и о Стаг-плейс, и об отеле «Кларидж».

Ян повернулся и направился к выходу.

— Ничего, придумаю что-нибудь еще, — нараспев произнесла Морин.

Однако, когда она услышала звук удаляющихся шагов за дверью, губы Морин искривились от ярости.

В полном отчаянии Ян опять забрел в тот же бар на Виктория-стрит, где он оказался после того, как Морин в первый раз пыталась шантажировать его. У него было еще полтора часа до встречи с американским послом, назначенной на три. Ян заказал большую порцию виски и сандвич. Сердце его учащенно билось.

В зеркале, висевшем за спиной бармена, Ян видел свое отражение — открытый взгляд серых глаз, привлекательное, но в меру, лицо. Странно, но во внешности Яна ничего не изменилось. Стыд, который испытывал Ян от необходимости лгать, никак не отразился на его лице. Вчера вечером он солгал Пэтси. Сегодняшняя его ложь была еще опаснее: он сказал этой шлюшке, что Пэтси обо всем знает, хотя это, конечно же, было не так. Одна ложь порождает другую, подумал Ян, делая большой глоток виски. Ян попытался успокоиться, говоря себе, что другого выхода не было: это единственный способ заставить Морин поверить, что от звонка Пэтси не будет никакого толку. Неизвестно, заглотила ли она наживку. Скоро это станет ясно. Ян сделал еще глоток виски.

Морин нервничала. Она ходила взад и вперед по комнате. Лицо ее было перекошено от ненависти. Когда Биг Бен пробил два, Морин достала один из своих талончиков на телефон. Ее вполне устраивало требование домовладельца, чтобы каждый сам платил за свои звонки: так нельзя было засечь номера, по которым она звонила.

В Вашингтоне было около девяти утра, и Майкл как раз сидел у себя в кабинете, за столом, обитым кожей, когда услышал, что во внутренней комнате зазвонил телефон. Он успел достать ключи, открыть дверь и схватить трубку, пока телефон не замолчал.

В четверг день, как всегда, выдался горячим: в пятницу номер отсылали в печать. Джорджи была вне себя от ярости. Даже начальник отдела внутренних новостей, Ларри Пенроуз, начал задумываться, не окажется ли он завтра на улице. Как только было покончено с последним макетом, Джорджи тут же встала и вышла из комнаты для совещаний.

— Мне нужно кое-что обсудить с вами у меня в кабинете, — сказала она своему заместителю.

Когда через пять минут он зашел в кабинет Джорджи, она подробно проинструктировала его, что надлежит сделать в ее отсутствие.

— Президент совсем некстати придумал давать обед в честь канцлера Германии именно сегодня, — полушутя сказала Джорджи. — Но я надеюсь вылететь утренним рейсом и успеть обратно к двенадцатичасовому совещанию. Кстати, Пенроуз что, черт возьми, забыл, как следует писать главную статью номера? Напомните ему, пожалуйста.

Глядя сквозь иллюминатор вниз, Джорджи поразилась уродству раскинувшихся внизу фабрик. Она вспоминала последний разговор с Хьюго. В понедельник вечером он так и не перезвонил. Когда Джорджи позвонила во вторник, Сара сказала ей, что отец в офисе, но там она его тоже не застала.

Он позвонил ей в «Уорлд» только в среду.

— Сара передала, что ты звонила, — голос Хьюго был настолько ледяным, что Джорджи даже вздрогнула. Хватит, больше она ничего не станет делать, чтобы наладить их отношения, она и так уже сделала достаточно.

— Я только хотела уточнить расписание на четверг, — резко сказала она.

— Мы должны выехать из дома в семь пятнадцать, — сказал Хьюго. — Я пошлю Уитмора встретить самолет.

Джорджи заметила, что Хьюго сказал «мы». Это слегка ее приободрило.

Услышав звук подъезжающего автомобиля, Сара и Джеми выбежали встречать маму. Обнимая детей и смеясь вместе с ними, Джорджи забыла о своем плохом настроении.

Но оно вернулось к ней, как только Хьюго приехал домой, чтобы переодеться перед обедом в Белом доме. Джорджи и Хьюго ходили по спальне как два совершенно незнакомых человека, случайно оказавшихся в одной комнате, он завязывал галстук, а она — надевала бриллиантовые серьги. Только дети вели себя нормально.

— Мамочка, какая ты красивая, — говорила Сара, рассматривая отражение Джорджи в зеркале и поправляя на ней платье.

В машине Джорджи попыталась завести какой-то довольно общий разговор, но реплики Хьюго были настолько вымученными, что скоро в салоне воцарилось молчание. Хьюго сумел убедить себя в том, что в его безобразной вспышке виновата жена и только жена. Когда Уитмор свернул на Пенсильвания-авеню, Хьюго подумал о Лизе. В Лондоне сейчас было на пять часов больше, чем в Вашингтоне. Наверное, Лиза спит в своем номере. Интересно, как прошла ее встреча с Яном Лонсдейлом. С тех пор как Хьюго написал статью в поддержку «Стар Ойл», прошла всего неделя, но за это время ему удалось почти начисто стереть из памяти то ужасное ощущение отвращения к себе, которое он испытывал, продавая свою независимость. Всю эту неделю Хьюго подавлял в себе желание позвонить Яну под каким-нибудь предлогом и невзначай навести разговор на «Стар Ойл».

Открыв окно, Уитмор протянул приглашения детективу в штатском, который сверил их фамилии со списком, пока другой детектив с помощью специальных зеркал осмотрел дно машины, заглянул в капот и в багажник. Наконец ворота открылись, и «линкольн» подъехал к зданию Белого дома. Поднимаясь по мраморным ступенькам, Хьюго и Джорджи смотрелись как пара, но, приглядевшись, можно было заметить между ними невидимый барьер.

Человек пятьдесят гостей толпились в Восточном зале, еще человек тридцать, среди них и Джорджи с Хьюго, прохаживались по паркету, по которому на роликах катались когда-то дети Тедди Рузвельта.

— Зал отделан специально для тебя, — саркастически заметил Хьюго.

Восточный зал был белым, не считая золотистых штор и бронзовых орлов, украшавших рояль и надкаминные зеркала. Хьюго взглянул на люстры с хрустальными подвесками.

— Даже у люстр такие же серьги, как у тебя, — тем же тоном произнес Хьюго.

— О, Джорджи, — к ним приближалась жена одного из крупнейших телевизионных магнатов. — Я надеялась встретить тебя здесь. В следующем месяце мы хотим дать здесь, в Нью-Йорке, небольшой обед в честь губернатора. Я так надеюсь, что ты посетишь нас. И Хьюго, конечно же, тоже, — добавила она.

Прежде чем ей успели ответить, худощавая, очень элегантная дама в пастельно-голубом шифоновом платье подошла поздороваться с Джорджи и Хьюго. Это была Имоджин Рендл.

— Джорджи, — Имоджин любила говорить негромко, так, чтобы собеседнику приходилось прислушиваться, чтобы понять ее слова. — Нам всем не хватало вас гораздо больше, чем вы думаете.

За спиной Имоджин появилась чья-то массивная фигура, и она обернулась.

— Ах, Пэт. Очень рада вас видеть.

— Я тоже очень рад, Имоджин, — откликнулся сенатор. Лицо его было красным, а бокал из-под шампанского — пустым. — Я хотел поздороваться с Джорджи. Как дела в Нью-Йорке? «Уорлд» идет в гору. — Не дав Джорджи времени ответить, Рурк повернулся к Хьюго.

— Привет, Хьюго, мы, кажется, не виделись с тех пор, как вы привели на вечеринку к Имоджин эту хитренькую маленькую девочку. Как ее звали? Кажется, Лиза. Я слышал, ее босс запустил свои лапы в это дело с лицензией «Стар Ойл». Как она, должно быть, была счастлива, когда прочла на той неделе статью, в которой вы льете воду на мельницу «Стар Ойл». Уж вы-то знаете, чем угодить прекрасному полу!

На секунду Джорджи остолбенела. Выражение лица Имоджин ничуть не изменилось, когда она встретилась глазами с Хьюго.

— Ой, Хьюго, — сказал Рурк, притворяясь удивленным. — Я что, выпустил кошку из мешка? Извини, брат.

Сенатор величаво повернулся к ним спиной и устремился на поиски новой порции выпивки.

В тот же момент по рядам высокого собрания пролетел шумок. Все повернулись к двери. Президент и Первая Леди, закончив приветствовать гостей из Германии в Голубом зале, присоединились к остальным.

Минут через двадцать все прошли в столовую. Во время обеда, проходившего под пристальным взглядом Авраама Линкольна, взиравшего на обедающих с портрета над камином, Джорджи и Хьюго не сказали друг другу ни слова.

Утром Джорджи улетела первым же рейсом и вернулась в Нью-Йорк только в субботу. Короткий уик-энд, который они провели вместе, стал одним из худших за все годы их совместной жизни.

В понедельник Джорджи покинула свой кабинет сразу после шести: ей нужно было время, чтобы принять ванну перед встречей с Джоком. Джорджи попросила шофера ехать по Ист-ривер-драйв, ей нравилось смотреть на темную воду реки. То, что Джорджи сказала Пэтси, было сформулировано достаточно четко: небольшое приключение с Джоком могло бы стать пикантной приправой к ее браку — ее счастливому браку, каким он представлялся ей еще совсем недавно.

Но все это было до того, как сенатор из Массачусетса изобличил Хьюго в ее присутствии. Боже, как она ненавидела Рэта Рурка. Джорджи мрачно улыбнулась: она такая же, как все, — обвиняет за плохие новости того, кто их принес. И все равно, когда она вспоминала о демонстративной выходке сенатора — его мести за то, что Хьюго в своей статье прошелся по «Норейд», а тем самым и по самому Рурку, — она ненавидела Пэта все сильней и сильней. Как он смел издеваться над Хьюго? Как он посмел ранить ее? Джорджи мысленно вернулась к сцене в Белом доме.

На ее губах опять появилось жалкое подобие улыбки. Какой наивной она была! Как можно было не замечать романа Хьюго с Лизой Табор? Она рассказывала Пэтси в Райкрофт Лодж, почему так уверена, что Хьюго не изменяет ей. «Я поняла бы это по его поведению. Он путает увлечение и любовь. Это разрушит наш брак». А ведь именно это и происходило за ее спиной. Злобная враждебность Хьюго с той ночи, когда он ударил ее, его отказ как-то объяснить то, что сказал Рурк, — все это лишний раз доказывало, насколько слепа была Джорджи. Она была замечательным редактором, но не сумела заметить опасность, грозящую их браку с Хьюго, пока эта свинья из Массачусетса не ткнула ее носом в факты.

Все четыре дня, что прошли после банкета, Джорджи старалась отогнать от себя боль и преуспела в этом. Но вместе с болью она, казалось, отсекла все остальные чувства. Когда Джок позвонил ей неделю назад, она почувствовала радостное возбуждение и прилив желания. Теперь она не испытывала ничего.

Только лежа в ванной и потягивая некрепкий бодрящий коктейль, Джорджи почувствовала, как к ней возвращается что-то похожее на желание. Она стала вспоминать Джока. Как он там сказал? «Нужно на двадцать градусов меньше, чтобы варил мой котелок». Джорджи дотронулась кончиками пальцев до соска. Она представила, как Джок сконцентрирует на ней все свое внимание, как будто она была большой сделкой. Он применит всю свою силу, чтобы доставить ей сексуальное наслаждение, он будет ласкать ее своими квадратными пальцами, пока она не начнет стонать от желания, будет делать все, чтобы она хотела его еще и еще.

