Джеффри Арчер

Одиннадцатая заповедь

Часть первая

Игрок в команде

Глава первая

Когда он открыл дверь, зазвенела сигнализация.

Этой ошибки можно было бы ожидать от дилетанта, но Коннора Фицджералда все его коллеги считали профессионалом высшего класса.

Фицджералд рассчитывал, что пока местная полиция отреагирует на сигнал взлома в районе Сан-Викторина, пройдет по крайней мере несколько минут.

До начала ежегодного футбольного матча колумбийской команды против команды Бразилии оставалась еще пара часов, но в Колумбии уже включили добрую половину телевизоров. Если бы Фицджералд проник в помещение ломбарда после начала матча, полиция, возможно, на это вообще никак не отреагировала бы до финального свистка судьи; вся страна знала, что футбольный матч — это девяносто минут свободы действий для местных преступников. Но он рассчитывал, что после этих девяноста минут полиция будет еще много дней гоняться за своей тенью. И пройдут недели, а может быть, и месяцы, пока кто-нибудь поймет, какое значение в нынешнюю субботу имел этот взлом ломбарда.

Сигнализация все еще звучала, когда Фицджералд закрыл заднюю дверь и быстро прошел через небольшое помещение ломбарда к его передней части. Он не обращал внимания на ряды ручных часов на маленьких подставках, на изумруды в целлофановых мешочках и золотые изделия всех размеров и форм, выставленные за сеткой из мелкой проволоки. На каждом из них были написаны имена и даты, чтобы их обедневшие владельцы могли в течение полугода вернуться и забрать свои фамильные ценности. Но мало кто из них когда-либо возвращался.

Фицджералд отодвинул занавеску из бусинок, отделявшую кладовую от лавки, и помедлил за прилавком. Он смотрел на потрепанный футляр, выставленный в центре витрины. На крышке выцветшими золотыми буквами были выгравированы инициалы «Д.В.Р.». Фицджералд на минуту застыл, пока не убедился, что внутрь ломбарда никто не заглядывает.

Когда нынешним утром Фицджералд предложил ломбардщику этот шедевр ручной работы, он объяснил, что не собирается возвращаться в Боготу, так что можно сразу же выставлять эту вещь на продажу. Фицджералда не удивило, что ломбардщик тут же поместил ее в витрину. Другой такой, видать, не найти во всей Колумбии.

Фицджералд уже собирался перебраться через прилавок, когда мимо витрины прошел какой-то молодой парень. Фицджералд застыл, но парень был всецело поглощен тем, что слушал небольшой радиоприемник, который он прижимал к левому уху. На Фицджералда он обратил не больше внимания, чем на портновский манекен. Как только он исчез, Фицджералд перемахнул через прилавок и подошел к окну. Он оглядел улицу, чтобы убедиться, что на ней нет случайных прохожих — на улице никого не было. Он быстро взял с витрины футляр и прошел назад. Снова перемахнув через прилавок, он опять взглянул на витрину, чтобы убедиться, что никто с улицы не заметил эту кражу.

Фицджералд повернулся, задернул занавеску и пошел к закрытой двери. Он взглянул на часы. Сигнализация звучала уже девяносто восемь секунд. Он вышел на улицу и прислушался. Если бы он услышал полицейскую сирену, он повернул бы влево и скрылся в лабиринте улочек, извивавшихся позади ломбарда. Но, если не считать сигнализации, все было тихо. Он повернул направо и небрежно пошел к седьмому району.

Подойдя к перекрестку, Фицджералд взглянул налево, затем направо и, не оглядываясь, пересек улицу. Он вошел в забитый людьми ресторан, в котором группа шумных болельщиков сгрудилась перед огромным экраном телевизора.

Никто не обратил на него внимания. Все смотрели только на бесконечные проигрывания видеопленки, показывающей, как в прошлом году колумбийская команда забила бразильцам три гола. Фицджералд сел за столик в углу. Хотя оттуда он почти не видел телевизионного экрана, зато ему была хорошо видна вся улица. Над ломбардом на ветру колыхалась вывеска с потускневшими словами «J. Escobar. Monte de Piedad, establecido 1946».[1]

Через несколько минут перед ломбардом со скрежетом затормозила полицейская машина. Когда Фицджералд увидел, как двое полицейских в форме вошли в здание, он встал и не спеша вышел через заднюю дверь на другую улицу, тоже пустынную. Он взял такси и сказал с отчетливым южноафриканским акцентом:

— «Эль-Бельведер» на Plaza de Bolivar, por favor.[2]

Таксист холодно кивнул, как бы давая понять, что он не расположен к длинной беседе. Как только Фицджералд шлепнулся на заднее сиденье, таксист снова включил радио.

Фицджералд еще раз посмотрел на часы. Было семнадцать минут второго. Он опаздывал на две минуты. Речь уже началась, но поскольку речи длятся обычно больше сорока минут, у него еще оставалось достаточно времени выполнить то, ради чего он приехал в Колумбию. Он немного подвинулся вправо, чтобы водитель мог его хорошо рассмотреть в зеркальце заднего вида.

Когда полиция начнет расследование, нужно, чтобы все, кто видел его в этот день, описали его в целом одинаково: белый мужчина, ростом чуть больше шести футов, весом примерно в двести фунтов, плохо выбритый, одетый как иностранец, с иностранным акцентом, но не американским. Он надеялся, что хоть кто-нибудь опознает его южноафриканский носовой акцент. Фицджералд всегда хорошо подражал. Еще в школе у него были неприятности из-за того, что он передразнивал учителей.

По радио один за другим выступали специалисты, которые высказывали свои взгляды на то, чем может окончиться нынешний ежегодный матч. Фицджералд мысленно отключился от этого потока слов на иностранном языке, который он не собирался учить, хотя он недавно добавил к своему ограниченному словарному запасу испанские слова «falta», «fuera» и «gol».[3]

Когда через семнадцать минут такси остановилось перед отелем «Эль-Бельведер», Фицджералд вручил таксисту десять тысяч песо и выскользнул из машины, прежде чем таксист успел поблагодарить его за столь щедрые чаевые, хотя вообще-то таксисты в Боготе не злоупотребляют выражением «muchas gracias».[4]

Фицджералд взбежал по ступенькам мимо швейцара в ливрее и вошел сквозь вращающуюся дверь. В фойе он направился прямо к лифтам напротив стойки портье, и уже через несколько секунд на первый этаж опустился один из четырех лифтов. Когда двери открылись, он вошел в лифт и нажал кнопку «8», а затем сразу же «Закрыть дверь», чтобы уже никто не мог войти в кабину. На восьмом этаже Фицджералд направился по коридору, покрытому тонким ковром, к номеру 807. Он вставил в щель пластмассовую карточку и подождал, пока зажегся зеленый огонек, затем повернул ручку. Как только дверь открылась, он повесил на внешнюю ручку карточку с надписью «Favor de no molestar»[5] и закрыл дверь на задвижку.

Он снова взглянул на часы: было без двадцати четырех минут два. Сейчас, по его расчетам, полицейские уже, наверно, ушли из ломбарда, решив, что это была ложная тревога. Они, конечно, позвонят мистеру Эскобару на дачу, чтобы сказать ему, что, кажется, все в порядке, и посоветовать, чтобы, когда он в понедельник вернется в город, он сообщил им, не пропало ли что-нибудь. Но задолго до этого Фицджералд снова положит свой подержанный кожаный футляр в витрину. В понедельник утром Эскобар сообщит, что пропали лишь небольшие пакетики неграненых изумрудов, которые забрали полицейские, когда уходили из ломбарда. Сколько времени понадобится, чтобы он обнаружил, что пропало еще кое-что? День? Неделя? Месяц? Фицджералд заранее решил оставить еще одну улику, чтобы помочь ускорить процесс расследования.

Фицджералд снял пиджак, повесил его на спинку стула и взял с прикроватного столика пульт дистанционного управления. Он включил первую программу и сел на диван перед телевизором. На экране появилось лицо Рикардо Гусмана.

Фицджералд знал, что в апреле будущего года Гусману исполнится пятьдесят лет, но — при росте шесть футов и один дюйм, шапке густых черных волос и стройной фигуре — его поклонники поверили б ему, если бы он сказал, что ему еще нет сорока. В конце концов, мало кто из колумбийцев ожидал, что политики будут говорить им правду — особенно о своем возрасте.

Рикардо Гусман, считавшийся наиболее вероятным победителем на предстоящих президентских выборах, был главой концерна «Кали», который распоряжался тремя четвертями кокаина, поступавшего в Нью-Йорк, и зарабатывал на этом более миллиарда долларов в год. Эти сведения Фицджералд выяснил отнюдь не из одной из трех общенациональных колумбийских газет — может быть, потому, что поставки газетной бумаги контролировал сам Гусман.

— Первое, что я сделаю, если буду выбран президентом, — это национализирую все компании, в которых американцы имеют контрольный пакет.

Перед ступеньками здания Конгресса на площади Боливара собралась небольшая толпа, которая шумно приветствовала это заявление. Советники Гусмана не раз и не два говорили ему, что произносить речь в день матча — это пустая трата времени, но он их не послушался, решив, что миллионы телезрителей хотя бы на момент наткнутся на него, когда будут переключать каналы в поисках футбола. Через час они удивятся, увидев, как он придет на стадион, заполненный до отказа. Футбол Гусмана не интересовал, но он знал, что его появление на стадионе за минуту до того, как футболисты колумбийской команды выйдут на поле, отвлечет внимание толпы от вице-президента Антонио Эрреры — его главного соперника на выборах. Эррера будет сидеть в ложе для важных персон, а Гусман — среди толпы позади ворот. Он хотел показать, что он — человек из народа.

Фицджералд счел, что до конца речи остается минут пять-шесть. Он уже слушал речи Гусмана раз десять: в залах, заполненных толпой, в полупустых барах, на улице, даже на автовокзале, где кандидат обратился к местным гражданам с открытой задней площадки автобуса. Фицджералд взял с кровати кожаный футляр и положил его себе на колени.

— Антонио Эррера — не либеральный кандидат, — шипел Гусман. — Он — кандидат американцев. Он всего лишь кукла чревовещателя, каждая его речь написана для него в Овальном кабинете Белого дома.

Толпа зааплодировала и разразилась одобрительными возгласами.

«Осталось пять минут», — подумал Фицджералд. Он открыл футляр и посмотрел на винтовку «Ремингтон-700», которую он раньше выпустил из своего поля зрения лишь на несколько часов.

— Как смеют американцы рассчитывать, что мы всегда будем делать только то, что им выгодно? — продолжал Гусман. — Только потому, что у них в руках всемогущий бог — доллар? К чертям всемогущий доллар!

Толпа еще громче зааплодировала, когда Гусман вытащил из кармана долларовую бумажку и разорвал на куски изображение Джорджа Вашингтона.

— Я могу обещать вам только одно… — продолжал Гусман, бросая мелкие обрывки доллара в толпу, как конфетти.

— Бог — не американец… — прошептал Фицджералд.

— Бог — не американец! — провозгласил Гусман.

Фицджералд осторожно вынул из футляра ложе из стеклопластика.

— Через две недели голос граждан Колумбии будет слышен всему миру! — крикнул Гусман.

— Четыре минуты, — пробормотал Фицджералд, глядя на экран и подражая улыбке Гусмана. Он вынул ствол из нержавеющей стали и прочно привинтил его к ложу.

— Когда в мире будут проводиться совещания на высшем уровне, Колумбия будет сидеть за столом переговоров, а не читать о них в газетах на следующий день. Через год я заставлю американцев перестать третировать нас как страну Третьего мира, они будут обращаться с нами как с равными.

Толпа заревела. Фицджералд взял оптический прицел «Леопольд-10» и ввинтил его в две крошечные нарезки на верхушке ствола.

— Через сто дней вы увидите в нашей стране такие перемены, какие Эррера не считал бы возможными и через сто лет. Ибо когда я стану вашим президентом…

Фицджералд медленно положил ствол винтовки себе на плечо. Это был старый друг. Естественно: каждая запчасть была изготовлена по его точным техническим условиям.

Он направил оптический прицел на экран телевизора и навел мелкие точки чуть повыше сердца Гусмана.

— Покончить с инфляцией…

Три минуты.

— Уничтожить безработицу…

Фицджералд вздохнул.

— И, значит, победить бедность.

Фицджералд считал: «Три… два… один…», потом мягко нажал курок. Щелчок был едва слышен, его заглушил рев толпы.

Фицджералд опустил винтовку, поднялся с дивана и отложил пустой футляр. Осталось еще девяносто секунд до того, как Гусман начнет свое ритуальное обличение президента Лоуренса.

Фицджералд вынул из карманчика в крышке футляра одну пулю со срезанной головкой. Он согнул ложу и вложил пулю в патронник, а затем резким движением вверх закрыл ствол.

— Для жителей Колумбии это будет последний шанс подвести черту под катастрофическими неудачами прошлого, — прокричал Гусман, с каждым словом повышая голос. — Так что мы должны быть уверены в одном…

— Одна минута, — пробормотал Фицджералд. Он мог бы слово в слово повторить последние шестьдесят секунд речи Гусмана. Он отвернулся от телевизора и медленно прошел через комнату к французскому окну.

— …что мы не упустим этой счастливой возможности…

Фицджералд отодвинул кружевную занавеску, мешавшую видеть окружающий мир, и посмотрел на северную сторону площади Боливара, где кандидат в президенты стоял на верхней ступени здания Конгресса, глядя вниз на толпу. Он собирался нанести свой завершающий удар.

Фицджералд терпеливо ждал. Никогда не следует быть на виду дольше, чем необходимо.

— Viva la Colombia! — крикнул Гусман.

— Viva la Colombia! — истошно завопили слушатели, хотя многие из них были всего лишь наемные подхалимы, стратегически размещенные среди толпы.

— Я люблю свою страну! — провозгласил кандидат; до конца речи оставалось тридцать секунд. Фицджералд открыл окно, и его оглушил многоголосый рев толпы, повторявшей каждое слово Гусмана.

Гусман понизил голос почти до шепота:

— Позвольте мне разъяснить одно: любовь к нашей стране — это единственная причина, почему я хочу быть вашим президентом.

Фицджералд снова поднял «Ремингтон-700» себе на плечо. Глаза всех слушателей были обращены на кандидата, когда он выкрикнул:

— Dios guarde a la Colombia![6]

Шум стал совершенно оглушительным. Гусман поднял вверх руки, как бы приветствуя своих сторонников, которые тоже закричали:

— Dios guarde a la Colombia!

Руки Гусмана несколько секунд оставались воздетыми, что происходило во время каждой его речи. И, как всегда, он в это время остался совершенно неподвижен.

Фицджералд навел крошечные точки на дюйм выше сердца кандидата и снова вполголоса посчитал: «Три… два… один…», а потом мягко нажал курок.

Когда пуля впилась Гусману в грудь, он все еще улыбался. Через секунду он рухнул на ступени здания Конгресса, как марионетка, у которой отпустили нитки. Во все стороны разлетелись кусочки костей, мышц и кожи, и кровь брызнула на тех, кто стоял близко к Гусману. Последнее, что увидел Фицджералд, были его все еще вздернутые вверх руки, как будто он сдавался неведомому врагу.

Фицджералд опустил винтовку и быстро закрыл окно. Задание было выполнено.

Теперь ему оставалось только одно — не нарушить одиннадцатую заповедь.

Глава вторая

— Следует ли мне послать соболезнование его жене и детям? — спросил Том Лоуренс.

— Нет, господин президент, — ответил государственный секретарь. — По-моему, это должен сделать заместитель госсекретаря по межамериканским вопросам. Теперь уже ясно, что следующим президентом Колумбии станет Антонио Эррера, так что именно с ним вам предстоит иметь дело.

— Представлять Соединенные Штаты на похоронах будете вы? — спросил президент. — Или следует послать на похороны вице-президента?

— Мой совет — не посылать ни меня, ни его. Вашим представителем прекрасно может быть наш посол в Колумбии. Поскольку похороны состоятся в нынешний уик-энд, нельзя ожидать, что мы вылетим в Колумбию так скоро.

Президент кивнул. Он привык, что Ларри Харрингтон ко всему, даже к смерти, подходит очень деловито. Он только подумал: «Что сказал бы Ларри, если бы убили меня самого?»

— Если у вас есть свободная минута, господин президент, я хотел бы более подробно изложить вам нашу нынешнюю политику по отношению к Колумбии. Журналисты могут вас спросить о возможной причастности к…

Президент хотел его прервать, но в это время в дверь постучали, и вошел Энди Ллойд.

«Сейчас, должно быть, одиннадцать часов», — подумал Лоуренс. С тех пор, как он назначил Ллойда главой администрации Белого дома, ему не нужны были часы.

— Ларри, — сказал президент. — Я собираюсь дать пресс-конференцию по законопроекту о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия, и, по-моему, вряд ли журналистов заинтересует смерть даже не президента, а всего лишь кандидата в президенты страны, которую, честно говоря, большинство американцев даже не смогли бы найти на карте.

Харрингтон промолчал. В конце концов, он не обязан указывать президенту на то, что большинство американцев и Вьетнам не смогли бы найти на карте. Но Харрингтон понял, что, если вошел Ллойд, он может продолжать говорить, разве что если бы началась мировая война. Он кивнул Ллойду и вышел из Овального кабинета.

— Почему я вообще назначил его государственным секретарем? — спросил Лоуренс, глядя на закрытую дверь.

— Ларри смог склонить в вашу пользу Техас, господин президент, в тот момент, когда, по всем опросам, большинство южан считало вас северным слизняком, который охотно назначил бы гомосексуалиста председателем Объединенного комитета начальников штабов.

— Я, возможно, и назначил бы, если бы считал, что он подходит для этого поста.

Одной из причин, почему Том Лоуренс назначил своего старого друга по колледжу на пост главы администрации Белого дома, было то, что они уже тридцать лет не имели друг от друга секретов. Энди честно говорил то, что думал, без всяких намеков или злого умысла. Это качество не позволяло ему надеяться на то, что он может занять какой-то выборный пост, и, следовательно, он никогда не сможет стать соперником.

Президент открыл синюю папку с надписью «Неотложное», которую Энди приготовил ему нынешним утром, и начал просматривать вопросы, которые, по мнению Энди, журналисты зададут ему на сегодняшней пресс-конференции.

Сколько денег налогоплательщиков, по-вашему, может сберечь эта мера?

— Наверно, первый вопрос, как обычно, задаст Барбара Эванс, — сказал Лоуренс. — Какой это может быть вопрос?

— Не знаю, — ответил Ллойд. — Но, коль скоро она стояла за законопроект о сокращении вооружений с тех самых пор, как вы победили Гора в Нью-Хэмпшире, она едва ли будет теперь против него.

— Верно. Но при этом она все-таки сможет задать какой-нибудь ехидный вопрос.

Энди кивнул, пока президент читал следующий вопрос.

Сколько американцев потеряют работу в результате этой меры?

Лоуренс взглянул на Энди.

— Чьих вопросов я должен избежать?

— Всех остальных паршивцев. Покончив с этим вопросом, сразу перейдите к Филу Анзанчу.

— Почему к нему?

— Он все время стоял за этот законопроект, и сегодня вечером он будет у вас на ужине.

Президент улыбнулся и кивнул, продолжая читать список возможных вопросов.

Не показывает ли это еще раз, что Америка идет по неверному пути?

Лоуренс взглянул на Энди.

— Иногда мне кажется, что мы все еще живем в эпоху Дикого Запада — судя по тому, как некоторые конгрессмены реагируют на этот законопроект.

— Я согласен, сэр. Но, как вы знаете, сорок процентов американцев все еще считают, что больше всего нам угрожает Россия, и тридцать процентов считают, что мы будем воевать с Россией еще при их жизни.

Лоуренс выругался и вернулся к списку вопросов. Дойдя до девятнадцатого вопроса, он помедлил.

— Сколько еще времени мне придется отвечать на вопрос о том, почему я сжег свою повестку о призыве в армию?

— Я думаю, до тех пор, пока вы остаетесь главнокомандующим, — ответил Энди.

Президент пробормотал что-то себе под нос и снова взглянул на Энди.

— Но ведь у Виктора Жеримского нет никаких шансов стать следующим президентом России?

— Может быть, и нет, — сказал Энди. — Но, судя по последнему опросу, он передвинулся вверх, на третье место. И хотя премьер-министр Чернопов и генерал Бородин все еще его опережают, его твердая позиция по вопросу о борьбе с организованной преступностью начинает подрывать их лидерство. Возможно, потому, что большинство россиян считает, что Чернопова финансирует русская мафия.

— А как насчет этого генерала?

— Генерал Бородин теряет свои позиции, потому что большинству русских военнослужащих уже несколько месяцев не платят зарплату. В печати были сообщения, что солдаты продают свою форму иностранным туристам на улице.

— Слава Богу, что до наших выборов еще два года. Если бы была малейшая вероятность, что фашист Жеримский станет следующим президентом России, законопроект о сокращении вооружений не имел бы ни малейшего шанса быть принятым ни в одной из палат.

Ллойд кивнул, а Лоуренс перевернул страницу и продолжал вести пальцем по вопросам. Он остановился на двадцать девятом вопросе.

— У скольких членов Конгресса есть в округах военная промышленность или военные базы? — спросил он, взглянув на Ллойда.

— У семидесяти двух сенаторов и у двухсот одиннадцати членов Палаты представителей, — ответил Ллойд, даже не заглянув в свою закрытую папку. — Чтобы гарантировать себе большинство в обеих палатах, вам нужно убедить по крайней мере шестьдесят процентов из них. И это даже если мы можем рассчитывать на голос сенатора Беделла.

— Фрэнк Беделл требовал всеобъемлющего законопроекта о сокращении вооружений, еще когда я был школьником в Висконсине, — сказал президент. — Он не может нас не поддержать.

— Да, он сторонник законопроекта, но считает, что мы не идем достаточно далеко. Он только что потребовал, чтобы вы сократили оборонные расходы Соединенных Штатов больше чем на пятьдесят процентов.

— Интересно, как, по его мнению, это можно сделать?

— Выйдя из НАТО — и пусть европейские страны сами заботятся о своей обороне.

— Но это совершенно нереалистично, — сказал Лоуренс. — Против этого выступят даже «Американцы за демократическое действие».

— Вы это знаете, я это знаю, и, наверно, сам сенатор это тоже знает. Но это не мешает ему появляться на всех телевизионных каналах от Бостона до Лос-Анджелеса и утверждать, что сокращение оборонных расходов на пятьдесят процентов позволит за один день решить проблемы американского здравоохранения и пенсионного обеспечения.

— Хотел бы я, чтобы Беделл так же беспокоился об обороне нашей страны, как он беспокоится о здравоохранении, — сказал Лоуренс. — Что мне ответить?

— Высоко оценить его неустанную заботу о престарелых и малоимущих, а потом указать, что пока вы — главнокомандующий, Соединенные Штаты никогда не ослабят свою оборону. Ваша главная задача — гарантировать, чтобы Америка оставалась самой сильной страной мира, и так далее, и тому подобное. Таким образом мы обеспечим себе голос Беделла, и, может быть, еще переманим на свою сторону одного-другого ястреба.

Президент посмотрел на часы и перевернул страницу. Он глубоко вздохнул и прочитал тридцать первый вопрос.

Как вы можете надеяться, что законопроект станет законом, если демократы не имеют большинства ни в одной палате Конгресса?

— Ну и что на это ответить?

— Вы объясните, что американцы ясно дают понять своим избранным представителям, что этот законопроект давно следовало принять, и этого требует здравый смысл.

— Я именно это сказал в прошлый раз, Энди. Помните, насчет законопроекта о борьбе с торговлей наркотиками.

— Да, помню, господин президент. И американцы полностью вас поддержали.

Лоуренс снова глубоко вздохнул и сказал:

— О, как хорошо было бы руководить государством, в котором не проводятся выборы каждые два года и где не лютуют журналисты, уверенные, что они лучше справятся с управлением страной, чем демократически избранное правительство.

— Даже русские примирились со всевластием журналистов, — напомнил Ллойд.

— Кто бы мог поверить, что мы доживем до такого? — спросил Лоуренс, читая последний вопрос. — Мне кажется, что если бы Чернопов обещал русским избирателям, что он будет тратить больше денег на здравоохранение, чем на оборону, он бы победил на выборах с разгромным счетом.

— Возможно, вы правы, — сказал Ллойд. — Но вы также можете быть уверены, что если Жеримского выберут, он начнет восстанавливать российский ядерный арсенал гораздо раньше, чем он начнет строить новые больницы.

— Это уж точно! — воскликнул президент. — Но, к счастью, у этого маньяка нет шансов стать президентом.

Энди Ллойд промолчал.

Глава третья

Фицджералд знал, что следующие двадцать минут решат его судьбу.

Он быстро прошел через номер и взглянул на телевизор. Толпа хлынула с площади во всех направлениях. Шумный восторг сменился паникой. Двое советников Рикардо Гусмана склонились над его телом.

Фицджералд вынул использованную гильзу и вложил ее в футляр. Интересно, заметит ли ломбардщик, что одна из пуль была выстрелена?

С другой стороны площади, заглушая гул толпы, донесся явный звук полицейской сирены. На этот раз полиция отреагировала куда быстрее.

Фицджералд открепил видоискатель и засунул его в полагающийся для него кармашек. Затем он отвинтил ствол, положил его на свое место и в предназначенный для него желоб поместил ложе.

Он в последний раз посмотрел на экран телевизора и увидел, что площадь заполняется полицией. Он схватил футляр, положил в карман коробок спичек, лежавший около пепельницы, прошел через номер и открыл дверь.

Взглянув в оба конца пустого коридора, Фицджералд быстро пошел к грузовому лифту. Он несколько раз нажал маленькую белую кнопку. Раньше, еще до того, как он отправился в ломбард, он заранее отомкнул окно, выходившее на пожарную лестницу, но он знал, что если ему придется выполнять свой запасной план, отряд полицейских, возможно, будет ожидать его под этой лестницей. Он не мог, как Рэмбо, рассчитывать на то, что вертолет с крутящимися лопастями даст ему возможность спастись и вознесет его к славе, когда у него над ухом будут свистеть пули, поражая всех на свете, но только не его. Это был реальный мир.

Когда тяжелые двери лифта открылись, Фицджералд оказался лицом к лицу с молодым официантом в красном смокинге с подносом в руках. Его явно не отпустили с работы смотреть матч.

Официант не мог скрыть своего удивления, когда увидел, что перед входом в грузовой лифт стоит клиент гостиницы.

— No, señor, perdone, no puede entrar,[7] — сказал он, когда Фицджералд проскочил в лифт и встал рядом с ним. Он нажал кнопку, под которой была надпись: «Planta baja»,[8] и двери закрылись, прежде чем официант успел объяснить, что лифт опускается на кухню.

Доехав до нижнего этажа, Фицджералд быстро пошел к выходу, проворно лавируя между столами из нержавеющей стали, на которых стояли ряды закусок, заказанных постояльцами, и бутылки шампанского, которые предстояло открыть, если победит колумбийская команда. Он дошел до выхода, прошел через вращающиеся двери и исчез из виду, прежде чем кто-либо из поваров успел его остановить. Он пробежал по плохо освещенному коридору (накануне он вывинтил тут большинство лампочек) по направлению к тяжелой двери, которая вела в подземную автомобильную стоянку гостиницы.

Там он вынул из кармана пиджака большой ключ, закрыл за собой дверь и запер ее. Потом он направился к маленькому черному фольксвагену, припаркованному в темном углу. Вынув из кармана брюк другой, маленький ключ, он отпер дверцу машины, сел за руль, положил футляр под сиденье рядом с собой и включил зажигание. Мотор сразу же завелся, хотя на машине уже три дня не ездили. Фицджералд несколько раз нажал на акселератор и включил первую скорость.

Он не спеша провел машину между рядов припаркованных автомобилей и по крутому пандусу выехал на улицу. На верху пандуса он остановился. Полицейская машина врезалась в припаркованную машину, и полицейский даже не взглянул на Фицджералда. Он повернул налево и медленно поехал в сторону от площади Боливара.

И тут он услышал за собой звук сирены. Он взглянул в зеркальце заднего вида и увидел, что за ним, мигая огнями, несутся два полицейских мотоциклиста. Фицджералд свернул и остановился у тротуара, и мимо него промчалась машина скорой помощи с безжизненным телом Гусмана.

Фицджералд свернул налево и окольным путем поехал к ломбарду, часто два раза объезжая тот или иной квартал и повторяя путь, по которому он уже проехал. Через двадцать пять минут он въехал в узкую улочку и припарковался за большим грузовиком. Он вынул подержанный кожаный футляр из-под пассажирского сиденья и вышел, не заперев машину. Он полагал, что вернется к ней через две-три минуты.

Он быстро проверил, нет ли кого-нибудь на улице. Нет, никого не было видно.

Снова зазвенела сигнализация, когда Фицджералд вошел в заднюю дверь ломбарда. Но сейчас он не тревожился, что того гляди нагрянет полиция; большинство полицейских были по горло заняты: либо на стадионе, где вот-вот должен был начаться матч, либо на площади Боливара, где они арестовывали всех, кто был в радиусе мили от площади.

Закрыв дверь, Фицджералд вторично за этот день прошел через заднее помещение и, отодвинув занавеску из бусинок, застыл за прилавком. Он увидел, что на улице пусто, и положил кожаный футляр на его прежнее место в витрине.

Когда сеньор Эскобар в понедельник утром вернется в ломбард, как скоро он обнаружит, что одна из шести пуль была выстрелена, и на месте осталась только гильза? И даже тогда — побеспокоится ли он сообщить об этом в полицию?

Фицджералд вернулся к своему фольксвагену меньше чем через полторы минуты. Выезжая на большую улицу, он все еще слышал звон сигнализации. Ориентируясь по уличным знакам, он взял курс на аэропорт Эльдорадо. Никто не проявил к нему ни малейшего интереса. Во всяком случае, какая может быть связь между сигнализацией в районе Сан-Викторина и убийством кандидата в президенты на площади Боливара?

Выехав на автостраду, Фицджералд поехал по центральной полосе, ни на милю не превышая скорость. Мимо него, спеша в город, промчалось несколько полицейских машин. Даже если бы кто-нибудь остановил его, чтобы проверить документы, у него все было в порядке. В чемодане на заднем сиденье не было ничего такого, чего не могло было быть у почтенного бизнесмена, приехавшего в Колумбию продавать оборудование для горных работ.

Фицджералд съехал с автострады по направлению к аэропорту. Через четверть мили он вдруг повернул направо и въехал на автомобильную стоянку отеля «Сан-Себастьян». Он открыл бардачок и вынул паспорт на имя Дирка ван Ренсберга, испещренный всевозможными штампами. При помощи спичек, взятых в отеле «Эль-Бельведер», он поджег этот паспорт. Когда огонь почти обжигал ему пальцы, он открыл дверцу машины и бросил остатки паспорта на землю, подошвой погасив огонь — но так, чтобы можно было опознать эмблему Южной Африки. Он положил спички на пассажирское сиденье, взял с заднего сиденья чемодан и захлопнул дверцу, оставив ключ в зажигании. Он подошел ко входу в отель и опустил остатки паспорта на имя Дирка ван Ренсберга и большой тяжелый ключ в мусорный ящик у входа.

Фицджералд прошел во вращающиеся двери за группой японских бизнесменов и следом за ними вошел в лифт. Он был единственным, кто вышел на третьем этаже. Он направился к номеру 347. Там он вынул другую пластмассовую карточку и открыл дверь номера, снятого на другое имя. Он швырнул чемодан на кровать и посмотрел на часы. До отлета оставался час с четвертью.

Он снял пиджак и бросил его на стул. Затем открыл чемодан и вынул оттуда сумочку с умывальными принадлежностями — и с ней пошел в ванную. Прошло несколько секунд, пока вода не стала достаточно горячей, и тогда он вставил в умывальник затычку. Затем он подстриг ногти и вымыл руки так тщательно, как моет их хирург перед операцией.

Фицджералду потребовалось двадцать минут, чтобы удалить малейшие следы недельной небритости и с помощью нескольких порций шампуня, постояв под душем, вернуть своим волосам их первоначальный песочный цвет. Затем он насухо вытерся гостиничным полотенцем и вернулся в спальню, где надел чистые брюки. Он подошел к комоду, выдвинул третий ящик и пошарил рукой, пока не обнаружил коричневый бумажный сверток, прикрепленный клейкой лентой к ящику над ним. Хотя он не жил в этом номере уже несколько дней, он был уверен, что никто не обнаружил его тайник.

Фицджералд разорвал сверток и проверил его содержимое. Там был еще один паспорт, на другое имя, пятьсот долларов подержанными банкнотами и билет первого класса на самолет в Кейптаун. Скрывающиеся убийцы обычно не летят первым классом. Через пять минут он вышел из номера 347, раскидав прежнюю одежду по полу и повесив на внешнюю ручку двери карточку с надписью: «Favor de no molestar».

Он спустился на первый этаж, уверенный, что никто не обратит особого внимания на пятидесятилетнего мужчину в синей хлопчатобумажной рубашке, галстуке в полоску, спортивном пиджаке и серых фланелевых брюках. Он вышел из лифта и прошел через холл, не сделав попытки выписаться из отеля. Когда он прибыл восемью днями ранее, он авансом заплатил за все время своего пребывания в номере. Он ничего не брал из мини-бара, ни разу не заказывал ничего в номер, ни разу никуда не звонил по телефону и не смотрел платных фильмов. Так что к его счету не должно было быть никаких доплат.

Он подождал несколько минут, пока к подъезду не подкатил аэропортовый автобус. Фицджералд посмотрел на часы. До отлета осталось сорок три минуты. Он вовсе не беспокоился, что пропустит рейс № 63 самолета компании «Аутоперу» до Лимы. Он был уверен, что в этот день ничто не будет действовать по расписанию.

Выйдя из автобуса у здания аэропорта, он медленно пошел к регистрационной стойке, где ему сообщили, что полет в Лиму откладывается на час с лишним, чему он вовсе не удивился. Несколько полицейских в переполненном зале ожидания подозрительно разглядывали всех пассажиров, и хотя его несколько раз остановили, задавая всякие вопросы, а чемодан дважды обыскали, ему в конце концов разрешили пройти к выходу № 47.

Когда он увидел, что охранники аэропорта уволакивают куда-то двух парней с рюкзаками, он замедлил шаг и подумал о том, сколько небритых белых мужчин проведут ночь на допросах в полицейских участках из-за того, что он сегодня совершил.

Когда Фицджералд встал в очередь к паспортному контролю, он про себя начал повторять свое новое имя — его третье имя за сегодняшний день. Пограничник в синей форме, сидевший в маленькой будке, развернул его новозеландский паспорт и тщательно рассмотрел фотографию, неоспоримо сходную со стоявшим перед ним элегантным мужчиной. Пограничник вернул ему паспорт и разрешил Алистеру Дугласу, инженеру-строителю из Крайстчерча, пройти в зал ожидания для улетающих пассажиров. Через некоторое время наконец вызвали пассажиров на рейс в Лиму. Стюардесса провела мистера Дугласа в салон первого класса.

— Не хотите ли бокал шампанского, сэр? — спросила она.

Фицджералд отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Достаточно будет стакана минеральной воды, — ответил он, пробуя свой новозеландский акцент. Застегнув ремень, он откинулся в кресле и сделал вид, что читает журнал авиакомпании, пока самолет медленно продвигался ко взлетной полосе. Перед ними была целая очередь самолетов, готовых ко взлету, так что Фицджералд успел выбрать и свое меню, и фильм, который он собирался посмотреть, задолго до того, как самолет начал разгоняться. Когда колеса самолета оторвались от земли, Фицджералд впервые за сегодняшний день расслабился.

Когда самолет достиг крейсерской высоты, Фицджералд отложил журнал, закрыл глаза и начал думать о том, что ему нужно будет сделать, когда он прилетит в Кейптаун.

— Говорит капитан, — раздался угрюмый голос из громкоговорителя. — Я должен сделать объявление, которое, возможно, очень огорчит некоторых из вас.

Фицджералд выпрямился в кресле. Единственная случайность, которую он не предвидел, — это было незапланированное возвращение в Боготу.

Капитан на мгновение помедлил.

— Друзья мои! — заявил он мрачно. — Колумбию поразило ужасное несчастье. — Он помолчал. — Наша национальная команда проиграла команде Бразилии со счетом один-два.

В салоне раздался общий тяжелый стон, как будто пассажиры скорее хотели бы, чтобы самолет врезался в гору. Фицджералд улыбнулся.

Рядом с ним возникла стюардесса.

— Сейчас, когда мы уже в воздухе, может быть, вы что-нибудь выпьете, мистер Дуглас? — спросила она.

— Спасибо, — ответил Фицджералд. — Пожалуй, я возьму бокал шампанского.

Глава четвертая

Когда Том Лоуренс вошел в заполненный людьми зал, все журналисты встали.

— Президент Соединенных Штатов Америки! — объявил пресс-секретарь — на случай, если в зале был гость из космоса.

Лоуренс взошел на трибуну и положил на пюпитр синюю папку Энди Ллойда. Он своим обычным жестом дал журналистам понять, что они могут сесть.

— Я рад объявить, — непринужденно начал президент, — что отправляю в Конгресс законопроект, который я обещал американскому народу во время предвыборной кампании.

Мало кто из главных корреспондентов Белого дома, сидевших перед президентом, хоть что-то у себя записал, потому что они знали, что любая новость, достойная публикации, скорее всего возникнет в ходе вопросов и ответов, а не во время заранее подготовленного вступительного заявления президента. Во всяком случае, это заявление будет им передано в письменном виде прежде, чем они уйдут с пресс-конференции.

Это, однако, не помешало президенту напомнить им, что принятие законопроекта о сокращении вооружений позволит ему увеличить ассигнования на здравоохранение и социальное обеспечение, так что у престарелых американцев, когда они выйдут на пенсию, повысится уровень жизни.

— Этот законопроект одобрят все разумные американцы, которым небезразлично, как живут их сограждане, и я горжусь тем, что как президент я представил этот законопроект на утверждение Конгресса, — сказал Лоуренс, взглянув на журналистов, довольный тем, что по крайней мере его вступительное слово прошло гладко.

Как только президент открыл синюю папку и взглянул на список вопросов, которые ему предположительно могут задать, со всех сторон раздались крики: «Господин президент!» Лоуренс оторвал взгляд от папки и улыбнулся знакомому лицу в первом ряду.

— Барбара, — сказал он, указывая на корреспондентку агентства «ЮПИ»[9] — представительницу старой гвардии журналистики, которая имела право как дуайен корпуса прессы задать первый вопрос.

Барбара Эванс медленно поднялась со своего места.

— Спасибо, господин президент. — Она немного помедлила и спросила: — Вы можете подтвердить, что ЦРУ не причастно к убийству кандидата в президенты Колумбии Рикардо Гусмана в Боготе в минувшую субботу?

По залу пронесся заинтересованный шепот. Лоуренс уставился на подготовленный список предполагаемых вопросов и возможных ответов и пожалел, что легкомысленно отклонил предложение Ларри Харрингтона более подробно проинформировать его о политике США по отношению к Колумбии.

— Я рад, Барбара, что вы задали этот вопрос, — спокойно ответил президент. — Потому что я хотел бы вам сказать, что пока я президент, такое предположение абсолютно исключено. Наша администрация ни при каких обстоятельствах не станет вмешиваться в демократический процесс какого-либо суверенного государства. Собственно говоря, как раз сегодня утром я попросил государственного секретаря позвонить вдове мистера Гусмана и передать ей мои личные соболезнования.

Лоуренс почувствовал облегчение, когда Барбара Эванс назвала фамилию убитого колумбийского кандидата, потому что в противном случае он не вспомнил бы ее. Затем он добавил:

— Вам, Барбара, возможно, будет интересно узнать, что я уже попросил вице-президента присутствовать на похоронах, которые, как я понимаю, состоятся в Боготе в эту субботу.

Пит Дауд, агент секретной службы, отвечавший за работу подразделения охраны президента, сразу же вышел из зала, чтобы предупредить вице-президента до того, как ему начнут звонить журналисты.

Барбара Эванс выглядела неудовлетворенной, но не успела она задать следующий вопрос, как президент обратил свое внимание на человека, стоявшего в заднем ряду, надеясь, что он не интересуется президентскими выборами в Колумбии. Но когда тот задал свой вопрос, Лоуренс пожалел, что этот журналист ими не интересуется:

— Каковы шансы, что ваш законопроект о сокращении вооружений одобрят, если Виктор Жеримский будет выбран следующим президентом России?

В течение последующих сорока минут Лоуренс ответил на несколько вопросов, касающихся законопроекта о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия, а в промежутках ему были заданы вопросы о нынешней роли ЦРУ в Южной Америке и о том, как он будет вести себя с Виктором Жеримским, если тот станет президентом России. Когда стало совершенно ясно, что Лоуренс в этих вопросах не более осведомлен, чем они сами, дотошные журналисты, почуяв запах крови, начали травить президента этими вопросами, совсем забыв про законопроект о сокращении вооружений.

Когда наконец Фил Анзанч задал Лоуренсу благожелательный вопрос по поводу законопроекта, Лоуренс ответил длинно и подробно, а после этого без предупреждения закончил пресс-конференцию, улыбнувшись травившим его журналистам, сказав:

— Благодарю вас, леди и джентльмены; как всегда, было приятно побеседовать с вами.

Не произнеся больше ни слова, он повернулся к ним спиной, вышел из зала и направился к Овальному кабинету.

Когда по пути с ним поравнялся Энди Ллойд, президент тихо пробормотал:

— Мне нужно немедленно поговорить с Ларри Харрингтоном. Как только вы его найдете, позвоните в Лэнгли.[10] Не позже, чем через час, я хочу говорить с директором ЦРУ!

— Я думаю, господин президент, возможно, было бы разумнее… — начал Ллойд.

— Не позже, чем через час, Энди! — сказал президент, даже не взглянув на Ллойда. — И если ЦРУ причастно к убийству в Боготе, я с директора шкуру спущу.

— Я попрошу государственного секретаря сразу же прийти к вам, — сказал Ллойд.

Он вошел в помещение рядом с Овальным кабинетом, подошел к ближайшему телефону и позвонил Ларри Харрингтону в Государственный департамент. Даже по телефону техасец не смог скрыть своего удовлетворения тем, что он так быстро оказался прав.

Кончив говорить с Харрингтоном, Ллойд прошел в свой кабинет, закрыл дверь, сел за стол и некоторое время обдумывал, что ему сказать. Затем набрал номер, по которому всегда отвечал только один человек.

— Директор слушает, — сказала Элен Декстер.

Коннор Фицджералд вручил австралийскому таможеннику на паспортном контроле свой паспорт. Было бы парадоксально, если бы чиновник усомнился в подлинности этого документа, потому что впервые за последние три недели Фицджералд проходил через паспортный контроль под собственным именем. Чиновник напечатал паспортные данные на своей клавиатуре, посмотрел на экран компьютера, а затем нажал еще несколько клавиш.

На экране не появилось ничего особенного, поэтому чиновник поставил штамп на туристскую визу и сказал:

— Надеюсь, ваше пребывание в Австралии будет приятным, мистер Фицджералд.

Коннор поблагодарил и прошел в зал выдачи багажа, сел около неподвижного конвейера и стал ждать, пока появится его чемодан. Он никогда не позволял себе первым проходить через таможенный контроль, даже когда ему нечего было объявить.

Когда накануне он приземлился в Кейптауне, там его встретил его старый друг и коллега Карл Кутер. За следующие несколько часов Карл сначала выслушал его отчет, а потом они долго обедали, обсуждая Карлов развод и что собираются делать Мэгги и Тара. Распивая вторую бутылку рустенбергского «каберне савиньон» урожая 1982 года, Коннор чуть не опоздал на свой самолет в Сидней. В беспошлинном магазине он поспешно выбрал подарки для жены и дочери, ясно помеченные ярлыком «Сделано в Южной Африке». Даже в его паспорте не было ни одной пометки о том, что он прибыл в Кейптаун через Боготу, Лиму и Буэнос-Айрес.

Сидя около конвейера в ожидании своего багажа, он начал думать о том, какую жизнь он вел последние двадцать восемь лет.

Коннор Фицджералд вырос в семье, посвятившей свою жизнь делу охраны закона и порядка.

Его дед по отцу Оскар Фицджералд эмигрировал в Америку из Килкенни в начале XX века. Через несколько часов после высадки на Эллис-Айленде[11] он поехал в Чикаго, где его двоюродный брат служил в полиции.

Во время действия «сухого закона» — в 20-е годы — Оскар Фицджералд был одним из немногих полисменов, которые отказывались брать взятки у гангстеров, поэтому он не поднялся в чинах выше сержанта. Но у него родилось пять богобоязненных сыновей, и сдался только тогда, когда местный священник сказал ему, что, видимо, такова воля Всевышнего — не иметь дочери. Его жена была благодарна отцу О’Рейли за эти мудрые слова: и без того трудно растить пятерых сыновей на сержантское жалованье. Впрочем, если бы Оскар дал ей хоть на цент больше, чем ей полагалось давать на расходы в неделю, она сразу же потребовала бы объяснить, откуда взялся этот цент.

Окончив среднюю школу, трое сыновей Оскара пошли служить в чикагскую полицию, где они быстро добились повышения, которое заслужил их отец. Еще один сын стал священником, что обрадовало Мэри, а младший — отец Коннора — стал изучать уголовное право в Чикагском университете. Окончив университет, он поступил на работу в Федеральное бюро расследований. В 1949 году он женился на Кэтрин О’Киф, которая жила в двух подъездах от него на Южной Лоу-стрит. У них был только один ребенок — сын, которого назвали Коннором.

Коннор появился на свет в чикагской больнице 8 февраля 1951 года, и еще до того, как он поступил в местную католическую школу, стало ясно, что он станет первоклассным футболистом. Отца Коннора обрадовало, что его сын стал капитаном футбольной команды средней школы «Маунт-Кармел», но его мать все равно заставляла его до поздней ночи сидеть за домашними заданиями. «Не можешь же ты всю жизнь играть в футбол», — повторяла она снова и снова.

Имея отца, который всегда вставал, когда в комнату входила женщина, и мать, которая была почти святой, Коннор очень робел в присутствии женщин, несмотря на свое отличное физическое развитие. Несколько девочек из школы «Маунт-Кармел» ясно дали ему понять, что́ они чувствуют по отношению к нему, но он не потерял своей девственности, пока в старшем классе не встретился с Нэнси. Вскоре после того, как он обеспечил еще одну победу своей футбольной команде, Нэнси завлекла его в раздевалку и там соблазнила. Если бы она полностью разделась, он впервые в жизни увидел бы обнаженную женщину.

Через месяц Нэнси спросила его, не хочет ли он поразвлечься с двумя девушками сразу.

— Я еще не развлекался вообще с двумя девушками, не говоря уже о том, что сразу, — ответил Коннор.

На Нэнси это, кажется, не произвело должного впечатления, и она его бросила.

Когда Коннор получил стипендию для поступления в университет «Нотр-Дам», он не принял ни одного из многочисленных предложений, которыми девушки засыпали членов его футбольной команды. Его товарищи-футболисты явно очень гордились, выцарапывая на дверцах своих шкафчиков имена девушек, которые поддались их чарам. К концу первого семестра дверцу шкафчика нападающего Бретта Коулмена украшали семнадцать имен. Бретт сообщил Коннору, что считает только те случаи, когда имело место вагинальное проникновение, так как дверца шкафчика слишком мала, чтобы учесть еще и оральный секс. К концу первого курса на дверце шкафчика Коннора по-прежнему было только имя Нэнси. После одной тренировки Коннор обследовал другие шкафчики и установил, что имя Нэнси красовалось почти на всех дверцах, иногда соединенное фигурной скобкой с каким-нибудь другим женским именем. Не будь он лучшим полузащитником в команде университета «Нотр-Дам» за последние десять лет, вся команда подняла бы его на смех за его более чем скромные успехи на амурном поприще.

В первые же дни второго курса все изменилось.

Когда Коннор явился на еженедельное занятие в клуб ирландского танца, она надевала туфли. Ему не было видно ее лицо, но это было неважно, потому что он не мог оторвать взгляда от ее длинных, стройных, тонких ног. Будучи звездой футбола, он привык, что девушки глядят на него во все глаза, но теперь единственная девушка, на которую он хотел бы произвести впечатление, казалось, даже не подозревала о его существовании. Мало того, выйдя в танцевальный зал, она оказалась партнершей Деклана О’Кэйси, который как танцор не имел себе равных. Оба они держались абсолютно прямо, а о легкости, с которой двигались их ноги, Коннор не смел даже мечтать.

Когда танец подошел к концу, Коннор все еще не знал, как ее зовут. И, хуже того, к тому времени, как она и Деклан ушли, он все еще не смог найти способа ей представиться. В отчаянии он решил пойти за ними следом до женского общежития, держась в пятидесяти метрах позади них и все время оставаясь в тени, как его учил отец. Он страдал, пока они беззаботно болтали, взявшись за руки. Когда они дошли до общежития, она поцеловала Деклана в щеку и исчезла. Коннор подумал: «Почему я увлекся футболом, а не танцами?»

Когда Деклан удалился по направлению к мужскому общежитию, Коннор начал расхаживать взад и вперед под окнами женского общежития, размышляя, что он может сделать. Наконец девушка его мечты на секунду отдернула занавеску окна, и он мельком увидел ее в пеньюаре; потом занавеска задернулась. Коннор подождал еще несколько минут и неохотно поплелся в свою комнату. Сев на край кровати, он начал писать письмо матери, сообщая ей, что он увидел девушку, на которой хочет жениться, хотя он до сих пор с ней не обмолвился ни словом — и, более того, даже не знает, как ее зовут. Заклеивая конверт, он пытался убедить себя, что Деклан О’Кэйси — всего лишь ее партнер по танцам.

Целую неделю Коннор пытался что-то о ней узнать, но узнал очень мало: только то, что ее зовут Мэгги Берк, что она получила стипендию для поступления в колледж Святой Марии и что на своем первом курсе она изучает историю искусств. Он проклял себя за то, что ни разу в жизни не был в художественном музее; если он когда-либо приобщился к раскрашиванию чего бы то ни было, то разве только когда, по просьбе отца, он красил забор их заднего дворика на Южной Лоу-стрит. Как выяснилось, Деклан был партнером Мэгги по танцам уже в старшем классе средней школы, и он был не только лучшим танцором в клубе, но еще и считался самым способным математиком в университете. Ему уже предложили несколько мест в аспирантуре нескольких университетов — даже до того, как он сдал выпускные экзамены. Коннор мог только надеяться, что Деклану предложат самое лучшее место как можно дальше от Саут-Бенда.[12]

В следующий четверг Коннор первым явился в танцевальный клуб, и когда из женской раздевалки вышла Мэгги в кремовой блузке и короткой черной юбке, единственный вопрос, который он себе задавал, заключался в том, смотреть ли ему ей прямо в глаза или на ее длинные ноги. Весь вечер опять ее партнером был Деклан, а Коннор угрюмо сидел на лавке, пытаясь сделать вид, что он не видит Мэгги. После финального танца она и Деклан ушли. Коннор снова последовал за ними до женского общежития, но на этот раз он заметил, что она не держит Деклана за руку.

После долгого разговора и еще одного поцелуя в щеку Деклан пошел к мужскому общежитию, а Коннор опустился на скамью под окном Мэгги. Он решил ждать, пока она снова не отдернет занавеску, но к тому времени, когда это случилось и она появилась в окне, он задремал.

Следующее, что он помнил, было то, что он очнулся от глубокого сна, в котором ему снилась Мэгги, и увидел, что она стоит перед ним в пижаме и пеньюаре.

Не веря себе, он вскочил и протянул ей руку.

— Привет, меня зовут Коннор Фицджералд.

— Знаю, — сказала она, пожимая ему руку. — А меня зовут Мэгги Берк.

— Знаю, — сказал он.

— Есть тут свободное место на этой скамейке? — спросила она.

С этого момента Коннор Фицджералд ни разу не взглянул на другую женщину.

В следующую субботу Мэгги впервые в жизни пошла на футбол и смотрела, как он замечательно играл на виду у всего стадиона, который для него был до отказа заполнен одной женщиной.

В следующий четверг Мэгги и Коннор танцевали вместе весь вечер, а безутешный Деклан мрачно сидел в углу. Он еще более помрачнел, когда Мэгги и Коннор удалились, держа друг друга за руки. Когда они дошли до женского общежития, Коннор впервые поцеловал ее, а потом стал на одно колено и попросил ее выйти за него замуж. Мэгги засмеялась, покраснела и вбежала в здание. Идя к себе в мужское общежитие, Коннор тоже засмеялся, увидев, что за деревом прячется Деклан.

После этого Коннор и Мэгги проводили вместе все свое свободное время. Она узнала, что такое «зона защиты», «угловой» и «гол», а он узнал, кто такие были Беллини, Бернини и Луини.[13] В течение следующих трех лет он каждый четверг становился на одно колено и делал ей предложение. Когда его товарищи-футболисты спрашивали его, почему он не нацарапал ее имя на дверце своего шкафчика, он отвечал:

— Потому что я собираюсь на ней жениться.

Когда Коннор был на последнем курсе, Мэгги наконец согласилась выйти за него замуж, но только после того как она сдаст экзамены.

— Я сделал тебе сто сорок одно предложение, пока ты согласилась.

— О, не будь дураком, Коннор Фицджералд, — сказала Мэгги. — С того момента, как я села рядом с тобой на ту скамейку, я всегда знала, что проведу с тобой всю свою жизнь.

Они поженились через две недели после того, как Мэгги окончила университет с summa cum laude.[14] Через десять месяцев родилась Тара.

Глава пятая

— Вы пытаетесь уверить меня, что ЦРУ даже не знало, что на него готовят покушение?

— Совершенно верно, сэр, — спокойно ответила директор ЦРУ. — Буквально через несколько секунд после того, как было совершено это покушение, я сразу же связалась с советником по национальной безопасности, который, как я понимаю, тотчас сообщил вам об этом в Кэмп-Дэвид.[15]

Президент начал расхаживать по Овальному кабинету: это не только давало ему возможность подумать, но еще и нервировало его собеседников. Большинство людей, входивших в Овальный кабинет, уже и без того нервничали. Его секретарша однажды сказала ему, что четверо из пяти посетителей перед самой встречей с президентом заходят в туалет. Но он сомневался в том, что женщина, сидящая сейчас перед ним, вообще знает, где находится ближайший туалет. Если бы в Розовом саду взорвалась бомба, Элен Декстер, возможно, всего лишь подняла бы брови. Она служила уже при трех президентах, и все трое, по слухам, в какой-то момент требовали, чтобы она подала в отставку.

— А когда мистер Ллойд сказал мне по телефону, что вы хотите знать подробности, — сказала Элен Декстер, — я поручила своему заместителю Нику Гутенбургу связаться с нашими людьми в Боготе и досконально узнать, что там произошло в субботу вечером. Вчера Гутенбург закончил свой отчет. — Она постучала пальцем по папке, лежавшей у нее на коленях.

Лоуренс перестал расхаживать по кабинету и остановился под портретом Авраама Линкольна, висевшим над камином. Он посмотрел на затылок Элен Декстер. Она продолжала глядеть прямо перед собой.

Директриса ЦРУ была одета в элегантный, хорошо сшитый темный костюм и простую кремовую блузку. Она редко надевала драгоценности, даже на официальных приемах. Когда президент Форд назначил ее, в возрасте тридцати двух лет, на пост заместителя директора ЦРУ, это была лишь временная мера — подачка феминистскому лобби перед президентскими выборами 1976 года. А потом выяснилось, что временным оказался сам президент Форд. После чехарды директоров, которые либо подали в отставку, либо ушли на пенсию, Элен Декстер в конце концов оказалась в директорском кабинете. По Вашингтону ходили слухи о ее крайне правых взглядах и о нечистых методах, с помощью которых она достигла своего высокого положения, но ни один сенатор не отважился воспротивиться ее назначению.

Она с отличием окончила Бринморский колледж и юридический факультет Пенсильванского университета, а затем поступила на работу в одну из самых престижных юридических фирм Нью-Йорка. После ряда столкновений с руководством фирмы по вопросу о том, сколько времени нужно женщине добиваться того, чтобы стать партнером, дело закончилось подачей иска, который был улажен соглашением сторон без судебного разбирательства, и тогда она приняла приглашение прийти в ЦРУ.

Работать она начала в оперативном отделе, постепенно поднявшись до поста заместителя директора. Ко времени своего назначения она нажила себе в ЦРУ больше врагов, чем друзей, но с годами ее враги постепенно исчезли — были уволены или ушли на досрочную пенсию. На пост директора ЦРУ она была назначена, когда ей только что исполнилось сорок лет. Газета «Вашингтон Пост» написала, что она пробила головой каменную стену, но споры о том, сколько дней она протянет на этой должности, не прекратились. Скоро стали уже говорить не о днях, а о неделях, а потом и о месяцах. Теперь уже держали пари, что она останется главой ЦРУ на более долгий срок, чем Гувер возглавлял ФБР.[16]

Сразу же после того, как Том Лоуренс стал президентом, он обнаружил, на что она способна, если он попытается посягнуть на сферу ее деятельности. Если он просил доложить ему о каких-либо серьезных вещах, доклады доходили до него порой только только через несколько недель, а когда они до него наконец доходили, они неизменно оказывались чрезмерно обстоятельными, сбивчивыми, скучными и уже устарелыми. Если он вызывал ее в Белый дом для объяснений по каким-то неясным вопросам, она вела себя так, что по сравнению с ней глухонемой человек показался бы чрезмерно общительным. Если Лоуренс на чем-то настаивал, она отвечала уклончиво и старалась тянуть время, явно рассчитывая, что она будет занимать свой пост еще долго после того, как избиратели сменят президента.

Но только когда Лоуренс предложил своего кандидата на пост члена Верховного суда, он понял, насколько Элен Декстер может быть беспощадной. Через несколько дней она представила ему досье, подробно объясняющее, почему его кандидат абсолютно неприемлем.

Лоуренс продолжал настаивать: этот кандидат был одним из его старых друзей. Но за день до того, как он должен был приступить к работе, он повесился в своем гараже. Позднее Лоуренс обнаружил, что конфиденциальное досье было разослано всем членам сенатского распорядительного комитета; Лоуренс так и не смог дознаться, чьих рук это было дело.

Энди Ллойд несколько раз предупреждал его, что если он когда-нибудь попытается уволить Элен Декстер с ее поста, ему лучше подобрать улику, равносильную такой, которая могла бы убедить всех, что мать Тереза[17] держит тайный счет в швейцарском банке и на этот счет регулярно переводит деньги сицилийская мафия.

Лоуренс учел мнение руководителя своей администрации. Но сейчас он чувствовал: если ему удастся доказать, что ЦРУ без его ведома замешано в убийстве Рикардо Гусмана, он сможет быстро уволить Элен Декстер.

Он сел и нажал кнопку под доской стола, позволявшую Энди слушать его разговор и записывать его на пленку. Лоуренс понял, что Декстер знает, чего он хочет, и подозревал, что в легендарной сумочке, которую она всегда носила с собой, была не губная помада, духи или пудреница, которые обычно бывают в женских сумочках, а магнитофон, на который будет записано каждое слово, которое они произнесут. Тем не менее ему была нужна и собственная запись их разговора.

— Поскольку вы так хорошо информированы, — сказал президент, — может быть, вы осведомите меня подробнее о том, что произошло в Боготе.

Декстер сделала вид, что не заметила сарказма в его тоне, и открыла папку, которую она держала на коленях. На белой обложке папки с эмблемой ЦРУ было крупными буквами написано: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА».

— Из нескольких источников было получено подтверждение, что убийство совершил террорист-одиночка.

— Назовите мне хотя бы один из этих источников, — попросил президент.

— Наш атташе по культуре в Боготе, — ответила директриса ЦРУ.

Лоуренс иронически поднял брови. Добрую половину американских атташе по культуре в посольствах США по всему миру направило туда ЦРУ — просто для того, чтобы посылать свои доклады непосредственно Элен Декстер, не консультируясь с местным послом, не говоря уже о государственном секретаре. Большинство из них искренне считали, что «Лебединое озеро» — это летняя резиденция папы римского.

Президент вздохнул.

— А кто, по мнению этого атташе, несет ответственность за это убийство? — спросил президент.

Декстер порылась в папке и вынула оттуда фотографию, которую она протянула президенту. На фотографии был изображен хорошо одетый, явно преуспевающий мужчина средних лет.

— Кто это такой?

— Карлос Велес. Он возглавляет второй по величине в Колумбии картель по торговле наркотиками. Гусман, как вы знаете, возглавлял самый крупный картель.

— И этому Велесу предъявлено обвинение?

— К сожалению, он был убит через несколько часов после того, как колумбийская полиция получила ордер на его арест.

— Как удобно!

Элен Декстер даже не покраснела. Еще бы, подумал Лоуренс: чтобы покраснеть, нужно иметь кровь.

— А у этого террориста-одиночки есть имя? Или он тоже был убит вскоре после того, как ордер на арест был…

— О нет, сэр, он жив и здоров, — твердо ответила Декстер. — Его зовут Дирк ван Ренсберг.

— Что о нем известно?

— Он гражданин Южной Африки. До недавнего времени жил в Дурбане.

— До недавнего времени?

— Да. Совершив убийство, он сразу же скрылся из виду.

— Это не очень трудно, если он с самого начала был не очень-то заметен, — сказал президент. Он подождал, давая Декстер возможность ответить, но она молчала. Тогда он спросил: — А колумбийские власти тоже знают все, что знаете вы, или наш атташе по культуре — ваш единственный источник информации?

— Нет, господин президент. Все это мы узнали от начальника полиции Боготы. Собственно говоря, колумбийские полицейские уже арестовали одного из сообщников ван Ренсберга, который работал официантом в отеле «Эль-Бельведер», откуда был произведен выстрел. Этот официант был арестован в коридоре отеля через несколько минут после того, как он помог убийце бежать, воспользовавшись грузовым лифтом.

— А мы что-нибудь знаем о передвижениях ван Ренсберга после убийства?

— Похоже, что он улетел в Лиму под именем Алистера Дугласа, а оттуда — в Буэнос-Айрес с паспортом на это же имя. После этого мы потеряли его след.

— Вряд ли вы когда-нибудь его отыщете.

— О, я не так пессимистична, господин президент, — сказала Декстер, не обращая внимания на тон Лоуренса. — Наемные убийцы часто исчезают на несколько месяцев после того, как они выполнили важное задание. А затем, когда они считают, что пыль улеглась, они снова появляются на божий свет.

— Ладно, — сказал президент, — позвольте мне заверить вас, что в данном случае я намерен принять меры, чтобы пыль не улеглась. Когда мы снова встретимся, возможно, я покажу вам мой собственный отчет об этом деле.

— Предвкушаю, как я буду его читать, — сказала Декстер таким тоном, каким говорит нашкодивший школьник, который не боится своего директора.

Президент нажал кнопку под доской стола. Через несколько секунд раздался стук в дверь, и вошел Энди Ллойд.

— Господин президент, у вас через несколько минут встреча с сенатором Беделлом, — сказал он, не обращая внимания на Элен Декстер.

— Тогда я пойду, господин президент, — сказала она, вставая. Она положила папку на стол президента, взяла свою сумочку и вышла, не сказав больше ни слова.

Пока она не закрыла за собой дверь, президент молчал. Затем он повернулся к Ллойду.

— Я не верю ни одному ее слову, — он положил папку на поднос для исходящих бумаг; Ллойд подумал, что нужно будет взять эту папку, как только президент выйдет из кабинета. — Я думаю, лучшее, на что мы можем надеяться, — это то, что я нагнал на нее страху и она не посмеет задумать еще одну такую операцию, пока я нахожусь в Белом доме.

— Я бы на это не очень рассчитывал, если вспомнить, как она с вами обращалась, когда вы были сенатором.

— Поскольку я вряд ли могу нанять убийцу-одиночку, чтобы от нее избавиться, что вы предлагаете?

— По-моему, у вас есть только две возможности. Либо увольте ее, зная, что это угрожает вам неизбежным сенатским расследованием, либо признайте свое поражение, сделайте вид, будто вы поверили ее объяснению происшествия в Боготе, и утешайте себя надеждой, что в следующий раз вам больше повезет.

— Может быть, есть еще и третий способ, — тихо сказал президент.

Ллойд выслушал Лоуренса, не делая попытки его прервать. Выходит, президент тоже ломает голову над тем как убрать Элен Декстер с поста директора ЦРУ.

Коннор задумался, глядя на экран, на котором было указано, на каких конвейерах доставляется багаж с тех или иных рейсов. Наконец по конвейеру поплыли их чемоданы и некоторые пассажиры бросились хватать свой багаж.

Его все еще огорчало, что он не мог присутствовать при рождении своей дочери. Хотя у него были сомнения насчет американской политики во Вьетнаме, Коннор был, как и вся его семья, американским патриотом. Пока Мэгги доучивалась в университете, он добровольно пошел на военную службу и окончил офицерскую школу. Когда они обвенчались, у них было лишь четыре дня медового месяца, перед тем как лейтенант Коннор Фицджералд отправился во Вьетнам летом 1972 года.

Сейчас эти два года во Вьетнаме были далеким прошлым. Возведение в ранг старшего лейтенанта, пребывание в плену у Вьетконга, побег из плена, при котором он спас жизнь другому человеку, — все это, казалось, было давным-давно, и Коннору почти удалось убедить себя, что этого вообще не было. Через пять месяцев после того, как он вернулся домой из Вьетнама, президент наградил его высшим военным знаком отличия — Орденом почета, но после полутора лет пребывания в плену он был просто счастлив, что остался жив и вернулся к любимой женщине. Как только он увидел дочку, он влюбился второй раз в своей жизни.

Через неделю после возвращения в Америку Коннор стал искать работу. Он уже прошел собеседование на предмет поступления в чикагское отделение ЦРУ, когда неожиданно его старый командир роты капитан Джексон пригласил его работать в специальном подразделении, которое тогда создавалось в Вашингтоне. Коннора предупредили, что если он поступит в элитарный отряд капитана Джексона, ему придется выполнять задания, которые он не будет иметь право обсуждать ни с кем, в том числе и со своей женой. Когда он узнал, чего от него ожидают, он сказал Джексону, что ему нужно время подумать, прежде чем принять решение. Он обсудил этот вопрос с семейным священником отцом Грэмом, который всего-навсего посоветовал ему:

— Никогда не делайте ничего, что вы считаете бесчестным, — даже ради своей родины.

Когда Мэгги предложили работу в приемной комиссии Джорджтаунского университета,[18] Коннор понял, как Джексон жаждет привлечь его в свой отряд, и он написал своему бывшему ротному командиру, что готов поступить стажером в «Мэрилендскую страховую компанию».

С этого началась полоса обманов.

Через несколько недель Коннор, Мэгги и Тара переехали в Джорджтаун, купив небольшой дом на площади Эйвон-плейс. Вступительный взнос Коннор заплатил из своего армейского жалованья, которое Мэгги накопила на его счету, пока он находился в плену, ибо она никогда не верила, что он погиб.

Единственным огорчением было то, что у Мэгги случилось два выкидыша, и ее гинеколог посоветовал ей примириться с тем, что у нее будет только один ребенок. После третьего выкидыша Мэгги с этим примирилась.

Хотя теперь они уже были женаты тридцать лет, Мэгги все еще могла возбуждать Коннора, всего лишь проведя рукой по его спине. Он знал, что когда он выйдет из терминала и увидит ее в зале ожидания, это будет, как в первый раз. Он улыбнулся при мысли, что она наверняка приехала в аэропорт минимум за час до прибытия его самолета.

Перед ним на конвейере появился его чемодан. Коннор схватил его и двинулся к выходу. Он прошел сквозь зеленую зону, уверенный, что если даже его обыщут, таможенников вряд ли заинтересует маленькая деревянная антилопа, у которой на ноге было четко написано: «Сделано в Южной Африке».

Когда он вошел в зал ожидания, он сразу же заметил в толпе жену и дочь. Он ускорил шаги и улыбнулся этой женщине, которую обожал. Почему она вообще посмотрела именно на него, почему согласилась стать его женой? Он обнял ее, широко улыбаясь.

— Как жизнь, дорогая? — спросил он.

— Я ожила только тогда, когда узнала, что ты благополучно вернулся с задания, — прошептала она.

Он попытался сделать вид, что не обратил внимания на слово «благополучно», и повернулся к другой женщине, украшавшей его жизнь. Тара была чуть выше своей матери, с такими же рыжими волосами и блестящими голубыми глазами, но она обладала более уравновешенным характером. Единственная дочь Коннора поцеловала его в щеку, и он почувствовал себя на десять лет моложе.

На крестинах Тары отец Грэм попросил Всевышнего благословить ребенка красотой Мэгги и умом… Мэгги. Когда Тара росла, ее отметки в школе и восхищенные взгляды молодых людей показывали, что отец Грэм был не только священником, но и пророком. Вскоре Коннор оставил попытки отваживать поток поклонников, которые стучались в дверь их дома в Джорджтауне, и уже не торопился брать трубку, когда звонил телефон: это почти всегда был какой-нибудь юноша, который надеялся, запинаясь и косноязыча, назначить Таре свидание.

— Как было в Южной Африке? — спросила Мэгги, взяв мужа под руку.

— После ухода Манделы там стало гораздо опаснее, — ответил Коннор; Карл Кутер за обедом в Кейптауне подробно рассказал ему о проблемах, вставших перед Южной Африкой, и Коннор еще пополнил свою осведомленность чтением южноафриканских газет во время полета в Сидней. — Уровень преступности в большинстве крупных городов настолько высок, что после наступления темноты водителям разрешается ездить на красный свет. Мбеки делает все, что может, но, боюсь, мне придется порекомендовать нашей компании сократить инвестиции в этой части мира — по крайней мере, до тех пор пока мы не будем уверены, что там не разразится гражданская война.

— Все рушится; не держится и центр; анархию на мир с цепи спустили, — продекламировала Мэгги.

— Едва ли Йейтс когда-нибудь бывал в Южной Африке, — улыбнулся Коннор.

Сколько раз Коннору хотелось рассказать Мэгги всю правду, объяснить ей, что много лет ему приходится лукавить. Она, может быть, — хозяйка у него в доме, но они — его хозяева, и он всегда принимал кодекс абсолютного молчания. Много лет он пытался уверить себя, что его жене лучше не знать всей правды. Но когда она необдуманно произносила такие слова, как «благополучно» или «задание», ему казалось, что она знает куда больше, чем когда-либо признает. Может быть, он разговаривает во сне? Однако скоро у него больше не будет необходимости продолжать обманывать Мэгги. Она еще об этом не знает, но Богота была его последним заданием. Во время отпуска он намекнет, что ожидает повышения — а это означало, что ему больше не придется мотаться по свету.

— А как контракт? — спросила Мэгги. — Тебе удалось его заключить?

— Какой контракт? Ах да, все прошло гладко, как и ожидалось, — ответил Коннор. Это было самое близкое к правде, что он мог сказать.

Коннор стал думать о том, как он проведет следующие две недели, греясь на солнце. Когда они проходили мимо газетного киоска, его внимание привлек заголовок в газете «Сидней монинг гералд»:

«Вице-президент США поедет на похороны в Колумбию».

Когда они вышли из здания аэропорта и двинулись к автомобильной стоянке, Мэгги перестала держать мужа под руку.

— Скажи, па, а где находился ты, когда в Кейптауне взорвалась бомба? — спросила Тара.

Бомба? Какая бомба? Карл Кутер не говорил ни о каком взрыве бомбы в Кейптауне. Сможет ли он когда-нибудь жить без постоянного нервного напряжения?

Глава шестая

Он попросил своего шофера ехать к Национальной галерее.

Когда машина отъехала от служебного подъезда Белого дома, служащий охраны, сидевший в будке, открыл металлические ворота и козырнул ему. Шофер повернул на площадь Стейт-плейс, проехал мимо южного участка Эллипса[19] и мимо министерства торговли.

Через четыре минуты машина остановилась перед восточным входом в Национальную галерею. Пассажир быстро прошел по мощеному дворику и поднялся по каменным ступеням. Дойдя до верхней ступени, он оглянулся на огромную скульптуру Генри Мура[20] на другой стороне площадки и посмотрел через плечо, не идет ли кто-нибудь за ним. Он не мог быть уверен, но ведь он был не профессионал.

Он вошел в здание и, повернув налево, поднялся по огромной мраморной лестнице на второй этаж, где он в юности провел так много времени. Большая комната оказалась заполнена школьниками, что было необычно утром в будний день. Пройдя в галерею № 71, он осмотрел картины Хомера, Беллоуса и Хоппера[21] и почувствовал себя как дома (он никогда так себя не чувствовал в Белом доме). Он прошел в галерею № 66, чтобы снова полюбоваться «Памятником полковнику Шоу и 54-му массачусетскому полку» Огастеса Сент-Годенса.[22] Когда он впервые увидел этот фриз, он больше часа стоял перед ним, совершенно завороженный. Теперь он лишь мельком взглянул на него.

Останавливаясь то перед одной, то перед другой картиной или скульптурой, он лишь через четверть часа дошел до ротонды в центре здания, быстро прошел мимо статуи Меркурия и спустился по лестнице, прошел через книжную лавку, сбежал еще по одной лестнице и через подвальный этаж наконец вышел к восточному крылу. Там он опять поднялся по лестнице, прошел мимо свисавших с потолка мобилей Колдера[23] и сквозь вращающуюся дверь снова вышел на мощеный дворик. Теперь он был уверен, что за ним никто не следит. Он взял первое такси, ждавшее на стоянке. В окно он увидел свою машину с шофером на другой стороне площади.

— Ресторан «А-Ви» на Нью-Йорк-авеню, — сказал он таксисту.

Машина свернула влево на Пенсильвания-авеню, а затем направилась по 6-й улице. Он попытался привести в порядок свои мысли, благодарный водителю за то, что тот не стал высказывать ему свои мнения о нынешней администрации и особенно о президенте.

Свернув влево на Нью-Йорк-авеню, такси сбавило скорость. Еще до того, как оно остановилось, он дал водителю десятидолларовую бумажку, а потом захлопнул дверь, не дожидаясь сдачи.

Он прошел под красно-бело-синим тентом, не оставлявшим никаких сомнений в происхождении владельца, и открыл дверь. Подождав несколько секунд, пока его глаза привыкли к полумраку, он облегченно вздохнул, увидев, что в помещении почти никого нет, и направился к угловому столику, за которым сидел один человек; перед ним стоял полупустой стакан томатного сока. По его изящному, хорошо сшитому костюму никак нельзя было догадаться, что он — безработный. Хотя этот человек был атлетически сложен, из-за ранней лысины он казался старше возраста, указанного в его досье. Вошедший подошел к нему и сел напротив.

— Меня зовут Энди… — начал он.

— Мистер Ллойд, важно — не то, как вас зовут, а то, почему глава администрации президента захотел со мной увидеться, — сказал Крис Джексон.

— А какова ваша специализация? — спросил Стюарт Маккензи.

Мэгги посмотрела на мужа, зная, что ему не понравятся расспросы о его профессиональной деятельности. Коннор понял — Тара не предупредила своего последнего поклонника, что работа ее отца не подлежит обсуждению.

До этого он с удовольствием съел свой обед. Рыбу, наверно, поймали всего за несколько часов до того, как они уселись за стол в маленьком прибрежном кафе в Кронулле.[24] Фрукты, не знавшие консервантов и закупоренных банок, были совершенно свежими. Пиво было великолепное — он надеялся, что его могут экспортировать в Вашингтон. Коннор отхлебнул кофе и откинулся на стуле, глядя на молодых людей, занимающихся серфингом в море в ста ярдах от него, и жалея, что он не открыл для себя этот вид спорта двадцать лет назад. Стюарт удивился, видя как отец Тары занимается серфингом, в какой он хорошей форме. Коннор соврал, что он тренируется два или три раза в неделю. Ближе к истине было бы сказать: «два или три раза в день».

Хотя Коннор считал, что никто не может быть достаточно хорош для его дочери, он должен был признать, что в последние дни он с удовольствием общался с этим молодым юристом.

— Я работаю в страховом агентстве, — ответил он, зная, что его дочь и без того сообщила это Стюарту.

— Да, Тара сказала, что вы старший администратор, но она не сообщила никаких подробностей.

Коннор улыбнулся.

— Потому что я специализируюсь на похищениях и выкупах, и я соблюдаю конфиденциальность своих клиентов — как и вы, наверно, в вашей профессии.

Он подумал, что после такого ответа молодой австралиец перестанет задавать вопросы. Но этого не случилось.

— Это, вероятно, интереснее, чем мои заурядные дела, — сказал Стюарт.

— Девяносто процентов того, что я делаю, — это шаблонная и скучная работа, — сказал Коннор. — Подозреваю, что я занимаюсь канцелярщиной больше, чем вы.

— Возможно, но я не езжу в командировки в Южную Африку.

Тара озабоченно посмотрела на своего отца; она знала: ему не понравится, что сведения о его поездке дошли до человека, почти ему незнакомого. Но, судя по виду Коннора, он вовсе не был раздражен.

— Да, я должен признать, что у моей работы есть свои плюсы.

— Не нарушит ли это конфиденциальность ваших клиентов, если вы мне расскажете о каком-нибудь одном типичном деле?

Мэгги уже готова была вмешаться, как она в подобных случаях часто делала, но Коннор сказал:

— Клиенты нашей компании — это корпорации, у которых есть важные интересы за границей.

— А почему они не используют фирмы соответствующих стран? Те ведь наверняка лучше знают местные условия.

— Коннор, — прервала юношу Мэгги, обратившись к мужу, — мне кажется, ты сгораешь. Может быть, мы вернемся в отель, пока ты не стал красный как рак?

Коннора позабавило это неубедительное вмешательство жены, тем более что полчаса назад она заставила его надеть шляпу.

— Это не так просто, — сказал Коннор юристу. — Возьмите, например, такую компанию, как «Кока-Кола», которая, я должен подчеркнуть, не является нашим клиентом. У этой компании есть отделения во всех странах, в них работают десятки тысяч людей. В каждом таком отделении имеется старший администратор, и у большинства из них есть семьи.

Мэгги не могла поверить, что Коннор позволил разговору зайти так далеко. Они приближались к вопросу, на котором Коннор обычно останавливал дальнейшие расспросы на щекотливые темы.

— Но у нас есть люди, довольно квалифицированные, чтобы заниматься такой работой в Сиднее, — сказал Стюарт, подливая Коннору кофе. — В конце концов, даже в Австралии бывают случаи, когда людей похищают и требуют за них выкуп.

— Спасибо, — сказал Коннор и отхлебнул кофе, обдумывая слова Стюарта. Тот задавал вопросы уверенно; как хороший прокурор, который терпеливо ждет, что свидетель в какой-то момент неосторожно проговорится.

— По правде говоря, ко мне обращаются только когда возникают какие-то осложнения.

— Осложнения?

— Допустим, существует какая-то крупная компания в стране с высокой преступностью, а похищения людей с целью выкупа случаются там очень часто. Скажем, похищают председателя этой компании — или, скорее, его жену, потому что ее не так серьезно охраняют.

— Ну, и тогда вы начинаете действовать?

— Нет, не обязательно. Ведь часто местная полиция вполне может справиться с этой проблемой, и многие фирмы очень неохотно просят помощи извне, особенно когда эта помощь исходит из Соединенных Штатов. Я просто лечу в столицу этой страны и начинаю свое собственное, частное расследование. Если я раньше бывал в этой стране и установил хорошие отношения с местной полицией, я могу ей сообщить, что я приехал, но даже в этом случае я буду ждать, пока она сама попросит меня о помощи.

— А если она не попросит? — спросила Тара. Стюарт удивился, что раньше Тара никогда не задавала отцу этот вопрос.

— Тогда я буду вынужден действовать сам, — ответил Коннор. — И тогда дело станет очень опасным.

— Но если местная не добивается результата, почему ей сразу не попросить вас о помощи? Она же знает, что вы — специалист по таким делам.

— Потому что нет уверенности, что полиция в какой-то мере не замешана сама.

— Не понимаю, — вставила Тара.

— Местная полиция, возможно, получает часть выкупа, — предположил Стюарт. — Тогда она предпочтет обойтись без постороннего вмешательства. В конце концов, она может считать, что иностранная фирма вполне в состоянии заплатить выкуп.

Коннор кивнул. Становилось понятным, почему Стюарт получил работу в одной из самых престижных юридических фирм Сиднея, специализирующейся на уголовных делах.

— Так что же вы делаете, если, по-вашему, местные полицейские, возможно, рассчитывают получить часть выкупа?

Тара начала жалеть, что не предупредила Стюарта, чтобы он не заходил в своих расспросах слишком далеко, хотя, как она уже заметила, австралийцы не очень понимают, что такое «слишком далеко».

— Когда такое случается, мне надо подумать о том, чтобы самому вступить в переговоры, потому что если нашего клиента убьют, расследование наверняка будет вестись спустя рукава и похитителей едва ли поймают.

— А когда вы согласитесь вести переговоры, каков будет ваш первый шаг?

— Ну, допустим, что похититель требует миллион долларов; похитители всегда называют довольно круглую сумму и, как правило, в американских долларах. Моя главная задача как профессионального посредника — добиться по возможности самых выгодных условий. И важнее всего — чтобы похищенному не было нанесено никакого вреда. Но я никогда не начинаю переговоров, если считаю, что можно освободить похищенного, не заплатив ни цента. Чем больше вы заплатите, тем больше шансов, что преступник через некоторое время похитит еще кого-нибудь — иногда того же самого человека.

— Как часто вы начинаете переговоры?