Без пяти восемь машина Джорджи остановилась перед входом в «Четыре времени года».

— Ждать не надо, — сказала она водителю.

В сверкающем огнями фойе Джорджи кивнула филиппинке, глядящей на нее во все глаза из гардероба. Когда она поднялась наверх, люди, сидевшие за стеклянной стенкой, начали переглядываться, кивая друг другу на Джорджи. Некоторые старались делать это незаметно, другие же не собирались скрывать, что единственным преимуществом зала с прозрачной стенкой была возможность наблюдать за приходящими. Знаменитость или никто? Последние шестеро вошедших оказались никем: четыре японских бизнесмена и двое хорошо одетых американских нуворишей. Однако теперь удача улыбнулась зрителям: появилась не просто знаменитость, а сама Джорджи Чейз. Она была в узком белом платье, которое, с одной стороны, было достаточно строгим, с другой — подчеркивало ее фигуру.

Метрдотель изучал большую книгу, разложенную перед ним, как Библия на пюпитре. Рядом стояли две пары, ожидая решения своей участи. Интуиция человека, проработавшего метрдотелем двадцать лет, заставила его поднять глаза именно в тот момент, когда Джорджи появилась на лестнице. Джорджи шла уверенной походкой, не сомневаясь, что ее окружат вниманием. Метрдотель немедленно встал и, оставив обе парочки у конторки, двинулся к Джорджи.

— Мисс Чейз, я узнал о том, что вы решили нас посетить, только пять минут назад.

— Добрый вечер, Чарльз, — сказала Джорджи, протягивая руку для поцелуя. Метрдотель был польщен ее дружеским расположением. Глядя на него, становилось понятным, что он безраздельно распоряжается на вверенной ему территории.

— Мистер Лиддон ждет вас за столиком. — Метр сделал знак рукой, и к ним немедленно кинулся официант. — Проводите мисс Чейз в зал.

Официант поклонился, повернулся на одном каблуке, как марионетка, и пошел впереди Джорджи в зал.

В сверкающем огнями зале лето давало о себе знать. В небольшом садике посреди зала цвели яблони. К Джорджи подошел старший официант.

— Добрый вечер, мисс Чейз, позвольте проводить вас к столику мистера Лиддона. Столик стоял почти в центре, оттуда Джок мог видеть весь зал и сам был виден всем. Он поднялся из-за стола.

— Хотите смотреть на деревья или на зал? — спросил он Джорджи.

— Лучше на деревья.

— Знаете что, — сказал Джок, — у меня уже давно такое впечатление, что у вас есть вторая пара глаз на затылке. Конечно, это часть вашей работы, но мне всегда кажется, что вы вроде бы не оглядываетесь. Однако вы всегда знаете, кто к вам подходит и что вам надо ему сказать еще до того, как обернуться, и даже до того, как он скажет вам: «Привет, Джорджи».

— Привет, Джорджи.

Расхохотавшись, Джорджи обернулась.

— Привет, Дональд. Почему вы не в Вашингтоне? Мы как раз вчера вспоминали о вас. Что толку дружить с сенатором от Нью-Йорка, если никогда его не видишь. Вы знакомы с Джоком Лиддоном? Сенатор Симмингтон.

— Рад познакомиться, сенатор. Хотите выпить с нами?

— Мои гости будут только рады отдохнуть от меня минут пять, — сказал сенатор, усаживаясь на свободный стул.

К ним тут же подошел старший официант.

— У сенатора всего несколько минут, поэтому поторопитесь, — распорядился Джок.

— Что будете пить, сенатор? Я так предпочитаю бурбон. Но здесь, говорят, исключительное шампанское. Что будете вы, Джорджи?

— Если можно, Дино, бокал вашего фирменного шампанского.

— И мне то же самое, — присоединился к Джорджи сенатор Симмингтон. — Как дела у Хьюго?

Джорджи на секунду замялась.

— Вчера было все в порядке, — ответила она и тут же перевела разговор на другую тему. — Что произошло с окружным прокурором? Все как воды в рот набрали.

— Его отстраняют от дел, — ответил сенатор. — Но прямо об этом объявлено не будет. На следующей неделе он как бы добровольно подаст в отставку.

Официант поставил перед Джоком его порцию бурбона, а затем наполнил бокалы шампанским.

Сенатор продолжал:

— Самый приличный предлог для отставки, который удалось сочинить, — это здоровье жены прокурора. На следующей неделе она начнет умирать.

— Вы шутите? — недоверчиво спросила Джорджи.

— Разве могу я себе такое позволить в отношении женщины, которая вот-вот начнет умирать? Я говорю о том, что будет объявлено на следующей неделе, какой бы здоровой ни выглядела эта леди. До того как будет объявлено о тяжелом состоянии ее здоровья, все будут молчать.

— И я тоже? — спросила Джорджи.

Джок молча наблюдал за ними.

Сенатор чуть заметно улыбнулся.

— Позвоните мне завтра. В два тридцать я улетаю в Вашингтон, но все утро буду у себя в офисе. У вас ведь есть мой прямой номер? — Сенатор обернулся к Джоку. — Странно, что мы не встречались раньше.

— Да, — сказал Джок. — Если Джорджи не откажет мне в рекомендации, может быть, мы можем как-нибудь встретиться за ленчем в Вашингтоне. Или в Нью-Йорке, на ваш выбор. Я в последнее время много работаю над контрактами на военное снаряжение. Одна из двух фабрик, с которыми мне надо связаться, — в вашем штате.

Джорджи наблюдала за мужчинами. Сенатор вопросительно поднял брови.

— Позвоните в мой офис в сенате. Меня интересуют любые контракты, которые могут быть полезны моим избирателям. — Симмингтон допил шампанское и встал. — Рад был с вами познакомиться, Джок. Завтра жду вашего звонка, Джорджи.

Когда сенатор отошел достаточно далеко, Джорджи сказала:

— Каждый раз, когда встречаю вас, Джок, узнаю о каком-нибудь новом поле вашей деятельности. Теперь вот военное оборудование. И давно вы работаете над этими контрактами?

Джок посмотрел на часы:

— Четыре с половиной минуты.

Джорджи обычно мало пила, и сейчас шампанское слегка ударило ей в голову. Она рассмеялась.

— У вас красивые зубки, — сказал Джок. — Когда вы так смеетесь, мне виден ваш розовый язычок. Должен сказать, Джорджи, что он нравится мне гораздо больше, чем языки ваших ужасных баскервильских собак.

Джорджи не отреагировала на его слова.

— Интересно, что вы хотите получить взамен от этого сенатора?

— У вас все получается чересчур грубо, — сказал Джок, хотя, в общем, ему нравился стиль общения Джорджи. — Сейчас нет ничего конкретного, что он мог бы для меня сделать. Но в нашем деле главное связи. Когда-нибудь понадобится. Будет день — будет пища. Он разрешит вам воспользоваться той информацией, которую сообщил об окружном прокуроре?

— Это станет известно завтра утром, когда я ему позвоню. Мне кажется, что скорее всего он разрешит мне напечатать кое-что в «Уорлд», с условием, что нельзя будет догадаться об источнике информации. — Джорджи улыбнулась. — Особенно если учесть, что я собираюсь сообщить сенатору о своем намерении поместить в журнале цикл статей о военных заводах, к которым он проявляет столь пристальный интерес.

Джок в упор взглянул на Джорджи.

Они заказали только одно блюдо. Джорджи отказалась от жареной утки, хотя это было фирменное блюдо «Четырех времен года». Она неважно себя чувствовала и заказала печеную форель. Это началось дома, когда она выбирала, какое белье надеть. Джорджи остановилась на гарнитуре цвета шампанского, лифчик которого застегивался спереди. Глядя на свои тонкие пальцы, застегивающие лифчик, Джорджи представила, как грубые руки Джока расстегивают его. По спине Джорджи пробежала дрожь. Сейчас, глядя на эти грубые руки через стол, она почувствовала, как к ней возвращается нервное возбуждение.

Когда блюдо подали на подъемнике и официант поставил его на стол, разрезал и положил на тарелку Джорджи нежно-розовое дымящееся филе, Джорджи поняла, что ей не осилить больше половины. Желудок как бы сжался, и ее слегка подташнивало. То, что сегодня случится, произойдет по вине Хьюго, убеждала себя Джорджи, хотя сама верила в это только наполовину.

За обедом они говорили о работе. От Джока никому не пришло бы в голову ожидать особенно галантных ухаживаний, поэтому их встреча носила как бы официальный характер. Ни единого намека на то, что должно было произойти потом.

За кофе Джорджи позволила себе сигарету. Джок закурил сигару. Джорджи внимательно смотрела, как сжали сигару его толстые губы. Потом она подумала о разнице между своими тонкими пальчиками и его грубыми ручищами. Если бы его руки были достаточно изящными, то она не обратила бы никакого внимания на безукоризненный маникюр. Именно сочетание маникюра и толстых пальцев привлекало внимание Джорджи. Опять, как в ванной, когда она переодевалась, ей стало интересно, постарается ли Джок доставить ей высшее удовольствие, прежде чем сам испытает оргазм. Возможно, он один из тех мужчин, которые возбуждаются, лаская партнершу, возбуждая и усиливая ее желание. Она не требовала от Джока любви. Все, чего она хотела, — это чтобы он уделил ее телу столько же внимания, сколько всем своим большим сделкам.

Когда допили кофе, Джок спросил:

— Где ваша машина?

— Отпустила.

— Тогда я отвезу вас на своей, — предложил Джок.

Заднее сиденье «кадиллака» было широким, и Джорджи с Джоком сидели довольно далеко друг от друга. Они почти не разговаривали. Ночь была достаточно прохладной, чтобы открыть окна машины, Джорджи высунула из окна одну руку, чтобы чувствовать свежесть ночного воздуха. Теперь она ощущала внутри себя волнующую дрожь предвкушения. Джок ничего не сказал шоферу, по крайней мере, в присутствии Джорджи, и она нисколько не удивилась, когда машина остановилась перед домом, в котором, вероятно, жил Джок.

Консьерж приблизился, чтобы открыть дверцу Джорджи. Джок повернулся к водителю:

— Потом отвезешь мисс Джорджи Чейз домой, на площадь Грацци. Когда она выйдет из квартиры, я позвоню тебе в машину.

Джорджи решила, что шофер привык ждать в машине по часу и более. Мысль о том, со сколькими женщинами он, должно быть, занимался любовью, нисколько не расстроила Джорджи. Наоборот, это только возбуждало ее еще больше.

В вестибюле мальчик-лифтер заторопился нажать на кнопку перед рядом сверкающих бронзой лифтов. Двери раскрылись. Пока они ехали в лифте, Джок расспрашивал Джорджи о ее расписании на завтра. Хотя лифтер только пробормотал что-то вроде «Добрый вечер, мэм. Надеюсь, вы хорошо провели вечер», Джорджи чувствовала, что все ее узнали. Впрочем, не было ничего особенного в том, что редактор «Уорлд» решила немного выпить с Джоком Лиддоном у него в квартире. Если только самой не вести себя так, как будто в этом было что-то особенное. Но, когда они опять остались вдвоем и пошли по коридору двенадцатого этажа к апартаментам Джока, Джорджи почувствовала, что напряжение внутри ее все нарастает. Они опять не сказали друг другу ни слова.