— Примерно в половине случаев. И тогда я узнаю, с кем я имею дело — с профессионалом или с дилетантом. Чем дольше я веду переговоры, тем больше шансов, что дилетант станет бояться, что его вот-вот схватят. Через несколько дней похититель часто начинает симпатизировать похищенному, и тогда ему почти невозможно осуществить свой первоначальный план. Например, захват перуанского посольства кончился тем, что там устроили шахматное состязание, и террористы победили.

Все трое рассмеялись, и Мэгги немного расслабилась.

— А кто посылает по почте отрезанные уши, — спросил Стюарт, криво улыбнувшись, — профессионалы или дилетанты?

— Я рад, что не работаю в компании, которая вела переговоры об освобождении внука мистера Гетти. Но даже когда я имею дело с профессионалами, у меня на руках есть несколько козырей.

Коннор не обратил внимания, что у его жены и дочери уже остыл кофе.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Стюарт.

— В большинстве случаев преступник идет на похищение только один раз, и хотя похищение обычно совершается профессионалом, у него, возможно, нет или почти нет опыта ведения переговоров. Профессиональный преступник почти всегда чересчур самоуверен. Он воображает, что справится с любой трудностью. Как юрист, который думает, будто он может открыть ресторан, только потому, что он часто обедает не дома.

Стюарт улыбнулся.

— Ну, так на что похитители соглашаются, поняв, что они не получат свой миллион?

— Я могу говорить только о собственном опыте, — сказал Коннор. — Обычно я договариваюсь примерно о четверти той суммы, которую похитители сначала потребовали — конечно, в использованных банкнотах, которые нельзя выследить. В некоторых случаях мне приходилось сойтись на половине первоначальной суммы. Только один раз мне пришлось согласиться уплатить полную сумму. Но в свое оправдание, юрисконсульт, я должен сказать, что в этом случае даже сам премьер-министр получал от выкупа свою долю.

— А многие похитители выходят сухими из воды?

— Из тех случаев, в которых я принимал участие за последние семнадцать лет, только трое — то есть восемь процентов.

— Неплохо! А сколько клиентов вы потеряли?

Теперь они вступали в сферу, которой раньше даже Мэгги не решалась касаться, так что она начала нервно ерзать на стуле.

— Если вы потеряете клиента, компания все равно будет стоять за вас горой. — Коннор помедлил. — Но вам не позволят провалить дело больше двух раз.

Мэгги встала, повернулась к Коннору и сказала:

— Я хочу искупаться. Кто-нибудь пойдет со мной?

— Нет, но я, пожалуй, пойду, займусь серфингом, — Тара тоже поднялась из-за столика, пытаясь помочь матери закончить разговор.

— Сколько раз ты упала сегодня утром? — спросил Коннор, чувствуя, что, пожалуй, давно пора положить конец этим расспросам.

— Раз десять или больше, — ответила Тара. — Вот это был наихудший случай. — Она гордо указала на синяк на своем правом бедре.

— Почему вы позволили ей так рисковать, Стюарт? — Мэгги наклонилась, чтобы рассмотреть синяк.

— Потому что это дало мне возможность спасти ее и выглядеть героем в ее глазах.

— Предупреждаю вас, Стюарт, до конца недели она станет мастером по серфингу и кончится тем, что она будет спасать вас.

— Знаю, — кивнул Стюарт. — Но к тому времени, как это случится, я хочу научить ее прыгать с вышки на эластичном тросе.

Мэгги побледнела и быстро повернулась к Коннору.

— Не беспокойтесь, миссис Фицджералд, — быстро добавил Стюарт. — Задолго до этого вы все уже будете в Америке.

Тара взяла Стюарта под руку.

— Пошли, сверхчеловек. Давай найдем еще одну волну, из которой ты меня спасешь.

Стюарт вскочил и сказал, повернувшись к Коннору:

— Если вы когда-нибудь узнаете, что вашу дочь похитили, я не потребую и не приму выкупа ни в долларах, ни в какой-либо другой валюте.

Тара покраснела.

— Пошли, — сказала она, и они побежали к пляжу.

— А я впервые даже не попытаюсь вступить в переговоры, — сказал Коннор Мэгги, потягиваясь и улыбаясь.

— Приятный молодой человек, — Мэгги взяла мужа за руку. — Только жаль, что он не ирландец.

— Могло бы быть хуже, — ответил Коннор, вставая со стула. — Он мог бы быть англичанином.

Когда они шли к пляжу, Мэгги сказала:

— Знаешь, она сегодня утром пришла домой только в пять часов.

— Не говори мне, что ты всю ночь не спишь, когда Тара уходит на свидание, — Коннор улыбнулся.

— Говори потише, Коннор Фицджералд, и помни, что она — наш единственный ребенок.

— Она уже не ребенок, Мэгги, — сказал он. — Она взрослая женщина, и через год ее будут называть доктор Фицджералд.

— А ты о ней, конечно, не беспокоишься.

— Ты знаешь, что беспокоюсь, — Коннор обнял Мэгги за плечи. — Но если у нее роман со Стюартом — хотя это не мое дело, — то она могла выбрать кавалера и похуже.

— Я начала спать с тобой, только когда мы обвенчались. И даже когда мне сказали, что ты пропал без вести во Вьетнаме, я ни разу не взглянула на другого мужчину, хотя у меня не было недостатка в предложениях.

— Знаю, дорогая, — кивнул Коннор. — Но к тому времени ты уже знала, что я незаменим.

Коннор отпустил Мэгги и побежал к морю, оглядываясь, чтобы она не слишком отстала. Когда она его все-таки догнала, она совсем запыхалась.

— Деклан О’Кэйси сделал мне предложение задолго до…

— Знаю, дорогая, — снова кивнул Коннор. — И не проходит дня, чтобы я не благодарил Бога, что ты дождалась меня. Это поддерживало во мне жизнь, когда я сидел в плену во Вьетнаме. Это — и еще надежда увидеть Тару.

Слова Коннора напомнили Мэгги о том, что она, к сожалению, не может больше иметь детей. Она выросла в очень большой семье и сама хотела иметь большую семью. Она так и не примирилась с простой философией своей матери: «На все воля Божья».

Когда Коннор был во Вьетнаме, она проводила с Тарой много счастливых часов. Но как только он вернулся, девочка сразу же перенесла свою привязанность на него, и хотя Мэгги по-прежнему была близка с дочерью, она знала, что к Коннору Тара относится гораздо душевнее.

Когда Коннор поступил стажером в «Мэрилендскую страховую компанию», Мэгги очень удивилась. Она всегда думала, что, как его отец, Коннор хотел бы работать в правоохранительных органах. Но потом он ей рассказал, чем будет заниматься на самом деле. Хотя он не объяснил всех подробностей, он сообщил ей, кто будет его работодателем и какую важную роль играет неофициальный сотрудник прикрытия, или НСП. Мэгги честно хранила тайну. То, что ей было запрещено обсуждать работу своего мужа с подругами и коллегами, иногда ставило ее в неловкое положение. Но она решила, что это — лишь небольшое неудобство, особенно по сравнению с тем положением, в которое многих других жен ставили их мужья, когда они очень охотно обсуждали с ними свою работу во всех подробностях, а свои внебрачные отношения старались скрывать.

Она лишь надеялась, что когда-нибудь ее дочь найдет мужчину, готового сидеть на скамейке всю ночь, чтобы только увидеть, как она отдернет занавеску.

Глава седьмая

Джексон закурил сигарету и начал внимательно слушать, что ему говорит человек из Белого дома.

Когда Ллойд в конце концов кончил говорить, он отпил глоток минеральной воды, поставленной перед ним официантом, и приготовился слушать, какой первый вопрос задаст ему бывший заместитель директора ЦРУ.

Джексон погасил сигарету.

— Могу я спросить, почему вы решили, что я самый подходящий человек для выполнения этого задания?

Ллойд не удивился. Он уже решил, что если Джексон задаст ему этот вопрос, он просто-напросто скажет правду.

— Мы знаем, что вы оставили свой пост в ЦРУ из-за… из-за разногласий, — Ллойд подчеркнул это слово, — с Элен Декстер, несмотря на то что у вас была репутация безупречного работника и вы считались ее естественным преемником. Но после того, как вы уволились — по причинам, которые кажутся несколько странными, — то не сумели найти работу, достойную вашей квалификации. Мы подозреваем, что Декстер тоже сыграла в этом какую-то роль.

— Одного телефонного звонка вполне достаточно, — сказал Джексон, — чтобы — говорю вам конфиденциально — чтобы вас вычеркнули из любого списка кандидатов. Я не люблю плохо говорить о людях, которые еще живы, но в случае с Элен Декстер я готов сделать исключение. — Он закурил новую сигарету. — Видите ли, Элен Декстер считает, что Том Лоуренс занимает второй по важности пост в Америке. Это она является истинным защитником веры, последним бастионом обороны отечества, и для нее избранные политические деятели — это всего лишь временное неудобство, которое избиратели рано или поздно устранят.

— Президент не раз в этом убеждался, — сочувственно кивнул Ллойд.

— Президенты приходят и уходят, мистер Ллойд. Держу пари, что, как и все мы, ваш шеф — живой человек, и, значит, Декстер будет собирать на него досье, которое должно как дважды два четыре доказать, что он недостаточно компетентен, чтобы быть избранным на второй срок. И, кстати, наверняка у нее есть такое же пухлое досье и на вас.

— Значит, мы должны начать составлять наше собственное досье, мистер Джексон. И я думаю, нет человека, который сделал бы это лучше вас.

— С чего, по-вашему, я должен начать?

— Прежде всего вы должны расследовать, кто стоял за убийством Рикардо Гусмана в Боготе, — сказал Ллойд. — У нас есть основания полагать, что здесь прямо или косвенно замешано ЦРУ.

— Без согласия президента? — недоверчиво спросил Джексон.

Ллойд кивнул, вынул из портфеля папку и протянул Джексону. Тот раскрыл ее.

— Не спешите, прочтите все внимательно, — сказал Ллойд. — Потому что вы должны все это запомнить.

Джексон стал читать и высказывать свои соображения, еще не закончив даже первую страницу.

— Если мы предположим, что это был убийца-одиночка, не связанный ни с какой организацией, то вычислить его практически невозможно. Такие люди не оставляют своего обратного адреса. — Джексон помедлил. — Но если здесь замешано ЦРУ, значит, Декстер уже опередила нас дней на десять. Она, может быть, уже превратила в тупик любую тропинку, которая могла бы вывести нас на убийцу, разве что…

— Разве что? — спросил Ллойд.

— Я — не единственный, кому эта женщина отравила жизнь. Вполне возможно, что в Боготе есть еще кто-то… — Он помолчал. — Сколько у меня времени?

— Через три недели новый президент Колумбии приедет с официальным визитом в Вашингтон. Было бы хорошо, если бы мы к этому времени что-то узнали.

— Похоже, я снова чувствую себя в своей тарелке, — сказал Джексон, гася сигарету. — Помимо того, что на этот раз я имею удовольствие сражаться с Элен Декстер. — Он закурил новую сигарету. — На кого я работаю?

— Официально — ни на кого, но неофициально вы работаете на меня. Вам будут платить, как если бы вы все еще были сотрудником ЦРУ. На ваш счет ежемесячно будут поступать деньги, хотя, по понятным причинам, ваша фамилия не будет фигурировать ни в каких бумагах. Я свяжусь с вами, как только…

— Нет, мистер Ллойд, — перебил его Джексон. — Я сам свяжусь с вами, как только мне будет что сообщить. Двусторонние контакты гораздо более чреваты тем, что кто-то может вклиниться между нами. Все, что мне будет нужно, — это номер телефона, который нельзя отследить.

Ллойд написал на салфетке семь цифр.

— Это мой личный телефон, минуя секретаршу. После полуночи он автоматически переключается на мой домашний телефон, который стоит рядом с кроватью. Можете звонить мне в любой час дня и ночи. Если вы будете за границей, не заботьтесь о разнице во времени: я не возражаю, чтобы меня разбудили когда угодно.

— Это хорошо, — кивнул Джексон. — Ибо я думаю, что Элен Декстер никогда не спит.

Ллойд улыбнулся.

— Мы все продумали?

— Не совсем, — ответил Джексон. — Когда вы выйдете, поверните направо, а потом опять направо. Не оглядывайтесь и не останавливайте такси, пока не пройдете четыре квартала. Отныне вам придется мыслить так, как мыслит Декстер, и не забудьте, что она мыслит так уже тридцать лет. Я знаю только одного человека, который опережает ее мысли.

— Надеюсь, это вы, — улыбнулся Ллойд.

— Боюсь, что нет.

— Не говорите мне, что он работает на Декстер.

Джексон кивнул.

— Хотя он — мой лучший друг, но если Декстер прикажет ему убить меня, в Вашингтоне нет страховой компании, которая застрахует мою жизнь. Если вы хотите одолеть их обоих, надейтесь, что за последние восемь месяцев я еще не утратил сноровки.

Оба поднялись.

— До свиданья, мистер Ллойд, — Джексон пожал руку собеседнику. — Очень жаль, что это — наша первая и последняя встреча.

— Но мне казалось, мы договорились… — сказал Ллойд, вглядываясь в своего нового рекрута.

— Сотрудничать, но не встречаться, мистер Ллойд. Видите ли, если мы встретимся еще раз, Декстер сочтет, что это не простое совпадение.

Ллойд кивнул.

— Ладно, жду от вас известий.

— И мистер Ллойд, — добавил Джексон, — не ходите снова в Национальную галерею — разве что лишь для того, чтобы посмотреть картины.

— Почему? — Ллойд нахмурился.

— Потому что сонный сторож в 71-й галерее был посажен туда в тот день, когда вы поступили на свою нынешнюю службу. Это — данные из вашего досье. Вы ходите туда раз в неделю. Кто ваш любимый художник? Все еще Хоппер?

У Ллойда пересохло во рту.

— Значит, Декстер уже знает о нашей встрече?

— Нет, — сказал Джексон. — Вам повезло: сегодня у сторожа выходной.

Хотя Коннор много раз видел, как его дочь плачет, когда она была еще девочкой — поранив ногу, или из-за задетого самолюбия, или просто потому, что что-то пошло не так, как ей хотелось, — сегодня все было иначе. Когда она обнимала Стюарта, Коннор притворился, будто рассматривает книжки на стенде киоска, и вспоминал минувший отпуск — наверное, самый приятный в его жизни. Он прибавил в весе пару фунтов и почти обучился серфингу. Мэгги даже перестала каждое утро напоминать ему, что Тара предыдущим вечером не вернулась домой. Это значило, что его жена пусть неохотно, но одобрила роман своей дочери.

Коннор купил в киоске газету «Сидней монинг гералд» и перелистал ее, читая только заголовки, пока не дошел до раздела «Международные новости». Поперек трех колонок на нижней части страницы шел заголовок: «Блестящая победа Эрреры на выборах в Колумбии». Он прочел, что Эррера подавляющим большинством голосов победил кандидата от национальной партии, выдвинутого перед самыми выборами, после гибели Рикардо Гусмана. Дальше говорилось, что скоро Эррера отправится с официальным визитом в Соединенные Штаты, чтобы обсудить с президентом Лоуренсом проблемы, с которыми в настоящее время столкнулась Колумбия. В частности…

— Как ты думаешь, это подойдет для Джоан?

Коннор посмотрел на жену, державшую в руках эстамп с изображением Сиднейской гавани.

— Я бы сказал, это слишком современный стиль.

— Заканчивается посадка на рейс 816 компании «Юнайтед Эрлайнз» на Лос-Анджелес, — объявил громкоговоритель аэропорта. — Пассажиров просят немедленно пройти к выходу № 27.

Коннор и Мэгги быстро направились к залу для улетающих, стараясь держаться на несколько шагов впереди своей дочери и Стюарта, которые шли, взявшись за руки. Пройдя паспортный контроль, Коннор задержался, пока Мэгги говорила служащему, что за ней следуют еще два пассажира. Когда Тара появилась из-за угла, Коннор нежно обнял ее за плечи.

— Я понимаю, это не утешение, но мы с твоей матерью думаем, что он…

— Знаю, — ответила Тара, всхлипывая. — Как только я вернусь в Стэнфорд, я сразу же попрошу разрешения закончить свою докторскую диссертацию[25] в Сиднейском университете.

Коннор увидел, что Мэгги разговаривает со стюардессой у выхода на рейс.

— Что, она так боится летать? — прошептала стюардесса, увидев, что девушка всхлипывает.

— Нет, ей просто пришлось оставить очень дорогую для нее вещь, которую не пропустили через таможню.

Почти все четырнадцать часов, что длился полет от Сиднея до Лос-Анджелеса, Мэгги спала. Тара всегда удивлялась, как это ей удается. Сама она никогда не могла даже вздремнуть в самолете хотя бы на несколько минут, сколько бы снотворного она ни приняла. Она взяла отца за руку. Он улыбнулся ей, но ничего не сказал.

Тара улыбнулась в ответ. Всю ее жизнь отец был центром ее существования. Она никогда не беспокоилась о том, что, может быть, никогда не встретит человека, который займет его место; ее гораздо больше волновало то, что отец не сможет с этим примириться. Теперь, когда это случилось, она с облегчением обнаружила, что отец — на ее стороне. Труднее оказалось добиться поддержки матери.

Тара знала, что будь на то воля матери, она все еще оставалась бы девственницей и, возможно, до сих пор жила бы дома в Вашингтоне. Только в одиннадцатом классе она перестала верить, что может забеременеть, если поцелуется с мальчиком. Это произошло тогда, когда ее одноклассница дала ей изрядно потрепанный экземпляр книги «Радость секса». По ночам, съежившись под одеялом, Тара при свете карманного фонарика перелистывала страницу за страницей.

Но только после окончания школы в Стоун-Ридже она потеряла невинность — и, если верить тому, что ей говорили подруги, она была последней в своем классе. Тара отправилась с родителями в долгожданную поездку в страну прадедов. В Ирландию и ее народ она влюбилась сразу после приземления в Дублине. В первый вечер за ужином в гостинице она сказала отцу, что не понимает, почему столько ирландцев не захотели оставаться на родине, а предпочли эмигрировать в Америку.

Молодой официант, который обслуживал их, посмотрел на нее сверху вниз и продекламировал:

«В Ирландии всем людям было больно,

Своей страной все были недовольны».

«О нет! Довольны были все кругом,

Когда мечом владели и пером».

— Уолтер Сэвэдж Лэндор,[26] — сказала Мэгги. — А вы знаете, какая следующая строка?

Официант поклонился и продекламировал:

— «Когда же Тара[27] поднялась высоко…»

Тара покраснела, а Коннор рассмеялся. Официант озадаченно посмотрел на нее.

— Меня зовут Тара, — объяснила девушка.

Перед тем как убрать тарелки, официант снова поклонился. Пока Коннор расплачивался, а Мэгги надевала пальто, официант пригласил Тару выпить с ним в пабе, когда кончится его смена. Тара охотно согласилась.

Следующие два часа она провела, смотря по телевизору старый фильм, а в полночь спустилась вниз. Она пошла в паб, который предложил Лиам: он был всего в нескольких сотнях шагов от гостиницы, и когда Тара вошла туда, Лиам уже ждал у стойки. Лиам сразу же предложил ей насладиться пивом «Гиннес». Ее не удивило, что он временно нанялся работать официантом во время каникул (он учился на последнем курсе колледжа Троицы, где изучал ирландскую поэзию). Однако Лиам удивился, как хорошо Тара знает Йейтса, Джойса, Уайльда и Синга.

Через два часа юноша проводил ее до гостиницы, нежно поцеловал ее в губы и спросил:

— Сколько времени ты будешь в Дублине?

— Еще два дня.

— Ну, так давай не потеряем зря ни минуты.

После трех почти бессонных ночей она уехала в Килкенни, где родился Оскар Фицджералд, чувствуя, что может прибавить пару новых сведений к книге «Радость секса».

Когда Лиам нес чемоданы к взятой напрокат машине, Коннор дал ему хорошие чаевые и прошептал:

— Спасибо.

Тара смущенно покраснела.

В Стэнфорде на втором курсе у Тары был, если можно так выразиться, роман со студентом-медиком. Но только когда он сделал ей предложение, она сообразила, что не хочет провести с ним всю оставшуюся жизнь. Ей потребовалось гораздо меньше года, чтобы прийти к прямо противоположному выводу в отношении Стюарта.

Впервые они встретились, столкнувшись во время серфинга. Это была ее вина: она не смотрела, куда движется, когда он спускался с большой волны, и она врезалась в него. Оба взлетели в воздух. Когда он поднял ее, она ожидала, что он ее обругает.

Вместо этого он только улыбнулся и сказал:

— В будущем старайтесь держаться подальше от полосы скоростного движения.

Немного позднее она снова повторила то же самое — но на сей раз намеренно, и он это понял.

Он засмеялся и сказал:

— У меня есть два варианта: либо я начну давать вам уроки, либо мы пойдем пить кофе. Иначе наша следующая встреча будет в местной больнице. Что вы предпочитаете?

— Начнем с кофе.

В эту ночь Тара уже хотела переспать со Стюартом, а когда десять дней спустя она улетала, жалела, что заставила его ждать три дня…

— Говорит капитан. Мы начинаем спуск к Лос-Анджелесу.

Мэгги внезапно проснулась, потерла глаза и улыбнулась дочери.

— Я заснула? — спросила она.

— Как только самолет взлетел, — ответила Тара.

После того как они забрали свой багаж, Тара попрощалась с родителями и пошла на свой внутренний рейс в Сан-Франциско. Когда она исчезла в толпе пассажиров, Коннор шепнул Мэгги:

— Меня не удивит, если она вернется и первым же рейсом улетит обратно в Сидней.

Мэгги кивнула.

Они поспешили к своему внутреннему рейсу. На этот раз Мэгги заснула еще до того, как кончился инструктаж о правилах соблюдения безопасности. Пока они летели через всю территорию Соединенных Штатов, Коннор попытался на время забыть о Таре и Стюарте и сосредоточиться на том, что ему нужно сделать в Вашингтоне. Через три месяца его должны вычеркнуть из списка кадровых исполнителей, а он все еще не знал, в какой отдел его переведут. Он боялся, что ему предложат работу в штаб-квартире с девяти до пяти — читать молодым сотрудникам лекции о своем опыте работы. Он уже предупредил Джоан, что уволится, если ему не предложат чего-нибудь более интересного: он не создан для преподавательской работы.

В прошлом году ему намекали, что предложат один или два поста на передней линии, но это было еще до того, как его начальник уволился без всякого объяснения. Несмотря на свой двадцативосьмилетний стаж и несколько хороших характеристик, Коннор знал, что теперь, когда Крис Джексон больше не работает в компании, его будущее, возможно, — вовсе не такое радужное, как ему раньше казалось.

Глава восьмая

— Вы уверены, что Джексону можно доверять?

— Нет, господин президент, не уверен. Но я уверен в одном: Джексон терпеть не может — повторяю, терпеть не может — Элен Декстер, так же как вы и я.

— Ну, что ж, это хорошая личная характеристика, — сказал президент. — Что еще побудило вас обратиться к нему? Потому что если ненависть к Элен Декстер — это главное условие пригодности для этой работы, то кандидатов на этот пост хоть отбавляй.

— У него есть и другие качества, которые нам нужны. Вот его послужной список: боевой офицер во Вьетнаме, глава контрразведки, не говоря уже о его репутации на посту заместителя директора ЦРУ.

— Так почему он вдруг уволился, хотя ему предстояла такая многообещающая карьера?

— Думаю, потому, что его карьера была чересчур многообещающей, и он выглядел слишком серьезным претендентом на пост Элен Декстер.

— Если он сможет доказать, что она отдала приказ убить Рикардо Гусмана, он и будет серьезным претендентом на этот пост. Кажется, Энди, вы выбрали самого лучшего человека для этой работы.

— Джексон мне сказал, что есть кто-то лучше его.

— Так попробуем и его завербовать.

— Я тоже так подумал. Но выяснилось, что он работает в ЦРУ.

— Ладно, но, по крайней мере, он не знает, что Джексон работает на нас. Что еще он сказал?

Ллойд открыл папку и начал подробно рассказывать президенту о своей беседе с бывшим заместителем директора ЦРУ. Когда он закончил, президент спросил:

— Вы хотите сказать, что мне остается лишь сидеть и плевать в потолок, пока Джексон что-нибудь не выяснит?

— Таково было его условие, если вы хотите, чтобы он взялся за это задание. Но у меня такое ощущение, что Джексон — тоже не тот человек, который будет сидеть и плевать в потолок.

— Дай Бог, чтобы так, потому что Декстер очень уж действует мне на нервы. Будем надеяться, что Джексон даст нам достаточно длинную веревку, на которой мы ее повесим. И, кстати, давайте местом казни сделаем Розовый сад.[28]

Ллойд засмеялся.

— И тогда, вдобавок, мы получим еще несколько республиканских голосов за законопроект о безопасности на улицах и сокращении преступности.

Президент улыбнулся.

— Кто следующий? — спросил он.

Ллойд посмотрел на часы.

— Сенатор Беделл уже некоторое время ждет в приемной.

— Чего он теперь хочет?

— Он хочет поговорить с вами о последних поправках к законопроекту о сокращении вооружений.

Президент нахмурился.

— Вы обратили внимание, сколько пунктов набрал Жеримский в последнем рейтинге?

Мэгги начала набирать номер 650, как только они вошли в свой джорджтаунский дом, а Коннор стал распаковывать чемоданы, прислушиваясь, о чем его жена говорит с их дочерью.

— Звоню тебе только для того, чтобы сказать, что мы прибыли благополучно, — начала она.

Коннор улыбнулся, услышав это неубедительное объяснение. Тара, конечно, не попалась на эту удочку, но он знал, что она будет подыгрывать Мэгги.

— Спасибо за звонок, мама, рада тебя слышать.

— У тебя все в порядке? — спросила Мэгги.

— Да, — ответила Тара и в дальнейшем разговоре дала понять матери, что она не собирается предпринимать никаких поспешных действий. Когда она сочла, что убедила мать, она спросила: — Папа здесь?

— Да, — Мэги передала трубку Коннору.

— Папа, ты можешь оказать мне одну услугу?

— Конечно.

— Пожалуйста, объясни маме, что я не собираюсь делать никаких глупостей. После того как я приехала, Стюарт звонил мне уже два раза, и он хочет… — Тара запнулась, — он хочет на Рождество приехать в Америку. Я уверена, что как-нибудь сумею продержаться до этого. Кстати, папа, я думаю, мне нужно тебя предупредить, какой рождественский подарок я хотела бы получить.

— Какой же, дорогая?

— Оплати все мои международные звонки за будущие восемь месяцев. Подозреваю, что это обойдется дороже, чем машина, которую ты мне обещал, когда я защищу докторскую диссертацию.

Коннор засмеялся.

— Так что скорее получай то повышение в должности, о котором ты нам говорил в Австралии. До свиданья, папа.

— До свиданья, дорогая.

Коннор положил трубку и улыбнулся Мэгги. Он уже собирался в десятый раз сказать ей, чтобы она перестала беспокоиться, когда зазвонил телефон. Он поднял трубку, решив, что это опять звонит Тара. Но это была не она.

— Простите, что я звоню, как только вы вернулись, — сказала Джоан. — Но я только что говорила с боссом, и у нас вроде бы случилось что-то очень важное. Когда вы можете приехать?

Коннор посмотрел на часы.

— Я буду у вас минут через двадцать, — сказал он и повесил трубку.

— Кто это? — спросила Мэгги, продолжая распаковывать чемодан.

— Джоан. Она хочет, чтобы я подписал несколько срочных контрактов. Это не займет много времени.

— Черт! — сказала Мэгги. — Я ведь так и не купила ей сувенир…

— Я найду для нее что-нибудь по пути в офис.

Коннор быстро вышел из комнаты, сбежал по лестнице и вышел из дома, прежде чем Мэгги успела его еще о чем-нибудь спросить. Он сел в свою старую тойоту, но она долго не заводилась. Наконец «старый танк», как Тара называла эту машину, завелся, и Коннор вырулил на 28-ую улицу. Через четверть часа он свернул на М-стрит, откуда, сделав левый поворот, спустился по пандусу в никак не помеченную подземную стоянку.

Когда Коннор вошел в здание, дежурный у входа прикоснулся рукой к полям шляпы и сказал:

— Добро пожаловать домой, мистер Фицджералд. Не ожидал увидеть вас раньше понедельника.

— Я тоже не собирался приехать раньше, — улыбнулся ему Коннор и направился к лифтам.

Он поднялся на седьмой этаж. Когда он вышел в коридор, его приветствовала секретарша, сидевшая за столом под табличкой с надписью: «Мэрилендская страховая компания». Указатель на первом этаже гласил, что эта уважаемая фирма расположена на седьмом, восьмом, девятом и десятом этажах.

— Рада вас видеть, мистер Фицджералд, — сказала секретарша. — Вас ждет посетитель.

Коннор улыбнулся, кивнул и пошел по коридору. Дойдя до угла, он увидел, что у дверей его кабинета стоит Джоан. По выражению ее лица он понял, что она уже давно ждет. Тут он вспомнил, что́ ему перед выходом из дома сказала Мэгги, — но Джоан явно думала не о том, какой сувенир ее ждет.

— Директриса пришла несколько минут назад, — сообщила Джоан, открывая дверь Коннору.

Коннор вошел в кабинет. За его столом сидела женщина, которая, насколько ему было известно, никогда не уходила в отпуск.

— Простите, что заставил вас ждать. Я только…

— У нас появилась проблема, — перебила его Элен Декстер, подвигая к нему через стол папку.

— Дайте мне одну хорошую нить, и я ее разовью, — сказал Джексон.

— Я бы рад, Крис, — сказал начальник полиции Боготы. — Но один или двое ваших бывших сотрудников уже мне сообщили, что вы теперь — persona non grata.[29]

— Я не знал, что вы настолько щепетильны, чтобы обращать внимание на такие пустяки, — ответил Джексон, наливая полицейскому виски.

— Крис, вы должны понять, что когда вы были представителем своего правительства, игра шла в открытую.

— Насколько я помню, включая ваш магарыч.

— Ну, конечно, — небрежно сказал начальник полиции. — Не мне вам говорить, что расходы надо оплачивать. — Он отхлебнул виски. — Как вы хорошо знаете, инфляция в Колумбии очень высокая. Моя зарплата не покрывает даже повседневных расходов.

— Следует ли из этой короткой лекции, что ставка остается прежней, даже несмотря на то что я — persona non grata? — спросил Джексон.

Начальник полиции допил виски, вытер усы и ответил:

— Крис, в обеих наших странах президенты приходят и уходят — но только не старые друзья.

Джексон улыбнулся, достал из кармана конверт и под столом протянул его своему собеседнику. Начальник полиции заглянул внутрь, расстегнул карман мундира и спрятал туда конверт.

— Я вижу, ваш новый работодатель, увы, не позволяет вам прежней свободы, когда дело доходит до… гм… расходов.

— Одна хорошая нить — это все, что мне нужно.

Начальник полиции поднял пустой стакан и подождал, пока бармен не наполнил его. Он сделал большой глоток.

— Я всегда думал, Крис, что если вы ищете чего-то подешевле, нет лучшего места, чем ломбард. — Он улыбнулся, допил свой стакан и встал из-за стола. — И, помня о вашей проблеме, дорогой друг, я бы начал с района Сан-Викторина, и там я бы всего-навсего исследовал витрины.

Кончив читать подробности конфиденциального меморандума, Коннор передал папку обратно директору ЦРУ.

Ее первый вопрос его удивил.

— Сколько времени вам осталось до ухода на пенсию?

— Первого января будущего года я перестану быть кадровым исполнителем, но, естественно, хотел бы остаться работать в компании.

— В настоящее время будет не очень легко использовать ваши особые способности, — холодно сказала Элен Декстер. — Однако у меня есть вакансия, на которую я могу вас рекомендовать. — Она помолчала. — Это — должность директора нашего кливлендского отделения.

— Кливлендского?

— Да.

— После двадцативосьмилетнего стажа работы в этой компании, — сказал Коннор, — я надеялся, что вы сможете найти для меня что-нибудь здесь, в Вашингтоне. Вы, конечно, знаете, что моя жена — глава приемной комиссии Джорджтаунского университета. Ей будет невозможно найти аналогичную должность в штате Огайо.

Последовала долгая пауза.

— Я была бы рада вам помочь, — так же холодно произнесла Элен Декстер, — но в настоящее время в Лэнгли для вас нет ничего подходящего. Если вы согласитесь принять пост в Огайо, возможно, года через два мы сможем помочь вам вернуться в Вашингтон.

Коннор посмотрел на женщину, под началом которой он работал последние двадцать шесть лет, и болезненно ощутил, что она ударяет его тем же смертельным кинжалом, которым раньше пырнула многих его коллег. Но почему — после того как он всегда в точности выполнял все ее указания? Он посмотрел на папку. Или президент потребовал, чтобы кого-то принесли в жертву из-за действий ЦРУ в Колумбии? Неужели пост в Кливленде — это достойная награда для него за долгие годы безупречной службы?

— У меня есть другой выбор?

— Вы всегда можете претендовать на досрочную пенсию, — сухо сказала Декстер, как будто речь шла об уходящем на покой шестидесятилетием привратнике ее многоквартирного дома.

Коннор сидел молча, не веря своим ушам. Он отдал компании столько лет, и, подобно многим ее сотрудникам, несколько раз рисковал жизнью.

Элен Декстер поднялась из-за стола.

— Когда вы примете решение, дайте мне знать, — и она вышла, не произнеся больше ни одного слова.

Коннор сел за свой стол и некоторое время собирался с мыслями. Он вспомнил, как Крис Джексон рассказал ему, что восемь месяцев назад у него с Элен Декстер был почти точно такой же разговор. Только ему предложили не Кливленд, а Милуоки. Коннор тогда заявил Джексону с апломбом:

— Нет, со мной такого случиться не может. В конце концов, я — игрок в команде, и никто не заподозрит меня в том, будто я хочу занять ее место.

Но Коннор совершил более страшный грех. Выполняя приказ Декстер, он ненамеренно явился причиной ее возможного увольнения. Если его не будет в ЦРУ, она, вероятно, снова удержится на своем посту. Сколько других добросовестных сотрудников за эти годы было принесено в жертву на алтарь ее самолюбия?

В кабинет вошла Джоан, прервав его размышления. Она сразу поняла, что встреча окончилась плохо.

— Я могу чем-нибудь помочь? — тихо спросила она.

— Нет, ничем, спасибо, Джоан. — Коннор тяжело вздохнул и, помолчав, добавил: — Вы знаете, что скоро я перестану быть кадровым исполнителем.

— Первого января, — кивнула секретарша. — Но с вашим послужным списком вы, конечно, получите большой кабинет, удобные часы работы, и у вас будет длинноногая секретарша.

— Кажется, нет, — Коннор покачал головой. — Единственная работа, которую мне предлагают, — это должность главы кливлендского отделения, и, конечно, тут и речи не идет о длинноногой секретарше.

— В Кливленде? — недоверчиво переспросила Джоан.

Коннор кивнул.

— Сука!

Коннор посмотрел на Джоан, не скрывая своего удивления. За девятнадцать лет это было самое страшное ругательство, которое он услышал от нее, не говоря уже о том, что сейчас оно относилось к директору ЦРУ.

Джоан посмотрела ему в глаза и спросила:

— А что вы скажете Мэгги?

— Не знаю. Но после того, как я двадцать восемь лет ее обманываю, возможно, я что-нибудь придумаю.

Когда Крис Джексон открыл парадную дверь, прозвенел колокольчик, предупреждавший хозяина ломбарда, что кто-то вошел в помещение.

В Боготе больше ста ломбардов, большинство из них находится в районе Сан-Викторина. С тех пор как Джексон был младшим агентом, ему еще ни разу не приходилось ходить так много. Он уже начал думать, что его старый друг — начальник полиции Боготы — направил его по ложному следу. Но он продолжал ходить по ломбардам, так как знал, что этот полицейский надеется в будущем получить еще один такой же конверт с деньгами.

Эскобар поднял глаза от вечерней газеты. Старый ломбардщик всегда мог заранее узнать — еще до того как посетитель дошел до прилавка, — кто явился к нему: продавец или покупатель — по тому, как он смотрел, как был одет, даже по его походке. Одного взгляда на этого посетителя было достаточно, чтобы Эскобар не пожалел, что он не закрыл лавку раньше.

— Добрый вечер, сэр, — Эскобар поднялся с табуретки; он всегда добавлял слово «сэр», когда считал, что это покупатель. — Чем могу быть полезен?

— Винтовка в витрине…

— О да, сэр, вы знаете толк в вещах. Это действительно предмет, интересный для коллекционера.

Эскобар направился к окну, вынул футляр, положил его на прилавок и, открыв, позволил клиенту внимательно рассмотреть его содержимое.

Джексону достаточно было одного взгляда на винтовку ручной работы, чтобы понять ее происхождение. Он не удивился, увидев, что одна гильза была пустая.

— Сколько вы просите за нее?

— Десять тысяч долларов, — ответил Эскобар, уловив американский акцент. — Я не могу продать ее дешевле. Я уже получил на нее много предложений.

После трех дней беспрерывной ходьбы по городу у Джексона не было охоты торговаться. Но у него не было с собой таких денег, и он не мог просто выписать чек или дать кредитную карточку.

— Могу ли я заплатить задаток, — спросил он, — и забрать покупку завтра утром?

— Конечно, сэр, — ответил Эскобар. — Но за эту драгоценную вещь я хотел бы получить задаток в десять процентов.

Джексон кивнул и достал из внутреннего кармана бумажник, вынул оттуда несколько банкнот и протянул их Эскобару.

Тот тщательно пересчитал десять стодолларовых бумажек, положил их в кассу и написал расписку.

Джексон взглянул на раскрытый футляр, улыбнулся, вынул пустую гильзу и положил ее в карман.

Ломбардщик был удивлен — не потому, что Джексон взял гильзу, а потому, что он мог бы поклясться, что когда он купил эту винтовку в футляре все двенадцать патронов были на месте.

— Я бы в момент уложилась и завтра была у тебя, — сказала она, — если бы не мои родители.

— Я уверен, они бы поняли, — подтвердил Стюарт.

— Возможно, — сказала Тара. — Но все равно я чувствовала бы себя виноватой после того, как мой отец столь многим пожертвовал, чтобы я могла закончить диссертацию. Не говоря уже о моей матери. У нее бы, наверное, случился бы сердечный приступ.

— Но ты говорила, что выяснишь, разрешит ли тебе твой научный руководитель закончить диссертацию в Сиднее.

— Дело не в моем научном руководителе, — сказала Тара. — Дело в декане.

— В декане?

— Да. Когда вчера мой научный руководитель разговаривал с ним на эту тему, декан сказал, что об этом не может быть и речи. — Последовало долгое молчание, и Тара спросила: — Стюарт, ты все еще слушаешь?

— Конечно, — при этом Стюарт вздохнул так тяжело, что его вздох сделал бы честь шекспировскому герою.

— Осталось всего лишь восемь месяцев, — напомнила ему Тара. — Я даже могу сказать тебе, сколько это дней. И не забудь, ты будешь здесь на Рождество.

— Я жду не дождусь этого, — сказал Стюарт. — Только надеюсь, твои родители не сочтут, будто я им навязываюсь. Ведь они могут сказать, что они тебя долго не видели.

— Не дури! Они очень обрадовались, когда я сообщила, что ты приедешь. Ты же знаешь: мама тебя обожает, и ты первый, о ком папа сказал доброе слово.

— Он замечательный человек.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Ладно, прекращаем болтать, а то папе потребуется повышение по службе, чтобы оплатить мои счета за телефон. Кстати, в следующий раз — твоя очередь звонить.

Стюарт притворился, будто не заметил, как неожиданно Тара сменила тему разговора.

— Мне всегда кажется странным, что ты все еще на работе, когда я уже засыпаю.

— Ну, что ж, я знаю, как это поправить, — сказал Стюарт.

Когда он открыл дверь, зазвенела сигнализация. Стенные часы во внешнем помещении пробили два. Он отодвинул занавеску из бусинок, вошел в лавку и посмотрел на витрину. Футляра с винтовкой там не было.

Через несколько минут он нашел его под прилавком.

Он пересчитал все детали и заметил, что одной гильзы не хватает, сунул футляр под мышку и вышел так же быстро, как и вошел. Он не боялся, что его застукают: начальник полиции заверил его, что о взломе будет доложено не раньше, чем через полчаса. Перед тем как закрыть за собой дверь, он посмотрел на стенные часы. Было двенадцать минут третьего.

Начальник полиции не виноват, что у его старого друга не хватило наличных, чтобы купить винтовку. И, во всяком случае, он был не прочь еще раз получить плату за одну и ту же информацию. Особенно учитывая, что плата была в долларах.

Она налила ему вторую чашку кофе.

— Мэгги, я думаю уйти из компании и подыскать себе работу, на которой мне не придется много разъезжать по белу свету. — Он посмотрел на жену, ожидая, что она скажет.