Она видела, как рука Джока отпирает замок. В холле горел свет. Джок прошел в гостиную и нажал на какую-то кнопку, после чего комната залилась мягким, приглушенным светом, пробивающимся откуда-то через стену растений, которых тут было множество.

— Я принесу вам бренди, — сказал Джок, когда Джорджи уселась на диван.

Когда он вернулся, неся два огромных бокала, на нем уже был надет халат из черной парчи, подвязанный шелковым поясом с кисточками, которые болтались у того места, где полы расходились. За кисточками Джорджи успела разглядеть презерватив. Больше на нем ничего не было.

Стоя прямо перед Джорджи, Джок протянул ей бокал. Отпив глоток, Джорджи обожгла себе горло. Она отпила еще немножко. Джок протянул руку, взял у нее стакан и поставил на столик у дивана рядом со своим. Он взял правую руку Джорджи и потянул ее под кисточки своего пояса.

— Я думаю, тебе понравится мой вкус. Черное и белое, — сказал Джок. — А трусики у тебя тоже белого цвета? Я хочу посмотреть. — Диван был шириной фута в четыре. Как под гипнозом, Джорджи откинулась на покрывала и задрала свое шелковое платье. Чуть приподнявшись, чтобы стянуть трусики, она сняла их прямо через туфли.

Джок наклонился над ней и полез под платье. Потом он взялся за край покрывала и, приподняв колени Джорджи, подсунул покрывало ей под ягодицы. Она раздвинула бедра так, чтобы он мог встать между ними на колени. Бормоча что-то бессвязное, Джок тут же вошел в нее. Это было больно, так как не было никакой любовной игры, кроме как в воображении Джорджи. Над собой Джорджи видела лицо Джока — оно было багровым, черные волосы влажными, глаза закрыты. Бормотание все ускорялось, пока не закончилось резким победным выдохом. Джок открыл глаза и слез с нее. Когда Джок был с женщиной в первый раз, ему обычно не требовалось никакой помощи с ее стороны, чтобы получить удовольствие.

Джок поправил развязавшийся пояс, взял бокалы и плюхнулся на софу рядом с Джорджи. Через минуту или две он сказал:

— Майкл О'Донован добудет контракт на военное снаряжение для сенатора. Военные заводы — его профиль.

Джок посмотрел на часы.

Джорджи отпила третий за этот вечер глоток бренди.

— У меня назначена встреча завтра рано утром, — сказала она. Джорджи взяла с дивана маленький комочек цвета шампанского. — Где здесь ванная?

— Вон в ту дверь, — показал Джок, поднимая другой рукой трубку телефона. — Мисс Чейз спустится через пару минут, — сообщил он шоферу.

Машина ждала Джорджи перед подъездом.

— Мы никуда не торопимся, поезжайте через Ист-ривер-драйв, — попросила Джорджи шофера.

Глядя в спину водителя, Джорджи вспоминала курчавые черные волосы, закрытые глаза, бессвязное бормотание. Она провела рукой по платью и ощутила пальцами застежку лифчика, которую так никто и не расстегнул.

Джорджи задумалась, насколько сильно разочаровало ее расхождение между мечтами и действительностью. Стоит ли обижаться на полное невнимание Джока к ее эротическим — да и любым другим — чувствам?

Джорджи улыбнулась про себя. Ведь ее с самого начала привлекала в Джоке его манера концентрироваться целиком и полностью на своих сделках. Она все рассчитала правильно, не учла только, что в сексуальных отношениях сделку для Джока заменяет не ее, а его удовольствие.

Джорджи вдруг громко расхохоталась. Даже когда она увидела, что шофер удивленно поглядывает на нее в свое зеркало, Джорджи не могла остановиться.

Забравшись под одеяло, Джорджи поняла, что сегодня ночью будет спать крепко. Как приятно вновь оказаться дома!

Предыдущие дни были связаны с такими волнениями, что Джорджи спала плохо. Сейчас Джорджи переставила будильник с семи на семь сорок пять. Бумаги можно просмотреть по дороге в офис, да и утренние новости, слушая которые Джорджи обычно делала зарядку, можно послушать в машине.

Когда будильник прозвонил, Джорджи встала и пошла на кухню сварить себе кофе и налить сока. Она взяла чашку и стакан с собой в комнату, чтобы выпить, пока будет приводить в порядок лицо и одеваться. Неожиданно зазвонил телефон. Джорджи посмотрела на часы. Восемь одиннадцать. Кто бы это мог быть? Хьюго?

— Джорджи? — Это действительно был Хьюго. Сердце ее подпрыгнуло. — С тобой все в порядке? — спросил Хьюго.

Голос его звучал как-то странно.

30

Пэтси любила оставаться дома одна. Хотя завтрак Сэму и Нине готовила Грева, хождение взад-вперед по дому не прекращалось, пока дети не уходили играть во двор. Как у большинства домов в их районе, у дома Лонсдейлов не было места для гаража. Неделю-две после очередного теракта Пэтси не ленилась тщательно осматривать по утрам их машину. Обычно она отвозила Сэма и Нину в школу, но сегодня за ними заехала знакомая.

После отъезда детей Пэтси решила заняться немного собой — полчаса йоги, затем почта и телефонные звонки, и уже потом она направится в свою маленькую комнатку, выходящую окнами в сад. Обычно часов в десять она закрывала за собой дверь в реальный мир и вступала в мир фантазии, простиравшийся от мольберта к письменному столу.

После звонка Морин Пэтси старалась не замечать Яна, когда они оставались наедине. Хотя никто из них не вспоминал о звонке, подозрения Пэтси, конечно же, не рассеялись. Но она забывала обо всем, когда брала в руки ручку или кисть.

Сегодня утром Пэтси принялась за работу над книгой позже, чем обычно. Накануне вечером они с Яном были на обеде на Даунинг-стрит в честь французского президента, а после приемов Пэтси обычно чувствовала себя усталой на следующий день. К тому же утром Грева вовлекла ее в нескончаемый разговор, в результате которого девушка получила неделю отпуска, который она собиралась провести с семьей. Только в одиннадцать часов Пэтси успокоилась и смогла подойти к мольберту.

Сегодня Пэтси работала красками. Выдавив на палитру бурую, черную, коричневую и ярко-красную краски, Пэтси начала рисовать страшное чудовище, действовавшее на страницах ее книги. Чем больше она думала о мальчике и девочке (при этом Пэтси так и не удалось прогнать от себя образы Сэма и Нины), которые через несколько глав придут освобождать из лап ужасного чудовища свою маму, тем более дружелюбный вид приобретало чудовище. Пэтси умела добиваться потрясающего эффекта с помощью цвета и линии. Глядя на рисунок, читателю сразу становилось ясно, что только очень храбрые мальчик и девочка могут победить такое ужасное чудовище. Увлеченная работой, Пэтси не услышала звонка в дверь.

Судья Фосетт звонил в дверь своей дочери уже второй раз. Жена стояла рядом с ним. Пэтси открыла им через минуту или две.

— А я и не заметила, сколько сейчас времени, — оправдывалась Пэтси. — Поглядите на меня только.

Родители поглядели на свою дочь, которая стояла перед ими в футболке и мешковатых брюках, подпоясанных веревкой. Одежда явно не подходила для ленча в одном из самых элегантных ресторанов на Эбьюри-стрит, где судья заказал столик, чтобы с людьми, которых он любил больше всего на свете, отметить тридцатипятилетнюю годовщину совместной жизни Фосеттов.

— Отпустите такси, — сказала Пэтси. — Мы поедем в моей машине. Я имею право парковки на Эбьюри-стрит, посидите пока в саду. Я буду готова через десять минут.

Пэтси взлетела наверх и начала поспешно переодеваться, благо летом это проще, не так уж много надо надевать. В последний момент Пэтси забежала в свою рабочую комнату: она вдруг вспомнила, что не закрыла тюбик, из которого выдавливала краску, когда раздался звонок в дверь. Выглянув из окна в сад, Пэтси улыбнулась. Отец и мать смотрели на акацию, которую подарили дочери лет пять назад, дерево всегда напоминало Пэтси о Китае. Глядя на родителей, Пэтси вспомнила слова Джорджи: «Мне всегда приятно чувствовать, что они вместе, даже когда находятся в разных комнатах».

Пэтси подхватила свою сумочку и побежала вниз.

— Готова! — крикнула она с лестницы.

Разноцветная троица вышла за ворота дома — на судье был строгий черный костюм, миссис Фосетт была одета в розовый шелк, а их дочь — в короткое бирюзовое платье, под цвет ее глаз.

Пока Пэтси открывала машину, ее мать спорила с мужем, настаивая, чтобы он сел впереди. Она повторяла свой обычный в таких случаях аргумент:

— Но мне действительно больше нравится сидеть сзади!

— Извини, Пэтси, — сказал дочери судья, — но ты оставила открытым одно из окон. В наши дни этого делать не стоит.

— Черт побери, — воскликнула Пэтси. Она посмотрела на часы. Двенадцать тридцать. — Я сейчас вернусь. — Пэтси опять побежала в дом и успела добежать до дверей спальни, когда дом вдруг подпрыгнул, как будто очутившись в центре взрыва.

Пэтси застыла, занеся одну ногу через порог комнаты, пораженная страшным звуком, раздавшимся снаружи. Она кинулась вниз по лестнице. Входная дверь была открыта. Молодой писатель — сосед Лонсдейлов, схватил Пэтси у двери.

— Не подходите, там может быть еще одна бомба.

Ударив юношу, Пэтси вырвалась из его объятий. В груде металла, лежащей на мостовой, выделялся ярко-розовый лоскут. То, что было когда-то ее матерью, осталось под обломками машины. Тело судьи выкинуло на тротуар. Пэтси опустилась на колени и прижалась щекой к щеке отца. Она сидела так до последнего его вздоха. Послышался вой полицейских сирен.

Позже полицейские сказали Яну, что взрывчатка была заложена в антирадарное устройство, и ее невозможно было обнаружить без специальных зеркал. Усадив миссис Фосетт, судья, должно быть, закрыл дверь. Когда она хлопнула, бомба сработала.

Когда произошел взрыв в Лондоне, в Вашингтоне было семь тридцать утра. Хьюго всегда слушал утренние новости во время бритья. Без нескольких минут восемь передача была прервана сообщением: «Секретарь Королевского суда Великобритании, судья Николас Фосетт и его жена погибли от взрыва бомбы в машине около дома своей дочери, жены председателя КПТЭ Яна Лонсдейла. Одной из главных функций возглавляемого им подразделения является кооперация в сферах промышленности, торговли и энергетики между Северной Ирландией и метрополией. Всего две недели назад мистер и миссис Лонсдейл посетили с официальным визитом Соединенные Штаты Америки. Как стало известно, миссис Лонсдейл и ее родители садились в машину, чтобы ехать в ресторан, где они собирались отпраздновать тридцать пятую годовщину совместной жизни четы Фосеттов. Миссис Лонсдейл пришлось вернуться в дом, в этот момент взорвалась бомба. Сообщают, что миссис Фосетт была убита немедленно, а судья умер через несколько минут. Их дочь получила ранение. Представитель ИРА сообщил по телефону Ассошиэйтед Пресс, что его организация берет на себя ответственность за этот теракт».

Хьюго застыл с бритвой в руках. Затем он медленно направился в спальню. На комоде стояла фотография Джорджи и Пэтси вместе с четой Фосеттов за тиковым столом на балконе. Все четверо радостно смеялись.

Хьюго разрыдался. Он не мог точно сказать, по кому он плачет. Время, казалось, остановилось. Но, когда Хьюго взглянул на часы, оказалось, что еще только десять минут девятого. Джорджи, наверное, тоже слышала утренние новости. Волна сострадания захлестнула Хьюго. Тяжело вздохнув, он потянулся к телефонной трубке.

Когда Хьюго спросил Джорджи, все ли с ней в порядке, она не поняла, что он имеет в виду. Она только отметила, что голос мужа был каким-то странным.

— Вроде бы все в порядке, — ответила она. — Я рада, что ты позвонил.

Несколько секунд Хьюго молчал, потом неуверенно спросил:

— Ты слышала утренние новости?

— Нет, — ответила Джорджи.

— О-о-о…

— Что такое, Хьюго?

— М-м-м, Джорджи. Плохие новости из Лондона. Убиты родители Пэтси. Террористы из ИРА, — добавил он.

На той стороне провода воцарилось молчание, затем Хьюго услышал дикий, нечеловеческий вой. Звук все нарастал и нарастал, хотя Хьюго слышал его хуже. Должно быть, Джорджи уронила трубку.

31

Когда ужасный звук затих, Хьюго нежно позвал:

— Джорджи, Джорджи, возьми, пожалуйста, трубку.

Она взяла.

— Ты едешь в офис, Джорджи?

— Нет, я еду в Лондон.

— Хорошо, но послушай. Я сейчас приеду к тебе. Вылетаю рейсом в девять тридцать. Где ты будешь?

— Здесь.

Голос Джорджи звучал жалобно. Хьюго почувствовал, как она уязвима.

Через три часа, когда Хьюго вошел в квартиру на площади Грацци, он увидел, что жена сумела взять себя в руки, причесаться и накраситься. Супруги стояли в прихожей, глядя друг на друга. По лицу Джорджи покатились слезы. Хьюго ни разу не видел, чтобы Джорджи плакала. Он крепко обнял ее.

«Конкорд» приземлился в Хитроу, и Джорджи немедленно поехала к Лонсдейлам.

Пэтси была в полной прострации, поэтому Сэм и Нина большую часть времени проводили с Джорджи. Они вместе ездили на такси в супермаркет, дети объясняли ей, где что лежит на кухне.

— Я — шеф-повар, а вы — поварята, — говорила Джорджи, когда они все вместе готовили еду. Они вместе отправились выбирать цветы. Управляющий провел их в прохладный подвальчик, весь уставленный букетами. Нина выбрала розы, а Сэм — тюльпаны. И те, и другие были ярко-розового цвета. Панихида должна была состояться в церкви св. Георгия на Ганновер-сквер.

— Последний раз я была здесь больше девяти лет назад, — сказала Джорджи Сэму и Нине, — на свадьбе ваших родителей.

Джорджи не стала рассказывать детям, как свадебный кортеж не мог добраться до Кенсингтона, потому что улицы расчищали после взрыва бомбы в какой-то машине, убившего мужчину и женщину, проходивших мимо.

В КПТЭ, как всегда, было много дел. Ян сделал заявление, подтверждающее, что он не собирается предпринимать никаких специальных мер для собственной безопасности. «КПТЭ существует, чтобы показать ИРА, что их жестокость бессмысленна. Я и моя семья будут впредь, как и раньше, предпринимать разумные меры предосторожности, но мы не собираемся прятаться за баррикадами. Если бы мы поступили так, это означало бы, что терроризм победил».

Яна освободили от вечерних голосований в Палате общин на неделю. И Ян, и Пэтси были очень благодарны Джорджи за ее присутствие. Когда они обедали или выпивали все втроем, Лонсдейлам легче было отвлечься от горьких мыслей, хотя бы ненадолго. Пэтси даже пыталась иногда пошутить, но смех ее выходил неестественным и в глазах надолго застыло выражение боли. Глядя на подругу, Джорджи вспоминала, что однажды видела, как человек выпал из окна верхнего этажа на тротуар. Он встал, из головы его хлестала кровь, и попытался вернуться в дом. В глазах его было то же выражение боли и растерянности, что и у Пэтси. Потом Джорджи узнала, что мужчина умер по дороге в больницу.

Днем подруги лежали по нескольку часов на широкой кровати Пэтси. Иногда они разговаривали, иногда молчали. Дважды Джорджи вспоминала слова Пэтси, сказанные ею в Райкрофт Лодж: «Я содрогаюсь при мысли, что в один прекрасный день что-нибудь может случиться с одним из них. Второй этого не переживет».

— Теперь их не ждет такое испытание, — мягко говорила Джорджи.

— Я знаю, — ответила Пэтси. — Я заставляю себя думать все время именно об этом.

Как-то, когда они лежали вот так, молча глядя на трубы противоположных домов, Пэтси вдруг сказала:

— После всех этих событий все остальные обиды кажутся так далеко…

На прошлой неделе, — продолжала Пэтси, — Ян обидел меня так, как никогда раньше.

Джорджи ничего не сказала.

— Помнишь, в Райкрофт Лодж я рассказывала тебе об анонимном звонке? Как женщина спросила Яна и я вдруг почувствовала себя дурно от звука ее голоса? В прошлую среду она позвонила опять. Оказалось, что ее зовут Морин. Ян объяснил, что это одна сумасшедшая баба, которая преследует каждого министра, который может, по ее мнению, помочь ее братьям в Ольстере. Но я почувствовала, что он лжет.

— Ты сказала ему об этом?

— Нет, но он знает, что я все поняла. Я смотреть на него не могла после этого. Так продолжалось до тех пор, когда… — голос Пэтси сорвался, и по щекам покатились слезы.

Джорджи закусила губу, но тоже не смогла удержать слез. Она встала с кровати и пошла к тумбочке Яна, где лежали его носовые платки. Она взяла два платка, вернулась к кровати и протянула один из них Пэтси.

Когда подруги успокоились, Пэтси сказала:

— Никогда раньше не видела, как ты плачешь.

— Я знаю.

Чуть погодя Пэтси сказала:

— После того что случилось во вторник, меня перестало волновать, солгал мне Ян или нет. Думаю, что если и соврал, то потому, что не хотел ранить меня. Что бы там ни было между ним и этой ирландской шлюхой, я ничего не хочу знать. Теперь это неважно. После того, что случилось во вторник… — Пэтси нашла именно те слова, которые позволяли упомянуть о трагедии и не разрыдаться. — Ян делал все, чтобы, — Пэтси судорожно сглотнула, боясь опять разрыдаться, — я почувствовала его заботу обо мне.

Джорджи опять закусила губу.

— Самое время сообщить тебе кое-что очень забавное. Помнишь, в Райкрофт Лодж я говорила тебе, что Ян и Хьюго — совершенно разные люди? Что если Ян с кем-нибудь и трахнется случайно, это не будет иметь для него ровно никакого значения? Но что я сразу пойму, если кто-нибудь появится у Хьюго, потому что это разрушит наш брак. Ведь Хьюго не видит разницы между любовью и увлечением. Ну так вот, в прошлый четверг мы были на приеме в Белом доме. Сенатор от Массачусетса — подонок, который ненавидит Хьюго, подошел к нам и как бы между делом спросил о подружке Хьюго. Кто ты думаешь это был? Та самая мисс Лиза с сиреневыми глазками. Я же говорила тебе — история презабавная.

Пэтси повернулась и в упор поглядела на подругу.

— Шутишь?

— Конечно же, нет. Может, только в том смысле, что на самом деле эта история не кажется мне такой уж забавной.

У нас все стало так ужасно, — продолжала Джорджи. — Совсем-совсем ужасно. Хьюго держался так холодно и официально. В прошлый понедельник у меня даже было кое-что с Джоком. О, это оказалось поражением года! Да уж, забавная история, ничего не скажешь… Но наша с Хьюго история скорее грустная. — Джорджи взглянула на подругу, потом вновь перевела взгляд на каминные трубы напротив.

— Во вторник Хьюго узнал обо всем раньше, чем я. Он позвонил и рассказал все мне, а потом прилетел в Нью-Йорк следующим рейсом. Он отвез меня в аэропорт «Кеннеди» и посадил на лондонский рейс. Все это время он очень тепло разговаривал со мной. Но я не знаю, что будет, когда я вернусь.

— Ты всегда поражала меня, Джорджи. Никогда бы не подумала, что последние два дня у тебя было на уме что-то, кроме того, что происходит здесь.

— Почти так оно и есть. С тех пор как я услышала эти ужасные новости, я практически не думала больше ни о чем. Твои родители и сейчас стоят перед глазами и кажутся более живыми, чем те, кого они оставили в этом мире. Странно.

Похороны были в пятницу.

В субботу, когда Ян услышал шаги Джорджи за дверью своего кабинета, он открыл дверь и попросил ее:

— Ты не могла бы зайти? Мне нужно с тобой поговорить.

— Конечно.

Ян закрыл за ними дверь. Он усадил Джорджи в кресло, в котором обычно сидела Пэтси, а сам сел напротив. Несколько минут Ян сидел молча, подперев рукой подбородок. Он глядел на Джорджи и удивлялся, насколько грустным выглядело ее лицо. Затем Ян тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, глядя в пространство.

— Ты, конечно, знаешь, Джорджи, что среди моих недостатков есть и такой, как снисходительность к собственным порокам, — начал Ян. — В том числе я могу время от времени закрутить с какой-нибудь девицей. Хотя это бывает довольно редко, тебя, возможно, удивит, как я нахожу время даже для этого. Но такие вещи ведь на самом деле не требуют много времени — да и много забот тоже. По крайней мере не требовали до сих пор.

Ян сделал паузу, затем, повернувшись к Джорджи, выдавил из себя жалкое подобие улыбки и продолжал:

— Но вот какая ерунда получилась недавно. Малышка по имени Морин оказалась шантажисткой. По ее имени понятно, что она ирландка. Если быть совсем уж точным, она из Северной Ирландии. Она дважды звонила сюда. Я солгал Пэтси — конечно же, не для того, чтобы защитить Морин. Да, в общем, даже и не для того, чтобы защитить себя. Я солгал Пэтси потому, что не хотел сделать ей больно. После того, что произошло во вторник, Скотленд-Ярд допрашивал меня. В том числе они спросили, не знаю ли я кого-нибудь — пусть даже из тех, с кем я едва-едва знаком, — кто мог бы иметь какое-то отношение к ИРА.

Яна обуревало смешанное чувство страха и вины. Через несколько часов после взрыва он вспомнил о Морин. Не была ли она замешана в этом? Сначала ему показалось, что такого не может быть. Конечно же, Морин работала в одиночку, она шантажировала — из любви к братьям, из ненависти к англичанам, да просто из лютой злобы. Слово «лютый» заставило его опять вспомнить об ИРА. А что, если Морин все-таки член этой банды психопатов?

Ян содрогался при мысли, что Скотленд-Ярд раскопает его связь с Морин. Но в сто, в тысячу раз сильнее он содрогался при мысли, что Морин имела какое-то отношение к гибели родителей Пэтси. Ведь тогда получалось, что трагедия произошла по его вине.

Начиная со вторника Ян запретил себе думать о своей потере. Родители Пэтси заняли в его жизни место собственных его родителей, которых он никогда не видел. Тем не менее Ян понимал, что его горе мало по сравнению с тем, что переживает Пэтси и по сравнению с той зияющей дырой, которая образовалась после смерти бабушки и дедушки в жизни его детей. Теперь и у Яна не было никого, кого он мог бы считать старшим. Он почувствовал, что за одну ночь повзрослел окончательно. Слишком поздно.