Мэгги поставила кофейник на конфорку, отхлебнула свой кофе и спросила:

— Почему именно сейчас?

— Председатель сказал, что меня снимут с работы по похищениям и выкупам; вместо меня этим будет заниматься более молодой человек. Такова политика компании.

— Но в компании наверняка есть масса другой работы для человека с твоей квалификацией и опытом.

— Председатель предложил мне возглавить наше отделение в Кливленде.

— В Кливленде? — недоверчиво спросила Мэгги. — Почему председатель так хочет от тебя избавиться?

— Не знаю. Во всяком случае, я уже отказался от этого предложения. И я все еще могу получить полную пенсию, — сказал Коннор. — Джоан говорит, что в Вашингтоне есть несколько больших страховых компаний, которые будут рады взять человека с моим опытом.

— Но почему тебя не хочет взять та компания, в которой ты сейчас работаешь? — спросила Мэгги, в упор глядя на своего мужа.

Коннор опустил глаза; он не мог придумать убедительного ответа. Последовала еще более долгая пауза.

— Не кажется ли тебе, что пора сказать мне всю правду? — спросила Мэгги. — Или я должна просто верить каждому твоему слову, как положено покорной жене?

Коннор опустил голову и промолчал.

— Ты никогда не скрывал, что «Мэрилендская страховая компания» — это всего лишь прикрытие для ЦРУ. И я на тебя не давила. Но в последнее время твои хорошо замаскированные командировки выглядят несколько подозрительно.

— Н-не понимаю, — сказал Коннор, запинаясь.

— Когда я получала твой костюм из чистки, там мне сказали, что нашли у тебя в кармане вот это. — Мэгги положила на стол небольшую монетку. — Они сказали, что эти деньги имеют хождение только в Колумбии.

Коннор посмотрел на монету в десять песо, которой в Боготе было достаточно, чтобы позвонить по городскому телефону-автомату.

— Многие жены сразу же сделали бы поспешный вывод, Коннор Фицджералд, — продолжала Мэгги. — Но не забудь: я знаю тебя больше тридцати лет, и я понимаю, что ты не способен на такой обман.

— Клянусь тебе, Мэгги…

— Знаю, Коннор, я всегда мирилась с тем, что у тебя есть важная причина не быть со мной откровенным. — Она перегнулась через стол и взяла мужа за руку. — Но если сейчас тебя без явной причины вышвыривают, как грязную тряпку, не кажется ли тебе, что я имею право знать, чем именно ты занимался в последние двадцать восемь лет?

Джексон попросил таксиста припарковаться около ломбарда и подождать. Он сказал, что проведет в ломбарде только несколько минут, а потом поедет в аэропорт.

Как только он вошел в помещение, Эскобар вышел из задней комнаты. Он выглядел взволнованным. Когда он увидел, кто вошел, он наклонил голову и, не сказав ни слова, повернул ключ на кассовом аппарате и выдвинул ящик. Медленно вынув десять стодолларовых бумажек, он протянул их Джексону.

— Я должен перед вами извиниться, — ломбардщик снизу вверх глядел на высокого американца, — но минувшей ночью кто-то украл винтовку.

Джексон ничего не сказал.

— Странное дело! — продолжал Эскобар. — Тот, кто ее украл, не взял наличных денег.

Джексон опять промолчал. Когда он вышел, Эскобар подумал, что его посетитель почему-то не был удивлен.

Когда такси ехало в аэропорт, Джексон опустил руку в карман пиджака и вынул пустую гильзу. Может быть, он не сумеет доказать, кто именно спустил курок, но теперь у него не было сомнений в том, кто заказал убийство Рикардо Гусмана.

Глава девятая

Вертолет «Найтхок» мягко опустился на траву около пруда между мемориалами Вашингтона и Линкольна. Когда лопасти перестали вращаться, из вертолета спустилась небольшая лесенка. Дверь вертолета открылась, и в ней появился президент Эррера в парадном мундире, который делал его похожим на второстепенного персонажа из второстепенного фильма. Он встал по стойке смирно и откозырнул встречавшим его морским пехотинцам, после чего прошел короткое расстояние до ожидавшего его лимузина. Когда кортеж автомобилей ехал по 17-й улице, на всех флагштоках красовались флаги Соединенных Штатов, Колумбии и округа Колумбия.[30]

Том Лоуренс, Ларри Харрингтон и Энди Ллойд ждали его у южного портика Белого дома. «Чем лучше сшит мундир, чем колоритнее кушак, чем больше на груди орденов и медалей, тем менее значительна страна», — подумал Лоуренс, выступая вперед, чтобы приветствовать своего гостя.

— Антонио, мой дорогой друг! — сказал Лоуренс, когда Эррера обнимал его, хотя до того они встречались только один раз.

Эррера наконец отпустил его, и Лоуренс представил ему Харрингтона и Ллойда. Все они двинулись к Белому дому; засверкали фотовспышки и закрутились видеопленки. В длинном коридоре под большим портретом Джорджа Вашингтона было сделано еще несколько снимков рукопожатий и улыбок.

После положенного трехминутного позирования, когда делались новые фотоснимки, ничего серьезного не обсуждалось. Когда посторонние вышли, государственный секретарь начал наводить разговор на тему нынешних взаимоотношений между обеими странами. Лоуренс был благодарен Харрингтону за брифинг о Колумбии, который он получил утром. Теперь он мог со знанием дела обсуждать соглашение о выдаче преступников, проблему наркотиков, даже вопрос о новом метрополитене, который строила в Боготе американская компания в рамках пакета помощи зарубежным странам.

Государственный секретарь перешел к вопросу о выплате колумбийского долга Соединенным Штатам и об отсутствии паритета между импортом и экспортом, и Лоуренс стал думать о проблемах, с которыми ему предстояло скоро столкнуться.

Законопроект о сокращении вооружений застрял в комиссии, и Энди уже предупредил президента, что голоса складываются не в его пользу. Ему, наверное, придется лично встретиться с некоторыми членами Конгресса, чтобы получить возможность протолкнуть законопроект. Он знал, что ритуальные визиты конгрессменов в Белый дом всего-навсего удовлетворяют их самолюбие, чтобы, вернувшись в свои округа, они могли сообщить избирателям (если они демократы), насколько близки они к президенту, или (если они республиканцы) насколько президент зависит от их поддержки, чтобы добиться принятия того или иного законопроекта. Учитывая, что почти через год ожидались промежуточные выборы,[31] Лоуренс понимал, что в ближайшие недели ему предстояло провести несколько незапланированных встреч.

Он вернулся к нынешнему разговору, когда Эррера сказал:

— …и за это я должен особо вас поблагодарить, господин президент.

Лицо колумбийца расплылось в широкой улыбке, и трое самых влиятельных людей в Америке взглянули на него с удивлением.

— Может быть, вы повторите это, Антонио? — президент был не уверен, что он правильно расслышал слова колумбийского гостя.

— Том, мы сейчас одни в Овальном кабинете. Я хотел сказать, как я вам признателен за то, что вы лично сыграли важную роль в моем избрании.

— Сколько времени вы проработали в «Мэрилендской страховой компании», мистер Фицджералд? — спросил председатель правления.

Это был его первый вопрос в собеседовании, которое длилось уже больше часа.

— В мае будет двадцать восемь лет, мистер Томпсон, — Коннор в упор глядел на человека, который сидел перед ним.

— Ваш послужной список весьма впечатляет, — сказала женщина, сидевшая справа от председателя. — И у вас очень хорошие характеристики. Так что я хочу спросить: почему вы захотели уйти со своей нынешней работы? И, что еще важнее, почему «Мэрилендская страховая компания» готова отпустить вас?

Накануне вечером Коннор обсуждал с Мэгги, как ему ответить на этот вопрос.

— Просто скажи им правду, — посоветовала она. — И не пытайся юлить: ты никогда этого не умел.

Он и не ожидал, что она посоветует ему что-нибудь другое.

— Мое предстоявшее повышение означало перевод в Кливленд, — ответил он. — И мне казалось, что я не могу просить жену оставить свою работу в Джорджтаунском университете. Ей было бы трудно найти аналогичную работу в штате Огайо.

Третий член совета, проводившего собеседование, кивнул. Мэгги заранее сообщила Коннору, что у одного члена совета сын учится на старшем курсе Джорджтаунского университета.

— Наверное, нам незачем вас больше задерживать, — сказал председатель. — Спасибо, мистер Фицджералд, что вы пришли побеседовать с нами.

— Не за что, — Коннор поднялся.

К его удивлению, председатель встал и, обойдя стол, подошел к нему.

— Не согласитесь ли вы вместе с женой прийти к нам на ужин на будущей неделе? — спросил он, провожая Коннора до двери.

— Охотно, сэр, — ответил Фицджералд.

— Бен, — поправил председатель. — Никто в нашей фирме не называет меня «сэр» — и уж во всяком случае никто из старших сотрудников. — Он улыбнулся и тепло пожал Коннору руку. — Я попрошу свою секретаршу завтра позвонить вам на работу и назначить дату. С удовольствием ожидаю возможности познакомиться с вашей женой. Кажется, ее зовут Маргарет?

— Да, сэр, — ответил Коннор и добавил: — А я буду рад познакомиться с миссис Томпсон, Бен.

Глава администрации Белого дома поднял трубку красного телефона, но не сразу узнал голос.

— У меня есть сведения, которые могут показаться вам полезными. Извините, что это заняло так много времени.

Ллойд быстро схватил желтый блокнот и взял ручку. Ему не нужно было нажимать какие-либо кнопки: каждый разговор по этому телефону автоматически записывался на пленку.

— Я только что вернулся из десятидневной поездки в Боготу, и кто-то там добился того, что передо мной не просто захлопнули дверь, но заперли ее на замок и на все засовы.

— Значит, Декстер, должно быть, узнала, за чем вы гоняетесь, — сказал Ллойд.

— Да, я думаю, через несколько минут после того, как я побеседовал с местным начальником полиции.

— Означает ли это, что Декстер знает, на кого вы работаете?

— Нет, я обезопасил себя с этой стороны: потому-то мне и потребовалось столько времени, чтобы добраться до вас. И я могу вам обещать, что после того, как я поводил за нос одного из ее холуев, она нипочем не догадается, кому я докладываю. Наш атташе по культуре в Боготе сейчас следит за всеми известными наркодельцами, за всеми мелкими шестерками в отделе по борьбе с торговлей наркотиками и за доброй половиной местной полиции. Его отчет будет таким пухлым, что они его и за месяц не прочтут, не говоря уже о том, чтоб догадаться, чем я там занимался.

— Нашли вы что-нибудь, что мы можем выставить против Декстер?

— Ничего такого, что она не смогла бы объяснить своим обычным словоблудием. Но все указывает на то, что за убийством Гусмана стоит ЦРУ.

— Мы и так это знаем, — сказал Ллойд. — Президента заботит то, что хотя у нас есть безупречный осведомитель, он не годится в качестве свидетеля, потому что он лично выгадал на этом убийстве. Есть у вас кто-нибудь, кого можно было бы выставить в суде?

— Только начальник полиции Боготы, а он, безусловно, свидетель далеко не безупречный. Если бы он выступил свидетелем в суде, вы никогда не могли быть уверены, чью сторону он займет.

— Так почему вы уверены, что тут замешано ЦРУ?

— Я видел винтовку, из которой, похоже, был убит Гусман. У меня даже есть гильза от пули, которая его убила. Более того, я почти убежден, что знаю, кто именно смастерил эту винтовку. Он — лучший мастер своего дела, и он работает по контракту с несколькими НСП.

— НСП?

— НСП — это значит «неофициальный сотрудник прикрытия». Так что, если что-нибудь пойдет не так, как надо, ЦРУ сможет сказать, что оно ничего не знает об их деятельности.

— Значит, убийца служит в ЦРУ? — спросил Ллойд.

— Вроде бы так. Если не окажется, что это тот, кого Декстер несколько дней назад отправила на пенсию.

— Значит, этого человека нам нужно включить в свою платежную ведомость.

Последовало долгое молчание, а затем Джексон сказал:

— Может быть, так делаются дела в Белом доме, мистер Ллойд, но этот человек не предаст своего бывшего работодателя ни за какие шиши. И угрожать ему тоже без толку: даже если вы приставите ему к виску пистолет, он под нажимом не скажет вам, который час.

— Почему вы так уверены?

— Он был моим подчиненным во Вьетнаме, и даже вьетконговцы не могли ничего из него вытянуть. Если хотите знать, он спас мне жизнь. Во всяком случае, Декстер наверняка убедила его, что она получила приказ из Белого дома.

— Мы можем сказать ему, что она лжет.

— Мы только поставим под угрозу его жизнь. Нет, мне нужно доказать причастность Декстер без того, чтобы он понял, чего мы добиваемся. А это будет нелегко.

— Ну, и как вы собираетесь это сделать?

— Отправившись на вечеринку по случаю его ухода на пенсию.

— Вы шутите?

— Нет, потому что там будет кое-кто, кто любит его даже больше, чем свою страну. И она, возможно, будет не прочь поговорить со мной. Я вам позвоню.

Джексон повесил трубку.

Когда Ник Гутенбург, заместитель директора ЦРУ, вошел в гостиную дома Фицджералдов, первым, кого он увидел, был Крис Джексон, беседовавший с Джоан Беннет. Не рассказывает ли он ей, на кого он работал в Боготе? Гутенбург был бы рад подслушать их разговор, но прежде всего он должен был поздороваться с хозяином и хозяйкой.

— Я проработаю в компании еще девять месяцев, чтобы заработать полную пенсию, — говорила Джоан. — После этого я надеюсь поступить на работу в ту же фирму, где будет работать Коннор.

— Я только что об этом услышал, — ответил Джексон. — Это замечательно. Как мне говорила Мэгги, на этой работе ему не придется много колесить по свету.

— Да, но пока его назначение официально не подтверждено, — сказала Джоан. — А вы знаете, Коннор всегда боится сглазить. Но, поскольку председатель правления фирмы «Вашингтон Провидент» пригласил его на завтра к себе на ужин, я думаю, мы можем предположить, что его на эту работу действительно возьмут. Если, конечно, мистер Томпсон не хочет просто сыграть с ним партию в бридж.

— Рад вас видеть, Ник, — Коннор предложил заместителю директора бокал минеральной воды; ему не нужно было напоминать, что Гутенбург в рот не берет спиртного.

— Ничто не смогло бы помешать мне прийти к вам сегодня, Коннор, — ответил Гутенбург.

Повернувшись к своей жене, Коннор сказал:

— Мэгги, познакомься с моим коллегой Ником Гутенбургом. Он работает в…

Гутенбург быстро вставил:

— Я занимаюсь возмещением убытков. Нам в «Мэрилендской страховой компании» будет очень не хватать вашего мужа, миссис Фицджералд.

— Ну, я уверена, ваши пути вновь пересекутся, — улыбнулась Мэгги. — Ведь теперь Коннор будет работать в другой фирме, но в той же сфере деятельности.

— Пока это еще не подтверждено, — сказал Коннор. — Но как только выяснится, вы, Ник, первым узнаете об этом.

Гутенбург посмотрел на Джексона, и когда тот отошел от Джоан Беннет, Гутенбург подошел к ней:

— Я был рад узнать, что вы остаетесь работать в нашей компании, Джоан. Я думал, что вы от нас уйдете, чтобы работать вместе с Коннором.

— Нет, я остаюсь, — ответила Джоан, не зная, что именно известно Гутенбургу.

— Я просто подумал, что раз Коннор будет работать в той же области…

«Ты хочешь что-то выудить из меня», — подумала Джоан, а вслух произнесла:

— Я этого не знаю.

— С кем это беседует Крис Джексон? — спросил Гутенбург.

Джоан посмотрела на другой конец комнаты. Она хотела бы ответить, что не знает, но понимала, что Гутенбург ей не поверит.

— Это отец Грэм, духовник Фицджералдов из Чикаго, и Тара, дочь Коннора.

— А чем занимается девушка? — спросил Гутенбург.

— Будет защищать докторскую диссертацию в Стэнфорде.

Гутенбург понял, что ему не удастся вытянуть из Джоан какие-нибудь сведения. Ведь она была секретаршей Коннора двадцать лет, так что она, конечно, ему предана — хотя в ее досье не было ничего, что указывало бы, что у нее были с шефом какие-либо другие отношения, кроме чисто служебных. И, глядя на мисс Беннет, Гутенбург заподозрил, что она, возможно, — последняя сорокапятилетняя девственница в Вашингтоне. Когда Тара отошла к столу, где стояли напитки, чтобы наполнить свой бокал, Гутенбург, не сказав Джоан больше ни слова, приблизился к дочери Фицджералдов.

— Меня зовут Ник Гутенбург, — он улыбнулся Таре, протягивая руку. — Я коллега вашего отца.

— Меня зовут Тара, — дружелюбно улыбнулась и она. — А вы работаете в центре города?

— Нет, мое рабочее место — в пригороде, — сказал Гутенбург. — А вы все еще пишете диссертацию на Западном берегу?

— Да, — ответила Тара, немного удивленная. — А вы в каком отделении работаете?

— Я ведаю возмещением убытков. Это довольно скучное дело по сравнению с тем, чем занимается ваш отец, но кто-то должен сидеть дома и заниматься канцелярской работой, — сказал он со смешком. — Кстати, я был рад услышать, что ваш отец нашел новое место.

— Да, мама была очень довольна, что столь престижная фирма так быстро взяла его на работу. Хотя пока еще это официально не подтверждено.

— Он будет работать в Вашингтоне? — спросил Гутенбург, отпив минеральной воды.

— Да, это в нескольких кварталах от его прежней работы…

Тара замолчала, услышав громкий стук. Она повернулась и увидела, что Крис Джексон стучит по столу, чтобы обратить на себя внимание.

— Извините, — прошептала Тара. — Мне пора выполнять свои официальные обязанности нынешним вечером.

Она быстро отошла, а Гутенбург повернулся послушать, что скажет его предшественник в Лэнгли.

— Леди и джентльмены! — начал Крис; он подождал, пока все смолкнут, и продолжал: — Я хотел бы предложить тост за двух моих старых друзей — Коннора и Мэгги. Год за годом Коннор постоянно втравливал меня в какие-нибудь неприятности.

Гости рассмеялись. Кто-то крикнул:

— Это верно!

А другой добавил:

— Это нам знакомо.

— Но когда у вас неприятность, нет человека, который лучше, чем Коннор, может вызволить вас. — Раздались дружные аплодисменты. — Мы впервые встретились…

В этот момент Гутенбург услышал жужжание своего пейджера. Он снял его с пояса и прочел: «ТРОЯ — СРОЧНО». Он выключил пейджер и выскользнул из комнаты в холл. Подняв трубку ближайшего телефона, как будто был у себя дома, он набрал номер, которого нельзя найти ни в одной телефонной книге. Еще не закончился первый гудок, как в трубке женский голос отчеканил:

— Директор.

— Я получил ваше сообщение, но я звоню по незащищенному телефону.

Ему не надо было представляться.

— То, что я вам скажу, будет знать весь мир через пару часов.

Гутенбург ничего не ответил. Ответ занял бы лишнее время.

— Семнадцать минут назад президент Ельцин умер от сердечного приступа, — сообщила Элен Декстер. — Немедленно приезжайте ко мне и отмените все свои встречи и дела на ближайшие двое суток.

Декстер повесила трубку. Никакой звонок из телефона, не защищенного от прослушивания, у нее не длился дольше сорока пяти секунд. У себя на столе она держала секундомер.

Гутенбург повесил трубку и выскользнул из дома, не попрощавшись с хозяевами. Он уже ехал в Лэнгли, когда Крис Джексон поднял бокал и провозгласил:

— За Коннора и Мэгги и за их будущее!

Все гости подняли бокалы.

— За Коннора и Мэгги!

Глава десятая

— Я скажу вам, от кого именно я получил эти сведения, — сказал Том Лоуренс. — От самого президента Колумбии. Он принес мне личную благодарность за ту роль, которую я сыграл в его избрании.

— Вряд ли это что-нибудь доказывает, — невозмутимо сказала Элен Декстер.

— Вы сомневаетесь в том, что я говорю правду? — президент не скрывал своего возмущения.

— Конечно, нет, — спокойно ответила Декстер. — Но если вы обвиняете Управление в том, что оно проводило тайные операции без вашего ведома, я надеюсь, вы не делаете это только на основании слов южноамериканского политика.

Президент наклонился вперед.

— Пожалуйста, внимательно прослушайте запись разговора, который состоялся здесь совсем недавно, — сказал он. — То, что вы услышите, кажется мне вполне похожим на правду, с которой, как я подозреваю, вы в последние годы сталкивались очень редко.

Декстер оставалась абсолютно хладнокровной, хотя Ник Гутенбург, сидевший справа от нее, нервно заерзал на стуле. Президент кивнул Энди Ллойду, тот протянул руку и нажал кнопку магнитофона, стоявшего на углу президентского стола.

— Не можете ли вы объяснить подробнее?

— Конечно, могу, хотя я уверен, что не скажу вам ничего, чего вы не знаете. Мой единственный реальный противник Рикардо Гусман был своевременно устранен за две недели до выборов.

— Вы, конечно, не предполагаете… — это был голос президента.

— Если это сделали не ваши люди, то, во всяком случае, определенно не мои.

Последовало долгое молчание; Гутенбург даже подумал, что разговор окончился, но поскольку ни Лоуренс, ни Ллойд не шевелились, он предположил, что последует продолжение.

— У вас есть какие-нибудь конкретные свидетельства того, что к этому убийству причастно ЦРУ? — спросил в конце концов Ллойд.

— Пуля, которой был убит Гусман, находилась в винтовке проданной в ломбард до того, как убийца покинул страну. Позднее винтовка была удалена из ломбарда одним из ваших оперативных работников и переправлена в Соединенные Штаты дипломатической почтой.

— Почему вы в этом уверены?

— Мой начальник полиции явно более откровенен со мной, чем ЦРУ с вами.

Энди Ллойд выключил магнитофон. Элен Декстер подняла голову и посмотрела на президента, который буравил ее глазами.

— Ну? — сказал президент. — Какое простое объяснение вы найдете на сей раз?

— Этот разговор никоим образом не доказывает, что ЦРУ причастно к убийству Гусмана, — бесстрастно заявила Декстер. — Он всего лишь заставляет предположить, что Эррера пытается выгородить человека, который выполнял его задание.

— Полагаю, вы имеете в виду «убийцу-одиночку», который своевременно исчез где-то в Южной Африке, — саркастически сказал президент.

— Как только он появится, господин президент, мы его найдем, и тогда я смогу представить вам доказательство, которое вы просите.

— Невинный человек, застреленный на улице в Йоханнесбурге, не будет для меня достаточным доказательством, — сказал Лоуренс.

— Для меня тоже, — кивнула и Декстер. — Когда я найду человека, который совершил это убийство, не будет никаких сомнений в том, на кого он работал.

— Если вы не сможете этого сделать, — сказал президент, — меня не удивит, если эта пленка, — он указал на магнитофон, — окажется в руках у какого-нибудь репортера из «Вашингтон Пост», который не очень любит ЦРУ. И пусть он решит, выгораживал ли Эррера своего подручного или просто сказал правду. В любом случае вам придется ответить на многие затруднительные вопросы.

— Если это случится, вам, возможно, самому придется ответить на один или два вопроса, господин президент, — не моргнув глазом сказала Декстер.

Лоуренс поднялся со своего места и сердито взглянул на нее.

— Позвольте мне дать вам понять, что мне все еще нужны несомненные доказательства существования вашего исчезнувшего южноафриканца. И если вы не представите мне такого доказательства в ближайшие двадцать восемь дней, я буду ожидать, что вы оба подадите в отставку. А теперь — оставьте меня.

Элен Декстер и ее заместитель встали и вышли, не сказав больше ни слова. Оба они молчали до тех пор, пока не оказались на заднем сиденье машины директора ЦРУ. Когда машина выехала с территории Белого дома, Декстер нажала кнопку на подлокотнике, и вверх поднялась стеклянная перегородка между ней и водителем, чтобы тот не мог слышать, какой разговор ведется у него за спиной.

— Вы узнали, какая компания проводила собеседование с Фицджералдом?

— Да, — ответил Гутенбург.

— Значит, вам придется позвонить председателю этой компании.

— Меня зовут Ник Гутенбург. Я заместитель директора ЦРУ. Возможно, вы захотите мне позвонить. Мой телефон на коммутаторе Управления — 703-482-1100. Если вы назовете телефонистке свое имя, она соединит вас со мной. — Он положил трубку.

Гутенбург знал, что в таких случаях ему не только перезванивают немедленно, но что эта маленькая уловка неизменно дает ему определенный выигрыш в разговоре.

Он сидел за столом в ожидании звонка. Прошло две минуты, но он не беспокоился. Он знал, что человек на другом конце провода хочет проверить номер. Когда он удостоверится, что это действительно коммутатор ЦРУ, Гутенбург будет в еще более выигрышном положении.

Когда три минуты спустя телефон действительно зазвонил, Гутенбург пропустил несколько гудков, прежде чем снять трубку.

— Доброе утро, мистер Томпсон, — сказал он, не ожидая, что его собеседник представится. — Спасибо, что вы так быстро мне позвонили.

— Не стоит, мистер Гутенбург, — сказал председатель фирмы «Вашингтон Провидент».

— Мистер Томпсон, боюсь, мне нужно обсудить с вами одну щекотливую проблему. Я бы вам не позвонил, не будь я уверен, что это в ваших интересах.

— Спасибо, — сказал Томпсон. — Чем я могу быть вам полезен?

— Вы недавно проводили собеседование с кандидатами на пост главы вашего отдела похищений и выкупов. Кандидат на этот пост должен быть безупречным во всех отношениях.

— Конечно, — сказал Томпсон. — Но мне кажется, что мы нашли подходящего кандидата.

— Я не знаю, кого вы выбрали, но я должен вам сообщить, что сейчас мы ведем расследование по делу одного нашего сотрудника, и это может кончиться судом, что, безусловно, отрицательно скажется на репутации вашей фирмы. Однако, мистер Томпсон, если вы уверены, что нашли подходящего кандидата, ЦРУ, безусловно, не будет ставить вам палки в колеса.

— Подождите, мистер Гутенбург. Если вам известно что-то, что, по-вашему, я должен знать, я буду рад вас выслушать.

Гутенбург помолчал, потом спросил:

— Могу я узнать — конечно, строго конфиденциально, — какого именно кандидата вы собираетесь взять на работу?

— Конечно, можете; у меня нет никаких сомнений в его репутации и пригодности для этой работы. Мы собираемся подписать контракт с мистером Коннором Фицджералдом. — Последовало долгое молчание; наконец Томпсон спросил: — Вы меня слышите?

— Да, конечно, мистер Томпсон. Может быть, вы найдете время побывать у нас в Лэнгли? Я бы более подробно рассказал вам о расследовании обмана, которое мы проводим, и показал бы вам некоторые секретные документы, попавшие нам в руки.

На этот раз Томпсон долго молчал. Наконец он сказал:

— Мне очень жаль слышать это. Не думаю, что мне необходимо заезжать к вам — достаточно ваших слов. А жаль. Он показался нам таким хорошим кандидатом.

— Мне тоже очень жаль, что пришлось вам позвонить, мистер Томпсон. Но вам было бы гораздо неприятнее, когда все это печальное дело всплывет на первой полосе «Вашингтон Пост».

— Не могу с вами не согласиться, — сказал Томпсон.

— Я могу добавить, мистер Томпсон (хотя это не имеет отношения к делу, которое мы расследуем), что я держу страховой полис в фирме «Вашингтон Провидент» с того самого дня, когда я начал работать в ЦРУ.

— Рад это слышать, мистер Гутенбург, — сказал Томпсон. — И я хотел бы вас поблагодарить за ту тщательность, с которой вы ведете свою работу.

— Надеюсь, я оказал вам услугу, мистер Томпсон. До свиданья.

Гутенбург положил трубку и сразу же нажал букву «i» на ближайшем телефоне.

— Да? — ответили ему.

— Я не думаю, что фирма «Вашингтон Провидент» возьмет Фицджералда на работу.

— Хорошо. Подождем три дня, а потом вы позвоните ему и предложите новое задание.

— Зачем ждать три дня?

— Вы, безусловно, не читали работу Фрейда о максимальной уязвимости…

«К сожалению, мы должны вас уведомить…»

Коннор перечитал письмо в третий раз. Он не верил своим глазам. Что могло произойти? Ужин в доме Томпсона прошел так, что лучше некуда. Когда они с Мэгги уходили около двенадцати часов ночи, Бен предложил Коннору сыграть в гольф в следующий уик-энд, а Элизабет Томпсон пригласила Мэгги на кофе, пока их мужья будут гоняться за маленькими белыми шариками. На следующий день Коннору позвонил его адвокат, который сказал, что контракт с «Вашингтон Провидент» послан на утверждение, дело лишь за несколькими мелкими поправками.

Зазвонил телефон; Коннор поднял трубку.

— Да, Джоан?

— Вам звонит заместитель директора.

— Соедините.

— Коннор? — сказал голос, которому он никогда не доверял. — Случилось нечто непредвиденное, и директор просит меня немедленно увидеться с вами.

— Да, конечно, — сказал Коннор, едва понимая, что говорит Гутенбург.

— Скажем, в три часа в обычном месте?

— Хорошо, — ответил Коннор.

Он держал трубку в руке минуту или две уже после того, как раздались короткие гудки. Затем он в четвертый раз перечитал письмо и решил ничего не говорить Мэгги до тех пор, пока не попадет в окончательный список претендентов на какую-то другую работу.

Коннор первым прибыл на Лафайет-сквер и сел на скамейку лицом к Белому дому. Через несколько минут подошел Гутенбург и уселся на другую сторону скамейки. Коннор даже не взглянул на него.

— Сам президент попросил, чтобы именно вас послали на это задание, — пробормотал Гутенбург, глядя прямо на Белый дом. — Он хочет, чтобы его выполнил наш лучший профессионал.

— Но через десять дней я ухожу из компании.

— Да, президенту сообщили об этом. Однако президент потребовал сделать все возможное, чтобы уговорить вас остаться до тех пор, пока это задание не будет выполнено.

Коннор промолчал.

— Коннор, от результата выборов в России может зависеть все будущее свободного мира. Если президентом будет выбран этот маньяк Жеримский, возобновится «холодная война», и президенту придется забыть о законопроекте о сокращении вооружений. Конгресс потребует увеличить военный бюджет, и это нас разорит.

— Но Жеримский все еще отстает, у него невысокий рейтинг, — сказал Коннор. — Разве не ожидается, что Чернопов победит с разгромным счетом?

— Сейчас — да, ожидается, — сказал Гутенбург. — Но до выборов остается еще три недели, и, как считает президент, российский электорат столь зыбок и непредсказуем, что может случиться все на свете. Он будет чувствовать себя увереннее, зная, что вы находитесь там — на случай, если будет нужда в ваших способностях.

Коннор опять промолчал.

— Если вы беспокоитесь о своей новой работе, — продолжал Гутенбург, — я поговорю с председателем вашей новой компании, объясню ему, что это очень краткосрочное задание.

— В этом нет необходимости, — ответил Коннор. — Но мне нужно время подумать.

— Конечно, — сказал Гутенбург. — Когда вы надумаете, позвоните директору и скажите, что вы решили.

Гутенбург поднялся и пошел по направлению к Фаррагут-сквер. Через три минуты Коннор тоже встал и направился в противоположную сторону.

Энди Ллойд поднял трубку красного телефона. На этот раз он сразу же узнал голос.

— Я почти уверен, что знаю, кто убил Гусмана в Боготе.

— Он работал по поручению ЦРУ?

— Да.

— У вас есть достаточно доказательств, чтобы убедить комиссию Конгресса по разведке?

— Нет. Почти все улики, которые я смогу представить, будут отвергнуты как косвенные. Но если сложить их все воедино, то мне сдается, что тут слишком много совпадений.

— Например?

— Агент, который, как я подозреваю, спустил курок, был уволен сразу же после того, как президент вызвал Элен Декстер в Овальный кабинет и спросил ее, кто причастен к убийству Гусмана.

— Это даже не косвенное доказательство.

— Возможно. Но когда этого самого агента уже должны были принять на работу в фирму «Вашингтон Провидент» на должность главы отдела похищений и выкупов, он неожиданно, без всяких объяснений, получил отказ.

— Это — второе совпадение.

— Есть и третье. Через три дня Гутенбург встретился с вышеупомянутым агентом на скамейке на Лафайет-сквер.

— Зачем они решили взять его назад?

— Чтобы дать ему задание.

— Мы знаем, какое это задание?

— Нет. Но не удивляйтесь, если он поедет куда-нибудь очень далеко от Вашингтона.

— Можете вы узнать, куда?

— Сейчас — нет. Даже его жена этого не знает.

— Хорошо, посмотрим на это с их точки зрения, — сказал Ллойд. — Что, по-вашему, должна сейчас делать Декстер, чтобы прикрыть свою задницу?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен знать итог ее последней встречи с президентом, — сказал Джексон.

— Он дал ей и Гутенбургу двадцать восемь дней на то, чтобы доказать, будто ЦРУ не причастно к убийству Гусмана, и представить неоспоримые доказательства того, кто действительно убил его. Он также не оставил у них сомнений в том, что если они этого не сделают, он потребует их отставки и предоставит все доказательства в распоряжение «Вашингтон Пост».

После долгого молчания Джексон сказал:

— Это значит, что вышеупомянутому агенту осталось жить меньше месяца.

— Ну, не может же она убить своего собственного человека, — недоверчиво произнес Ллойд.

— Не забудьте, что он — «неофициальный сотрудник прикрытия». Отдел ЦРУ, в котором он работает, нигде даже формально не числится, мистер Ллойд.

— Этот человек ваш друг?

— Да, — тихо ответил Джексон.

— Ну, так сделайте так, чтобы он остался жив.

— Добрый день, директор. Это Коннор Фицджералд.

— Добрый день, Коннор. Рада вас слышать.

Голос Элен Декстер звучал дружелюбнее, чем при их последней встрече.

— Заместитель директора попросил меня позвонить вам, когда я надумаю, возьмусь ли я за работу, которую мы с ним обсуждали в понедельник.

— Да, — буркнула Декстер своим прежним невыразительным тоном.

— Я готов принять поручение.

— Рада это слышать.

— При одном условии.

— Каком именно?

— Мне нужно доказательство, что эта операция санкционирована президентом.

После долгого молчания Декстер сказала:

— Я сообщу президенту о вашей просьбе.

— Ну, так как же это делается? — спросила Элен Декстер. Она не помнила, когда в последний раз была в отделе технической информации ЦРУ.

— Очень просто, — сказал профессор Зиглер, директор отдела. Он повернулся к ряду компьютеров и нажал несколько клавиш. На экране появилось лицо Тома Лоуренса.

После того как Декстер и Гутенбург несколько мгновений слушали голос президента, она сказала:

— Ну, и что в этом особенного? Мы все слышали, как Лоуренс произносит речи.

— Возможно, но вы никогда не слышали, как он произносит именно эту речь.

— Что вы имеете в виду? — спросил Гутенбург.

На лице профессора появилась почти детская удовлетворенная улыбка.

— Я собрал в своем компьютере — его кодовое название «Томми» — более тысячи речей, телевизионных и радиоинтервью, телефонных разговоров президента за последние два года. Каждое его слово и каждая фраза зарегистрированы в группе блоков памяти компьютера. Это значит, что я могу произнести его голосом речь на любую тему, какую захотите. Я даже могу заставить его сказать, какую позицию он занимает по тому или иному вопросу.

Декстер задумалась.

— Если вашему Томми зададут вопрос, может ли он дать убедительный ответ?

— Не на всякий вопрос, — признался Зиглер. — Но если у вас есть представление о том, на какой вопрос ему предстоит ответить, я уверен: его не заподозрит даже родная мать Лоуренса.

— То есть нам нужно лишь предвидеть, о чем именно его могут спросить?

— Это, наверное, не так трудно, — сказал Зиглер. — Ведь если вам позвонит президент, вы же вряд ли ни с того ни с сего спросите его, какой курс доллара или что президент ел на завтрак. В большинстве случаев вы заранее знаете, зачем он вам звонит. Не знаю, для чего вам нужен Томми, но если вы подготовите вступительную и заключительную фразы, а также, скажем, пятьдесят вопросов, на которые президент должен ответить, я почти гарантирую, что это будет вполне правдоподобный разговор.

— Я уверен, что мы можем это сделать, — вмешался Гутенбург.

Декстер кивнула в знак согласия и спросила Зиглера:

— Для чего вообще мы разработали эту технику?

— Это было сделано на случай, если президент умрет, когда Америка будет вести войну, но нужно будет показать противнику, что он все еще жив. Но Томми может быть использован и во многих других ситуациях. Например…

— Да-да, конечно, — прервала его Декстер.

Зиглер был разочарован тем, что ему не дали договорить.

— Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить определенную конкретную программу? — спросил Гутенбург.

— Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить то, что президент должен сказать? — задал вопрос и Зиглер, снова улыбнувшись детской удовлетворенной улыбкой.

Она держала палец на кнопке, пока Коннор не поднял трубку.

— В чем дело, Джоан? Я не глухой.

— Звонит Рут Престон, личный секретарь президента.

Затем Коннор услышал женский голос.

— Мистер Коннор Фицджералд?

— Да, — ответил Коннор.

Он почувствовал, что у него потеет ладонь, в которой он держал трубку. Такого никогда не было, даже когда он собирался нажать спусковой крючок.

— С вами будет говорить президент.

Он услышал щелчок.

— Добрый день! — сказал знакомый голос.

— Добрый день, господин президент.

— Я думаю, вы знаете, зачем я вам звоню.

— Да, сэр, знаю.

Профессор Зиглер нажал клавишу «вступительная фраза». Декстер и Гутенбург затаили дыхание.

— Я подумал, что должен вам сказать, насколько важным я считаю это задание.

Последовало недолгое молчание.

— И мне кажется, что вы лучше всех справитесь с ним.

Еще одно недолгое молчание.

— Так что я надеюсь, что вы согласитесь взять на себя эту работу.

Зиглер нажал клавишу «пауза».

— Я ценю ваше доверие, — ответил Коннор. — И спасибо за то, что вы нашли время лично мне позвонить.

— Номер одиннадцать, — сказал Зиглер, который наизусть знал все ответы.

— Я думаю, это наименьшее, что я мог сделать в этих обстоятельствах.

— Спасибо, господин президент. Хотя мистер Гутенбург заверил меня, что вы это санкционировали, и потом у меня был разговор с директором, как вы знаете, я все же считал, что не могу принять это поручение, если не буду знать, что оно исходит непосредственно от вас.

— Номер семь.

— Я вполне понимаю ваше беспокойство.

Пауза. Номер девятнадцать.

— Возможно, когда дело будет сделано, вы с супругой посетите меня в Белом доме — то есть, конечно, если это позволит директор.

Пауза.

— Номер три, — резко сказал Зиглер.

Раздался такой громкий смех президента, что Коннор отодвинул трубку подальше от уха.

— Вы окажете мне честь, сэр, — сказал он, когда смех затих.

— Заключительная фраза, — сказал Зиглер.

— Хорошо. Надеюсь увидеться с вами, когда вы вернетесь. Пауза. Рад был с вами побеседовать. До свидания.

— До свидания, господин президент.

Коннор все еще держал трубку, когда в кабинет вошла Джоан.

— Значит, развеялся еще один миф… — сказала она.

Коннор положил трубку и вопросительно взглянул на нее.

— …что президент всех всегда называет по имени, — закончила она свою фразу.

Глава одиннадцатая

Гутенбург вручил ему большой коричневый конверт, в котором лежали четыре паспорта, три билета на самолет и деньги в разных валютах.

— Я ведь должен за это расписаться? — спросил Коннор.

— Нет. Поскольку все делалось в большой спешке, мы оформим всю эту канцелярщину, когда вы вернетесь. Как только прилетите в Москву, вы сразу же пойдете в штаб-квартиру Жеримского и покажете им свое удостоверение внештатного корреспондента из Южной Африки. Вам дадут пакет документов для прессы с расписанием всех его поездок перед выборами.

— Есть у меня контакт в Москве?

— Да. Эшли Митчелл. — Гутенбург поколебался. — Это его первое большое задание, так что ему сообщили лишь то, что ему абсолютно необходимо знать. Ему также вменено в обязанность связаться с вами, только если будет дан «зеленый свет», и в этом случае он вручит вам оружие.

— Тип и модель?

— Обычный «Ремингтон-700», сделанный на заказ, — сказал Гутенбург. — Но если Чернопов будет опережать Жеримского в рейтинге, ваша помощь может не понадобиться, и в этом случае вы вернетесь в Вашингтон через день после выборов. Боюсь, вся ваша миссия окажется мыльным пузырем.

— Надеюсь, так и будет, — усмехнулся Коннор и ушел, не пожав руки Гутенбургу.

— Боюсь, они мне так выкрутили руки, что я не мог отказаться, — признался Коннор жене, укладывая в чемодан еще одну синюю рубашку.