— Конечно, я кое-что сообщил Скотленд-Ярду о Морин, — продолжал Ян свой разговор с Джорджи. — Если бы я этого не сделал, то окончательно упал бы в собственных глазах. Когда Морин вдруг начала меня преследовать, этому можно было найти массу объяснений, и мне никогда не приходило в голову, что она может быть как-то связана с ИРА. Но, коль скоро мне пришла в голову такая мысль, у меня не оставалось выбора. Я сказал следователям, что несколько раз встречался за ленчем с женщиной по имени Морин Халлоран, но, когда мы несколько раз повздорили по поводу Северной Ирландии, я перестал с ней видеться.

На губах Яна опять появилась заискивающая пристыженная улыбка.

— Они задавали еще какие-нибудь вопросы? — спросила Джорджи.

— Не очень много. Вполне естественно ожидать от полиции уважительного отношения к одному из министров кабинета, особенно если учесть, что меня допрашивали по поводу нападения ИРА на членов моей семьи. Они не стали проявлять излишнее любопытство к моим личным делам.

Ян подумал о том, что всю жизнь испытывал некоторую неловкость, когда был вынужден вслух обсуждать свои личные дела.

— Я дал им адрес квартиры на Стаг-плейс. Там живет Морин. Вернее, жила. Когда полиция пришла в этот дом с расспросами, там все выглядело так, как будто в квартире на верхнем этаже никто никогда не жил. Исчезли даже ящики с петуниями, висевшие за окном. Домовладелец сказал, что в квартире жила женщина по имени Мэри Хэнран. За квартиру она всегда платила наличными и заплатила до конца следующего месяца. В последний раз ее видел один из жильцов в воскресенье — она несла белье в прачечную.

Через несколько минут молчания Джорджи произнесла:

— Но ведь и это все еще не значит, что она связана с ИРА?

— Конечно, — сказал Ян, глядя ей прямо в глаза. — Но мои нервы уже на пределе. Если окажется, что Морин имела какое-то отношение к этой бомбе, Пэтси никогда не сможет простить меня. Сэм и Нина тоже. И сам себя я тоже не прощу. — Помолчав, Ян добавил: — Да что я говорю, ведь и ты, конечно же, не сможешь меня простить.

Ян отвернулся и, тяжело вздохнув, произнес:

— Одна мысль о том, что эта женщина могла быть как-то связана со взрывом, вызывает у меня такой приступ отчаяния, каких я не испытывал никогда в жизни.

Опять воцарилась тишина.

Затем Джорджи спокойно произнесла:

— Ты должен справиться со всем этим сам. Пэтси, конечно же, не стоит рассказывать обо всем. Будем надеяться, что Морин работала в одиночку. Если ты узнаешь, что это не так, придется тебе пережить это одному. Что касается меня, считай, что этого разговора не было. — Джорджи подошла к креслу Яна и нежно поцеловала его в щеку.

В субботу вечером после обеда Джорджи и Пэтси вышли на прогулку. В отличие от Вашингтона в Лондоне июльские вечера были прохладными. В десять часов небо над городом окрасилось в розовый цвет. Подруги говорили о Боге. Существовал он или нет? Обязательно должна была существовать жизнь после смерти — ведь учили же их в школе, что энергия всегда переходит в другой вид энергии. Энергия судьи Фосетта и его жены не могла ведь превратиться в ничто. Где-то она должна существовать.

Вернувшись, Джорджи и Пэтси обнаружили, что дверь в кабинет Яна открыта настежь. Он поднялся из кресла им навстречу.

— Джорджи, пока тебя не было, звонил Хьюго. Ты не могла бы перезвонить ему? Он в Райкрофт Лодж. Можешь звонить отсюда, я сейчас иду в ванную. — Ян выглядел как-то странно. — Давай я сначала налью тебе выпить.

— Спасибо, Ян, но мне сейчас не хочется.

— Я все-таки дам тебе виски на случай, если ты передумаешь. — На секунду его глаза встретились с глазами Пэтси.

— Что-нибудь случилось? — спросила Джорджи. В голосе ее слышался страх.

— Хьюго просил передать тебе, что с ним, Сарой и Джеми все в полном порядке. Но произошло кое-что неожиданное.

Ян поставил рядом с телефоном большой бокал виски. Размер бокала еще больше испугал Джорджи. Она увидела, что Пэтси тщетно пытается прочесть что-либо на лице мужа. Потом Ян и Пэтси вышли из кабинета, закрыв за собой дверь.

Джорджи чувствовала, как взволнованно бьется ее сердце. Она сняла трубку.

32

Лиза вернулась из Лондона еще в прошлый уик-энд. Когда позвонил Хьюго, она сказала ему, что не сможет встретиться с ним раньше следующей субботы.

— Завтра рано утром я вылетаю в Хьюстон. Надо отчитаться перед «Стар Ойл». После этого придется лететь в Лос-Анджелес, потом — в какую-то дыру в Нью-Мексике. «Дж. Д. Лиддон» начала там какие-то дела.

Хьюго был страшно разочарован. Он считал дни до ее возвращения из Лондона. Во время того ужасного уикэнда с Джорджи мечты о встрече с Лизой были его единственной отдушиной.

Потом это чудовищное известие во вторник. С тех пор он думал только о трагедии, постигшей Лонсдейлов. Ему удавалось периодически сконцентрироваться на работе, но потом мысли его опять возвращались к этому ужасному несчастью. Его чувства к жене изменились. Он даже не мог понять, в какой именно момент. Может, когда он вошел в спальню и увидел фотографию Джорджи с Пэтси и ее родителями, на которой все они так радостно смеялись. Хьюго разрыдался, ощутив невосполнимость потери, которую все они понесли. По мере того как Хьюго все больше и больше раздражала слава жены, Хьюго все больше и больше забывал ту живую, прямодушную девушку, которую он когда-то полюбил и с которой ему было так хорошо все эти годы. Неужели она исчезла из его жизни навсегда, как и родители Пэтси? Неужели тот Хьюго, который любил эту девушку, исчез куда-то, откуда уже нет пути назад?

Хьюго вновь и вновь вспоминал, как остановилось для него время во вторник утром и как он удивился, что было еще только десять минут девятого, когда он набрал номер Джорджи. Он так долго — кстати, а как долго? — относился к своим звонкам Джорджи как к не совсем приятной обязанности, а в последнее время даже стал испытывать к жене враждебное чувство, переходящее в желание сделать ей больно. За те минуты, что прошли с того момента, когда он увидел фотографию в спальне до того, когда он стал звонить Джорджи, он так устыдился этой своей готовности обидеть ее, что внутри его начало зреть сочувствие к жене и желание заботиться о ней. Потом, когда он услышал ее душераздирающий плач, в нем окончательно окрепло желание защищать Джорджи.

Он очень удивился, услышав, что Джорджи не собирается в офис, это она-то, которая всегда подробно расписывала сотрудникам планы того, что необходимо сделать в ее отсутствие. Приехав в Нью-Йорк, Хьюго опять был поражен видом жены: уверенная в себе красивая женщина превратилась в безутешную маленькую девочку. Когда он обнял жену, единственным его желанием было гладить и утешать ее. Никто из них не заговаривал о том, когда Джорджи вернется из Лондона. Подразумевалось, что это произойдет на следующей неделе.

Хьюго убеждал себя, что он не разлюбил Лизу. Но он уже не воспринимал девушку как произведение искусства. Теперь она была одним из обстоятельств, осложнявших его жизнь. Он с удивлением обнаружил, что даже рад, что они не увидятся до следующей субботы. В следующие несколько дней отношение его к Лизе изменилось настолько, что он с трудом подавил в себе желание обвинить в своем состоянии источник его мучений — Лизу. Несколько раз он вспоминал пугало в Райкрофт Лодж. Ведь он думал о Джорджи, когда смотрел, как собаки раздирают пугало на части. Конечно, это было больше чем фантазией, но сейчас Хьюго содрогался, вспоминая, сколько ненависти было в этой фантазии. Теперь его главным чувством в отношении Джорджи было сострадание, но к нему постепенно начинало примешиваться еще одно — такая горячая любовь, что Хьюго уже давно успел забыть, что такое бывает. Он каждый день звонил в Лондон, решил не звонить только в пятницу — все наверняка будут измучены похоронами.

Хьюго радовался возможности отвлечься работой. Интервью, которые он брал на Капитолийском холме, статьи, которые писал у себя в офисе, давали ему возможность не думать о Лизе. Но даже когда они с Джеми и Сарой играли в футбол на лужайке перед домом, тень Лизы витала над ним. Что же ему делать? А что он, собственно, хотел бы сделать?

Вот Ян Лонсдейл, как подозревал Хьюго, спокойно пускался на поиски приключений на стороне, не позволяя, чтобы это как-то отразилось на его браке. Все говорили, что небольшое приключение на стороне только стимулирует удачный брак. Хьюго попробовал это на себе, и результат ему решительно не нравился. Его любовь к Лизе казалась ему чем-то неземным, облагораживающим. Но брак его не стал лучше. Появилось желание избавиться от жены. Именно это и означала сцена с пугалом. Ему хотелось, чтобы на месте Джорджи оказалась Лиза.

Теперь воспоминания об этом заставляли его чувствовать отвращение — и к себе, и к Лизе. Может, он не будет испытывать такое чувство, когда Лиза действительно будет рядом с ним. Но все равно сложность оставалась. Как отреагирует Лиза на то, что он решил ее бросить? Она же смотрела на Хьюго как на покровителя и защитника. Разве может он теперь сделать ей больно? Затем Хьюго вспомнил, как именно ему пришлось защищать девушку. Тут же в памяти всплыла сцена его разоблачения: Пэт Рурк был прав, когда обвинял его, что он использовал свой пост для того, чтобы протолкнуть дело «Стар Ойл». Лиза не должна была просить его об этом. Хьюго обнаружил, что он почти ненавидит Лизу за то, что продал ради нее свое честное имя журналиста.

Хьюго должен был позвонить Лизе домой в пятницу вечером. Утром он проснулся, поняв наконец, что он сделает в субботу. Он скажет Лизе, что любит свою жену. Возможно, он не выложит ей это прямо, но смысл будет именно таким. Но где сказать об этом Лизе? Неожиданно Хьюго озарило: ну конечно же, он должен поехать с Лизой в Райкрофт Лодж. Там он и скажет ей все.

Хьюго не отдавал себе отчета в том, почему именно ему хочется поговорить с Лизой именно в Райкрофт Лодж. Быть может, потому, что именно там он впервые увидел девушку, туда привозил ее как свою возлюбленную, занимался с ней любовью в постели, которую до этого много лет делил с Джорджи. В общем, ему казалось правильным положить конец их связи именно там.

К тому же это будет благороднее по отношению к Лизе. Где еще мог бы Хьюго поговорить с девушкой? Не могло быть и речи о том, чтобы привезти ее в Джорджтаун, когда дома были дети. Для пикника в парке он сейчас был явно не в настроении. А если он скажет ей, что они должны расстаться, за ленчем у «Уилларда», это будет напоминать дешевый голливудский фильм. К тому же, по дороге из Вашингтона Хьюго сумеет постепенно дать Лизе понять, что с тех пор, как они виделись в последний раз, очень многое изменилось. А на обратном пути у Лизы будет время оценить, что ее не отшвырнули, как ненужную вещь, а обошлись с ней вполне деликатно.

Когда Хьюго позвонил Лизе в пятницу и сказал, что они едут в Райкрофт Лодж, та обрадовалась: раз он так скоро опять позвал ее в свой загородный дом, значит, он действительно в ее руках. Впрочем, Лиза была не из тех, кто часто поздравляет себя: она тут же начинала просчитывать следующий шаг.

Визит в Лондон поубавил в Лизе уверенности в себе. Она так и не смогла понять, действительно ли Ян Лонсдейл отменил их встречу из-за работы или просто не захотел ее больше видеть.

Потом, когда Лиза была в Хьюстоне, она услышала о смерти родителей Пэтси Лонсдейл. Лиза хорошо помнила их, хотя видела всего один раз — во время уик-энда, когда Джеймс Арден привез ее и Майкла О'Донована на «Свиноферму». Лиза запомнила, что они производили впечатление единого целого, даже когда были в разных местах. Конечно, Лиза не испытывала никаких чувств по поводу произошедшей трагедии, но у нее вдруг появилось дурное предчувствие, что каким-то непонятным образом это может отразиться и на ней.

После той неуверенности, которую испытывала Лиза в последнее время, она возликовала, когда Хьюго пригласил ее на субботу в Райкрофт Лодж: по крайней мере уж он-то крепко сидел у нее на крючке.

Когда фургон начал спускаться с Бэй-Бридж, Лиза краем глаза взглянула на Хьюго. Девушка вспомнила, что он сказал ей, когда они проезжали здесь первый раз: «У меня всегда такое чувство, как будто я возвращаюсь домой». И говоря это, он положил свою руку на ее.

В этот раз Хьюго молчал. Он не проронил почти ни слова с тех пор, как они выехали из Вашингтона.

— Надо быть повнимательней за рулем, — вот единственная его фраза, которую Лиза могла припомнить. Она положила руку рядом с Хьюго на сиденье, но за всю поездку он так ни разу и не прикоснулся к ней. Лиза начала сомневаться, не напрасно ли она надела сегодня белый сарафан. Обычно Хьюго делал ей комплименты по поводу внешности, сегодня же он ничего не сказал. Лиза надела белое нарочно: почему из-за этой Джорджи больше никто не имеет права носить белое?

Когда машина ехала по кукурузному полю, из-под колес поднимались облака пыли. Лиза услышала радостный лай доберманов.

— Ты предупредил мистера Пирса, что приедешь? — спросила Лиза.

— Да, поэтому он и оставил собак здесь, — ответил Хьюго. — Я займусь ими позже.

— Пожалуйста, остановись, Хьюго, — попросила девушка.

Фургон притормозил у вольера. Псы начали кидаться грудью на проволоку. — Я возьму их, — сказала Лиза. — Где ключи?

— Лучше не надо.

Неуверенность в себе, спровоцированная поведением Хьюго, ослабила выдержку Лизы.

— Думаешь, я не сумею с ними справиться? — начала она. — Ну, конечно, это могут только ты, мистер Пирс да несравненная Джорджи.

Хьюго смотрел на девушку, ошеломленный.

— Не говори глупости.

Он поехал дальше.

На этот раз он как бы механически распаковал корзину с едой от «Уилларда». Как только Хьюго переступил порог дома рядом с Лизой, ему больше всего на свете захотелось, чтобы этот день скорее кончился.

— Ты говорил в прошлый раз, что возьмешь меня на утиную охоту, — сказала Лиза.

— Сезон еще не открыт, — коротко ответил Хьюго.

— А было бы так здорово пострелять. Спорю, что ты и не догадывался, что я — отличный стрелок, — сказала Лиза. Стрелять ее научил один из ее приятелей в колледже.

— Хорошо, — сказал Хьюго. — Потом можем пострелять в цель. Видишь ли, Лиза, — добавил он, — нам нужно кое о чем поговорить.

Ставни в зале были закрыты, и в полутьме глаза Лизы казались темно-фиолетовыми. В них засветилось беспокойство.

— Я налью нам выпить, — предложил Хьюго.

Пока Хьюго не было, Лиза смотрела сквозь стеклянные двери на газон и полоску пляжа, спускающуюся к пирсу. Хьюго принес кампари.

— Давай присядем, — сказал он, ставя бокал Лизы на столик рядом с креслом, а сам сел на стул… Он рассказал ей все. Бомба, убившая Фосеттов, все изменила в их жизни. Хьюго понял, как он необходим своей жене. Он не может больше продолжать обманывать Джорджи, и поэтому они с Лизой должны расстаться.

Хьюго посмотрел на девушку. Интересно, действительно ли изменился цвет ее глаз, или это игра света и тени: из фиолетовых они вдруг стали холодными, темно-серыми.

— А что если я не хочу, чтобы меня выкидывали как мешок мусора? — казалось, спокойно спросила Лиза.

— Кто говорит о том, что тебя выкидывают? — спросил Хьюго, хотя оба они прекрасно понимали, что речь идет именно об этом. То, как прямо Лиза ставила вопрос, усилило неловкость Хьюго.

— Ты не можешь вот так подбирать людей, а потом бросать их, когда они тебе надоедают, Хьюго.

— Я вовсе не бросаю тебя, — сказал Хьюго. — Я хочу, чтобы мы остались друзьями. Я надеюсь, что мы будем встречаться и разговаривать. Я говорю только о том, что мы не можем больше быть любовниками. Если я чем-то смогу тебе помочь, надеюсь, ты обратишься ко мне.

Лиза глядела на Хьюго враждебно.

— Хорошо, — сказала она. — Я прошу тебя сводить меня к Имоджин Рендл на следующей неделе.

Хьюго впервые увидел, насколько жесткой была Лиза. Это было прозрением, как если бы с его глаз вдруг спала пелена. И тут же Хьюго поразился тому, насколько большое влияние имела на него эта девушка. Спасибо Пэту Рурку, Джорджи уже все знала.

— Поговорим на эту тему попозже, — сказал Хьюго. — А сейчас я схожу за оружием. Пугало будет мишенью.

Хьюго вскоре вернулся, неся «винчестер» тридцать второго калибра для Лизы и «смит и вессон» — револьвер тридцать восьмого калибра для себя.

— Какое выбираешь? — спросил он у девушки.

Она молча взяла одно из ружей. Хьюго достал из нижнего ящика стола две коробки с патронами.

— Я понесу все сама, — холодно сказала Лиза, взяв одну из коробок. Когда они вышли за дверь, то обнаружили, что полуденная жара дает о себе знать.

— Какое здесь все-таки жуткое место, — поморщившись, сказала Лиза. Время, когда она угождала Хьюго, изображала ради него невинный цветочек, теперь прошло. Теперь у нее больше не было причин скрывать свои острые зубы. Если Хьюго думал, что услышит от нее что-то вроде: «Да-да, конечно, возвращайся к своей драгоценной жене и забудь, что я вообще существую на свете», то он сильно ошибался.

Хьюго молчал.

Собакам было жарко. Они кидались на загородку, пока Хьюго открывал замок, и весьма неохотно дали пристегнуть поводки к ошейникам.

Хьюго был рад возможности захватить с собой псов: они отвлекали его от угрюмого молчания Лизы. Они обошли дом, и Хьюго снял с собак поводки. Лиза захотела идти босиком и, положив ружье и патроны, начала развязывать шнурки тапочек.

— Лучше не разувайся, — посоветовал Хьюго. — Ты пожалеешь об этом, когда мы дойдем до пшеничного поля.

Собаки уже скрылись за тополями. Хьюго свистнул, и собаки примчались назад, попрыгали вокруг Лизы и хозяина, затем опять исчезли за живой изгородью.

Когда Хьюго и Лиза дошли до деревьев, девушка спросила все тем же капризно-раздраженным голосом:

— Ты принес мои патроны?

— Ведь ты же сама несла их, — ответил Хьюго.

— Наверное, оставила около дома.

— Я принесу, — сказал Хьюго. — Жди меня здесь.

Он пошел обратно, радуясь возможности хоть недолго побыть одному.

— Черт бы тебя побрал, — прошипела сквозь зубы Лиза.

Она вовсе не собиралась по его указке торчать здесь на одном месте. Деревья тянулись узкой полосой, которая была границей между участками Хьюго и Пирса. Пройдя меж тополей, Лиза оказалась перед полем пшеницы, по другую сторону которого виднелся еще один ряд деревьев, за которыми начинались владения Пирса. Речушка, протекавшая по ту сторону поля, сверкала и переливалась в лучах солнца. Посреди поля стояло пугало в изодранной белой одежде.

— Я ненавижу Хьюго. Я ненавижу Джорджи. Я ненавижу эту чертову жару, — стучало в голове у Лизы. — Как бы мне хотелось, чтобы этим пугалом была Джорджи. Я бы убила ее!

Она вспомнила, какие команды давал Хьюго псам, когда они были здесь в прошлый раз. Лиза крикнула:

— Взять!

Собаки кинулись на пугало, вырвали из него несколько клоков одежды и пучков соломы, глаза их горели. Затем они опять начали носиться вокруг пугала.

— Взять! — опять закричала Лиза, тряся ружьем над головой, как будто перед атакой. О, она убьет Джорджи! — Взять!!!

Доберманы бегали все более широкими кругами. Кричащая и размахивающая ружьем фигура в белом платье увеличивала их возбуждение. Их огромные лапы двигались все быстрее и быстрее, круг все расширялся и расширялся.

Хьюго не торопился. Когда он подошел к первому ряду тополей и увидел, что девушка уже ушла вперед, он только пожал плечами. Рубашка Хьюго уже промокла от пота. Он думал о том, что, когда закончится этот день, он станет самым счастливым человеком на свете. Хьюго вернулся к пирсу, посмотрел, хорошо ли привязана лодка, и двинулся вдоль берега к тому месту, где между тополей, подступавших к самой воде, можно было пройти к пшеничному полю с другой стороны. Он услышал команды Лизы.

— Дура, — пробормотал он, ускоряя шаг. Хьюго как раз подошел к живой изгороди, когда раздался крик, леденящий кровь.

Хьюго прошиб холодный пот. Он наспех засунул в револьвер четыре патрона и побежал в сторону поля.

Пирс как раз был во дворе своего дома, когда услышал, что какая-то женщина кричит на собак. Потом он не мог точно вспомнить, в какой момент лай и визг собак перешел в злобное рычание, а женские крики — в нечеловеческие вопли, все, казалось, слилось в один душераздирающий звук, который становился все выше и выше. Пирс схватил садовую лопату и кинулся к тополям.

Когда Пирс добежал до поля, он увидел пугало в обрывках одежды и с торчащей во все стороны соломой и черные спины собак, склонившихся над чем-то посреди поля.

Подбегая к псам, Пирс выкрикивал команды, пытаясь остановить их, но собаки, казалось, не слышали их. Пирс увидел, что с другой стороны поля бежит Хьюго. Размахнувшись, он ударил лопатой одного из псов. Тот оставил Лизу и обернулся к Пирсу. Открытая пасть собаки была в крови, казалось, она ухмыляется, с зубов свисал клок белой материи. Когда доберман, казалось, вот-вот кинется на Пирса, раздался выстрел. Затем еще один. И еще два.

Наступившая тишина оглушила Хьюго больше, чем все услышанное им за последние минуты. Хьюго и Пирс склонились над тремя трупами. Узенький ручеек крови вытекал из уха одной из собак, струйка пошире — из шеи второй. Вокруг было столько крови, что трудно было разглядеть, где начинается растерзанная человеческая плоть. Нещадно шпарило солнце. Кровь быстро высыхала. Ярко-синие стрелки разбитых платиновых часиков остановились на пяти минутах первого.