— Ты мог отказаться, — ответила Мэгги. — То, что ты в начале месяца выходишь на новую работу, — это вполне убедительный предлог. А что сказал Бен Томпсон?

— Он был очень отзывчив, — сказал Коннор. — И не возражает, чтобы я начал работать на месяц позже. Кажется, декабрь — это всегда очень спокойное время.

Коннор надавил на свою одежду, чтобы втиснуть в чемодан косметическую сумочку. Он уже жалел, что не дал Мэгги уложить свои вещи, но не хотел, чтобы она увидела кое-что, что не согласовывалось с его рассказом о предстоящей поездке. Он сел на чемодан, Мэгги защелкнула замок, и они оба, смеясь, упали на кровать. Коннор обнял ее и слишком долго не отпускал.

— Все в порядке, Коннор? — спросила она.

— Все в порядке, дорогая, — ответил он, разжимая объятия.

Он поднял чемодан и снес его вниз по лестнице.

— Прости, что я не смогу быть дома в День благодарения.[32] Скажи Таре, что я надеюсь увидеть ее на Рождество, — сказал он Мэгги, когда она провожала его к выходу. Перед домом стояла машина, которой Мэгги раньше никогда не видела.

— И Стюарта тоже, — напомнила она.

— Да, конечно, — сказал он и положил чемодан в багажник. — Будет приятно его вновь повидать.

Он еще раз обнял жену. Но на этот раз он ее быстро отпустил.

— Слушай, а что мы подарим Таре на Рождество? — неожиданно спросила Мэгги. — Я об этом даже не подумала.

— Когда ты увидишь ее последний телефонный счет, тебе не нужно будет об этом думать, — ответил Коннор, садясь за руль.

— Я не помню эту машину, — сказала Мэгги.

— Это машина компании, — объяснил он и включил зажигание. — Кстати, скажи отцу Грэму, что в субботу ему придется найти себе другого партнера для бриджа.

Не сказав больше ни слова, он тронул машину с места. Он не любил долгих прощаний с Мэгги и всегда старался уехать как можно быстрее. Он посмотрел в зеркальце заднего вида. Мэгги стояла у конца подъездной дорожки и махала ему рукой, когда он свернул на Кембридж-плейс и поехал в аэропорт.

Подъехав к аэропорту имени Даллеса, он свернул на долговременную стоянку, спустился по пандусу, взял билетик из автомата и припарковал машину в дальнем углу. Заперев машину, он пошел в аэропорт. Там он поднялся на эскалаторе к стойке регистрации пассажиров компании «Юнайтед Эйрлайнз».

— Спасибо, мистер Перри, — сказала регистраторша, проверив его билет. — Посадка на рейс 918 начнется очень скоро. Пожалуйста, пройдите на выход С-7.

Пройдя через контроль безопасности, Коннор направился в зал посадки на свой рейс. Он сел в дальнем углу, и когда пассажиров пригласили на посадку, занял свое любимое место в самолете — в хвосте у окна. Через двадцать минут капитан объяснил, что хотя самолет вылетит с опозданием, он все же приземлится вовремя.

В это время в зале ожидания молодой человек в синем костюме набрал номер на своем сотовом телефоне.

— Да? — ответил голос.

— Агент Салливен говорит из «Каретного сарая». Птичка улетела.

— Хорошо. Позвоните снова, когда полностью выполните задание.

Молодой человек выключил свой сотовый телефон и спустился на эскалаторе в цокольный этаж. Он подошел к машине, стоявшей в дальнем углу, отпер ее, выехал наверх, заплатил за стоянку и поехал на восток.

Через полчаса он вернул ключи от машины в агентство и расписался. Запись показывала, что машина была взята на его имя, и он же ее вернул.

— Вы абсолютно уверены, что нет никаких следов его существования? — спросила Элен Декстер.

— Никаких, — ответил Гутенбург. — Не забудьте, что он — НСП. Он с самого начала не числился ни в каких документах компании.

— А как насчет его жены?

— Почему она должна что-то заподозрить? Его ежемесячное жалованье поступало на их общий счет в банке. Она знает только, что он ушел на досрочную пенсию и первого января поступит на работу в фирму «Вашингтон Провидент».

— Но есть еще его бывшая секретарша.

— Я перевел ее в Лэнгли, чтобы за ней присматривали.

— В какой отдел?

— Ближнего Востока.

— Почему именно туда?

— Чтобы она находилась в управлении в их рабочие часы — то есть с шести вечера до трех часов ночи. И в следующие полгода я так загружу ее работой, что она будет слишком утомлена, чтобы думать о чем-нибудь другом, кроме того, чем она станет заниматься, выйдя на пенсию.

— Хорошо. Где сейчас Фицджералд?

— Он летит над Атлантическим океаном. Через четыре часа он приземлится в Лондоне, — Гутенбург посмотрел на часы.

— А машина?

— Уже возвращена в агентство. Ее сейчас перекрашивают и ставят на нее новый номерной знак.

— Как насчет конторы на М-стрит?

— Ее сейчас начинают переоборудовать, и в понедельник она поступит в распоряжение агентства по торговле недвижимостью.

— Вы, кажется, все продумали, кроме того, что случится, когда он вернется в Вашингтон? — сказала Декстер.

— Он не вернется в Вашингтон, — ответил Ник.

В лондонском аэропорту Хитроу Коннор встал в длинную очередь к паспортному контролю. Когда он дошел до контроля, чиновник проверил его паспорт и сказал:

— Желаю вам приятного отпуска в Великобритании, мистер Перри.

В маленьком прямоугольнике, перед которым стоял вопрос: «Сколько времени вы намерены провести в Великобритании?», — Коннор написал: «Две недели». На следующее утро в аэропорт должен будет приехать мистер Лилистранд.

Когда он вышел из третьего терминала и сел в автобус, идущий до городского вокзала «Виктория», за ним наблюдали два человека. Через сорок две минуты те же два человека увидели, как он стал в очередь на такси. Они порознь последовали за черным такси до отеля «Кенсингтон Парк», где один из них уже заранее оставил для него пакет у портье.

Заполняя регистрационный листок, Коннор спросил:

— Нет ли для меня чего-нибудь?

— Да, мистер Лилистранд, — ответил портье. — Нынче утром какой-то джентльмен оставил для вас вот это. — Он вручил Коннору большой коричневый конверт. — Ваш номер — 211. Носильщик отнесет ваш чемодан.

— Спасибо, я сам справлюсь, — кивнул Коннор.

Войдя в свой номер, Коннор вскрыл конверт. Там оказался билет до Женевы на имя Теодора Лилистранда и сто швейцарских франков. Он снял пиджак и лег на кровать. Он вымотался в полете, заснуть не мог. Он включил телевизор и прощелкал несколько программ (Тара называла это «серфинг по каналам»), но и это не помогло.

Он всегда терпеть не мог бесцельного ожидания, — в это время в него обычно закрадывались сомнения. Он опять напомнил себе, что это его последнее задание, и начал думать о том, как проведет Рождество с Мэгги и Тарой — да и, конечно, со Стюартом. Ему было запрещено брать с собой фотографии, и поэтому приходилось мысленно представлять себе жену и дочь. Больше всего ему хотелось набрать номер и поговорить с ними о чем угодно, но он не мог этого сделать.

Коннор лежал на кровати, пока не стемнело. Потом он вышел из своей ночной тюрьмы и пошел поесть. В киоске на углу он купил газету «Ивнинг Стандард» и зашел в полупустой итальянский ресторанчик на Хай-стрит-Кенсингтон.

Официант провел его к тихому столику в углу. Он заказал диетическую кока-колу с большим количеством льда. Британцы никогда не понимают, что значит «много льда», и он не удивился, когда официант принес ему большой стакан кока-колы с тремя кубиками льда и крошечным ломтиком лимона.

Он заказал каннелони и салат. Интересно, что где бы он ни оказался за границей, он всегда заказывал любимые блюда Мэгги, чтобы напомнить себе о ней.

— Перед тем как пойдешь на свою новую работу, тебе нужно купить хороший костюм, — сказала ему Тара, когда они разговаривали в последний раз. — И я сама пойду с тобой, чтобы выбрать тебе рубашки и галстуки.

«На свою новую работу». Он снова вспомнил про письмо мистера Томпсона. «К сожалению, мы должны вас уведомить…» Сколько бы раз он ни перечитывал это письмо, он никак не мог понять, почему Томпсон дал обратный ход, и не мог придумать никакого разумного объяснения.

Он начал читать первую страницу «Ивнинг Стандард». Девять кандидатов вели кампанию за свое избрание на пост первого мэра Лондона. «Странно, — подумал Коннор, — разве у них раньше не было мэра? А как же Дик Уиттингтон?»[33] Он просмотрел фотографии кандидатов, их имена ему ни о чем не говорили. Итак, один из них через две недели будет мэром британской столицы. Интересно, где Коннору предстояло находиться в это время?

Он заплатил по счету наличными и дал официанту такие чаевые, чтобы у того не было повода его запомнить. Вернувшись в отель, он включил телевизор и несколько минут смотрел какую-то комедию, но ему не было смешно. Посмотрев кусками еще несколько фильмов, он уснул, но спал урывками. Однако его утешало то, что ему было лучше, чем двум людям на тротуаре перед отелем. Он заметил их еще в Хитроу. Интересно, что сейчас делает Мэгги?

— А как поживает Стюарт? — спросила Мэгги.

— Он все еще в Австралии, — ответила Тара. — Через пятнадцать дней он прилетит в Лос-Анджелес. Я уже часы считаю.

— Вы оба прилетите прямо сюда?

— Нет, мама. — Тара пыталась скрыть раздражение. — Я же тебе несколько раз говорила, что мы хотим взять машину и поехать на север по Западному побережью. Ведь Стюарт никогда не был в Америке, и он хочет осмотреть Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Помнишь?

— Только смотри, будь осторожна.

— Мама, я вожу машину уже девять лет, и не получила ни одного штрафа, чего нельзя сказать о тебе и о папе. Так что перестань волноваться и скажи, что ты делаешь сегодня вечером.

— Я собираюсь пойти послушать Пласидо Доминго[34] в «Богеме». Я решила подождать идти в оперу, пока твой отец не уедет, потому что, я знаю, он бы заснул в середине первого акта.

— Ты идешь в театр одна?

— Да.

— Будь осторожна, мама, не садись в первые шесть рядов.

— Почему?

— Потому что какой-нибудь красавец может спрыгнуть со сцены и наброситься на тебя.

Мэгги засмеялась.

— Считай, что я предупреждена.

— Почему бы тебе не взять с собой Джоан? Вы бы могли весь вечер говорить о папе.

— Я сегодня позвонила ей на работу, но там что-то неладно с телефоном. Вечером я позвоню ей домой.

— До свиданья, мама, до завтра, — сказала Тара. Она знала, что, пока Коннора нет, Мэгги будет звонить ей каждый день.

Когда Коннор уезжал за границу или уходил к отцу Грэму играть в бридж, Мэгги занималась общественной работой: либо в СНУМе — службе надзора за уборкой мусора в Джорджтаунском университете (она сама основала эту службу), либо в Женском поэтическом обществе, либо в клубе ирландских танцев, где она давала уроки. Видя, как студенты танцуют, выпрямив спину и отбивая ногами чечетку, она вспоминала Деклана О’Кэйси. Теперь он был уважаемым профессором в Чикагском университете. Он так и не женился и до сих пор посылал ей рождественские открытки, а также неподписанные открытки в Валентинов день (его всегда выдавала старая пишущая машинка со щербинкой на букве «е»).

Мэгги снова сняла трубку и позвонила Джоан, но ответа не было. Она приготовила салат и в одиночестве съела его на кухне. Положив тарелку в посудомоечную машину, она снова позвонила Джоан, но та опять не ответила. Мэгги завела машину и поехала в Центр имени Кеннеди. Один билет всегда было нетрудно купить, какой бы прославленный гастролер ни выступал.

Первый акт «Богемы» ее потряс, и она только жалела, что ей не с кем поделиться впечатлениями. Когда опустился занавес, в толпе зрителей она пошла в фойе. Ей показалось, что в баре она заметила Элизабет Томпсон. Она вспомнила, что миссис Томпсон пригласила ее на кофе, но потом так и не позвонила. Это было странно, потому что приглашение звучало тепло и искренне.

Когда Бен Томпсон увидел ее, Мэгги улыбнулась и подошла к ним.

— Рада вас видеть, Бен, — сказала она.

— Здравствуйте, миссис Фицджералд, — сухо ответил он, вовсе не так радушно, как на ужине две недели назад. И почему он не назвал ее Мэгги?

Тем не менее она продолжала:

— Не правда ли, Пласидо Доминго совершенно великолепен?

— Да, и нам очень повезло, что из Сент-Луиса пригласили Леонарда Слаткина,[35] — сказал Бен Томпсон.

Мэгги удивилась, что он не предложил ей выпить, и когда она в конце концов взяла себе апельсиновый сок, то еще больше удивилась, что он не предложил заплатить за нее.

— Коннор с нетерпением ожидает, когда он начнет работать в «Вашингтон Провидент», — Мэгги сделала глоток сока.

Элизабет Томпсон была явно удивлена, но ничего не сказала.

— И он особенно благодарен вам, Бен, за то, что вы разрешили ему начать работу на месяц позже, чтобы он мог довести до конца последний контракт в своей прежней компании.

Элизабет хотела что-то сказать, но в этот момент прозвенел звонок, предупреждающий, что до начала второго акта осталось три минуты.

— Пожалуй, нам нужно вернуться на свои места, — сказал Бен Томпсон, хотя его жена еще не допила свой напиток. — Было приятно с вами встретиться, миссис Фицджералд, — добавил он.

Он твердо взял жену за локоть и повел ее в зал.

— Надеюсь, вы получите удовольствие и от второго акта, — сказал он на прощанье.

От второго акта Мэгги удовольствия не получила. Она никак не могла сосредоточиться на опере, вспоминая разговор с Томпсонами в баре. Но сколько бы она о нем ни вспоминала, он явно не согласовывался с поведением Томпсонов две недели назад. Если бы она знала, как связаться с Коннором, она нарушила бы правила всей своей жизни и позвонила бы ему. Но сделать этого она не могла; поэтому, вернувшись домой, она снова позвонила Джоан Беннет.

Телефон все звонил и звонил.

На следующее утро Коннор встал рано. Заплатив за номер наличными, он остановил проезжавшее свободное такси и поехал в аэропорт. В семь сорок он сел на рейс компании «Свиссэйр» на Женеву. Полет занял почти два часа. Когда самолет приземлился, он перевел часы на десять тридцать.

На пересадке в Женеве он воспользовался предложением компании «Свиссэйр» принять душ. Он вошел в раздевалку как Теодор Лилистранд, банкир из Стокгольма, а через сорок минут вышел оттуда как Пит де Вильерс, репортер газеты «Йоханнесбург Меркьюри».

Хотя до полета ему еще оставался целый час, он не стал бродить по магазину беспошлинных товаров, а взял себе булочку и чашку кофе в одном из самых дорогих в мире ресторанов.

В конце концов он пошел к выходу 23. На рейс компании «Аэрофлот» до Санкт-Петербурга большой очереди не было. Войдя в самолет, он приютился у окна в хвосте и стал думать, что ему предстоит сделать на следующее утро, когда его поезд прибудет в Москву. Он снова вспомнил последний инструктаж заместителя директора, удивляясь, почему Гутенбург в который раз повторил слова: «Не попадитесь. Но если попадетесь, абсолютно отрицайте, что имеете какое-либо отношение к ЦРУ. Не волнуйтесь: компания всегда о вас позаботится».

Только новичкам нужно было напоминать об одиннадцатой заповеди.

— Самолет на Санкт-Петербург только что вылетел, и наш пакет — на борту.

— Хорошо, — сказал Гутенбург. — Что-нибудь еще хотите сообщить?

— Нет, — ответил молодой агент ЦРУ. — Разве что…

— Разве что — что? Валяйте, выкладывайте.

— Разве что, мне кажется, я узнал еще кое-кого, кто сел в самолет.

— Кого? — рявкнул Гутенбург.

— Не помню, как его зовут, и я не уверен, что это он. У меня не было возможности оторвать взгляда от Фицджералда больше, чем на несколько секунд.

— Если вспомните, кто это был, сразу же позвоните мне.

— Хорошо, сэр.

Молодой человек выключил телефон и направился к выходу 9. Через несколько часов он будет сидеть за столом у себя в кабинете в Берне, выполняя обязанности атташе по культуре при американском посольстве в Швейцарии.

— Доброе утро! Говорит Элен Декстер.

— Доброе утро, директор, — ответил руководитель администрации Белого дома.

— Я думаю, президенту будет интересно сразу же узнать, что южноафриканец, за которым мы следим, — снова в пути.

— Не понимаю, — сказал Ллойд.

— Глава нашего йоханнесбургского отделения только что сообщил мне, что убийца Гусмана два дня назад вылетел в Лондон. У него — паспорт на имя Мартина Перри. Он провел в Лондоне только одну ночь. На следующее утро вылетел в Женеву рейсом компании «Свиссэйр» со шведским паспортом на имя Теодора Лилистранда.

Ллойд не прерывал ее. В крайнем случае, если президент захочет точно услышать, что она сказала, он может проиграть пленку.

— В Женеве он сел на самолет «Аэрофлота», летевший в Санкт-Петербург. На этот раз у него был южноафриканский паспорт на имя Пита де Вильерса. В Санкт-Петербурге он сел на ночной поезд в Москву.

— В Москву? Почему в Москву?

— Если я правильно помню, в России скоро состоятся выборы.

Когда самолет приземлился в Санкт-Петербурге, часы Коннора показывали пять часов тридцать минут. Он зевнул, потянулся и, когда самолет остановился, перевел часы на местное время. Он выглянул в окно. Аэропорт был очень темным, добрая половина лампочек не горели. Падал мелкий снежок, который тут же таял. Сто усталых пассажиров минут двадцать ждали, пока к самолету не подъехал автобус, чтобы отвезти их к терминалу. Некоторые вещи тут не меняются, независимо от того, управляет ли в России КГБ или организованная преступность.

Коннор вышел из самолета последним. И последним же он вышел из автобуса.

Какой-то человек, летевший первым классом, кинулся в начало очереди, чтобы поскорее пройти паспортный контроль и таможню. Он благодарил Бога, что Коннор свято выполнял все правила. Как только этот человек вышел из автобуса, он ни разу не оглянулся. Он знал, что Коннор внимательно следит, нет ли «хвоста».

Когда через полчаса Коннор вышел из здания аэропорта, он взял первое попавшееся такси и попросил отвезти его на Московский вокзал.

Пассажир, летевший первым классом, последовал за Коннором в билетный зал, который скорее был похож на оперный театр, чем на вокзал. Он зорко следил, на какой поезд Коннор сядет. Но в тени стоял еще один человек, который знал даже номер купе, в котором будет ехать Коннор.

В этот вечер американский атташе по культуре в Санкт-Петербурге отклонил приглашение на балет в Мариинском театре, чтобы сообщить Гутенбургу, что вечером Фицджералд сел на «Красную стрелу». Не было нужды сопровождать его в поездке, потому что его коллега в столице Эшли Митчелл на следующее утро будет ждать на четвертой платформе Ленинградского вокзала, дабы удостовериться, что Коннор приехал-таки в Москву. Атташе по культуре сообщили, что это — операция Эшли Митчелла.

— Один билет в спальном вагоне до Москвы, — по-английски сказал Коннор кассиру.

Кассир протянул Коннору билет и был разочарован тем, что этот пассажир протянул ему бумажку в десять тысяч рублей, лишив его возможности получить небольшую прибыль за счет обменного курса — вторую за этот вечер.

Коннор взял билет и пошел к поезду с надписью на вагонах «Красная стрела». Пройдя сквозь толпу на перроне, он остановился у своего вагона и протянул билет проводнице, стоявшей перед открытой дверью. Она проштемпелевала билет и отступила в сторону, чтобы дать ему войти в вагон. Коннор прошел по коридору, отыскал купе № 8, включил свет и заперся: не потому, что боялся, что его ограбят, о чем часто сообщали в американской печати, а потому, что ему нужно было снова изменить свою внешность.

Он заметил юношу, стоявшего под табло с объявлением о прибывающих рейсах в женевском аэропорту, и подивился, где они сейчас набирают агентов. Ему не нужно было беспокоиться о том, чтобы опознать агента в Санкт-Петербурге: он знал, что там обязательно будет кто-то, кто отметит его прибытие, и еще кто-то будет ожидать его на перроне в Москве. Гутенбург уже сообщил ему об Эшли Митчелле: это — новичок, и ему неведомо, что Коннор — неофициальный сотрудник прикрытия.

Поезд отошел от вокзала в Санкт-Петербурге точно без одной минуты двенадцать, и мягкий, ритмичный стук колес быстро навеял на Коннора сон. Посреди ночи он внезапно проснулся и взглянул на часы: было четыре часа тридцать семь минут.

Затем он вспомнил свой сон. Он сидел на скамейке на Лафайет-сквер, лицом к Белому дому, и беседовал с человеком, который ни разу на него не взглянул. Встреча с заместителем директора ЦРУ в его сне повторилась слово в слово, но он не мог вспомнить чего-то, что мучило его в этом разговоре. Он проснулся как раз тогда, когда Гутенбург дошел до той фразы, повторения которой он ждал.

Когда в восемь часов тридцать три минуты утра поезд прибыл в Москву, он был ничуть не ближе к разгадке этой головоломки.

— Где вы? — спросил Энди Ллойд.

— В Москве, — ответил Джексон. — Я прибыл сюда через Лондон, Женеву и Петербург. Как только он сошел с поезда, он стал водить нас всех за нос. Меньше чем за десять минут он умудрился стряхнуть один хвост. Если бы это не я сам обучил его технике возвращения по собственным следам, он бы и меня стряхнул.

— Где он сейчас? — спросил Ллойд.

— Он снял номер в маленькой гостинице на севере Москвы.

— Он все еще там?

— Нет, через час он ушел оттуда, но он был так хорошо загримирован, что я с трудом узнал его. Если бы не его походка, я бы его упустил.

— Куда он пошел? — спросил Ллойд.

— Он направился кружным путем и в конце концов пришел в штаб-квартиру Виктора Жеримского.

— Почему Жеримского?

— Пока не знаю, но он вышел оттуда с полным набором брошюр о кампании Жеримского. Затем он купил в киоске план Москвы и пообедал в ближайшем ресторане. Во второй половине дня он взял напрокат машину и вернулся в свою гостиницу. С тех пор он оттуда не выходил.

— О Боже! — воскликнул Ллойд. — Теперь это будет Жеримский.

На другом конце провода последовала очень долгая пауза, прежде чем Джексон сказал:

— Нет, мистер Ллойд, это невозможно.

— Почему?

— Он ни за что не согласился бы взять такое щекотливое поручение без прямого приказа из Белого дома. Я достаточно давно его знаю, чтобы быть в этом уверенным.

— Не забывайте, что ваш друг выполнил именно такое поручение в Колумбии. Безусловно, Декстер сумела его убедить, что эта операция санкционирована президентом.

— Здесь может быть и другой сценарий.

— А именно?

— Она хочет убить не Жеримского, а Коннора.

Ллойд записал это имя в желтом блокноте.

Часть вторая

В одиночку

Глава двенадцатая

— Американец?

— Да, — сказал Джексон, не глядя на парня с пронзительным голосом.

— Вам что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, — Джексон не отрывал взгляда от входной двери гостиницы.

— Вам, наверно, что-нибудь нужно? Американцам всегда что-нибудь нужно.

— Нет, мне ничего не нужно. Отстань!

— Икру? Русскую матрешку? Генеральскую форму? Меховую шапку? Девочку?

Джексон впервые взглянул с высоты своего роста вниз на парня. Тот с головы до ног был закутан в огромную дубленку, которая была на три размера больше, чем нужно. На голове у него была кроличья шапка, которая с каждой минутой становилась Джексону все нужнее. Парень улыбнулся, обнажив рот, в котором не хватало двух зубов.

— Девочку? В пять часов утра?

— Самое время для девочки. А может, вы предпочитаете мальчиков?

— Сколько ты запрашиваешь за свои услуги?

— Какого рода услуги? — подозрительно спросил парень.

— Быть рассыльным.

— Рассыльным?

— Ну, помощником.

— Помощником?

— Подручным.

— Вы имеете в виду — партнером, как в американских фильмах?

— Ладно, пусть так: считай, умник, что мы договорились о том, как называется твоя работа. Сколько ты запрашиваешь?

— В день? В неделю? В месяц?

— В час.

— Сколько вы предлагаете?

— Ты уже торгуешься?

— Мы учимся у американцев, — сказал парень, широко улыбаясь.

— Один доллар, — сказал Джексон.

Парень засмеялся.

— Я, может быть, — умник, но вы-то — комик. Десять долларов.

— Да ты просто вымогатель. — Парень впервые был озадачен. — Даю тебе три.

— Шесть.

— Четыре.

— Пять.

— Договорились, — сказал Джексон.

Парень поднял вверх ладонь правой руки, как это делали герои американских фильмов. Джексон шлепнул его по ладони. Они договорились. Парень сразу же посмотрел на свои часы «Ролекс».

— Как тебя зовут?

— Сергей. А вас?

— Джексон. Сколько тебе лет?

— Сколько бы вам хотелось?

— Брось морочить мне голову и скажи, сколько тебе лет.

— Четырнадцать.

— По виду, тебе девять.

— Тринадцать.

— Десять.

— Одиннадцать.

— Ладно, — сказал Джексон. — Пусть будет одиннадцать.

— А вам сколько лет? — спросил парень.

— Пятьдесят четыре.

— Ладно, — сказал Сергей. — Пусть будет пятьдесят четыре.

Джексон засмеялся — впервые за последние дни.

— Где ты научился так говорить по-английски? — спросил он, все еще глядя на входную дверь гостиницы.

— Моя мать долго жила с американцем. В прошлом году он вернулся в Штаты, но нас не взял.

На этот раз Джексон поверил, что Сергей говорит правду.

— Ну, так что за работа, партнер? — спросил Сергей.

— Следить за одним человеком, который остановился в этой гостинице.

— Это ваш друг или враг?

— Друг.

— Мафия?

— Нет, он работает на хороших людей.

— Я вам не ребенок, — сказал Сергей с обидой в голосе. — Помните: мы партнеры.

— Ладно, Сергей. Он — друг, — сказал Джексон, увидев, что Коннор появился в дверях. — Не двигайся! — он крепко сжал Сергею плечо.

— Это он? — спросил Сергей.

— Да, он.

— У него доброе лицо. Может быть, было бы лучше, если б я работал на него.

День Виктора Жеримского начался неважно, а было еще только несколько минут девятого. Он председательствовал на заседании центрального комитета коммунистической партии, на котором делал доклад заведующий персоналом Дмитрий Титов.

— В Москву прибыла группа международных наблюдателей, чтобы контролировать процесс выборов, — говорил Титов. — В основном они должны следить, не будет ли подтасовки результатов голосования, но их председатель уже признал, что при таком огромном электорате невозможно выявить все случаи подмены или неправильного подсчета бюллетеней.

Титов закончил свой доклад сообщением, что теперь, когда господин Жеримский занял в рейтингах второе место, мафия ассигновала еще больше денег на кампанию Чернопова.

Жеримский погладил свои густые усы и взглянул поочередно на людей, сидевших вокруг стола.

— Я брошу этих подонков в тюрьму одного за другим, — заявил он. — После этого им всю жизнь придется считать только камни, а не деньги.

Члены центрального комитета не раз слышали, как их лидер клеймил мафию, хотя на людях он никогда никого не называл по имени.

Жеримский — невысокий мускулистый человек — ударил кулаком по столу.

— России нужно вернуться к старым ценностям, за которые нас уважал весь мир.

Двадцать человек, сидевших перед ним, дружно кивнули, хотя за последние несколько месяцев они слышали эти слова десятки раз.

— Десять лет мы только импортировали все худшее, что Америка может нам предложить.

Члены центрального комитета продолжали кивать, не сводя с него глаз. Жеримский провел рукой по густым черным волосам и опустился в кресло.

— Что я делаю сегодня утром?

— Посещаете Пушкинский музей, — сказал Титов. — Вас ожидают там в десять часов.

— Отмените музей! Это пустая трата времени, когда до выборов остается только восемь дней. — Он снова ударил по столу кулаком. — Мне нужно быть на улицах, где люди могут видеть меня.

— Но директор музея попросил правительственной субсидии для реставрации работ ведущих русских художников, — сказал Титов.

— Пустая трата народных денег! — отрезал Жеримский.

— Но Чернопова критикуют за то, что он сократил субсидии на искусство, — продолжал Титов.

— Хорошо. Но я даю им только пятнадцать минут.

— В Пушкинском музее бывает по двадцать тысяч посетителей в неделю, — добавил Титов, глядя на лежавшие перед ним заметки.

— Ладно, дадим им тридцать минут.

— А Чернопов на прошлой неделе, выступая по телевидению, обвинил вас в том, что вы безграмотный хулиган.

— Обвинил в чем? — зарычал Жеримский. — Да я учился на юрфаке в Московском университете, когда Чернопов был еще простым колхозником.

— Это, конечно, так, — сказал Титов. — Но наши внутренние опросы показывают, что многие разделяют мнение Чернопова.

— Внутренние опросы? Еще одно американское новшество!

— Благодаря им Том Лоуренс стал президентом.

— Когда меня выберут, мне не нужны будут внутренние опросы, чтобы оставаться президентом.

Коннор полюбил искусство, когда еще студентом Мэгги стала водить его по картинным галереям. Сначала он ходил туда лишь для того, чтобы проводить с Мэгги больше времени, но потом стал неофитом. Когда они вместе уезжали из города, он охотно ходил с нею в любой музей, куда она его вела. Когда они переехали в Вашингтон, они записались в Друзья галереи Коркорана и коллекции Филлипса.[36] Пока директор Пушкинского музея вел Жеримского по его залам, Коннор заставлял себя не отвлекаться на рассмотрение шедевров живописи, а наблюдать за кандидатом в президенты.

Когда Коннора впервые послали в Россию в начале восьмидесятых годов, политические лидеры были ближе всего к народу, глядя на него сверху вниз с Мавзолея во время демонстраций. Но теперь, когда народные массы могли сделать свой выбор, заполняя бюллетени для голосования, тем, кто добивался избрания, неожиданно пришлось тереться среди избирателей и даже выслушивать их мнения.

Пушкинский музей был заполнен народом, как стадион Кука на матче «Краснокожих»,[37] и где бы ни появлялся Жеримский, толпа расступалась, как Красное море перед Моисеем.[38] Кандидат медленно шел, окруженный москвичами и гостями столицы, не обращая внимания на картины и скульптуры: он видел только их протянутые к нему руки.

Жеримский был ниже ростом, чем казался на фотографиях, и, чтобы не подчеркивать этого, он окружил себя приближенными, которые были еще ниже его. Коннор вспомнил, как президент Трумэн сказал одному миссурийскому студенту: «Если говорить о размерах человеческого тела, мой мальчик, то важнее всего лоб. Лучше иметь лишний дюйм между переносицей и нижним краем волос, чем между лодыжкой и коленом». Коннор заметил, что тщеславие Жеримского совсем не отразилось на том, как он был одет. Его костюм был плохо скроен, у рубашки был потертый воротничок и обтрепанные манжеты. Коннор подумал, что директор музея зря надел костюм, хорошо сшитый на заказ — притом сшитый явно не в Москве.

Хотя Коннор знал, что Виктор Жеримский — человек умный и образованный, скоро стало ясно, что за последние годы он не очень-то часто посещал художественные музеи. Пробираясь сквозь толпу, он время от времени тыкал пальцем в направлении какой-нибудь картины и громко называл имя художника. Несколько раз он ошибся, но толпа все равно одобрительно кивала. Он не обратил никакого внимания на великолепную «Мадонну» Кранаха, но проявил гораздо больше интереса к матери, стоявшей в толпе с ребенком на руках, чем на гениальную картину у нее за спиной, изображавшую такую же сцену. Когда Жеримский взял на руки младенца, чтобы сфотографироваться вместе с его матерью, Титов предложил ему чуть-чуть подвинуться вправо, чтобы Мадонна с младенцем, изображенная на картине, тоже оказалась в кадре. Тогда этот снимок наверняка появится в газетах.

Когда он прошел через несколько залов и уверился, что все посетители Пушкинского музея осознали его присутствие, Жеримскому надоели картины, и он переключил свое внимание на журналистов, следовавших за ним по пятам. На первом этаже он начал импровизированную пресс-конференцию.

— Давайте спрашивайте, что хотите, — сказал он, пристально глядя на толпу.

— Что вы думаете о последнем опросе избирателей, господин Жеримский? — спросил московский корреспондент газеты «Таймс».

— Он показывает, что общественное мнение меняется в правильном направлении.

— Теперь вы вышли на второе место, значит, вы — единственный реальный противник Чернопова, — прокричал другой журналист.

— В день выборов он будет моим единственным противником, — сказал Жеримский, и его приближенные почтительно рассмеялись.

— Думаете ли вы, что Россия снова должна стать коммунистическим государством? — последовал неизбежный вопрос, заданный с явным американским акцентом.

Но опытный политик был слишком хитер, чтобы попасть в эту ловушку.

— Если это означает возвращение к полной занятости, низкой инфляции и более высокому уровню жизни, то да, — ответил Жеримский; его ответ был несколько похож на ответ республиканского кандидата на американских выборах.

— Но именно это, по словам Чернопова, — цель нынешней политики российского правительства.

— Цель нынешней политики российского правительства, — сказал Жеримский, — в том, чтобы на счет премьер-министра в швейцарском банке поступало все больше долларов. Эти деньги принадлежат русскому народу, и поэтому Чернопов недостоин быть нашим следующим президентом. Мне сказали, что когда журнал «Форбс» опубликует свой следующий список десяти самых богатых людей планеты, Чернопов займет в этом списке седьмое место. Выберите его президентом — и через пять лет он вытеснит Билла Гейтса[39] с первого места. Нет, мой друг, вам предстоит увидеть, что русский народ убедительно проголосует за то, чтобы вернулись те дни, когда наша страна была страной, которую больше всего уважают в мире.

— И больше всего боятся? — спросил еще один журналист.

— Это лучше, чем нынешнее положение, когда мир просто не обращает на нас внимания, — сказал Жеримский; журналисты записывали каждое его слово.

— Почему ваш друг так интересуется Виктором Жеримским? — спросил Сергей в другом конце галереи.

— Ты задаешь лишние вопросы, — усмехнулся Джексон.

— Жеримский плохой человек.

— Почему? — спросил Джексон, не сводя глаз с Коннора.

— Если его выберут, он таких людей, как я, посадит в тюрьму, и мы вернемся к «добрым старым временам», а он в Кремле будет жрать икру и пить водку.

Жеримский начал продвигаться к выходу; директор и его антураж старались от него не отставать. Жеримский остановился внизу, чтобы сфотографироваться на фоне огромной картины Гойи «Снятие с креста». Коннор был так потрясен этой картиной, что хлынувшая вниз толпа чуть не сбила его с ног.

— Вам нравится Гойя? — спросил Сергей Джексона.

— Я видел не очень много его картин, — признался американец. — Но да, это замечательная картина.

— У них есть еще несколько его картин в запасниках, — сказал Сергей. — Я бы мог устроить… — он потер большим пальцем об указательный.

Джексон дал бы ему затрещину, если бы не опасался, что это привлечет к нему внимание.

— Ваш приятель уходит, — вдруг сообщил Сергей.

Джексон увидел, что Коннор удаляется через боковую дверь, а за ним следует Эшли Митчелл.

Коннор сидел в одиночестве в греческом ресторане на Пречистенке и думал о том, что́ он увидел нынче утром. Хотя Жеримского всегда окружала банда громил, которые озирались по сторонам, его все-таки не так хорошо охраняли, как большинство западных лидеров. Некоторые из телохранителей Жеримского могли быть смелыми и находчивыми, но только трое из них, как показалось Коннору, имели опыт охраны мировых политических руководителей. А они не могли дежурить все время.

Он жевал довольно невкусную мусаку,[40] просматривая программу выступлений Жеримского — вплоть до дня выборов. В течение восьми дней кандидату предстояло появиться на людях в двадцати семи местах. К тому времени, когда официантка поставила перед Коннором чашку черного кофе, он выделил только три места, достойных внимания, если нужно будет вычеркнуть имя Жеримского из избирательного бюллетеня.

Коннор посмотрел на часы. Нынче вечером Жеримский должен выступить на партийном собрании в Москве. На следующее утро он поедет в Ярославль, где откроет фабрику, после чего вернется в Москву и пойдет на балет в Большом театре. После этого ночным поездом отправится в Санкт-Петербург. Коннор решил поехать вместе с Жеримским в Ярославль. Он также заказал билеты на спектакль в Большом театре и на поезд в Санкт-Петербург.

Потягивая кофе, он, сдерживая смех, вспоминал, как Эшли Митчелл прятался за ближайшую колонну, едва только Коннор бросал взгляд в его сторону. Он решил дать Митчеллу возможность весь день следить за ним — в какой-то момент тот мог ему понадобиться, — но не позволит Митчеллу узнать, где он ночует. Он посмотрел в окно и увидел, что атташе по культуре сидит на скамейке и читает «Правду». Он улыбнулся. Профессионал всегда должен следить за своей добычей, но так, чтобы та его не видела.

Джексон достал из внутреннего кармана бумажник, вынул оттуда сторублевую бумажку и протянул ее Сергею.

— Добудь нам что-нибудь поесть, но только не из вон того ресторана, — сказал он, показав через улицу.

— Ладно. Что бы вы хотели?

— То же, что ты.

— Вы быстро приноравливаетесь, — усмехнулся Сергей и убежал.

Джексон осмотрел улицу. Человек на скамье, читавший «Правду», был без пальто. Он, видимо, предполагал, что слежкой занимаются только в теплую погоду; но, упустив Фицджералда накануне, он явно не мог рискнуть двинуться с места. Уши и лицо у него покраснели от холода, и с ним не было никого, кого он мог бы послать за едой. Джексон подумал: «Завтра мы вряд ли его увидим».

Через несколько минут Сергей вернулся с двумя бумажными пакетами. Один из них он передал Джексону.

— «Биг Мак» с чипсами и кетчупом.

— Почему-то у меня такое ощущение, что если Жеримский станет президентом, он закроет «Макдоналдс», — сказал Джексон, впиваясь зубами в сэндвич.

— А еще я подумал, что вам может понадобиться вот это, — сказал Сергей, протягивая Джексону меховую офицерскую шапку.

— Неужели на все это хватило ста рублей? — спросил Джексон.

— Нет, эту шапку я украл, — деловито ответил Сергей. — Я подумал, что вам она нужнее, чем ему.

— Дурак! Из-за тебя нас обоих могли арестовать.

— Нет, — Сергей покачал головой. — В России — два миллиона солдат; половина из них уже несколько месяцев не получают зарплаты, и большинство из них за сто рублей продадут родную сестру.

Джексон примерил шапку — она была ему как раз. Пока они доедали свой обед, никто из них больше не произнес ни слова. Оба смотрели на ресторан.

— Джексон, видите того человека, который сидит на скамье и читает «Правду»?

— Да, — ответил Джексон.

— Сегодня утром он был в музее.

— Ты тоже быстро приноравливаешься, — сказал Джексон.

— Не забывайте, у меня мама — русская, — напомнил Сергей. — Кстати, на чьей стороне этот человек с «Правдой»?

— Я знаю, кто ему платит, — сказал Джексон. — Но на чьей он стороне, я не знаю.

Глава тринадцатая

Коннор пришел в Ленинский зал одним из последних. Он сел в конце зала, в рядах, отведенных для прессы, и постарался быть как можно незаметнее. Он не мог не вспомнить, как он в последний раз был в России на политическом собрании. Тогда он тоже пришел послушать кандидата-коммуниста, но это было в те дни, когда в бюллетене для голосования стояла только одна фамилия.

Коннор оглядел зал. Хотя до прибытия Жеримского оставалось еще пятнадцать минут, все места уже были заняты, и люди стояли в проходах. В передней части зала на сцене суетились шестерки кандидата, готовясь, чтобы все было в порядке, когда появится кандидат. Какой-то старик поставил на сцене огромное кресло.

Делегаты (если это были делегаты), в серой и однообразной одежде, выглядели осунувшимися. Они сидели молча, ожидая Жеримского.

Коннор наклонил голову и начал что-то писать в своем блокноте: у него не было желания разговаривать с журналисткой, сидевшей слева от него. Она уже сообщила журналисту, сидевшему от нее с другой стороны, что представляет газету «Истанбул Ньюз» — единственную газету на английском языке в Турции — и что ее редактор избрание Жеримского считает катастрофой. Недавно она сообщила своим читателям, что кандидат коммунистов вполне может победить. Если бы она спросила мнение Коннора, он с ней согласился бы. С каждым часом становилось все возможнее, что Коннору придется выполнить порученное ему задание.