33

Когда Хьюго позвонил в дом Лонсдейлов в субботу вечером, на Восточном побережье было часа четыре. Прежде чем увезти тело Лизы из Райкрофт Лодж, полиция допросила Хьюго и Пирса. Они сообщили все сведения, необходимые для медицинской экспертизы, которую должны были проводить на следующий день.

В воскресенье утром Ян отвез Джорджи в Хитроу. Самолет прилетел в Вашингтон около полудня. Уитмор уже ждал ее. Сначала они поехали в Джорджтаун. Хотя Джорджи ожидала увидеть перед домом репортеров и фотографов, она все-таки нахмурилась, когда они окружили ее.

— Джорджи, собираетесь ли вы развестись с Хьюго?

— Считаете ли вы, мисс Чейз, что это был несчастный случай?

— Джорджи, посмотрите сюда, всего один кадр…

Сара и Джеми сидели на ступеньках внутренней лестницы. Они кинулись к матери, едва за ней закрылась входная дверь. Из гостиной вышла мать Хьюго и один из его братьев.

— Я все время говорю Джеми, что папа не виноват в том, что случилось, — сказала Сара. — Нечего ей было дразнить собак.

— Я всегда не любил этих собак, — сказал Джеми.

Сара посмотрела в глаза матери.

— Как там Пэтси? — спросила она.

Через час Джорджи вновь села в машину и попросила отвезти ее в Райкрофт Лодж.

Когда Уитмор опустил окно, чтобы заплатить за проезд по мосту, в салон дохнуло жарой, как из печки. Закрывая окно, Уитмор сказал Джорджи:

— Вечером жара спадет.

Когда они начали спускаться с моста, небо потемнело. О стекло машины ударили первые капли дождя. Джорджи смотрела вниз, на Чизапикский залив. На огромные массы воды, увлекаемой приливом в океан. Когда машина съехала с моста на шоссе, все кругом было черно, если не считать периодических вспышек молний где-то на горизонте.

— Так вам всем и надо, — пробормотала Джорджи, глядя на репортеров, жмущихся под зонтиками возле закрытых ворот. Когда Уитмор вылез из машины, чтобы открыть ворота, кто-то направил прожектор в лицо Джорджи. Все камеры и фотоаппараты повернулись к ней. Уитмор молча вернулся в машину, с фуражки его стекала струями вода. Он проехал сквозь толпу, потом опять вылез и занялся воротами.

Когда они проезжали вольер, Джорджи отвернулась. Ей вспомнились слова, сказанные Саре, казалось, тысячу лет назад: «вольер» звучит лучше, чем «клетка».

Фургон стоял во дворе. Ставни в доме были закрыты. За те несколько секунд, что понадобились Джорджи, чтобы добежать до входной двери, она успела промокнуть насквозь.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я остался? — спросил Уитмор. Вода стекала с него ручьями.

— Все будет хорошо, — ответила Джорджи. — Спасибо, Уитмор. Свяжемся завтра.

Джорджи услышала звук отъезжающей машины. По крыше стучал дождь.

— Хьюго? — позвала она.

Джорджи открыла в холле ставни, чтобы впустить свежий воздух. Потом она открыла стеклянные двери и, глядя на умытую дождем траву газона, стала вслушиваться в шум. Лодочный сарай на дальнем конце пирса был почти невидим за пеленой дождя. Джорджи вернулась в холл.

— Хьюго?

Наконец она обнаружила мужа в спальне. Ставни были открыты. Хьюго лежал на кровати, закинув руки за голову. Он даже не повернулся, чтобы взглянуть на жену.

— Принести тебе выпить? — тихо спросила Джорджи.

Когда она вернулась с двумя стаканами кампари, Хьюго уже сидел на кровати. Он поглядел на напиток, который Джорджи выбрала совершенно случайно, и вздрогнул, увидев его почти кровавый цвет. Затем Хьюго посмотрел на промокшее белое платье жены, и его охватил ужас. Он закрыл глаза рукой.

Джорджи присела на краешек кровати рядом с ним.

Хьюго наконец собрался с силами и взглянул на нее, оба взяли бокалы и глядели в окно на струи дождя. Минут через десять Хьюго заговорил. Голос его был лишен всякого выражения.

— Я привез ее сюда, чтобы сказать, что мы не можем больше встречаться. Мне казалось, что будет правильно сообщить ей об этом именно здесь. Она восприняла это плохо. Наверное, нельзя ее в этом обвинять.

Они прислушались к шуму дождя. Хьюго продолжал:

— Ей хотелось пойти пострелять в цель. Я взял собак с собой. Она забыла патроны. Я попросил ее подождать меня у тополей. Когда я увидел, что она прошла дальше, я не стал торопиться, пошел на пирс проверить лодку. Я шел по берегу к пшеничному полю, когда услышал крики. Пирс добежал туда раньше меня.

Хьюго сделал паузу, потом продолжал:

— Я не натравливал на нее собак, но чувствую себя так, будто я это сделал.

Они выпили еще по глотку.

Через какое-то время Джорджи сказала:

— Наверное, какая-то часть тебя в этот момент хотела, чтобы она умерла. Когда кто-нибудь встает на моем пути, я зачастую желаю ему смерти. Но это ничего не значит. То, что случилось на пшеничном поле, от тебя не зависело.

Как и Хьюго, Джорджи не могла назвать вслух этот ужас, она могла говорить только о «том, что случилось на пшеничном поле». Сделав паузу, Джорджи продолжала:

— Нет смысла терзать себя всякими «если бы…». Все произошло случайно. Несчастный случай.

Они сидели в полутьме спальни. По крыше стучал дождь.

— Есть еще кое-что… — сказал Хьюго.

Джорджи ждала.

— Тогда, в воскресенье утром, после того, как я тебя ударил, я проснулся рано. Не мог спать. Я повел собак на поле и натравил их на пугало. Когда я смотрел, как они его терзают, я подумал о тебе, о твоей белой одежде. — Джорджи знала, что он скажет дальше. — И я не остановил их.

Джорджи тяжело вздохнула.

Через несколько минут она взяла руку мужа в свою.

— У меня тоже бывали разные бредовые фантазии. Я хорошо знаю, что они не имеют ничего общего с действительностью.

Рано утром в понедельник Хьюго и Джорджи выехали из Райкрофт Лодж. Пирс открыл ворота перед фургоном. Из-за поднятых стекол Джорджи и Хьюго помахали журналистам, прежде чем свернуть на дорогу к Бэй-Бридж. Они видели, как Пирс закрыл ворота и направился по грязной тропинке к пустому вольеру.

Вечерним рейсом Хьюго и Джорджи улетели в Нью-Йорк, чтобы Джорджи могла успеть утром в редакцию.

34

В четверг, по окончании еженедельных запросов правительству Джеймс Арден устремился на свое место в Палате общин. В три тридцать председатель КПТЭ должен был объявить свое решение по поводу лицензии на освоение нефтеносных участков.

В три двадцать пять Ян Лонсдейл появился из-за спины спикера и сел рядом с премьер-министром. Еще через пять минут он направился к кафедре.

— Глубоко уважаемым членам палаты хорошо известно, — начал он, — что заявки, о которых пойдет сегодня речь, тщательно рассматривались со всех сторон. Конечно же, основное значение имели стратегические соображения, оценка долгосрочных преимуществ для Великобритании в том или ином случае.

Дальше Ян объявил, что, по его мнению, три участка надлежит предоставить консорциумам, возглавляемым британскими фирмами.

— Остается еще один, очень перспективный участок, — продолжал Ян. Арден напрягся. — Этот участок отойдет американской компании, которая обязуется, совместно с британскими партнерами, построить в Северной Ирландии нефтеперерабатывающий завод. Когда я принимал это решение, моей целью было поддержать промышленную кооперацию, результатом которой явится создание новых рабочих мест в Северной Ирландии.

Некоторые из уважаемых членов палаты могут возразить, что практически каждый шаг, направленный на укрепление доверия между Англией и Северной Ирландией, сопровождается очередным зверским актом ИРА, которая стремится подорвать это доверие.

Ян сделал паузу. Зал молчал. Все присутствующие хорошо знали, что чуть более недели назад жертвами одного из террористических актов стали члены семьи Лонсдейла. Ян продолжал:

— Предоставляя лицензию на освоение одного из участков фирме, которая обещает внести свой вклад в развитие промышленности Северной Ирландии, я хочу объявить всем, что ИРА не может победить.

Джеймс Арден откинулся на спинку стула, весь собравшись.

— Однако с подобными предложениями к нам обратились две американские компании. Сначала о строительстве нефтеперерабатывающего завода заговорила фирма «Стар Ойл» совместно со своим партнером, английской компанией «Бритиш Рифайнери». Незадолго до того, как мы прекратили прием заявок, с аналогичным предложением выступила «Оклахома Петролеум», партнером которой является компания «Англо-Норт». Оба предложения были подкреплены соответствующими гарантиями. Оба не шли вразрез со стремлением британского правительства развивать промышленность Северной Ирландии. И, наконец, и та, и другая фирма рассчитывает на то, что в русле политики правительства КПТЭ захочет вложить некоторые средства в строительство совместного предприятия в Ольстере.

Принимая решение в пользу одной из фирм, я исходил из репутации обеих, особенно в вопросах, касающихся безопасности рабочих. В этом смысле репутация «Стар Ойл» серьезно подорвана двумя авариями на нефтяных платформах в Северном море. За время, прошедшее со дня последней аварии, «Стар Ойл» провела серьезную работу по усилению мер безопасности на своих объектах, приведя их, по свидетельству независимых экспертов, в полное соответствие с нашими требованиями. И тем не менее, с учетом того, что предложения имеют одинаковую ценность, я посчитал правильным строить свое решение на репутации обеих фирм на сегодняшний день. Со «Стар Ойл» сняли обвинение в преступной небрежности, однако не сняты другие обвинения, выдвинутые против руководства компании. В то время как репутация «Оклахома Петролеум» не запятнана. Поэтому я принял решение предоставить четвертую лицензию компании «Оклахома Петролеум».

Ян сел.

Лицо Джеймса Ардена медленно меняло свой обычный багровый цвет на землисто-серый.

Тяжелой походкой он поднялся в кабинет, который делил с Бобом Бриндлом. Как это ни было ужасно, ему предстоял звонок в «Дж. Д. Лиддон Интернейшнл». Сквозь зубы Арден пробормотал Бриндлу:

— Решение Лонсдейла несправедливо. Это словно второй раз наказать человека за то, за что он и так уже расплатился с лихвой.

— Ты не совсем прав, Джеймс, — ответил ему Боб Бриндл. — Со «Стар Ойл» действительно сняли еще не все обвинения.

Боб умолчал о том, что сказал ему недавно Лонсдейл: «Льготы от того и другого предложения приблизительно одни и те же, и я принял решение, руководствуясь своей интуицией: слишком многим заинтересованным в «Стар Ойл» это принесло неприятности.

На этот раз в кабинете Джока были заняты два стула, и, как всегда, над одним из них поднималось облако дыма.

— Лучше бы тебе запастись объяснением, — угрюмо произнес Джок, глядя на Майкла О'Донована.

— У меня есть целых два: рациональное и иррациональное.

— Черт бы тебя побрал, я потерял один из своих крупнейших контрактов, и я еще должен выслушивать всякий бред о том, как именно работают мозги у этих придурков. — Под Джоком скрипнул стул.

— Оклахома лучше сумела разыграть свои карты, — произнес Майкл.