Коннор снова огляделся вокруг. Можно ли убить человека в зале, в котором полным-полно людей? Можно, но без малейшего шанса улизнуть. Можно было также убить Жеримского в машине, хотя ее, конечно, хорошо охраняют. Ни один профессионал не рискнет использовать бомбу, которая часто убивает ни в чем не повинных людей, а объект покушения остается цел и невредим. Чтобы скрыться, нужно стрелять из хорошей винтовки на открытом пространстве. Ник Гутенбург уже заверил его, что изготовленную по индивидуальному заказу винтовку «Ремингтон-700» доставят в американское посольство задолго до того, как Коннор приедет в Москву — еще одно злоупотребление дипломатической почтой. Если Лоуренс отдаст приказ, Коннор сам должен будет выбрать время и место.

Теперь, когда он подробно изучил расписание выступлений Жеримского, он решил, что его наилучший шанс — в Северодвинске, где Жеримскому предстояло выступить на верфи за два дня до выборов. Коннор уже начал изучать конструкции различных кранов, которые имеются в русских доках; он хотел выяснить, можно ли в одном из них спрятаться.

Люди начали оборачиваться назад, и Коннор снова огляделся вокруг. Кучка людей в плохо сшитых костюмах, с выпуклостями под мышками, начала заполнять заднюю часть зала, осматривая помещение перед приходом своего лидера.

Коннор мог увидеть, что все их методы были примитивны и неэффективны, но, как сотрудники всех служб безопасности, они, наверное, надеялись, что их присутствие и численность заставит каждого злоумышленника трижды подумать, прежде чем что-нибудь предпринять. Он посмотрел на них — все три профессионала были на месте.

Неожиданно сзади раздались громкие аплодисменты и радостные выкрики. Когда Жеримский вошел в зал, члены партии встали, как один, приветствуя своего вождя. Даже журналисты поднялись, чтобы его рассмотреть. Идя по направлению к сцене, Жеримский то и дело останавливался, чтобы пожать протянутые к нему руки. Когда он наконец дошел до сцены, шум стал совершенно оглушительным.

Старик-председатель, терпеливо ожидавший в передней части зала, ввел Жеримского на сцену вверх по ступеням и провел к креслу. Как только Жеримский сел, старик медленно подошел к микрофону. Публика села и замолчала.

Председатель представил «следующего президента России»; тот был явно не Цицерон, и чем дольше он говорил, тем беспокойнее становилась аудитория. Приближенные Жеримского, стоявшие позади него, начали ерзать и раздражаться. Старик закончил свое выступление, охарактеризовав оратора как «естественного преемника Владимира Ильича Ленина». Он отступил в сторону, чтобы освободить место для своего лидера, который, судя по его виду, вовсе был не уверен, что уподобление его Ленину было самым подходящим сравнением.

Поднявшись со своего кресла в задней части сцены, Жеримский медленно вышел вперед; публика снова начала оживать. Жеримский поднял руки кверху, и присутствующие снова разразились приветственными криками.

Коннор не отрывал взгляда от Жеримского. Он внимательно изучал каждое его движение, каждую его позу, каждый жест. Как все энергичные люди, Жеримский ни на мгновение не оставался неподвижным.

Когда Жеримский почувствовал, что приветствия длились достаточно долго, он жестом дал понять публике, что она может сесть. Коннор отметил, что весь этот процесс — от начала до конца — занял чуть больше трех минут.

Когда все сели и наступила полная тишина, Жеримский начал говорить.

— Товарищи! — начал он твердым голосом. — Для меня большая честь стоять здесь в качестве вашего кандидата. С каждым днем я все более и более убеждаюсь, что русскому народу нужно новое начало. Хотя мало кто из наших граждан хочет возвращения к прежнему тотаритарному режиму, но большинство жаждут более справедливого распределения богатств, созданных мастерством и трудом нашего народа.

Публика снова разразилась аплодисментами.

— Не будем забывать, — продолжал Жеримский, — что Россия может опять стать самой уважаемой страной на свете. Если другие страны в этом сомневаются, то, когда я стану президентом, они в этом убедятся. Товарищи, посмотрите на улицы Москвы. Да, вы увидите на них мерседесы, БМВ и ягуары, но кто сидит в этих машинах? Одно лишь привилегированное меньшинство. И это привилегированное меньшинство надеется, что президентом станет Чернопов, чтобы и дальше жить так, как никто в этом зале не может даже надеяться. Друзья мои, товарищи, пришло время, когда богатства — ваши богатства — будут распределены между многими, а не между считанными единицами. Я жду того дня, когда в России будет больше скромных машин, чем лимузинов, больше рыболовных лодок, чем роскошных яхт, и больше больниц, чем тайных счетов в швейцарских банках.

Зал снова взорвался продолжительными аплодисментами. Когда шум наконец утих, Жеримский понизил голос почти до шепота, но каждое его слово было отчетливо слышно во всех концах зала:

— Когда я стану вашим президентом, я не буду открывать банковские счета в Швейцарии — я стану открывать фабрики в России. Я не буду проводить время, отдыхая на роскошной даче, — я буду день и ночь работать в своем кабинете. Я посвящу свое время служению вам и буду более чем удовлетворен президентской зарплатой, вместо того чтобы брать взятки у вороватых олигархов, которые заинтересованы только в том, чтобы грабить народ.

На этот раз аплодисменты были такими бурными, что прошло больше минуты, прежде чем Жеримский смог продолжать.

— В этом зале, — сказал он, указывая пальцем на собравшихся журналистов, — присутствуют представители международной прессы. — Он помолчал, сжал губы и добавил: — И я могу сказать им: добро пожаловать!

Эта фраза аплодисментов не вызвала.

— Однако позвольте мне напомнить им, что когда я стану президентом, им нужно будет находиться в Москве все время, а не только перед выборами. Потому что России тогда не будут нужны подачки от так называемой «Большой семерки», она снова станет полноправным участником международных дел. Если президентом станет Чернопов, американцы будут больше интересоваться взглядами Мексики, чем взглядами России. В будущем президенту Лоуренсу придется слушать то, что говорите ему вы, а не разглагольствовать перед мировой прессой о своей любви к «царю Борису».

По залу пронеслись смешки.

— Он может кого угодно называть по имени, но меня он будет именовать «господин президент».

Коннор знал, что американские средства массовой информации сообщат об этом замечании всем людям — от Атлантики до Тихого океана — и что каждое слово речи Жеримского будет проанализировано в Овальном кабинете.

— Друзья мои, осталось восемь суток до того дня, когда народ примет решение, — сказал Жеримский. — Давайте используем каждую минуту этого времени, чтобы обеспечить нашу решительную победу в день выборов — победу, которая возвестит всему миру, что Россия снова стала великой державой, с которой необходимо считаться на мировой арене. — Он возбуждался и говорил все громче и громче. — Но сделайте это не ради меня. Сделайте это даже не ради коммунистической партии. Сделайте это ради будущего поколения россиян, которые тогда смогут сыграть свою роль представителей великой нации. Тогда вы подадите свои голоса, зная, что мы снова можем позволить русскому народу стать настоящей силой.

Он сделал паузу и оглядел своих слушателей.

— Я прошу только одного — права руководить этим народом.

И, опять понизив голос почти до шепота, он закончил:

— И знайте: я — ваш слуга.

Жеримский отступил назад и широким жестом развел руки. Слушатели встали, как один. Эффектная концовка речи заняла сорок семь секунд, и на мгновение Жеримский оставался неподвижен. Он сделал шаг сначала вправо, потом влево, каждый раз поднимая то правую, то левую руку, но не больше, чем на несколько секунд. После этого он низко поклонился и двенадцать секунд не двигался; затем он выпрямился и тоже стал аплодировать.

Оратор оставался на сцене еще несколько минут, снова и снова повторяя некоторые из своих прежних жестов. Когда он решил, что выжал из аудитории все аплодисменты, какие мог, он спустился со сцены; за ним последовали его приближенные. Он шел по центральному проходу, и шум становился громче, чем раньше, люди начали протягивать к нему руки; он их пожимал, медленно продвигаясь к выходу. Коннор не отрывал от него глаз. Даже когда Жеримский вышел, шум еще долго не умолкал. Он затих только тогда, когда публика начала расходиться.

Коннор отметил несколько присущих Жеримскому характерных движений головы и рук, которые часто повторялись. Он уже увидел, что некоторые фразы сопровождались определенными жестами, и он знал, что вскоре сможет предвидеть эти жесты.

— Ваш друг ушел, — сказал Сергей. — Мне пойти за ним?

— В этом нет необходимости, — ответил Джексон. — Мы знаем, где он ночует. Посмотри на этого беднягу, который следует за ним в нескольких шагах: в ближайшие час или два его будут водить за нос.

— Что нам теперь делать? — спросил Сергей.

— Пойди поспи. Мне кажется, завтра у нас будет трудный день.

— Вы мне еще не заплатили за сегодняшний, — сказал Сергей, протягивая руку. — Девять часов по шесть долларов в час — пятьдесят шесть долларов.

— На самом деле восемь часов по пять долларов в час, — поправил его Джексон. — Ловко ты хотел меня надуть! — Он подал Сергею сорок долларов.

— А завтра? — спросил младший партнер, когда он пересчитал деньги и положил их в карман. — В котором часу вы хотите меня видеть?

— Мы встретимся перед отелем в пять часов утра. И не опаздывай. Я думаю, мы поедем за Жеримским в Ярославль, а потом вернемся в Москву и отправимся в Петербург.

— Вам везет, Джексон. Я в Петербурге родился, и я этот город знаю, как свои пять пальцев. Но помните: я запрашиваю вдвое, когда мы вне Москвы.

— Знаешь, Сергей, если ты так будешь завышать цену, то скоро отпугнешь клиентов.

Глава четырнадцатая

Мэгги выехала с университетской стоянки в одну минуту второго. Она свернула на Проспект-стрит, на секунду остановилась на стоп-знак и потом прибавила скорость. У нее был час на обеденный перерыв, и если она быстро не найдет стоянку около ресторана, у них двоих будет меньше времени для беседы, а сейчас ей была дорога каждая минута этого часа.

Конечно, никто из ее коллег не возразил бы, если бы она взяла отгул на всю вторую половину дня. После двадцати восьми лет работы в университете — из них последние шесть в качестве главы приемной комиссии — если бы она задним числом, или, как теперь стали говорить, ретроактивно попросила компенсацию за все свои сверхурочные, Джорджтаунскому университету не хватило бы средств.

По крайней мере, сегодня боги были на ее стороне. Какая-то женщина выехала со стоянки в нескольких метрах от ресторана, в котором они договорились встретиться. Мэгги опустила в счетчик четыре двадцатипятицентовых монетки, чтобы оставить машину на целый час.

Войдя в ресторан «Милано», Мэгги назвала метрдотелю свою фамилию.

— Да, конечно, миссис Фицджералд, — ответил тот и провел Мэгги к столику у окна, где сидела женщина, которая никогда никуда не опаздывала.

Мэгги поцеловала эту женщину — в последние девятнадцать лет она была секретаршей Коннора, — и села напротив нее. Джоан, наверно, любила Коннора больше, чем кого бы то ни было, но наградой за эту любовь были только редкие поцелуи в щечку и рождественские подарки, да и те ей неизменно покупала Мэгги. Хотя Джоан еще не было пятидесяти, ее удобный твидовый костюм, туфли на низком каблуке и коротко стриженные каштановые волосы свидетельствовали о том, что она давно уже оставила попытки привлечь внимание противоположного пола.

— Я уже выбрала, — сказала Джоан.

— Я тоже знаю, что заказать, — кивнула Мэгги.

— Как поживает Тара? — спросила Джоан, закрывая меню.

— Как она выражается, все еще торчит там. Я только надеюсь, что она закончит свою диссертацию. Хотя Коннор никогда ничего ей не скажет, я знаю, он будет очень разочарован, если она не защитится.

— Он весьма благожелательно отзывается о Стюарте, — сказала Джоан; в этот момент рядом с ней появился официант.

— Да, — сказала Мэгги с некоторой грустью. — Кажется, мне придется привыкнуть к мысли, что мой единственный ребенок будет жить в тринадцати тысячах миль от меня. — Она посмотрела на официанта. — Мне каннелони и салат.

— А я возьму спагетти алье-олья,[41] — сказала Джоан.

— Что-нибудь выпить? — спросил официант.

— Нет, спасибо, — твердо ответила Мэгги. — Только минеральную воду без газа.

Джоан кивнула в знак согласия.

— Да, Коннор и Стюарт очень хорошо поладили, — сказала Мэгги, когда официант отошел. — Стюарт приедет к нам на Рождество, так что ты сможешь с ним познакомиться.

— Буду очень рада, — сказала Джоан.

Мэгги почувствовала, что Джоан хочет что-то добавить, но после долгих лет знакомства с секретаршей мужа она знала, что нет смысла на нее давить. Если это важно, Джоан сама все расскажет, когда сочтет нужным.

— За последние дни я несколько раз звонила тебе. Я хотела пригласить тебя в оперу или как-нибудь вечером пойти поужинать, но не могла дозвониться.

— Теперь, когда Коннор уволился из компании, они закрыли контору на М-стрит, а меня перевели в штаб-квартиру.

Мэгги восхитило, как тщательно Джоан подбирает слова. Никакого намека на то, где она работает, кто ее начальство и каковы ее служебные обязанности теперь, когда она перестала быть секретаршей Коннора.

— Всем известно: он надеется, что ты в конце концов пойдешь работать с ним в «Вашингтон Провидент», — сказала Мэгги.

— Я бы охотно. Но нет смысла строить планы, пока мы не знаем, что происходит.

— Что ты имеешь в виду — «происходит»? — спросила Мэгги. — Коннор уже принял предложение Бена Томпсона. Он вернется к Рождеству и в начале января выйдет на работу.

Последовало долгое молчание. Наконец Мэгги тихо спросила:

— Так что, в конце концов «Вашингтон Провидент» ему отказал?

Официант принес их заказ.

— Немного сыра пармезан, мадам? — спросил он, ставя блюда на стол.

— Спасибо, — сказала Джоан, не отрывая глаз от своего блюда.

— Значит, вот почему Бен Томпсон в прошлый четверг так холодно разговаривал со мной в опере. Он даже не предложил мне выпить.

— Прости, — сказала Джоан, когда официант отошел. — Я думала, ты знаешь.

— Не волнуйся. Коннор все рассказал бы мне, пройдя следующее собеседование, и он бы сказал, что это — гораздо лучшая работа, чем то, что ему предложили в «Вашингтон Провидент».

— Как хорошо ты его знаешь! — воскликнула Джоан.

— Иногда мне кажется, что я его совсем не знаю, — Мэгги вздохнула. — Сейчас я понятия не имею, где он находится и что собирается сделать.

— Я знаю не больше тебя, — грустно улыбнулась Джоан. — Впервые за девятнадцать лет он не сказал мне, куда едет.

— Сейчас все иначе, не правда ли? — спросила Мэгги, глядя в упор на Джоан.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал мне, что отправляется за границу, но оставил дома свой паспорт. Я думаю, он все еще в Америке. Но почему…

— То, что он не взял паспорта, еще не значит, что он не за границей, — сказала Джоан.

— Может быть, и не значит, — сказала Мэгги. — Но он впервые спрятал его там, где, как он знает, я его обязательно найду.

Через несколько минут подошел официант, чтобы забрать их тарелки.

— Что-нибудь на десерт? — спросил он.

— Нет, — сказала Джоан. — Только кофе.

— Мне тоже, — сказала Мэгги. — Черный, без сахара.

Она посмотрела на часы. До конца обеденного перерыва оставалось шестнадцать минут.

— Джоан, я никогда не просила тебя выдавать мне секреты. Но есть одна вещь, которую я должна знать.

Джоан посмотрела в окно и увидела там симпатичного молодого человека, который последние сорок минут стоял, прислонившись к стене на противоположной стороне улицы. Ей показалось, что она где-то когда-то видела его.

Когда без семи минут два Мэгги вышла из ресторана, она не обратила внимания, как этот молодой человек вынул сотовый и набрал номер, который не значился ни в одной телефонной книге.

— Да? — сказал Ник Гутенбург.

— Миссис Фицджералд только что закончила обедать с Джоан Беннет в «Милано» на Проспект-стрит. Они провели вместе сорок семь минут. Я записал весь их разговор.

— Хорошо. Немедленно принесите мне пленку.

Когда Мэгги взбежала по ступенькам в помещение приемной комиссии, на часах в университетском дворике было без одной минуты два.

В Москве в это время было без одной минуты десять, и Коннор наслаждался финалом балета «Жизель» в Большом театре. Но, в отличие от остальной публики, он направлял свой бинокль не только на виртуозно танцевавшую прима-балерину; периодически он глядел на правую сторону театрального зала и проверял, что Жеримский все еще сидит в своей ложе. Мэгги часто ходила в балет, когда ее мужа не было в Вашингтоне, и ее бы очень позабавило, если бы она узнала, что лидеру русских коммунистов удалось за один вечер добиться того, чего она не сумела добиться от мужа за тридцать лет их совместной жизни.

Коннор рассматривал людей в ложе. Справа от Жеримского сидел его подручный Дмитрий Титов. Слева сидел старик, который накануне представил Жеримского публике в Ленинском зале. За ними в тени стояли три телохранителя. Коннор предполагал, что в коридоре перед входом в ложу топчется еще десяток охранников.

В огромный театр, с его украшенными золотом ярусами и партером, с его позолоченными креслами, обитыми красным плюшем, с его роскошной люстрой и занавесом, билеты всегда распродавались за несколько недель вперед. Но теория Мэгги срабатывала и в Москве: один билет всегда можно было достать перед началом спектакля.

За несколько минут до того, как в оркестровой яме должен был появиться дирижер, часть зрителей начала аплодировать. Коннор оторвал взгляд от программки и увидел, что один или два человека указывают на ложу во втором ярусе. Жеримский точно рассчитал время своего прибытия. Он стоял в ложе, приветствуя зрителей и улыбаясь. Почти половина зрителей встали и громко приветствовали его; остальные остались сидеть, некоторые вежливо хлопали, другие продолжали разговаривать друг с другом, как будто Жеримского здесь и не было. Это, казалось, подтверждало точность опросов общественного мнения, что Чернопов теперь опережает Жеримского всего на несколько пунктов.

Когда поднялся занавес, Коннор обнаружил, что Жеримский интересуется балетом не больше, чем изобразительным искусством. У него был тяжелый день, и Коннор не удивился, увидев, что Жеримский время от времени подавляет зевок. Рано утром он на поезде отправился в Ярославль, где сразу же поехал на швейную фабрику на окраине города. Выйдя из фабрики через час, он на ходу сжевал бутерброд, заглянул на рынок, потом в школу, в отделение милиции и в больницу, после чего совершил незапланированную прогулку по городской площади. Оттуда его на большой скорости умчали на вокзал, где он сел на поезд в Москву, который специально для него задержали с отправлением.

Речь, которую Жеримский произнес в Ярославле всем, кто хотел его слушать, не слишком отличалась от той, что он провозгласил накануне, только слово «Москва» он заменил на «Ярославль». Громилы, которые сопровождали его во время визита на ярославскую фабрику, выглядели еще менее профессиональными, чем те, которые окружали его в Москве. Было ясно, что гордые ярославцы не хотели пускать москвичей на свою территорию. Коннор сделал вывод, что покушение на Жеримского лучше всего производить не в столице, а в каком-нибудь провинциальном городе, который достаточно велик, чтобы в нем можно было раствориться, и достаточно горд, чтобы не позволить трем московским профессионалам задавать тон.

Так что предстоящая поездка Жеримского в Северодвинск через несколько дней все еще казалась Коннору наилучшей возможностью.

Даже в поезде по пути обратно в Москву Жеримский не отдыхал. Он позвал в свой вагон иностранных журналистов и устроил еще одну пресс-конференцию. Но прежде чем кто-нибудь мог задать хоть один вопрос, он сказал:

— Вы видели результаты последнего рейтинга? Они показывают, что я с большим отрывом опережаю генерала Бородина и теперь отстаю от Чернопова только на один пункт.

— Но раньше вы всегда нам говорили, что рейтингам доверять нельзя! — смело выкрикнул один из журналистов. Жеримский злобно взглянул на него.

Коннор стоял позади толпы журналистов и продолжал изучать кандидата в президенты. Он знал, что должен заранее предвидеть любой жест и движение Жеримского и что он должен быть способен произнести его речь почти дословно.

Когда через четыре часа поезд прибыл на Ярославский вокзал в Москве, у Коннора возникло ощущение, что за ним следит еще кто-то, кроме Митчелла, а с его двадцативосьмилетним опытом он редко ошибался в таких делах. Он уже начал думать, что Митчелл следил за ним слишком явно, и, возможно, кто-то еще ведет наблюдение более профессионально. Если так, то что им нужно? В первой половине дня ему показалось, что в его поле зрения попал кто-то, кого он замечал и раньше. Он не был параноиком, но, как все профессионалы, не верил в совпадения.

С вокзала он отправился в свою гостиницу, тщательно заметая следы. Он был уверен, что никто за ним не следит. Впрочем, им это было и не нужно, если они знали, где он остановился. Укладывая чемодан, он старался об этом не думать. Сегодня он обязательно стряхнет свой хвост — если, конечно, они уже не знают, куда он направляется. В конце концов, если им известно, зачем он приехал в Россию, им нужно было лишь следовать расписанию поездок Жеримского. Через несколько минут он выписался из гостиницы, заплатив по счету наличными.

Коннор пять раз менял такси, прежде чем позволить последнему таксисту высадить его у Большого театра. Он оставил свой чемодан у гардеробщицы и взял напрокат бинокль. Поскольку он оставил чемодан, гардеробщица была уверена, что бинокль он вернет.

Когда после спектакля занавес наконец опустился, Жеримский встал и снова помахал зрителям. На этот раз реакция публики была далеко не столь восторженной, как вначале, но все-таки, подумал Коннор, он не зря пошел в Большой театр. Спускаясь по ступеням, Жеримский громко сообщил окружающим, что он в восторге от блестящего исполнения Екатерины Максимовой. Его ожидал кортеж машин, и он сел в третью. Кортеж под милицейской охраной увез Жеримского на Ленинградский вокзал, где его ждал поезд на Санкт-Петербург. Коннор заметил, что число милицейских мотоциклистов увеличилось с двух до четырех.

Многие явно начали думать, что Жеримский будет следующим президентом.

Коннор приехал на вокзал через несколько минут после Жеримского. Он показал охраннику свое журналистское удостоверение и купил билет на «Красную стрелу», отбывающую в одиннадцать пятьдесят девять.

Войдя в свое купе, он включил свет над полкой и начал изучать расписание передвижений Жеримского по Санкт-Петербургу.

В вагоне на другом конце поезда кандидат в президенты тоже изучал это расписание вместе со своим помощником.

— Зачем мне идти в Эрмитаж, если я буду в Петербурге только несколько часов?

— Потому что вы пошли в Пушкинский музей, и если вы не пойдете в самый знаменитый музей в России, вы обидите граждан Санкт-Петербурга.

— Слава Богу, мы уедем до начала спектакля в Мариинском театре.

Жеримский знал, что в Петербурге самая важная встреча у него будет с генералом Бородиным. Если он сумеет убедить генерала снять свою кандидатуру на президентских выборах и поддержать его, Жеримского, тогда два с половиной миллиона солдат и офицеров наверняка проголосуют за него, и он будет избран. Раньше он собирался предложить Бородину пост министра обороны, но вовремя узнал, что Чернопов хочет предложить генералу этот же пост. По его информации, Чернопов увиделся с Бородиным в минувший понедельник, но ничего не добился. Это был хороший признак. Жеримский собирался предложить генералу нечто такое, от чего он будет не в силах отказаться.

Коннор тоже понимал, что завтрашняя встреча с генералом Бородиным может решить судьбу Жиримского. Около двух часов ночи он выключил свет и уснул.

Митчелл выключил свет сразу же после того, как поезд тронулся, но он не спал.

Сергей не мог скрыть своего возбуждения при мысли, что он едет ночным экспрессом. Он последовал за своим партнером в их купе, как довольный щенок. Когда Джексон открыл дверь купе, Сергей воскликнул:

— Да тут просторнее, чем у меня в квартире.

Он прыгнул на полку, скинул ботинки и натянул на себя одеяло, не раздеваясь.

— Сберегу время на мытье и одевание, — объяснил он, когда Джексон переодевался.

Пока американец готовился ко сну, Сергей протер рукавом запотевшее стекло окна. Он не сказал больше ни слова, пока поезд не начал медленно двигаться.

Джексон лег на свою полку и выключил свет.

— Какое расстояние до Петербурга, Джексон? — спросил Сергей.

— Шестьсот пятьдесят километров.

— А сколько времени мы будем ехать?

— Восемь с половиной часов. Завтра нас ждет еще один трудный день, так что постарайся поспать.

Сергей выключил свет, но Джексон не мог уснуть. Теперь он был уверен, что знает, зачем его друг отправился в Россию. Декстер явно хотела убрать Коннора, но Джексон все еще не знал, как далеко она может пойти.

Он попытался позвонить Энди Ллойду по своему сотовому телефону, но связь барахлила. Он не хотел пойти на риск и позвонить из гостиницы, поэтому решил попытаться позвонить снова на следующий день, когда Жеримский произнесет свою речь на Дворцовой площади: к этому времени в Вашингтоне люди уже проснутся. Когда Ллойд узна́ет, что происходит, Джексон был уверен, что он получит разрешение, пока не поздно, остановить всю операцию. Он закрыл глаза.

— Джексон, вы женаты? — спросил Сергей.

— Нет, разведен, — ответил Джексон.

— В России сейчас больше разводов, чем в Америке. Вы знаете это, Джексон?

— Нет. Но за последние пару дней я понял, что у тебя в голове полным-полно бесполезной информации.

— А как насчет детей? У вас есть дети?

— Нет, — сказал Джексон. — Я потерял…

— Почему бы вам не усыновить меня? Я бы поехал с вами в Америку.

— Не думаю, что даже Тед Тернер[42] может себе позволить усыновить тебя. А теперь спи, Сергей.

Последовало долгое молчание.

— Еще один вопрос, Джексон, ладно?

— Можно подумать, что я могу заставить тебя замолчать.

— Почему этот человек для вас так важен?

Джексон некоторое время подумал, прежде чем ответить:

— Двадцать девять лет назад он спас мне жизнь во Вьетнаме, так что, наверно, я задолжал ему все эти годы. Тебе это понятно?

Сергей не ответил, потому что уже уснул.

Глава пятнадцатая

У Владимира Большенкова, начальника петербургской милиции, забот был и так полон рот, а тут еще приходилось беспокоиться о четырех таинственных телефонных звонках. В понедельник в городе побывал Чернопов, и нужно было остановить все движение, потому что Чернопов хотел, чтобы его кортеж был не меньше, чем кортеж покойного президента.

Бородин отказался отпустить солдат из казарм, пока им не заплатят, и теперь, когда он вроде бы уже не имел никаких шансов быть избранным в президенты, снова пошли слухи о готовящемся военном перевороте.

— Нетрудно понять, какой город Бородин захочет взять первым, — сказал Большенков мэру Санкт-Петербурга.

Всех своих людей Большенков бросил на предотвращение террористических актов во время предвыборной кампании. Если кто-либо из кандидатов будет убит, то это должно быть не на его территории. Только за одну неделю его милиция получила двадцать семь предупреждений о предстоящем покушении на жизнь Жеримского. Большенков отмел их как обычные выходки маньяков и психов, но сегодня утром к нему ворвался молодой лейтенант; он был белый как мел и возбужденно тараторил.

Большенков сел и выслушал сообщение, которое лейтенант только что записал на пленку. Первый звонок поступил через пятьдесят одну минуту после того, как Жеримский прибыл в Санкт-Петербург.

— Сегодня во второй половине дня будет совершено покушение на жизнь Жеримского, — сказал мужской голос с акцентом, который Большенков не мог определить (это, возможно, был человек из Восточной Европы, но, во всяком случае, не русский).

— Покушение произведет убийца-одиночка, нанятый мафией, в то время, когда Жеримский будет выступать на Дворцовой площади. Через несколько минут я позвоню снова и сообщу некоторые подробности, но я буду говорить только лично с Большенковым.

На этих словах связь прервалась. Из-за того, что звонок был очень короткий, его было невозможно отследить. Большенков сразу понял, что имеет дело с профессионалом.

Через одиннадцать минут последовал второй звонок. Лейтенант пытался тянуть время, объясняя, что Большенкова нет на месте и его пытаются найти, но звонивший сказал только:

— Я позвоню через несколько минут. Позаботьтесь, чтобы Большенков был у телефона. Вы зря тратите время — свое, а не мое.

После этого лейтенант ворвался в кабинет Большенкова. Тот в это время объяснял одному из приближенных Жеримского, почему его кортеж не могут охранять столько же милицейских мотоциклистов, сколько охраняло кортеж Чернопова. Большенков сразу же погасил сигарету и пошел в отдел борьбы с терроризмом. Следующий звонок раздался через девять минут.

— Большенков здесь?

— Большенков на проводе. Я вас слушаю.

— Человек, о котором идет речь, маскируется под иностранного журналиста — корреспондента несуществующей южноафриканской газеты. Сегодня утром он прибыл на поезде из Москвы. Он работает один. Я позвоню снова через три минуты.

Через три минуты у телефона собрался весь отдел.

— Как я понимаю, каждое мое слово сейчас слушает весь отдел санкт-петербургской милиции по борьбе с терроризмом, — начал таинственный незнакомец. — Так что позвольте вам помочь. Наемный убийца — ростом около метра восьмидесяти пяти сантиметров, у него голубые глаза и густые светлые волосы. Возможно, он изменит свою внешность. Я не знаю, как он будет одет, но должны же вы что-то сделать, чтобы оправдать свою зарплату.

Телефон отключился.

В течение получаса весь отдел снова и снова слушал запись этих четырех звонков. Неожиданно Большенков потушил очередную сигарету и сказал:

— Проиграйте снова третье сообщение.

Лейтенант нажал кнопку магнитофона, удивляясь, что такое расслышал его начальник, чего все остальные не могли расслышать. Все напрягли слух.

— Стоп, — сказал начальник через несколько секунд. — Я так и думал. Включите еще раз — и начинайте считать.

«Считать что?» — хотел спросить лейтенант, нажимая кнопку. На этот раз он разобрал на фоне голоса отдаленный бой часов.

Он опять перемотал пленку, и они прослушали ее снова.

— Два удара, — сказал лейтенант. — Пробило два часа дня; информатор звонил с Дальнего Востока.

Большенков улыбнулся.

— Не думаю, — сказал он. — Более вероятно, что он звонил в два часа ночи с Восточного побережья Соединенных Штатов.

Мэгги подняла трубку и набрала номер 650. Через два звонка голос ответил:

— Тара Фицджералд. — Никаких «Алло, добрый вечер» или подтверждения, что звонивший набрал правильный номер. Только свое имя, чтобы зря не тратить времени. «Точь-в-точь, как ее отец», — подумала Мэгги.

— Это мама, дорогая.

— Привет, мама. Что, машина снова сломалась — или что-нибудь серьезное?

— Ничего, дорогая. Я просто скучаю по твоему отцу, — засмеялась Мэгги. — Надеюсь, у тебя есть время поболтать.

— Ну, по крайней мере, ты скучаешь по одному человеку, — ответила Тара. — А я скучаю по двум.

— Возможно, но ты, по крайней мере, знаешь, где находится Стюарт, и можешь ему позвонить когда захочешь. А я понятия не имею, где сейчас твой отец.

— Мама, в этом нет ничего нового. Мы все знаем правила, что нам делать, когда папа уезжает. Женщинам положено покорно сидеть дома и ждать, когда вернется их господин. Типично ирландская…

— Да, я знаю. Но я как-то особенно беспокоюсь именно из-за этой поездки.

— Почему? Я уверена, для беспокойства нет никаких оснований. В конце концов, он уехал всего неделю назад. Вспомни, сколько раз он появлялся, когда ты его совсем не ждала. Я всегда думала, что он специально так делал, чтобы проверить, нет ли у тебя любовника.

Мэгги грустно засмеялась.

— Мама, тебя еще что-нибудь волнует? — тихо спросила Тара. — Хочешь мне об этом сказать?

— Я нашла в ящике комода конверт, адресованный мне.

— Старый романтик! Что он написал?

— Не знаю, я его не открывала.

— Почему?

— Потому что на конверте ясно написано: «Не открывать раньше 17 декабря».

— Мама, это, наверное, просто рождественская открытка, — беззаботно сказала Тара.

— Вряд ли. Многие ли мужья дарят своим женам рождественские открытки в коричневых конвертах, спрятав их в ящике комода?

— Если ты так беспокоишься, открой конверт, я уверена, что папа не будет против. Тогда ты поймешь, что волновалась напрасно.

— Нет, до 17 декабря я его не открою, — тихо сказала Мэгги. — Если Коннор вернется раньше и обнаружит, что я вскрыла конверт, он…

— Когда ты его нашла? — спросила Тара.

— Сегодня утром. Он был среди спортивной одежды в ящике, который я очень редко открываю.

— Будь он адресован мне, я бы открыла его в ту же минуту, — сказала Тара.

— Ты бы, наверное, да, — Мэгги вздохнула. — Но я, пожалуй, подожду еще несколько дней. Я положу его обратно в ящик на случай, если он неожиданно вернется. Тогда он никогда не узнает, что я его нашла.

— Может быть, мне прилететь в Вашингтон?

— Зачем? — спросила Мэгги.

— Чтобы помочь тебе его открыть.

— Не говори глупостей, Тара.

— Это ничуть не глупее, чем сидеть и думать о том, что́ может быть в этом конверте.

— Возможно, ты права.

— Если ты не знаешь, что делать, мама, почему бы тебе не позвонить Джоан и не попросить ее совета?

— Я уже это сделала.

— Ну, и что она сказала?

— Она сказала: «Открой его».

Сидя за столом в оперативном отделе, Большенков посмотрел на группу из двадцати тщательно отобранных милиционеров. Он закурил седьмую за это утро сигарету.

— Сколько людей сегодня ожидается на площади? — спросил он.

— Мы можем только гадать, — ответил милиционер, старший по званию. — Но нужно ожидать, что соберется около ста тысяч.

Милиционеры стали перешептываться.

— Тихо! — резко сказал Большенков. — Почему так много, капитан? Чернопов собрал только семьдесят тысяч.

— Жеримский — более харизматическая личность, и сейчас, когда, по опросам, он выдвигается на первое место, я думаю, слушать его придет гораздо больше людей.

— Сколько милиционеров будет на площади?

— Все, кто есть в наличии; и я отменил все отпуска. Я уже роздал им описание этого человека: авось, его схватят еще до того, как он дойдет до площади. Но мало у кого из наших людей есть такой серьезный опыт.

— Если на площади будет сто тысяч человек, — сказал Большенков, — то и для меня это будет первый столь серьезный опыт. Всем милиционерам роздано его описание?

— Да, но он может изменить свою внешность. И во всяком случае, там будет немало иностранцев с голубыми глазами и светлыми волосами. И не забудьте, милиционерам не сообщили, зачем его нужно схватить. Плохо, если начнется паника.

— Согласен. Но я не хочу спугнуть его заранее, а то позднее он может сделать вторую попытку. Есть еще какие-нибудь сведения?

— Да, у меня, — ответил молодой человек, прислонившийся к задней стене комнаты. Большенков кивнул.

— Официально предвыборную кампанию освещают три южноафриканских журналиста. Судя по описанию, которое дал ваш осведомитель, я почти уверен, что это тот, кого зовут Пит де Вильерс.

— Что-нибудь есть о нем в компьютере?

— Нет, но йоханнесбургская полиция очень нам помогла. В ее документах есть три человека с этим именем, которые совершили разные преступления, — от мелкой кражи до двоеженства, но ни один из них не подходит к нашему описанию; во всяком случае, двое из них сейчас сидят в тюрьме. В Йоханнесбурге не знают, где находится третий. Они также упомянули колумбийский след.

— При чем тут Колумбия?

— Несколько недель назад ЦРУ распространило конфиденциальный меморандум о подробностях убийства кандидата в президенты Колумбии в Боготе. ЦРУ проследило убийцу до Южной Африки, но там его след потерялся. Я связался с агентом ЦРУ, но он сказал мне только, что, по его сведениям, этот человек недавно всплыл наружу и что в последний раз его засекли, когда он летел из Лондона в Женеву.

— Это все, что мне нужно, — сказал Большенков. — Я думаю, де Вильерса не было сегодня утром в Эрмитаже, когда там был Жеримский.

— Нет, по крайней мере, среди журналистов. Там было двадцать три журналиста, но только двое из них отвечали описанию. Один из них — Клиффорд Саймондс, корреспондент телекомпании Си-эн-эн, а другого я знаю несколько лет, я с ним играю в шахматы.

Все рассмеялись, несколько разрядив напряжение.

— Что делается на крышах и в окнах?

— Двенадцать человек наблюдают с крыш вокруг всей площади, — сказал командир стрелкового подразделения. — Вы ведь знаете, жилых домов там нет, и я поставлю милиционеров в штатском у каждого входа и каждого выхода. Если кто-нибудь, подходящий по описанию, попытается пройти на площадь или в одно из зданий, окружающих ее, он будет задержан на месте.

— Будьте осторожны, не арестуйте кого-нибудь из важных иностранцев, а то у нас будут еще большие неприятности. Есть вопросы?

— Да. Не подумали ли вы о том, чтобы отменить митинг? — спросил голос сзади.

— Да, подумал, но решил этого не делать. Если я буду отменять митинг каждый раз, как получу угрозу покушения на общественного деятеля, наш телефон будет забит звонками от всех доморощенных радикалов, и возникнет полный хаос. Во всяком случае, возможно, это ложная тревога. И даже если этот де Вильерс бродит по городу, то, когда он увидит, как внушительно мы охраняем митинг, он может передумать. Есть еще вопросы?

Никто не шелохнулся.

— Если кто-нибудь заметит что-нибудь — я говорю: что угодно, — немедленно доложить мне. И чтоб никто не сказал мне потом: «Я об этом не доложил, потому что тогда мне это не показалось важным».

Пока Коннор брился, он смотрел телевизор. Хиллари Боукер[43] держала телезрителей в курсе того, что происходит в Соединенных Штатах. Законопроект о сокращении вооружений был принят Палатой представителей с перевесом всего в три голоса. Тем не менее Том Лоуренс заявил, что этот результат — победа здравого смысла. Впрочем, знатоки предупреждали, что этот законопроект столкнется с гораздо большим сопротивлением в Сенате.

— Отнюдь нет, — заверил президент Лоуренс журналистов на утренней пресс-конференции; Коннор улыбнулся. — Палата представителей просто выполнила волю народа, и я уверен, что Сенат сделает то же самое.

На экране появилась красивая рыжеволосая девушка, которая напомнила Коннору о Мэгги. «При моей работе мне нужно было бы жениться на дикторе последних известий», — сказал он ей однажды.

— А теперь обратимся к предстоящим выборам в России. Предоставляем слово Клиффорду Саймондсу — нашему корреспонденту в Санкт-Петербурге.

Коннор перестал бриться и уставился на экран.

— Как показывают опросы общественного мнения, лидирующие кандидаты — премьер-министр России Григорий Чернопов и лидер коммунистической партии Виктор Жеримский — сейчас имеют одинаковый рейтинг. Кандидат от коммунистической партии сегодня выступит на митинге на Дворцовой площади; милиция предсказывает, что на площади соберутся около ста тысяч человек. Сегодня утром у мистера Жеримского будет встреча с генералом Бородиным, который, как ожидается, откажется от выдвижения своей кандидатуры ввиду своего низкого рейтинга в последнем опросе. Пока еще неясно, кого из двух лидирующих кандидатов он поддержит, и от его решения, возможно, зависит результат выборов. Это был Клиффорд Саймондс, международная служба Си-эн-эн, Санкт-Петербург.

На экране снова появилось лицо Хиллари Боукер.

— А теперь — о погоде, — сказала она, широко улыбаясь.

Коннор выключил телевизор: его мало интересовало, какая погода будет во Флориде. Он подбавил на щеку мыльной пены и продолжал бриться. Он уже решил, что не пойдет на утреннюю пресс-конференцию Жеримского, где его пресс-секретарь будет петь ему дифирамбы за то, что он успел сделать еще до завтрака, и не пойдет в Эрмитаж, где ему придется все время избегать слежки Митчелла. Он сосредоточится на главном выступлении Жеримского в этот день. Он уже обнаружил приятный ресторан на западной стороне площади. Этот ресторан не славился своей кухней, но имел преимущество — из него открывался вид на всю площадь. И, что еще важнее, у этого ресторана был вход сзади, так что Коннору не придется появляться на площади раньше, чем это будет необходимо.