— Лучше, чем кто? Ты, наверное, забыл, что именно тебя я назначил ответственным за операцию?

— Я не мог предположить, что перед самым окончанием приема заявок «Оклахома Петролеум» додумается выступить с таким же предложением, как и «Стар Ойл».

— А Арден? За что мы, черт возьми, ему платим? Или ты что, хочешь сказать, что и он ничего не знал? О, Боже! Вся Великобритания — размером с почтовую марку. Неужели нельзя было поинтересоваться, над чем работает «Англо-Норт»?

— Ардена довольно ограниченно ввели в курс дела, — холодно заметил Майкл.

— Да, — в голосе Лиддона все еще звучала угроза.

— Теперь мы уже никогда не узнаем, провалил Лонсдейл дело «Стар Ойл» именно по тем причинам, на которые ссылался в своей речи, или по каким-то другим, — сказал Майкл.

— Например, после того как Лиза, которая еще недавно пыталась запродать ему «Стар Ойл», лежа с ним в одной койке, была растерзана этими двумя черными тварями? Они мне не понравились еще в первый раз. Ты хочешь сказать, что Лонсдейл не захотел больше иметь никаких дел со «Стар Ойл», чтобы это не напоминало ему о Лизе?

Майкл молчал. Ему вспомнилось, что Морин тоже упомянула «Стар Ойл» в своем последнем разговоре с Яном. Она выполняла инструкции Майкла: «Пугай их, преследуй их, смущай их. Кусай руку, которая кормит тебя».

Затем он ответил Джоку:

— Вполне возможно, что именно так он и думал.

Джок раскачивался взад-вперед на стуле с сигаретой в зубах. Прежде чем заговорить, он вынул ее изо рта.

— Вот что я скажу тебе, Майкл. У меня такое чувство, что ты не занимался этим делом как следует. Что во время поездки в Лондон по делам «Стар Ойл» голова твоя была забита другими вещами. Мне все равно, какими. Но я должен сказать тебе: я не могу держать у себя человека, который забывает, за что я ему плачу. Может быть, тебе лучше окончательно перебраться в контору Пэта Рурка?

Зрачки глаз Майкла сузились до такой степени, что их стало почти не видно. Когда он вышел из кабинета, Дженси подняла глаза от своих бумаг и попыталась с ним заговорить. Она тут же пожалела об этом. Даже Дженси, повидавшая много всякого за время работы у Джока, похолодела при виде жгучей ненависти, написанной на лице Майкла.

В тот же самый день прокурор штата Мэриленд принял решение по делу смерти Лизы Табор. Перед ним лежал отчет полицейских, выезжавших на место происшествия, и заключение медицинских экспертов о том, что смерть девушки наступила в результате шока и потери крови из-за повреждения сонной артерии.

Прокурор штата принял решение не выдвигать обвинений против Хьюго Кэррола.

Когда Джорджи вернулась в кабинет после утреннего заседания, секретарша передала ей, что Хьюго просил немедленно позвонить ему в «Ньюс».

Первым делом Хьюго сообщил жене, что обвинение против него не выдвинуто. Потом спросил:

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Я еще не успела разобрать все, что накопилось здесь за время моего отсутствия, — ответила Джорджи. — Я собиралась посидеть попозже.

— Мне надо поговорить с тобой. Я собираюсь вылететь в шесть пятнадцать, когда закончу свою статью.

Джорджи заколебалась. Она не чувствовала себя готовой к очередным ударам судьбы.

— Хорошо, — ответила она наконец. — Я вернусь домой около восьми.

Они приехали почти одновременно. Не считая чернильного пятна, которое Джорджи успела посадить на блузку, она выглядела безукоризненно. Волосы Хьюго были тщательно зачесаны наверх, но он, как всегда, казался растрепанным.

— Давай пройдем в гостиную, — предложил Хьюго. — Ты не могла бы включить автоответчик, чтобы нам не мешали?

— Я сейчас умру, если не выпью крепкого чая, — сказала Джорджи.

— Пока ты наливаешь чай, я налью себе что-нибудь выпить, — напряженность в голосе мужа усилила дурные предчувствия Джорджи.

Вернувшись с чашкой крепчайшего чая, Джорджи села на стул напротив Хьюго, который устроился на диване. От волнения ее даже мутило.

— Я раздумывал над тем, не поехать ли нам на несколько месяцев в Лондон, — начал Хьюго безо всяких вступлений. — Ты уже знаешь, что у руководителя Лондонского бюро плохо с сердцем. Я думал об этом всю неделю. Может быть, если бы я согласился на полгода возглавить Лондонское бюро, мы могли бы вместе с Сарой и Джеми поехать в Лондон и… — чуть поколебавшись, Хьюго произнес: — Мы могли бы начать все сначала.

Джорджи продолжала молча пить чай.

— Я думал так поступить, но понял, что это не выход. Ведь ты не можешь отлучиться из «Уорлд» на полгода, не потеряв при этом работу. Получилось бы, что я прошу тебя пожертвовать карьерой. Тогда я начал подумывать о том, не перебраться ли мне в Нью-Йорк в главный офис «Ньюс».

Глотнув виски, Хьюго продолжал:

— Ты знаешь, как мне нравится Вашингтонское бюро. Я никогда не мог себе представить, что что-нибудь может заставить меня просить о переводе в нью-йоркский офис со всей этой мышиной возней мелких людишек, и называют это редакционной политикой. Но если бы я работал в Нью-Йорке, мы с тобой — и, конечно же, Сара и Джеми — могли бы жить под одной крышей. Я думаю, нам надо проводить больше времени вместе. Мне бы очень этого хотелось. А тебе?

— Это даже смешно, — воскликнула Джорджи. Она имела в виду слезы, которые вдруг хлынули у нее из глаз. — Интересно, у тебя есть платок?

Хьюго полез в карман брюк. Джорджи вытерла глаза и сказала:

— Ты всегда говорил мне, что своими успехами в журналистике обязан в том числе и тому, что всегда работал там, где хотел. Ведь ты же ненавидишь нью-йоркский офис. Давай обдумаем все еще раз.

Джорджи допила чай.

— Похоже, я готова составить тебе компанию насчет выпивки. Налей побольше, — попросила она.

Когда Хьюго вернулся с двумя бокалами виски со льдом и опять уселся на диван, Джорджи сказала:

— Почему не выбрать компромиссное решение? Полет из Вашингтона в Нью-Йорк занимает времени не больше, чем многие тратят, чтобы доехать до работы. Почему тебе не остаться работать в Вашингтонском бюро, но на одну-две ночи прилетать в Нью-Йорк. А когда это невозможно, я могу прилетать в Вашингтон. — Она сделала паузу, а потом тихо добавила: — Мне бы это очень понравилось, Хьюго.

— Будет постоянная езда туда-сюда, — ответил Хьюго. — Хотя, если бы у нас не было Райкрофт Лодж, думаю, у нас хватило бы на это средств.

Джорджи напряглась.

— Ты всегда говорила, что нам не нужен третий дом, — продолжал Хьюго. — Сегодня днем я позвонил в агентство по торговле недвижимостью и попросил их продать Райкрофт Лодж.

Хьюго понимал, что сорвется, если начнет говорить о настоящей причине, почему им нельзя возвращаться в Райкрофт Лодж. То, что произошло на пшеничном поле, всегда будет казаться им обоим слишком ужасным, чтобы говорить об этом вслух. Поэтому он выдумал другую причину. — Я считал, что в охотничьем домике смогу вернуть ощущение простых радостей своего детства. Оказалось, что это невозможно.

В понедельник был прием у Имоджин. Хотя Джорджи прилетела из Вашингтона только утром, после полудня она села в свой черный «бьюик» и поехала в аэропорт, чтобы лететь обратно. Когда она вышла из дверей Национального аэропорта в Вашингтоне, Уитмор сначала не узнал ее.

Когда им оставалось ехать минут десять, Уитмор поднял трубку, чтобы позвонить Хьюго в «Ньюс».

— Не звоните, Уитмор, — предложила Джорджи. — Я все равно собиралась забежать на секундочку в бюро. Подождите нас в машине, мы скоро спустимся.

Когда Джорджи вышла из лифта, девушка в приемной тоже не узнала ее.

— Не беспокойте его, — попросила Джорджи. — Я пройду прямо в кабинет.

Кабинет Хьюго от общего помещения отделяла стеклянная стена. Он только что встал из-за компьютера и подошел к письменному столу. Когда он обернулся и увидел жену, то и он сначала не узнал Джорджи. Потом он восхищенно произнес:

— Тот же самый желтый цвет, что тогда на «Ореоле»!

Несколько секунд оба стояли абсолютно неподвижно, Джорджи у дверей, Хьюго — в противоположном конце кабинета. Хьюго судорожно соображал, что же такое было в облике жены, чего он не замечал раньше. Наконец он понял: это была какая-то не свойственная ей ранее стыдливость. Джорджи выглядела смущенной, она сбросила с себя прежний непроницаемый вид. Не обращая внимания на то, что всем их прекрасно видно, Хьюго подошел к жене, взял ее за подбородок и несколько раз крепко и нежно поцеловал. Затем он чуть отодвинулся и еще раз окинул Джорджи взглядом. Опять притянул жену к себе и потерся щекой о ее щеку.

В машине они сидели, прижавшись друг к другу. По виду Уитмора нельзя было понять, прислушивается ли он к их разговору.

— У меня такое чувство, — заговорила Джорджи, — что вряд ли Ральфу Кернону придет в голову купить мне новый «бьюик» только лишь потому, что мне надоел черный цвет. Поэтому я хочу перекрасить машину. Как ты думаешь, какой цвет лучше?

Вместо ответа Хьюго крепко сжал ее руку.

— Думаю, желтая машина — это чересчур вульгарно. Как насчет зеленого?

— Потрясающе.

Они оба рассмеялись.

На месте разбитых веджвудских ваз в холле у Имоджин стояли теперь две другие фарфоровые вазочки восемнадцатого века. В остальном здесь ничего не изменилось.

В библиотеке Имоджин порхала от одной группы к другой. Она встретила Хьюго и Джорджи с таким видом, как будто только их и ждала сегодня.

— Ты выглядишь еще ослепительней, чем всегда, Джорджи, — сказала Имоджин. — Я и не знала, что желтый цвет может быть так к лицу.

Минут через пятнадцать Джорджи почувствовала за своей спиной сгусток энергии. Еще не обернувшись, она уже знала, что встретится с квадратной физиономией Джока Лиддона. Он вынул изо рта сигару:

— Послушате, Джорджи, мы должны пойти куда-нибудь выпить вместе, — сказал Джок. — У меня есть кое-что интересное для «Уорлд». Помните то предложение по контракту на электронику, которое я передал Яну Лонсдейлу как часть пакета наших услуг, в случае если он замолвит словечко за «Ю-эс Дон»? Вчера мне звонили из КПТЭ. Они заинтересовались. Очень заинтересовались. Это будет большая сделка. Так вы будете завтра в «Уорлд»?

— Всенепременно, — ответила Джорджи, улыбаясь тому, что нахальная прямота Джока, видимо, никогда ему не изменит.

— Я позвоню вам утром, — сказал Джок. — Кстати, а что это за желтое платье? Новое?

Джорджи поймала взгляд Хьюго.

— Это не платье новое, это новая я.

Примечания

1

ИРА — Ирландская Республиканская Армия.

Content

Сьюзен Кросленд
Опасные игры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

30

31

32

33

34

Примечания