Выйдя из гостиницы, он позвонил в ресторан из телефона-автомата и заказал себе столик у окна на двенадцать часов. Затем он пошел искать, где дают напрокат машины, что в Петербурге оказалось даже труднее, чем в Москве. Через сорок минут он поехал в центр города и оставил машину на стоянке неподалеку от Дворцовой площади, решив после митинга поехать на машине обратно в Москву, чтобы заодно узнать, следит ли кто-нибудь за ним. Он зашел в ближайший отель, дал портье двадцать долларов и объяснил, что ему нужен номер всего на один час, чтобы принять душ и переодеться.

Когда около полудня он спустился вниз на лифте, портье сперва его не узнал. Он оставил у портье брезентовую сумку и сказал, что придет забрать ее примерно в четыре часа. Портье сунул сумку под стойку и впервые заметил там портфель. Поскольку на портфеле и на сумке была бирка с одними и теми же инициалами, портье положил их вместе.

Коннор медленно пошел по улице, примыкавшей к Дворцовой площади. Он продефилировал мимо двух милиционеров, которые допрашивали высокого светловолосого иностранца. Не оглядываясь на них, он на лифте поднялся в ресторан, находившийся на втором этаже, назвал метрдотелю свою фамилию, и его провели к столику у окна. Он сел спиной к другим посетителям, чтобы в окно видеть всю площадь.

Коннор думал о Томе Лоуренсе: сколько еще времени потребуется президенту, чтобы принять решение? К Коннору подошел официант и вручил меню. Коннор взглянул в окно и удивился, увидев, что площадь уже заполняется народом, хотя до начала выступления Жеримского оставалось еще два часа. В толпе он увидел нескольких милиционеров в штатском. Один или двое из них уже стояли возле статуй на портике Зимнего дворца и внимательно осматривали площадь. Кого они ищут? Или начальник милиции предпочитает перебдеть? Или он боится какой-нибудь оппозиционной демонстрации во время выступления Жеримского?

К Коннору подошел официант.

— Будьте любезны сделать заказ, сэр, — сказал он. — Меня предупредили, что нужно закрыть ресторан до двух часов.

— Ладно, давайте бифштекс, — сказал Коннор.

Глава шестнадцатая

— Где он сейчас, по-вашему? — спросил Сергей.

— Он где-то там, но, насколько я его знаю, его будет совершенно невозможно найти в этой толпе, — пояснил Джексон. — Это все равно, что искать иголку в стоге сена.

— Кто когда терял иголку в стоге сена?

— Перестань делать дурацкие замечания и делай то, за что тебе платят, — сказал Джексон. — Даю тебе премию в десять долларов, если ты его углядишь. Помни, он может быть хорошо загримирован.

Сергей сразу же стал вдвое пристальнее вглядываться в толпу на площади.

— Видите того человека на верхней ступеньке на севере площади? — сказал он. — Того, который разговаривает с милиционером?

— Да, — ответил Джексон.

— Это Владимир Большенков, начальник милиции. Справедливый человек, хотя он — второй по власти человек в Санкт-Петербурге.

— А кто первый? — спросил Джексон. — Мэр города?

— Нет, его брат Иосиф. Он — глава городской мафии.

— Не вызывает ли это конфликта интересов?

— Нет. В Петербурге вас могут арестовать, только если вы — не член мафии.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Джексон.

— От моей матери. Она спала с обоими.

Джексон засмеялся, продолжая наблюдать за Большенковым, который разговаривал с милиционером в форме. Он был бы рад подслушать их беседу. Будь это в Вашингтоне, у ЦРУ была бы запись всего их разговора.

— Видите молодых людей, стоящих около статуй? — спросил милиционер Большенкова.

— Да, ну и что? — сказал Большенков.

— Если вы хотите знать, почему я их не задержал, то все они — члены моей команды, и они лучше всех видят площадь. Обернитесь назад: продавец сосисок, два продавца цветов и четыре продавца газет — все они тоже мои люди. А в квартале отсюда у меня — двенадцать автобусов, набитых омоновцами, которых можно в момент вызвать сюда. И еще сотня милиционеров в штатском будет в течение ближайшего часа сновать среди толпы. Все выходы с площади перекрыты, и около каждого, кто хорошо видит площадь, стоит один из моих людей.

— Если он такой дока, каким он себя считает, он уже обнаружил место, о котором вы не подумали, — усмехнулся Большенков.

Коннор заказал чашку кофе и продолжал следить за тем, что происходит на площади. Хотя до появления кандидата в президенты оставалось еще полчаса, площадь уже была полна людей — от поклонников Жеримского до простых любопытных. Коннора позабавило, как неумело продавец сосисок пытался скрыть, что он — милиционер. Беднягу только что опять обругали: он, наверно, забыл дать покупателю горчицу. Коннор посмотрел на другую сторону площади. Пустовало только небольшое ограждение, оставленное для журналистов. Коннор удивлялся, почему на площади толчется так много милиционеров в штатском — гораздо больше, чем необходимо, чтобы не допускать случайных прохожих в огороженную зону. Что-то тут было не так. Коннор отвлекся, когда официант принес ему кофе, и посмотрел на часы. Жеримский к этому времени должен был закончить свою встречу с Бородиным. Сегодня вечером результаты этой встречи будут объявлены по всем каналам радио и телевидения. Коннор подумал: «Интересно, можно ли будет по виду Жеримского понять, заключил ли он сделку с Бородиным или нет?»

Он попросил счет и в последний раз посмотрел на площадь. Ни один профессионал не счел бы Дворцовую площадь подходящим местом для покушения. Было ясно, что милиция приняла все возможные меры. Несмотря на это, Коннор решил, что такое скопление народа дает ему превосходную возможность изучить Жеримского вблизи, и поэтому он решил не сидеть среди журналистов.

Он уплатил по счету наличными, подошел к гардеробщице и вручил ей номерок. Она подала ему пальто и шляпу, и Коннор дал ей пять рублей на чай. Он где-то прочел, что старики всегда дают небольшие чаевые.

Коннор присоединился к толпе служащих из учреждений на первом этаже, которых, видимо, отпустили присутствовать на митинге. Начальство контор в радиусе километра от площади явно решило, что в такой день никто не будет всерьез работать. Два милиционера в штатском, стоявшие в нескольких метрах от двери, осматривали толпу служащих. Толпа, хлынув на тротуар, повлекла Коннора за собой.

Когда он попытался протиснуться сквозь толпу ближе к трибуне, с которой должен был вещать Жеримский, площадь уже была запружена народом: на ней было, наверно, добрых семьдесят тысяч человек. Коннор знал, что начальник петербургской милиции молится, чтобы началась гроза, но это был типичный петербургский зимний день — холодный и ясный. Коннор посмотрел на ограждение для журналистов; там уже началось оживление. Он улыбнулся, увидев Митчелла на его обычном месте — неподалеку от того места, где он должен был сидеть сам. Не сегодня, друг мой! Но, по крайней мере, теперь на Митчелле было теплое пальто и меховая шапка.

— Хороший день для карманников! — пошутил Сергей, осматривая толпу.

— Неужели они будут рисковать, когда вокруг столько милиции? — спросил Джексон.

— Милиция всегда тут как тут, когда она не нужна, — ответил Сергей. — Я уже видел пару блатных, которые стянули бумажники. Но милиции сейчас — не до них.

— Наверное, милиции сейчас и вправду не до них; тут на площади добрых сто тысяч человек, и того гляди прибудет Жеримский.

Сергей посмотрел на начальника милиции.

— Где он? — спросил Большенков сержанта с портативной рацией.

— Восемнадцать минут назад он закончил встречу с Бородиным, и сейчас его везут сюда. Он будет здесь примерно через семь минут.

— Значит, через семь минут для нас начнется самое горячее время, — сказал Большенков, посмотрев на часы.

— Вы не думаете, что этот человек, возможно, попробует выстрелить в Жеримского, когда тот будет ехать в машине?

— Нет, — ответил Большенков. — Мы имеем дело с профессионалом. Он не рискнет стрелять в движущуюся машину, особенно в машину с пуленепробиваемыми стеклами. И в любом случае он не может точно знать, в какой именно машине едет Жеримский. Нет, этот человек где-то здесь, в толпе, я это чувствую кожей. Не забудьте, в последний раз он стрелял в стоящего человека на открытом пространстве. Так почти невозможно застрелить не того человека, а в большой толпе — гораздо проще скрыться.

Коннор все еще пробирался ближе к трибуне. Он оглядывал толпу, примечая в ней немало милиционеров в штатском. Жеримский против этого не возражал бы: они только увеличивали численность его аудитории. Все, что ему было нужно, — это иметь более многочисленную аудиторию, чем у Чернопова.

Коннор посмотрел на крыши. Десяток снайперов рассматривал толпу в бинокли. Они не могли бы быть заметнее, если бы были одеты в ярко-желтые жилеты. По периметру площади стояли по крайней мере пара сотен милиционеров в форме. Начальник милиции явно надеялся запугать потенциального злоумышленника.

Окна зданий, окружавших площадь, были заполнены служащими, которые старались лучше разглядеть, что происходит внизу. Коннор снова посмотрел на ограждение для журналистов, которое начинало заполняться. Милиция тщательно проверяла все удостоверения — дело вполне обычное, за исключением того, что некоторых журналистов попросили снять шапки. Коннор некоторое время понаблюдал. Те, кого попросили снять шапки, имели одно общее свойство: все это были мужчины высокого роста. Затем краем глаза он заметил, что неподалеку от него в толпе стоит Митчелл. Он нахмурился. Неужели Митчелл его узнал?

Неожиданно позади него раздался громкий рев толпы, как бывает, когда на сцене появляется рок-звезда. Он обернулся и увидел, что вдоль края площади медленно движется кортеж машин Жеримского. Собравшиеся восторженно зааплодировали, хотя они не могли видеть Жеримского, потому что стекла машин были тонированы. Лимузины остановились, дверцы открылись, но Жеримского все еще нельзя было увидеть, потому что со всех сторон он был окружен дюжими телохранителями.

Когда через несколько мгновений Жеримский стал подниматься по ступенькам, толпа закричала еще громче, и рев стал совершенно оглушительным, когда кандидат взошел на трибуну. Он остановился и помахал рукой сначала в одну сторону, потом в другую. Теперь Коннор мог точно сказать, сколько шагов сделает Жеримский, прежде чем повернется и снова помашет толпе.

Люди подпрыгивали, чтобы лучше увидеть кандидата. Коннор не обращал на них внимания; он следил за милиционерами: большинство из них смотрели в сторону от трибуны. Они явно что-то — или кого-то — искали. У него мелькнула мысль… Но нет, это невозможно; им овладевает паранойя. Он вспомнил, как один старый агент сказал ему, что на последнем задании человек чувствует себя неувереннее всего.

Но если сомневаешься, надо соблюдать одно правило: удалиться из опасной зоны. Коннор быстро оглядел площадь, раздумывая, куда лучше уйти. Ожидая, когда Жеримский начнет говорить, толпа начала успокаиваться. Коннор решил двигаться к северному краю площади в тот момент, когда начнется взрыв долгих аплодисментов. Во время аплодисментов было менее вероятно, что заметят, как он выбирается из толпы. Он почти рефлекторно посмотрел в сторону Митчелла. Тот стоял в нескольких метрах справа — несколько ближе, чем когда Коннор впервые его заметил.

Жеримский подошел к микрофону и поднял руки, давая понять толпе, что он начинает говорить.

— Я увидел иголку, — сказал Сергей.

— Где? — спросил Джексон.

— Вон там, примерно в двадцати шагах от трибуны. У него волосы другого цвета, и он выглядит стариком. Вы должны мне десять долларов.

— Как ты усмотрел его на таком расстоянии? — спросил Джексон.

— Он — единственный, кто сейчас пытается уйти с площади.

Джексон протянул Сергею десять долларов. Жеримский подошел к микрофону.

— Друзья! Товарищи! — провозгласил он. — Для меня большая честь выступать здесь в качестве вашего кандидата. С каждым днем я все более и более убеждаюсь…

Оглядев толпу, Коннор снова увидел Митчелла, который сделал еще один шаг по направлению к нему.

— …Хотя мало кто из наших граждан хочет возвращения к прежнему тоталитарному режиму, огромное большинство…

«Лишь некоторые отдельные слова изменены», — подумал Коннор. Он заметил, что Митчелл сделал еще шаг по направлению к нему.

— …Хочу увидеть более справедливое распределение богатства, созданного вашим мастерством и трудолюбием…

Толпа начала издавать приветственные возгласы. Коннор быстро сделал еще несколько шагов вправо. Когда аплодисменты замолкли, он застыл на месте.

— Почему человек, сидевший на скамье, следит за вашим другом? — спросил Сергей.

— Потому что он — не профессионал, — сказал Джексон.

— Или профессионал, который точно знает, что он делает, — предположил Сергей.

— Боже, не говори мне, что я теряю сноровку, — сказал Джексон.

— Посмотрите на улицы Санкт-Петербурга, товарищи! — продолжал Жеримский. — Да, вы увидите мерседесы, БМВ и ягуары, но кто в них сидит за рулем? Только привилегированное меньшинство…

Когда толпа снова зааплодировала, Коннор сделал еще несколько шагов севернее.

— …Я жду того дня, когда мы перестанем быть страной, где больше лимузинов, чем скромных машин…

Коннор оглянулся назад и увидел, что Митчелл сделал еще два или три шага по направлению к нему. Чего он хочет?

— …и больше счетов в швейцарских банках, чем больниц…

Коннор решил увильнуть от Митчелла во время следующего шквала аплодисментов.

— Мне кажется, я его заметил, — сказал милиционер в штатском, оглядывавший толпу в бинокль.

— Где, где? — Большенков выхватил у него бинокль.

— Двенадцать часов, пятьдесят метров сзади, застыл на месте. Он — перед женщиной в красном шарфе. Он не похож на свою фотографию, но при каждом взрыве аплодисментов он продвигается вперед слишком быстро для человека его возраста.

Большенков сфокусировал на нем бинокль.

— Вижу, — сказал он. Через несколько секунд он добавил: — Да, должно быть, это он. Прикажите тем, кто на двух часах, подойти и задержать его, и пусть те, кто стоят в двадцати метрах впереди, их прикроют. Скорее! — Молодой офицер выглядел нерешительным. — Если мы ошибемся, беру ответственность на себя.

— …Не будем забывать, — продолжал Жеримский, — что Россия снова может стать величайшей в мире державой…

Митчелл теперь был в двух шагах от Коннора, который усердно старался его не замечать. Через несколько секунд должна была последовать долгая овация, когда Жеримский скажет, что́ он намерен делать, став президентом: никаких банковских счетов, на которых лежит наворованное у народа добро — это всегда вызывало самые громкие крики восторга. Затем Коннор исчезнет, тем самым обеспечив Митчеллу канцелярскую должность в какой-нибудь занюханной глухомани.

— …Я посвящу все свое время служению вам и буду вполне удовлетворен президентской зарплатой, вместо того, чтобы брать взятки у бесчестных олигархов, которые заинтересованы только в том, чтобы грабить народное богатство…

Толпа взорвалась восторженными возгласами. Коннор повернулся и начал двигаться вправо. Он сделал почти три шага, когда первый милиционер схватил его за левую руку. Через секунду второй милиционер схватил его справа. Правило первое: если тебе нечего скрывать, не сопротивляйся аресту. Ему скрутили руки за спиной, повалили на землю и надели на запястья наручники. Вокруг трех человек, упавших на землю, образовались любопытные. Их сейчас гораздо больше интересовала эта интермедия, чем слова Жеримского. Митчелл слегка отодвинулся назад, ожидая неизбежного вопроса: «Кто это?»

— Киллер из мафии, — прошептал он прямо в ухо ближайшего человека. Он стал двигаться по направлению к ограждению для журналистов, периодически повторяя: «Киллер из мафии».

— Вы арестованы, — сказал третий милиционер, чьего лица Коннор не видел, потому что он был прижат носом к земле.

— Уведите его! — велел тот же властный голос, и Коннора потащили к северной стороне площади.

Жеримский заметил, что в гуще толпы что-то происходит, но, будучи опытным профессионалом, сделал вид, что не обращает на это внимания.

— …Если Чернопов станет президентом, американцы будут более заинтересованы во взглядах Мексики, чем во взглядах России, — без запинки продолжал он.

Джексон не отрывал глаз от Коннора, когда толпа быстро раздвинулась, чтобы пропустить милиционеров с арестованным.

— …Друзья мои, осталось шесть суток до того дня, когда народ примет решение…

Митчелл быстро направился к ограждению для журналистов.

— …Сделайте это не ради меня. Сделайте это даже не ради коммунистической партии. Сделайте это ради будущего поколения россиян…

Милицейская машина под эскортом мотоциклистов начала двигаться с площади.

— …которые смогут сыграть свою роль граждан великого народа на земле. Я прошу только одного — права руководить этим народом.

Жиримский помолчал, пока не убедился, что овладел вниманием слушателей, и негромко закончил:

— Товарищи, я — ваш слуга.

Он отступил назад, и внезапно вой милицейских сирен был заглушен ревом ста тысяч голосов.

— Киллер из мафии, — сказала турецкая журналистка одному из своих коллег — этот «факт» она почерпнула от кого-то из толпы, которого она позднее процитирует в качестве «авторитетного источника».

Митчелл взглянул на ряд телевизионных камер, которые снимали движение милицейской машины, пока она не скрылась из виду. Затем он посмотрел на единственного человека, с которым ему нужно было побеседовать. Он терпеливо ждал, пока Клиффорд Саймондс взглянет в его сторону, и когда тот наконец это сделал, Митчелл помахал ему рукой, показывая, что ему нужно срочно поговорить с ним. Репортер Си-эн-эн быстро протиснулся сквозь ликующую толпу и подошел к американскому атташе по культуре.

Жеримский оставался на трибуне, упиваясь обожанием слушателей. Он не собирался уходить, пока они продолжали кричать.

Саймондс внимательно выслушал Митчелла. Он должен был быть в эфире через двенадцать минут. С каждой секундой улыбка у него становилась все шире.

— Вы абсолютно уверены? — спросил он, когда Митчелл перестал говорить.

— Разве я вас когда-нибудь подводил? — спросил Митчелл, пытаясь выглядеть обиженным.

— Нет, — извиняющимся тоном ответил Саймондс, — никогда.

— Однако эту информацию вы должны хранить на расстоянии тысячи миль от посольства.

— Конечно. Но кого мне назвать своим источником?

— Скажите, что вашим источником была бдительная петербургская милиция. Это — последнее, что будет отрицать начальник милиции.

Саймондс засмеялся.

— Ну, я пошел: мне нужно связаться с продюсером; я хочу, чтобы это сообщение пошло первым в утреннем выпуске последних известий.

— Ладно, — сказал Митчелл. — Но не забудьте: я тут ни при чем.

— Разве я в прошлом когда-нибудь вас подводил? — спросил Саймондс; он повернулся и пошел к ограждению для журналистов.

Митчелл направился в противоположную сторону. Он должен был рассказать эту историю еще одному человеку — и сделать это до того, как Жеримский уйдет с трибуны.

Защитная шеренга телохранителей отгораживала кандидата от восторженных поклонников. В нескольких метрах от него Митчелл увидел пресс-секретаря, который купался в лучах славы своего лидера.

На чистом русском языке Митчелл сказал одному из телохранителей, с кем ему нужно поговорить. Телохранитель обернулся и позвал пресс-секретаря. «Если Жеримский будет избран, — подумал Митчелл, — это будет не очень утонченная администрация». Пресс-секретарь сразу же велел пропустить американца, и тот вошел в огороженную зону и подошел еще к одному из своих партнеров по шахматам. Он кратко проинформировал его, что де Вильерс был загримирован под старика, в какой гостинице он находился, прежде чем пойти в ресторан.

К концу дня и Фицджералд и Джексон наверняка поняли, что оба они имели цело с настоящим профессионалом.

Глава семнадцатая

Президент и глава его администрации сидели вдвоем в Овальном кабинете и смотрели по телевизору утренние последние известия. Пока Клиффорд Саймондс делал свое сообщение, ни один из них не произнес ни слова.

— Сегодня днем на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге во время речи коммунистического лидера Виктора Жеримского был задержан международный террорист. Арестованный, имя которого в интересах следствия пока не называется, содержится в знаменитой тюрьме «Кресты» в Санкт-Петербурге. Местная милиция не исключает возможности, что это тот же человек, который был причастен к убийству Рикардо Гусмана, кандидата в президенты Колумбии. Человек, арестованный в Санкт-Петербурге, следовал за Жеримским в течение нескольких дней во время его предвыборной кампании. Только на прошлой неделе он был охарактеризован в журнале «Тайм» как наиболее высокооплачиваемый на Западе наемный убийца. Предполагается, что русская мафия предложила ему миллион долларов, если он устранит Жеримского из президентской гонки. При его аресте потребовалось четыре милиционера, чтобы его скрутить.

Последовало несколько кадров, показывающих, как кого-то арестовывают в толпе и увозят прочь, но разглядеть можно было только затылок человека в меховой шапке. Затем на экране снова появилось лицо Саймондса.

— Коммунистический кандидат продолжал свою речь, хотя арест был произведен всего лишь в нескольких метрах от трибуны. Позднее Жеримский отдал должное петербургской милиции за ее бдительность и профессионализм и обещал, что, сколько бы покушений на него ни было произведено, ничто не помешает ему бороться с организованной преступностью. В настоящее время Жеримский, судя по опросам, имеет равный рейтинг с премьер-министром Черноповым, но многие обозреватели считают, что сегодняшний эпизод прибавит ему популярности перед выборами.

За несколько часов до того, как Жеримский выступил с речью на митинге, он имел частную встречу с генералом Бородиным в его штаб-квартире в северной части города. О результатах этой встречи ничего не известно, но представитель генерала Бородина не отрицает, что вскоре он выступит с заявлением, в котором сообщит, намерен ли он продолжать избирательную кампанию, и, что, может быть, еще важнее, кого из кандидатов он поддержит, если он снимет свою кандидатуру. Таким образом, вполне возможно, что на выборах шансы кандидатов совершенно непредсказуемы. Это был Клиффорд Саймондс, международная служба Си-эн-эн, Дворцовая площадь, Санкт-Петербург.

— В понедельник Сенат продолжит обсуждение законопроекта о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия… — сказал ведущий.

Президент нажал кнопку дистанционного управления, и экран погас.

— И вы мне говорите, что человек, арестованный в Санкт-Петербурге, не имел никаких связей с русской мафией, а был агентом ЦРУ?

— Да. Я жду звонка от Джексона, который должен подтвердить, что это тот же самый человек, который убил Рикардо Гусмана.

— А что я скажу журналистам, если они спросят меня об этом?

— Вам придется блефовать, потому что никто не должен знать, что человек, арестованный в Санкт-Петербурге, — наш агент.

— Но это раз и навсегда покончит с Декстер и ее говнюком-заместителем.

— Нет, если вы будете утверждать, что ничего об этом не знали, потому что тогда половина населения сочтет вас простофилей, которого ЦРУ обвело вокруг пальца. А если вы призна́ете, что вы об этом знали, другая половина потребует вашего импичмента. Так что теперь я вам советую только заявить, что вы с интересом ожидаете результата президентских выборов в России.

— Так оно и есть. Последнее, что мне нужно, — это чтобы проклятый фашист Жеримский стал президентом. Тогда сразу же возобновится «холодная война».

— Я подозреваю, что именно поэтому Сенат тянет с утверждением законопроекта о сокращении вооружений. Они не хотят принять решения, пока не знают, кто будет президентом России.

Лоуренс кивнул.

— Если человек, который сидит в петербургской тюрьме, — один из наших людей, нам нужно что-то сделать, и быстро. Потому что если президентом станет Жеримский, то только Бог сумеет помочь этому бедняге. Я-то, во всяком случае, не сумею.

Коннор молчал. Его втиснули между двумя милиционерами на заднее сиденье милицейской машины. Он понимал, что эти люди не имели ни достаточно высокого чина, ни власти допрашивать его. Это произойдет позже, и допрашивать его будет человек с совершенно другими погонами.

Когда машина проехала сквозь огромные деревянные ворота в мощеный дворик «Крестов», Коннор увидел, что его уже ждут. Трое дюжих громил в тюремной одежде выступили вперед, рывком открыли дверцу машины, чуть не сорвав ее с петель, и вытащили Коннора. Молодые милиционеры, сидевшие по обеим сторонам от него, выглядели напуганными.

Трое громил быстро протащили заключенного через двор и втолкнули в длинный мрачный коридор. Там они начали пинать и бить его. Коннор мог бы протестовать, но их лексикон состоял лишь из отрывистых ругательств. Когда они дошли до конца коридора, один из них отворил тяжелую железную дверь, а двое других втолкнули его в крошечную камеру. Он не пытался сопротивляться, когда они стянули с него ботинки, потом сняли часы и обручальное кольцо и забрали бумажник. Затем они ушли, захлопнув дверь.

Коннор медленно поднялся на ноги и осторожно потянулся, пытаясь понять, не сломано ли у него что-нибудь. Нет, кажется, ему ничего не сломали, хотя уже стали набухать синяки. Он оглядел камеру. Она была не больше, чем спальное купе, в котором он ехал из Москвы. Зеленые кирпичные стены выглядели так, словно их не красили десятки лет.

Когда Коннор попал в плен во Вьетнаме, он провел там полтора года в гораздо более тесной камере. Тогда отданный ему приказ был ясен: на допросах называть только свое имя, звание и личный номер. Это правило не касалось людей, которые жили по одиннадцатой заповеди:

Не попадись. Но если попадешься, наотрез отрицай, что ты имеешь какое-либо отношение к ЦРУ. Не волнуйся — компания всегда о тебе позаботится.

Коннор понял, что в его случае он должен забыть об «обычных дипломатических каналах», невзирая на все уверения Гутенбурга. Он лег на койку в крошечной камере. Все стало понятно.

Если вы беспокоитесь о своей новой работе, я поговорю с председателем вашей новой компании, объясню ему, что это очень краткосрочное задание.

Откуда Гутенбург знал, что он уже прошел собеседование о приеме на новую работу и что он имел дело непосредственно с председателем компании? Но он знал, потому что он уже поговорил с Беном Томпсоном. И поэтому они отказались взять его на работу. К сожалению, мы должны вас уведомить…

Что же касается Митчелла, он должен был разглядеть его сущность сквозь ангельское личико. Но звонок президента все еще оставался загадкой. Почему Лоуренс ни разу не назвал его по имени? И его фразы были несколько бессвязными, а смех — слишком громким.

Даже теперь ему было трудно поверить, как далеко готова пойти Элен Декстер, чтобы спасти свою шкуру. Он посмотрел на потолок. Если президент вообще ему не звонил, у него нет надежды выйти из «Крестов». Элен Декстер успешно устранила единственного человека, который мог ее разоблачить, и Лоуренс ничего не мог с этим поделать.

Слепое повиновение оперативному кодексу ЦРУ сделало Коннора пешкой в ее плане выжить. Никакой посол не заявит дипломатический протест в его защиту. Не будет у него никаких продуктовых передач. Он должен будет сам позаботиться о себе — как во Вьетнаме. И один из милиционеров, арестовавших его, сказал ему еще одну важную вещь: за восемьдесят четыре года существования «Крестов» никто никогда не сбежал из этой тюрьмы.

Дверь неожиданно открылась, и в камеру вошел человек в синем мундире. Он, не торопясь, закурил сигарету. Пятнадцатую за этот день.

Джексон оставался на площади, пока милицейская машина не скрылась из виду. Он ругал себя. В конце концов, он повернулся и пошел прочь от ликующей толпы. Он шагал так быстро, что Сергей едва за ним поспевал. Парнишка понимал, что сейчас — не время задавать вопросы. Слово «мафия» было на устах у всех, мимо кого они проходили по улице. Сергей облегченно вздохнул, когда Джексон остановил такси.

Джексон с восхищением думал о том, как Митчелл — без сомнения, по заданию Декстер и Гутенбурга, — выполнил всю операцию. Это была классическая операция ЦРУ — с той разницей, что на этот раз в иностранную тюрьму был безжалостно брошен собственный агент.

Он пытался не думать о том, что предстоит Коннору. Вместо этого он стал размышлять, что он скажет Энди Ллойду. Если бы он сумел дозвониться до него накануне вечером, он мог бы получить добро на то, чтобы отменить миссию Коннора. Его сотовый телефон все еще не работал, так что ему придется рискнуть и позвонить из гостиницы. После двадцати девяти лет у него появился шанс расплатиться по старому долгу. И он не сумел этого сделать.

Такси остановилось перед гостиницей Джексона. Он уплатил таксисту и вбежал в холл. Не дожидаясь лифта, помчался вверх по лестнице на второй этаж и побежал по коридору к номеру 132. Сергей догнал его, когда он уже поворачивал ключ в замке и открывал дверь.

Сергей сел на пол в углу комнаты и слушал, как Джексон разговаривает с кем-то по имени Ллойд. Когда он наконец повесил трубку, он был бледен как мел, и дрожал от ярости.

Впервые после того, как они ушли с площади, Сергей заговорил:

— Может быть, мне позвонить кому-нибудь из клиентов моей матери?

— Поздравляю! — сказала Декстер, как только Гутенбург вошел в ее кабинет.

Он сел напротив нее, положил на стол папку и улыбнулся.

— Я только что слушала по Эй-би-си и Си-би-эс краткую сводку последних известий, — сказала она. — Они все повторяют версию Саймондса о том, что произошло на Дворцовой площади. Как, по-вашему, наша пресса завтра подаст эту историю?

— Она уже теряет интерес. Не было сделано ни одного выстрела, никого даже не ударили, и подозреваемый оказался безоружным. Никто не высказывает предположений, что арестованный был американцем. Завтра утром эта история будет на первых страницах газет только в России.

— Как мы отвечаем на запросы прессы?

— Мы говорим, что это — внутренняя проблема России и что в Санкт-Петербурге наемный убийца берет за свою работу меньше, чем стоят в Вашингтоне хорошие ручные часы. Я советую им, если они хотят понять проблему, с которой сталкиваются российские власти, прочитать статью в журнале «Тайм» в прошлом месяце о русском крестном отце. Если они начнут меня прижимать, я укажу им на Колумбию. Если они начнут прижимать меня еще больше, я упомяну Южную Африку. Голодным редакторам этого хватит, чтобы заполнить несколько колонок.

— Какой-нибудь канал показал снимок Фицджералда после того, как он был схвачен?

— Только его затылок, да и то он был окружен милиционерами. Иначе, будьте уверены, они показывали бы его снова и снова.

— Есть ли шанс, что он выступит публично и сделает какое-нибудь заявление, которое может нас скомпрометировать?

— Практически нет. Если его будут судить, иностранных журналистов наверняка на суд не допустят. А если Жеримский будет избран президентом, Фицджералд наверняка никогда не выйдет из «Крестов».

— Вы приготовили доклад для Лоуренса? — спросила Декстер. — Потому что, можете быть уверены, он наверняка попытается доказать, что дважды два — шесть.

Гутенбург наклонился и постучал пальцем по папке, которую он положил на письменный стол Декстер.

Она открыла папку и начала читать. Переворачивая страницы, она не выказывала никаких эмоций. Дочитав до конца, она закрыла папку и с улыбкой передала ее Гутенбургу.

— Подпишитесь и немедленно отошлите ее в Белый дом, — сказала она. — Потому что, какие бы сомнения сейчас ни были у Лоуренса, если Жеримский станет президентом, он никогда снова не затронет эту тему.

Гутенбург кивнул в знак согласия.

Элен Декстер посмотрела на своего заместителя.

— Жаль, что мы были вынуждены пожертвовать Фицджералдом, — сказала она. — Но если это поможет избранию Жеримского, мы одним выстрелом убьем двух зайцев. Во-первых, законопроект о сокращении вооружений будет отвергнут Конгрессом, и, во-вторых, после этого президент будет гораздо меньше вмешиваться в работу ЦРУ.

Коннор спустил босые ноги с койки и встал, встречая своего посетителя. Большенков затянулся сигаретой и выпустил в воздух облако дыма.

— Дурная привычка, — сказал он на безупречном английском языке. — Жена все время говорит мне, чтобы я бросил курить.

Коннор промолчал.

— Меня зовут Владимир Большенков, я — начальник милиции этого города, и мне кажется, нам нужно немного побеседовать, прежде чем приступать к формальному допросу.

— Меня зовут Пит де Вильерс. Я — южноафриканский журналист, работающий в газете «Йоханнесбург Джорнэл», и я хочу видеть моего посла.

— Вот тут-то — моя главная проблема, — сказал Большенков, попыхивая сигаретой. — Видите ли, я не верю, что вас зовут Пит де Вильерс. Я почти уверен, что вы не южноафриканец, и я точно знаю, что вы — не корреспондент газеты «Йоханнесбург Джорнэл», поскольку в Южной Африке нет такой газеты. И, чтобы нам не тратить зря время, мне известно из самых авторитетных источников, что вы не были наняты мафией. Я признаю, что мне неизвестно, как вас зовут и даже из какой вы страны. Но, кто бы вас ни послал, он, пользуясь нынешним жаргоном, бросил вас в яму с дерьмом. И, я бы добавил, бросил с очень большой высоты.

Коннор даже не мигнул.

— Но уверяю вас, со мной они этого не сделают. Так что если вы не захотите мне помочь, я должен буду оставить вас гнить здесь, а сам пойду купаться в лучах своей незаслуженной славы.

Коннор снова промолчал.

— Похоже, я вас не убедил, — сказал начальник милиции. — Я полагаю, мой долг сказать вам, что вы не в Колумбии, и я не собираюсь изменять своему долгу в зависимости от того, с кем я недавно разговаривал и кто предложит мне более пухлую пачку долларов. — Он помолчал, снова затянулся сигаретой и добавил: — Я подозреваю, что это одно из многих свойств, которые мы разделяем.

Он повернулся и направился к двери. У двери он остановился и сказал:

— Обдумайте то, что я сказал. Но на вашем месте я бы думал не очень долго.

Он постучал в дверь.

— Позвольте мне заверить вас, кто бы вы ни были, — добавил он, когда дверь открылась, — пока я здешний начальник милиции, здесь не будет ни дыбы, ни испанского сапога, ни каких-либо других видов пытки: это не мой стиль. Но я не могу гарантировать вам такого же джентльменского обращения, если Виктор Жеримский будет избран следующим президентом России.

Начальник милиции закрыл за собой дверь, и Коннор услышал, как в замке поворачивается ключ.

Глава восемнадцатая

Перед гостиницей остановились три белых БМВ. Люди, сидевшие рядом с водителем во всех трех машинах, выскочили на тротуар и осмотрели улицу. Когда они убедились, что все в порядке, задняя дверца средней машины открылась, и на улицу вышел Алексей Романов. Это был высокий молодой человек в длинном черном кашемировом пальто. Не оглядываясь назад, он быстро вошел прямо в гостиницу. Еще три человека последовали за ним, образовав вокруг него полукруг.

По описанию, переданному ему по телефону, Романов сразу узнал высокого американца, который стоял в центре вестибюля, явно показывая, что он кого-то ждет.

— Мистер Джексон? — спросил Романов с гортанным акцентом.

— Да, — ответил Джексон. Он пожал бы Романову руку, если бы тот не повернулся молча и не направился к выходу.

Когда Джексон следом за ним вышел на улицу, все три машины стояли со включенными моторами и три задние дверцы все еще были открыты. Джексону предложили сесть на заднее сиденье средней машины, и он сел между человеком, который не захотел пожать ему руку, и другим, таким же молчаливым человеком, но более плотного телосложения.

Три машины выехали на среднюю полосу, и как по волшебству все другие машины с этой полосы съехали. Кажется, только светофор не знал, кто они такие.

Пока небольшой кортеж ехал через город, Джексон вновь отругал себя. Всего этого можно было бы избежать, если бы он днем раньше смог дозвониться до Энди Ллойда. Но каждый крепок задним умом, говорил он себе. Только у политиков есть врожденное свойство предсказывать будущее.

— Вам нужно встретиться с Николаем Романовым, — сказал Сергей.

Он набрал номер своей матери. Когда она взяла трубку, он вел себя так, как раньше никогда не вел себя в присутствии Джексона. Он говорил уважительно и слушал внимательно, ни разу не перебивая. Через двадцать минут он положил трубку.

— Я думаю, она позвонит, — сказал он. — Проблема в том, что никто не может стать «вором в законе» — то есть членом мафии, как вы их называете, — пока ему не исполнится четырнадцать лет. Даже для Алексея, единственного сына Царя, не было сделано исключения.

Далее Сергей объяснил, что он попросил устроить Джексону свидание с Царем, вождем «воров в законе». Эта организация была основана, когда еще Россией управлял настоящий царь, и она сохранилась, став одной из самых страшных и уважаемых преступных организаций.

— Моя мать — одна из немногих женщин, с которой соглашается разговаривать Царь. Она попросит его вас принять, — сказал Сергей.

Зазвонил телефон, и Сергей сразу же схватил трубку. Внимательно слушая, что ему говорит мать, он побледнел и начал дрожать. Он некоторое время колебался, но в конце концов согласился на то, что она ему предложила. Когда он положил трубку, его рука все еще дрожала.

— Ну, он согласился меня принять? — спросил Джексон.

— Да, — тихо ответил Сергей. — Завтра утром за вами приедут два человека: Алексей Романов, сын Царя, который займет его место, когда тот умрет, и Степан Иваницкий, двоюродный брат Алексея — третий по званию.

— Так в чем проблема?

— Поскольку они вас не знают, они поставили одно условие.

— Какое?

— Если Царь решит, что вы зря потратили его время, они вернутся и сломают мне одну ногу, чтоб напомнить мне, что я не должен их больше беспокоить.

— Так когда они вернутся, ты лучше будь подальше отсюда.

— Если они меня не найдут, они навестят мою мать и сломают ей ногу. А когда они меня отыщут, они сломают мне обе ноги. Таков неписаный устав мафии.

Джексон подумал, не отменить ли ему вообще свидание с Царем. Он не хотел отвечать за то, что Сергей будет ходить на костылях. Но Сергей сказал ему, что отменять свидание поздно. Он уже принял условие.

Одного взгляда на Степана Иваницкого, племянника Царя, который сидел справа от Джексона, было достаточно, чтобы Джексон понял, что сломать ногу Сергею будет для него делом одной минуты, а позабудет он об этом еще скорее.

Когда кортеж выехал за город, он еще прибавил скорость. Неожиданно первая машина свернула влево и остановилась перед массивными железными воротами, на которых красовался герб с изображением сокола с распростертыми крыльями. К машине подошли два человека с автоматами Калашников, и водитель опустил стекло, чтобы они могли заглянуть внутрь. Это напомнило Джексону прибытие в штаб-квартиру ЦРУ, с той только разницей, что охранники там были всего лишь с пистолетами, причем в кобурах.

После того как все три машины были осмотрены, один из охранников кивнул, и крылья сокола распахнулись. Кортеж медленно поехал по дорожке, которая тянулась сквозь густой лес. Через пять минут Джексон увидел фасад дома — хотя это был не дом. Сто лет назад это был дворец наследника престола. Теперь в нем обитал дальний потомок царя, который тоже верил в свое престолонаследие.

— Не обращайтесь к Царю, пока он сам к вам не обратится, — заранее предупредил Джексона Сергей. — И все время ведите себя с ним как с потомком императоров.

Джексон предпочел не говорить Сергею, что он понятия не имеет, как нужно вести себя с членами российской императорской фамилии.

Машины остановились перед фасадом. Высокий элегантный человек в черном фраке, белой рубашке и галстуке-бабочке ожидал их на верхней ступеньке. Он поклонился Джексону, который старался вести себя так, будто привык к подобному обращению. В конце концов однажды он встречался с Ричардом Никсоном.

— Добро пожаловать в Зимний дворец, мистер Джексон, — сказал дворецкий. — Господин Романов ждет вас в Синей галерее.

Алексей Романов и Степан Иваницкий провели Джексона через открытую дверь. Джексон и молодой Романов последовали за дворецким по длинному мраморному коридору, а Иваницкий остался стоять у входа. Джексону хотелось остановиться и осмотреть картины и скульптуры, которые сделали бы честь любому музею, но равномерный шаг дворецкого этого не позволял. Дворецкий остановился перед высоченной белой дверью в конце коридора. Он постучал, открыл дверь и отступил в сторону, давая Джексону войти.

— Мистер Джексон! — провозгласил он и вышел, неслышно затворив за собой дверь.

Джексон вступил в огромную, пышно обставленную гостиную. Пол был покрыт толстым ковром, за который иной турок отдал бы свою жизнь. С высокого кресла в стиле Людовика Четырнадцатого поднялся седой старик в синем костюме в полоску. Бледность его лица говорила о долгой болезни. Слегка сгорбившись, он сделал шаг вперед и пожал руку своему гостю.

— Очень любезно с вашей стороны, что навестили меня, мистер Джексон, — сказал он. — Вы должны меня извинить, я давно не говорил по-английски. Я был вынужден уехать из Оксфорда в 1939 году, когда началась война. Тогда я только что окончил второй курс. Видите ли, британцы никогда не доверяли русским, хотя позднее мы стали союзниками. — Он хитро улыбнулся. — Я уверен, они точно так же не доверяют американцам.

Джексон не знал, что ответить.

— Прошу вас, садитесь, — старик указал на роскошное кресло рядом со своим.

— Спасибо, — сказал Джексон; это было первое слово, которое он произнес после того, как вышел из гостиницы.

— Теперь, мистер Джексон, — Романов опустился в кресло, — если я задам вам вопрос, будьте любезны ответить очень точно. Если вы сомневаетесь, не торопитесь, подумайте. Потому что если вы решите сказать мне неправду — как бы это выразить? — будет закончена не только эта встреча.

Джексону хотелось сразу же встать и уйти, но он знал, что этот старик, возможно, — единственный человек в мире, который может помочь Коннору выйти из «Крестов» живым. Он кивнул в знак согласия.

— Хорошо, — сказал Романов. — А теперь я хотел бы немного узнать о вас, мистер Джексон. Я с первого взгляда вижу, что вы работаете в правоохранительных органах, и поскольку вы в моей стране (он подчеркнул слово «моей»), я полагаю, что это скорее ЦРУ, чем ФБР. Я правильно понимаю?

— Я работал в ЦРУ двадцать восемь лет, но недавно я был… я был смещен, — Джексон тщательно подбирал слова.

— Иметь своим боссом женщину противоречит законам природы, — заметил Романов, даже не попытавшись улыбнуться. — Организация, которой я руковожу, никогда не унизится до такой глупости.

Старик наклонился влево и взял со столика небольшой стакан с бесцветной жидкостью, которого Джексон раньше не заметил. Он пригубил глоток и поставил стакан на стол, прежде чем задать следующий вопрос:

— А сейчас вы работаете в другой правоохранительной организации?

— Нет, — твердо сказал Джексон.

— Значит, вы не состоите ни в каком штате? — предположил старик.

Джексон не ответил.

— Понимаю, — кивнул старик. — Из вашего молчания я заключаю, что вы не единственный человек, который не доверяет Элен Декстер.

Джексон снова промолчал. Но он быстро понял, что лгать Романову — себе дороже.

— Почему вы хотели со мной встретиться, мистер Джексон?

Джексон подозревал, что Романов отлично знает, зачем Джексон хотел с ним встретится, но счел разумным подыграть ему.

— Я пришел просить за своего друга, который из-за моей глупости был арестован и сейчас находится в тюрьме «Кресты».

— Это учреждение не славится гуманным обращением с заключенными, особенно если речь идет об условно-досрочном освобождении.

Джексон кивнул в знак согласия.

— Насколько я знаю, не ваш друг проинформировал прессу, что моя организация предложила ему миллион долларов за то, чтобы он устранил Жеримского из президентской гонки. Будь это так, он давно уже был бы повешен в своей камере. Нет, я подозреваю, что человек, распространивший эту небылицу, является одним из приспешников Элен Декстер. Если бы вы пришли ко мне немного раньше, мистер Джексон, я бы предостерег вас относительно Митчелла. — Романов сделал еще один глоток из стакана и добавил: — Это один из немногих ваших соотечественников, которого я был бы непрочь завербовать в свою организацию. Я вижу, вы удивлены объемом моей осведомленности.

Джексон сидел неподвижно, как статуя.

— Мистер Джексон, едва ли вас удивит, что у меня есть свои агенты в высших эшелонах ЦРУ и ФБР. — Романов снова криво ухмыльнулся. — И если бы я счел это нужным, у меня был бы свой агент и в Белом доме. Но, поскольку президент Лоуренс отвечает на все вопросы, которые ему задают на еженедельных пресс-конференциях, в этом едва ли есть необходимость. Поэтому я задам вам следующий вопрос. Ваш друг работает в ЦРУ?

Джексон не ответил.

— О, я вижу. Так я и думал. Ну, вероятно, он понимает, что в этом случае Элен Декстер не поспешит ему на помощь.

Джексон все еще молчал.

— Хорошо, — усмехнулся старик. — Теперь я точно знаю, чего вы от меня хотите. — Но мне неясно, что вы можете предложить мне за эту услугу.

— У меня нет представления, каковы нынешние расценки, — наконец заговорил Джексон.

Романов засмеялся.

— Ну, не думаете же вы, мистер Джексон, что я велел привезти вас сюда, чтобы обсуждать денежные вопросы. Оглянитесь вокруг, и вы убедитесь, что, сколько бы вы мне ни предложили, этого будет недостаточно. Журнал «Тайм» очень недооценил меня, когда рассуждал о моей власти и богатстве. Только в прошлом году моя организация имела товарооборот на сумму 187 миллиардов долларов — это больше экономики Бельгии или Швеции. У нас есть действующие филиалы в ста сорока двух странах, и каждую неделю открывается новая точка, если перефразировать лозунг «Макдоналдса». Нет, мистер Джексон, мне осталось не так долго жить, чтобы тратить время на обсуждение денежных вопросов с нищим.

— Так почему вы согласились меня принять? — спросил Джексон.

— Здесь не вы задаете вопросы, мистер Джексон, — сказал Романов. — Вы только отвечаете на них. Странно, что вам недостаточно объяснили ситуацию.

Романов сделал еще глоток бесцветной жидкости, прежде чем точно объяснил, чего он хочет от Джексона, чтобы устроить Коннору побег из тюрьмы. Джексон знал, что он не имеет права принять условия Романова от имени Коннора, но, поскольку его предупредили — не задавать вопросы, — он молчал.

— Вам, конечно, нужно время, чтобы обдумать мое предложение, мистер Джексон, — продолжал старик. — Но если ваш друг согласится на мои условия и потом не выполнит своей части сделки, он должен заранее знать, какими это чревато последствиями. — Он сделал паузу. — Я надеюсь, мистер Джексон, что ваш друг не из тех людей, которые, заключив соглашение, нанимают ловкого адвоката, чтобы тот нашел в соглашении лазейку, позволяющую ему увильнуть от выполнения своих обязанностей. Видите ли, в этом суде я одновременно и судья и присяжные, и я назначу моего сына Алексея обвинителем. Я возложил на него ответственность за то, чтобы этот контракт был выполнен абсолютно точно. Я уже отдал ему приказание сопровождать вас обоих в Соединенные Штаты, и он не вернется, пока соглашение не будет выполнено. Надеюсь, вам все понятно, мистер Джексон?

Контора Жеримского являла полную противоположность дворцу Царя. Лидер коммунистов занимал четвертый этаж обветшалого здания в северном пригороде Москвы — хотя каждому, кого приглашали побывать на его даче на Волге, становилось понятно, что и он не чужд роскоши.

Последние голоса были поданы в десять часов вечера накануне. Теперь Жеримскому оставалось только сидеть и ждать, пока служащие от Тихого океана до Балтики подсчитают бюллетени. Он прекрасно знал, что в некоторых округах избиратели проголосовали по нескольку раз, а в других урны с бюллетенями исчезнут по дороге к счетчикам. Но он был уверен, что теперь, когда он договорился с Бородиным и тот снял свою кандидатуру, у него был реальный шанс выиграть. Тем не менее, будучи реалистом, он отлично знал, что коль скоро мафия стоит за Чернопова, ему нужно получить гораздо больше половины голосов, чтобы иметь малейший шанс победить. Поэтому он решил приобрести союзника в лагере Царя.

Результат выборов должен был быть объявлен лишь через пару дней, потому что в большинстве регионов страны голоса все еще подсчитывали вручную. Ему не нужно было напоминать о часто цитируемом изречении Сталина, что не важно, сколько людей голосует, важно, кто подсчитывает голоса.

Сотрудники Жеримского сидели на телефонах, пытаясь определить, что происходит в стране. Но председатели счетных комиссий могли только сказать, что шансы обоих кандидатов примерно равны. Лидер коммунистов в этот день чаще стучал кулаком по столу, чем за последнюю неделю, и он подолгу оставался один в своем кабинете, делая частные телефонные звонки.

— Это хорошая новость, Степан, — говорил Жеримский по телефону. — Если вы сумеете позаботиться о проблеме своего двоюродного брата…

Он слушал ответ Иваницкого, когда раздался стук в дверь. Он положил трубку, как только в кабинет вошел заведующий персоналом. Он не хотел, чтобы Титов знал, с кем он разговаривал.

— Журналисты спрашивают, согласитесь ли вы с ними поговорить, — сказал Титов, надеясь, что это на несколько минут займет его начальника. В последний раз Жеримский беседовал со стервятниками, как он называл журналистов, накануне утром, когда они все пришли посмотреть, как он опускает свой бюллетень в Кусково, где он родился.

Жеримский нехотя кивнул и последовал за Титовым вниз по лестнице на улицу. Он дал указание своему персоналу нипочем не разрешать журналистам входить в здание, боясь, что они обнаружат, как мало у него сотрудников и как плохо они работают. Это изменится, как только он наложит руку на государственную казну. Он даже своему заведующему персоналом не говорил, что при его жизни это будут последние выборы русского народа. И ему будет наплевать, сколько протестов против этого появится в иностранных газетах и журналах. Скоро они вообще перестанут продаваться к востоку от Германии.

Когда Жеримский вышел на тротуар, его встретила самая большая толпа журналистов, какую он когда-либо видел с тех пор, как началась предвыборная кампания.

— Уверены ли вы в победе, господин Жеримский? — крикнул кто-то, прежде чем он успел поздороваться с журналистами.

— Если победит тот, за кого проголосует большинство избирателей, я буду президентом России.

— Председатель международной комиссии наблюдателей говорит, что это наиболее демократические выборы в истории России. Вы с этим согласны?

— Я соглашусь, если я буду избран, — ответил Жеримский. Журналисты вежливо рассмеялись этой маленькой шутке.

— Если вы будете избраны, как скоро вы нанесете визит к президенту Лоуренсу в Вашингтон?

— Вскоре после того, как он навестит меня в Москве, — последовал немедленный ответ.

— Если вы станете президентом, что ждет человека, который был недавно арестован на Дворцовой площади и обвинен в подготовке покушения на вас?

— Это решит суд. Но можете быть уверены, его будут судить по справедливости.

Неожиданно Жеримскому все это надоело. Без предупреждения он повернулся и пошел обратно в здание, не отвечая на вопросы, которые раздавались ему вслед:

— Вы предложили Бородину пост в своем правительстве?

— Что вы сделаете с Чечней?

— Будет ли борьба с мафией вашей главной задачей?

Поднимаясь вверх по обшарпанным ступенькам на четвертый этаж, он решил: выиграет он или проиграет, он больше никогда не будет разговаривать с журналистами. Он не завидовал Лоуренсу, которому приходилось управлять страной, где журналисты привыкли, что с ними обращаются как с равными. Войдя в своей кабинет, он плюхнулся на диван и крепко заснул — впервые за много дней.

Ключ повернулся в замке, и дверь камеры отворилась. В камеру вошел Большенков с большим брезентовым мешком и потрепанным кожаным портфелем в руках.

— Как видите, я снова здесь, — сказал начальник петербургской милиции, садясь напротив Коннора. — Из чего вы можете заключить, что я хочу снова побеседовать с вами неофициально. Надеюсь, что сегодня наша беседа будет более продуктивной, чем в прошлый раз.

Большенков посмотрел на человека, сидевшего напротив него на койке. За последние пять дней он, судя по его виду, похудел на пару килограммов.

— Я вижу, вы еще не привыкли к нашей кухне, — сказал Большенков, закуривая сигарету. — Я должен признать, что даже нашим беспризорникам обычно нужно некоторое время, чтобы оценить меню «Крестов». — Он глубоко затянулся и выдохнул дым.

— Недавно вы могли прочитать в газетах, что один из наших заключенных съел другого заключенного, — продолжал Большенков. — Но нехватка продуктов питания и проблема перенаселенности тюрем не позволяет нам чрезмерно беспокоиться из-за этого.

Коннор улыбнулся.

— О, я вижу, вы наконец-то ожили, — сказал начальник милиции. — Так вот, я должен вам сказать, что после нашей предыдущей встречи произошло одно или два интересных события, о которых, я думаю, вам будет интересно узнать.

Он положил брезентовый мешок и портфель на пол.

— Портье гостиницы «Националь» доложил, что эти два предмета багажа не были востребованы.

Коннор удивленно поднял брови.

— Я так и думал, — сказал Большенков. — И, честно говоря, когда мы показали ему вашу фотографию, портье подтвердил, что хотя он помнит, как человек, похожий на вас, оставил мешок, он не помнит портфеля. Тем не менее, я думаю, вам не нужно напоминать, что именно в нем находится.

Большенков открыл портфель и показал Коннору винтовку «Ремингтон-700». Коннор смотрел прямо перед собой, делая вид, что ему это безразлично.

— Хотя я уверен, что вы пользовались подобным оружием раньше, я думаю, вы никогда не видели этой конкретной винтовки, несмотря на инициалы «П.Д.В.», так предусмотрительно выгравированные на крышке футляра. Даже самый зеленый новобранец догадался бы, что против вас сфабриковали улику.

— ЦРУ, наверное, думает, что у нас самая глупая полиция в мире, — продолжал Большенков, закуривая новую сигарету. — Неужели они считают, что мы не догадывались, в чем заключается настоящая работа Митчелла? Атташе по вопросам культуры! — презрительно произнес Большенков. — Небось, он думает, что Эрмитаж — это универмаг. Но, прежде чем вы что-нибудь скажете, я должен сообщить вам еще одну новость, которая вас заинтересует. — Он опять глубоко затянулся, чтобы дым проник ему в легкие. — Виктор Жеримский победил на выборах, и в понедельник он официально займет пост президента.

Коннор слабо улыбнулся.

— И поскольку я не думаю, что он предложит вам сидеть в первом ряду на церемонии его инаугурации, — добавил Большенков, — может быть, вам настало время откровенно рассказать свою часть этой истории, мистер Фицджералд.

Глава девятнадцатая

Жеримский с важным видом вошел в комнату. Его сотрудники немедленно встали со своих мест вокруг продолговатого дубового стола и устроили ему овацию, пока он не сел под большим портретом Сталина, извлеченным из подвалов Пушкинского музея, где этот портрет собирал пыль с 1956 года.

Жеримский был одет в темно-синий костюм, белую рубашку с красным шелковым галстуком. Он очень отличался от других людей, сидевших за столом: те все еще были в плохо скроенных костюмах, поистрепавшихся за время предвыборной кампании. Своим видом он ясно давал им понять, что они должны как можно скорее сшить себе костюмы на заказ.

— Хотя я официально вступаю в должность президента только в следующий понедельник, — начал он, — есть одно или два дела, которые я хотел бы решить сразу же.

Он оглядел своих сподвижников, которые поддерживали его в трудные для него годы и теперь ожидали награды за свою преданность. Многие из них ждали этого момента полжизни.

Он обратился к невысокому коренастому человеку, глядевшему прямо перед собой. Осип Песков раньше был телохранителем, но был повышен до члена Политбюро после того, как он застрелил трех человек, которые пытались убить его босса, когда тот был с визитом в Одессе. У Пескова было одно качество, которого Жеримский собирался потребовать от всех своих министров: как только министр уяснит данное ему приказание, он должен немедленно выполнить его.

— Осип, мой старый друг, — сказал Жеримский. — Ты будешь моим министром внутренних дел.

Несколько человек, сидевших вокруг стола, попытались не выказать своего удивления или недовольства; большинство из них знали, что они гораздо более компетентны для этой работы, чем бывший украинский докер, и некоторые подозревали, что тот даже не знает, что такое «министр внутренних дел». Невысокий, крепко сложенный человек улыбнулся своему лидеру, как ребенок, которому неожиданно подарили забавную игрушку.

— Твоей главной обязанностью, Осип, будет бороться с организованной преступностью. Я думаю, лучший способ начать эту борьбу будет заключаться в том, чтобы арестовать Николая Романова — так называемого Царя. Потому что пока я президент, в России не будет места для царей или императоров.

— В чем мне его обвинить? — простодушно спросил Песков.

— В чем хочешь, от мошенничества до убийства, — сказал Жеримский. — Только позаботься, чтобы для обвинения были достаточные основания.

Песков сразу же почувствовал себя неуютно. Ему было бы легче, если бы босс просто приказал ему убить Романова.

Жеримский снова оглядел стол.

— Лева, — сказал он, поворачиваясь к другому человеку, который был ему слепо предан, — я сделаю тебя ответственным за другую половину моей программы закона и порядка.

Лев Шулов беспокойно взглянул на Жеримского, не будучи уверен, какое поручение будет ему дано.

— Ты будешь моим министром юстиции.

Шулов улыбнулся.

— Сейчас суды завалены делами. Назначь пару сотен новых судей. Но пусть они будут членами партии с большим стажем. Объясни им, что у меня в деле соблюдения законности и порядка две цели: более скорые суды и более долгие сроки заключения. И с первых дней моего президентства я должен дать понять на каком-то конкретном примере, что я не потерплю, чтобы кто-нибудь выступал против меня.

— Вы имеете в виду кого-нибудь конкретно?

— Да, — ответил Жеримский.

В этот момент раздался стук в дверь. Все обернулись, чтобы посмотреть, кто это смеет прерывать первое заседание президентского кабинета министров. В комнату бесшумно вошел Дмитрий Титов: он полагал, что Жеримский будет еще более недоволен, если его не прервут. Титов прошел через комнату и, наклонившись к президенту, что-то прошептал ему на ухо.

Жеримский рассмеялся. Все остальные тоже рады бы были рассмеяться, но не могли, пока не узнают, что смешного в словах Титова. Жеримский взглянул на своих сотрудников:

— Мне звонит президент Соединенных Штатов. Кажется, он хочет меня поздравить.

Теперь они могли смеяться.

— Мое следующее решение в качестве вашего руководителя заключается в том, должен ли я заставить его подождать еще три года… — они засмеялись еще громче — …или сейчас же взять трубку.

Никто не высказал своего мнения.

— Не выяснить ли нам, чего он хочет? — спросил Жеримский.

Все кивнули. Титов поднял трубку телефона, стоявшего около Жеримского, и подал ее своему боссу.

— Господин президент? — спросил Жеримский.

— Нет, сэр. Меня зовут Энди Ллойд. Я глава администрации Белого дома. Могу я связать вас с президентом Лоуренсом?

— Нет, не можете, — сердито ответил Жеримский. — Скажите своему президенту, чтобы в следующий раз он сам был на линии, потому что я не разговариваю с мальчиками на побегушках. — Он положил трубку, и все снова рассмеялись.

— Да, так что я говорил?

— Вы собирались сообщить нам, господин президент, — сказал Шулов, — кто именно, по-вашему, должен стать примером, дабы продемонстрировать новый порядок в министерстве юстиции.

— Ах да, — сказал Жеримский и снова улыбнулся.

В этот момент опять зазвонил телефон.

— Могу я, — произнес голос в телефоне, — говорить с президентом Жеримским?

— Кто его спрашивает? — сказал Титов.

— Том Лоуренс.

Титов передал трубку Жеримскому со словами:

— Президент Соединенных Штатов.

Жеримский взял трубку.

— Это вы, Виктор?

— Говорит президент Жеримский. Кто вы такой?

— Том Лоуренс, — сказал президент, подмигнув государственному секретарю и Ллойду, которые слушали разговор по своим телефонным отводам.

— Доброе утро. Чем могу быть вам полезен?

— Я звоню, чтобы добавить мои поздравления к тем, которые вы, наверно, уже получили после вашей впечатляющей (Лоуренс хотел сказать: «неожиданной», но Государственный департамент возразил против этого) победы. Вы получили несколько больше голосов, чем ваш противник. Но каждый политик время от времени вынужден сталкиваться с такой проблемой.

— С этой проблемой я больше не столкнусь, — заверил Жеримский.

Лоуренс засмеялся, решив, что это шутка. Он бы этого не сделал, если бы видел каменные лица людей, сидевших вокруг стола в Кремле.

— Продолжайте, — шепнул Ллойд.

— В первую очередь я хотел бы ближе познакомиться с вами, Виктор.

— Тогда вы должны начать с того, что только моя мать называет меня по имени.

Лоуренс посмотрел на заметки, лежащие перед ним на столе. Он увидел, что полное имя и отчество Жеримского — Виктор Леонидович. Он подчеркнул слово «Леонидович», но Ларри Харрингтон покачал головой.

— Простите, — сказал Лоуренс. — Как вы хотите, чтобы я вас называл?

— Так же как, по-вашему, человек, с которым вы не знакомы, должен обращаться к вам.

Хотя они слышали только одну сторону разговора, люди, сидевшие вокруг стола в Кремле, наслаждались первой перепалкой между двумя лидерами. Этого нельзя было сказать о людях в Овальном кабинете.

— Попробуйте другое направление, — шепнул государственный секретарь.

Том Лоуренс взглянул на подготовленные Энди Ллойдом вопросы и перевернул страницу.

— Я надеялся, что в скором времени мы сможем увидеться, — добавил Лоуренс. — Вообще говоря, странно, что до сих пор мы ни разу не встречались.

— В этом нет ничего странного, — сказал Жеримский. — Когда вы в последний раз были в Москве в июне этого года, ваше посольство не послало ни мне, ни кому-нибудь из моих товарищей приглашения на обед, который был дан в вашу честь.

Люди, сидевшие вокруг стола, зашептались в знак согласия.

— Ну, вы наверняка знаете, что в заграничных поездках все организуют люди на месте.

— Мне будет интересно узнать, кого из ваших чиновников в Москве вы сочтете нужным сместить после такого серьезного просчета. — Жеримский помолчал. — Возможно, начиная с вашего посла.

Последовало долгое молчание. Три человека в Овальном кабинете лихорадочно листали вопросы, которые они тщательно подготовили. Все ответы Жеримского оказались неожиданными.

— Могу вас заверить, — добавил Жеримский, — что я не позволю никому из моих служащих, местных или иных, не выполнить моих личных требований.

— Вам везет, — сказал Лоуренс, оторвавшись от подготовленных ответов.

— Везение тут ни при чем, — сказал Жеримский. — Особенно когда дело касается моих противников.

Ларри Харрингтон был в отчаянии, но Энди Ллойд написал вопрос на блокноте и сунул его президенту под нос. Лоуренс кивнул.

— Может быть, мы договоримся о встрече сейчас, чтоб лучше узнать друг друга?

Трое людей в Белом доме ждали, что это предложение будет грубо отвергнуто.

— Я серьезно подумаю об этом, — сказал Жеримский, ко всеобщему удивлению и с той, и с другой стороны. — Попросите мистера Ллойда связаться с господином Титовым, который у меня отвечает за встречи с иностранными руководителями.

— Безусловно, я так и сделаю, — ответил Лоуренс с облегчением. — Я попрошу Энди Ллойда позвонить мистеру Титову в ближайшие несколько дней. — Ллойд написал на листке еще несколько слов и дал листок президенту. — И, конечно, я буду рад приехать в Москву.

— До свидания, господин президент, — сказал Жеримский.

— До свидания, господин президент, — ответил Лоуренс.

Положив трубку, Жеримский прервал неизбежный раунд аплодисментов, быстро обратившись к своему заведующему персоналом:

— Когда Ллойд позвонит, он предложит, чтобы я приехал в Вашингтон. Примите это предложение.

Титов был явно удивлен.

— Я намерен, — объяснил Жеримский, поворачиваясь к своим приближенным, — твердо дать понять Лоуренсу, с каким человеком он имеет дело. Более того, я хочу, чтобы американцы тоже это поняли. Для начала я хочу добиться, чтобы законопроект о сокращении вооружений был отвергнут Сенатом. Я не могу придумать более подходящего рождественского подарка для… Томми.

На этот раз он позволил своим приближенным поаплодировать, прежде чем пресек аплодисменты движением руки.

— Но мы должны вернуться к нашим внутренним проблемам, которые более неотложны. По-моему, важно, чтобы наши собственные граждане тоже поняли, из какого теста слеплен их новый руководитель. Я хочу продемонстрировать, как я намерен обращаться с теми, кто думает мне противостоять.

Приближенные Жеримского с нетерпением ждали, кому президент окажет эту честь.

Он повернулся к только что назначенному министру юстиции.

— Где находится наемник мафии, который хотел меня убить?

— Он сидит в тюрьме «Кресты», — ответил Шулов. — Где, как я понимаю, вы хотите, чтобы он оставался всю жизнь.

— Конечно, нет, — отрезал Жеримский. — Пожизненное заключение это слишком мягкое наказание для такого чудовищного преступника. Он идеальный объект для суда. Мы сделаем его первым публичным примером.

— Боюсь, милиция не собрала достаточных доказательств того, что он…

— Так создайте их! — сказал Жеримский. — На его судебном процессе будут присутствовать только преданные члены партии.

— Понимаю, господин президент, — сказал новый министр юстиции; он все еще колебался. — Что вы имели в виду?

— Скорый суд, на котором будет председательствовать один из наших новых судей, а присяжными будут только члены партии.

— А приговор, господин президент?

— Смертная казнь, конечно. Когда приговор будет вынесен, вы сообщите журналистам, что я буду лично присутствовать при казни.

— А когда это должно произойти? — спросил министр юстиции, записывавший каждое слово Жеримского.

Президент перелистал свой дневник в поисках пятнадцатиминутного перерыва.

— В восемь часов утра в будущую пятницу. Теперь перейдем к более важному вопросу — к моим планам о будущем вооруженных сил. — Он улыбнулся генералу Бородину, который сидел справа от него и пока еще ни разу не открыл рта.

— Вам, господин заместитель президента, дается высший приз…

Глава двадцатая

Сидя в плену во Вьетнаме в лагере «Нан Динь», Коннор разработал свою систему подсчета времени.

Каждое утро в пять часов появлялся вьетконговский охранник с чашкой риса, плавающего в воде, — единственной трапезой Коннора за день. Коннор вынимал одну рисинку и клал ее в одну из семи бамбуковых жердей, составлявших его матрац. Каждую неделю он вынимал одну из семи рисинок и клал ее в брус над кроватью, а затем съедал остальные шесть. Каждые четыре недели он вынимал рисинку из бруса наверху и прятал ее между половицами под кроватью. В тот день, когда он и Крис Джексон бежали из лагеря, он знал, что он пробыл в плену один год, пять месяцев и два дня.

Но, лежа на койке в темной камере «Крестов», он никак не мог сообразить, сколько времени здесь находится. К этому времени начальник милиции посетил его еще два раза и ушел ни с чем. Коннор думал, сколько времени пройдет, пока Большенкову надоест, что заключенный лишь повторяет свое имя и гражданство и требует свидания с послом. Долго ждать ему не пришлось. Через несколько минут после того, как Большенков во второй раз вышел из камеры, в камеру вошли те самые три человека, которые встретили его, когда его привезли в «Кресты».

Двое из них стащили его с койки и швырнули на стул, на котором недавно сидел начальник милиции. Ему скрутили руки за спиной и надели наручники.

Пока двое держали его, третий вытащил бритву и в несколько движений сбрил все волосы с его головы вместе с кусочками кожи. Он не тратил время на использование мыла и воды. Кровь текла по лицу Коннора и пропитала его рубашку. Они ушли, оставив его сидеть на стуле, но сняв наручники.

Он вспомнил слова Большенкова, что пытки — не его стиль. Но это было до того, как Жеримский стал президентом.

В конце концов он заснул, но не знал, как долго он спал. Следующее, что он помнил, это то, что его рывком подняли, швырнули обратно на стул и опять прижали к нему. Теперь в руках у третьего человека была не бритва, а длинная толстая игла, и с тем же «вниманием» к клиенту, которое он проявил в качестве парикмахера, он вытатуировал номер 12995 на левом запястье заключенного.

Когда они вернулись в третий раз, они подняли его и выпихнули из камеры в длинный темный коридор. Он попытался не думать о том, что с ним собираются сделать. В письменном указе о присуждении ему ордена Почета говорилось, что лейтенант Фицджералд бесстрашно руководил своими солдатами, спас жизнь собрату-офицеру и совершил удивительный побег из лагеря военнопленных. Но Коннор знал, что он никогда еще не встречал бесстрашного человека. В лагере «Нан Динь» он провел один год, пять месяцев и два дня — но тогда ему было только двадцать два года, а в двадцать два года человек думает, что он бессмертен.

Когда его вывели из коридора во двор, залитый солнцем, первое, что увидел Коннор, это была группа заключенных, сооружавших виселицу. Теперь ему был пятьдесят один год. Ему не нужно было напоминать о том, что он не бессмертен.

Когда в понедельник Джоан Беннет пришла на работу в Лэнгли, она точно знала, сколько дней она отслужила из своего восьмимесячного заключения, потому что каждый вечер, перед тем как уйти из дома, она кормила кошку и отмечала еще один день в настенном календаре.

Она оставила машину на западной стоянке и направилась прямо в библиотеку. Зарегистрировав свой приход на работу, она по металлической лестнице поднялась в справочный отдел. Следующие девять часов, с одним обеденным перерывом в полночь, она будет читать отрывки из газет, поступившие по электронной почте с Ближнего Востока. Ее главной задачей будет искать упоминания о Соединенных Штатах и, если эти упоминания будут критическими, электронно копировать их, сопоставлять и отправлять по электронной почте на третий этаж своему шефу, который в более цивилизованное время — следующим утром — будет оценивать их значение. Это была скучная, изнурительная работа. Несколько раз она думала о том, чтобы уволиться, но потом решала, что не доставит Гутенбургу такого удовольствия.

Как раз перед полуночным обеденным перерывом Джоан заметила заголовок в газете «Истанбул Ньюз»: «Начинается суд над убийцей из мафии». Она все еще думала, что мафия бывает только итальянская, поэтому ее удивило, что речь в статье шла о южноафриканском террористе, которого будут судить за попытку покушения на нового президента России. Она не обратила бы на это особого внимания, если бы не увидела рисунок, изображавший подсудимого.

Сердце у нее забилось сильнее, когда она внимательно прочитала длинную статью Фатимы Кузман, восточноевропейского корреспондента газеты «Истанбул Ньюз», которая утверждала, что сидела рядом с профессиональным убийцей на собрании в Москве, где выступал Жеримский.

Наступила полночь, но Джоан продолжала сидеть за своим столом.

Коннор стоял во дворе тюрьмы и смотрел на недостроенную виселицу, когда подъехала милицейская машина и его втолкнули на заднее сиденье. К его удивлению, там его ожидал начальник милиции. Большенков едва узнал осунувшегося, наголо обритого человека.

Когда машина выехала из тюрьмы, никто из них не произнес ни слова. Водитель повернул направо и поехал по берегу Невы со скоростью пятьдесят километров в час. Они проехали мимо трех мостов и пересекли Неву по четвертому, въехав в центр города. Когда они ехали по мосту, Коннор посмотрел из окна на светло-зеленое здание Эрмитажа, так непохожее на тюрьму, из которой его только что вывезли. Он посмотрел наверх на синее небо, и вбок на прохожих. Как быстро он понял, насколько он ценил свою свободу! Переехав на южный берег реки, водитель свернул направо и, проехав несколько сот метров, остановился перед зданием суда. Ожидавший милиционер открыл дверцу машины. Если бы раньше Коннор собирался бежать, то присутствие пятидесяти милиционеров на тротуаре быстро заставило бы его отказаться от этих намерений. Милиционеры образовали коридор, по которому Коннор взошел по ступенькам в массивное каменное здание.

Его подвели к столу в вестибюле, осмотрели его запястье и внесли номер «12995» в обвинительное заключение. Затем по мраморному коридору его провели к массивным дубовым дверям. Когда он был от них в нескольких шагах, двери распахнулись, и он вошел в битком набитый зал суда. Он огляделся. Ясно было, что его ждут.

Джоан внесла в поисковую систему компьютера: «Покушение на жизнь Жеримского». Все сообщения об этом сходились в одном: человека, арестованного на Дворцовой площади, зовут Пит де Вильерс, он южноафриканец, нанятый русской мафией убить Жеримского. Винтовка, обнаруженная в его вещах, была идентична той, из которой два месяца назад был убит Рикардо Гусман, кандидат в президенты Колумбии.

Джоан отсканировала фото из турецкой газеты, изображавшее Пита де Вильерса, в свой компьютер и увеличила его, пока он не занял весь экран. Затем она увеличила его глаза и довела их до натуральной величины. Теперь она точно знала, кого судят в Санкт-Петербурге.

Джоан посмотрела на часы. Было пять минут третьего. Она подняла трубку телефона и набрала номер, который знала наизусть. Раздалось несколько гудков, прежде чем в трубке раздался сонный голос:

— Кто это?

Джоан сказала:

— Мне необходимо тебя видеть. Я буду у тебя примерно через час. — И положила трубку.

Через несколько минут телефонный звонок разбудил другого человека. Он внимательно выслушал, что ему сказали, и ответил:

— Значит, придется передвинуть наш первоначальный план на несколько дней вперед.

Коннор взошел на скамью подсудимых и оглядел зал суда. Прежде всего он посмотрел на присяжных. Двенадцать справедливых и честных? Вряд ли. Никто из них даже не взглянул на него. Он заподозрил, что привести их к присяге заняло не так уж много времени и что не будет никаких ходатайств о замене кого-либо из них.

Все в зале встали, когда из задней двери вышел человек в длинной черной мантии. Он сел в кожаное кресло в центре возвышения под большим портретом президента Жеримского. Судебный секретарь встал со своего места и зачитал обвинительное заключение. Коннор с трудом, лишь в общих чертах уловил, в чем его обвиняют, и его даже не спросили, признает ли он себя виновным. Судебный секретарь сел. После этого поднялся высокий хмурый человек средних лет, сидевший прямо под судейским возвышением, и обратился к присяжным.

Держась руками за лацканы пиджака, прокурор подробно описал события, приведшие к аресту подсудимого. Он рассказал присяжным, как Пит де Вильерс в течение нескольких дней посещал все места, где появлялся Жеримский, пока в конце концов не был арестован на Дворцовой площади. И как в его личных вещах в гостинице была обнаружена винтовка, из которой подсудимый собирался убить «нашего любимого президента».

— Подсудимого подвело тщеславие, — сказал прокурор. — На футляре, в котором находилась винтовка, были выгравированы его инициалы — П.Д.В.

Судья позволил присяжным рассмотреть винтовку и портфель, где она была найдена.

— Более того, в барсетке подсудимого была обнаружена расписка, подтверждающая, что один миллион американских долларов переведен на банковский счет в Женеве.

Опять же присяжным дали возможность рассмотреть эту расписку. Прокурор воздал должное находчивости и усердию санкт-петербургской милиции, которая предотвратила это ужасное преступление, и ее профессионализму, что проявилось в поимке злоумышленника, собиравшегося совершить это преступление. Он добавил, что начальник милиции Большенков заслуживает благодарности русского народа. Несколько присяжных кивнули в знак согласия.

Коннор оглядел суд, чтобы узнать, кто же будет его защищать. Его удивляло, как адвокат будет делать свое дело, хотя они даже ни разу не встретились.

Судья кивнул в другую сторону зала, где с места поднялся и обратился к суду молодой человек, видимо лишь недавно окончивший юридический факультет. Он не стал сжимать руками лацканы пиджака, улыбаться судье и даже обращаться к присяжным. Он просто сказал:

— Мой клиент не желает защищаться.

И сел на свое место.

Судья кивнул и обратился к старшине присяжных — угрюмому человеку, который точно знал, чего от него ожидают. Тот встал.

— Господин старшина присяжных, выслушав обвинение, считаете ли вы обвиняемого виновным или невиновным?

— Виновен, — коротко отрезал старшина присяжных, согласно написанному для него сценарию, даже не сочтя необходимым посоветоваться с другими присяжными.

Судья впервые посмотрел на Коннора.

— Поскольку присяжные пришли к единогласному мнению относительно вердикта, мне остается лишь вынести приговор. Согласно уголовному кодексу, за это преступление полагается только одно наказание. — Он помолчал, бесстрастно посмотрел на Коннора и сказал: — Я приговариваю вас к смертной казни через повешение. — Судья посмотрел на адвоката. — Вы хотите подать кассационную жалобу? — спросил он риторически.

— Нет, ваша честь, — немедленно ответил адвокат.

— Казнь состоится в восемь часов утра в пятницу.

Коннор был удивлен лишь тому, что суд решил ждать до пятницы, чтобы его повесить.

Перед тем как уйти с работы, Джоан снова просмотрела несколько статей. Все даты точно соответствовали поездкам Коннора за границу. Сначала поездка в Колумбию. Потом в Санкт-Петербург. Если процитировать одно из любимых изречений Коннора, тут было слишком много совпадений.

К трем часам Джоан была совершенно вымотана. Ей было страшно думать, как она расскажет Мэгги о результатах своей детективной работы. И если Коннор действительно был под судом в Санкт-Петербурге, нельзя терять ни минуты, потому что турецкие газеты были уже примерно двухдневной давности.

Джоан включила фары и вывела свою новую машину со стоянки на бульвар Джорджа Вашингтона. Дорога была покрыта наледью после вчерашней грозы, и дорожные рабочие уже очищали ее перед утренним часом пик. Обычно ей было приятно ехать рано утром по пустынным улицам Вашингтона мимо великолепных памятников, прославлявших американскую историю. Когда она была школьницей, она молча сидела за первой партой, пока учительница рассказывала о Вашингтоне, Джефферсоне, Линкольне и Рузвельте. Именно ее восхищение этими героями вызвало у нее желание работать на государственной службе.

После окончания Миннесотского университета, где она изучала систему управления, она подала заявление о поступлении на работу в ФБР и в ЦРУ. Обе организации вызвали ее на собеседование, но после того, как она увидела Коннора Фицджералда, она отменила собеседование в ФБР. Это был человек, вернувшийся с бессмысленной войны с орденом, о котором он никогда не упоминал, и он продолжал служить своей стране без шума и официального признания. Если бы она когда-нибудь высказала это Коннору, он бы только засмеялся и добавил бы, что она сентиментальничает. Но Том Лоуренс был прав, когда он охарактеризовал Коннора как одного из невоспетых героев американского народа. Теперь Джоан собиралась предложить Мэгги немедленно связаться с Белым домом, поскольку именно Лоуренс с самого начала попросил Коннора принять это задание.

Джоан пыталась привести в порядок свои мысли, когда ее обогнал большой зеленый грузовик, груженный песком, а затем он начал возвращаться в ее полосу, сразу же после того как обогнал ее. Она помигала фарами, но грузовик не отодвинулся в среднюю полосу, как она ожидала. Она посмотрела в зеркальце заднего вида и перешла в среднюю полосу. Грузовик сразу же стал переходить на ее полосу, вынудив ее перейти на левую полосу.

Джоан должна была быстро решить, нажать ли ей на тормоза или увеличить скорость, чтобы обогнать неосмотрительного водителя. Она снова взглянула в зеркальце заднего вида и с ужасом увидела, что ее быстро догоняет огромный черный мерседес. Она дала газу там, где дорога резко поворачивала влево и шла вдоль реки. Ее маленький фольксваген-жук понесся быстрее, но грузовик тоже прибавил скорость, и она не могла его обогнать. У Джоан не оставалось иного выбора, как выдвинуться влево, почти до разделительной полосы. Она снова посмотрела в зеркальце заднего вида и увидела, что мерседес тоже сдвинулся влево и шел прямо за ней, чуть ли не прикасаясь к ее заднему бамперу. Сердце у нее бешено колотилось. Не действуют ли грузовик и мерседес заодно друг с другом? Со лба у нее градом катился пот и заливал ей глаза, когда она поравнялась с кабиной грузовика, но, хотя она нажала акселератор до предела, она не могла его обогнать. Она посмотрела на кабину и попыталась привлечь к себе внимание водителя, помахав рукой, но тот упорно продолжал оттеснять ее машину влево, вынуждая ее замедлить скорость и пристроиться за ним. Она еще раз посмотрела в зеркальце заднего вида: мерседес был еще ближе к ней.

Перед ней поднялась задняя стенка кузова грузовика, и на дорогу высыпалась куча песка. Джоан инстинктивно нажала на тормоз, но потеряла управление маленькой машиной, которая по пологому травяному склону заскользила вниз к реке. Машина плюхнулась в реку, как камень, и, секунду продержавшись на плаву, ушла под воду. Остались лишь следы шин на берегу да пузырьки на воде. А грузовик вернулся на центральную полосу и продолжил свой путь по направлению к Вашингтону. Через несколько секунд мерседес помигал фарами, обогнал грузовик и умчался прочь.

Две машины, ехавшие в аэропорт имени Даллеса, остановились на дороге. Один из водителей выпрыгнул из машины и побежал к реке, чтобы посмотреть, не может ли он чем-нибудь помочь. Но когда он добежал до воды, фольксвагена уже не было видно. Другой водитель записал номер грузовика. Он вручил его первому полисмену, прибывшему на место аварии. Тот набрал этот номер на компьютере, который был у него на приборном щитке. Через несколько секунд он нахмурился.

— Вы совершенно уверены, что правильно записали номер, сэр? — спросил он. — Транспортный отдел Вашингтона говорит, что у него нет данных на этот номер.

Когда Коннора запихнули обратно в машину, он увидел, что начальник милиции снова ожидает его там. Его везли обратно в «Кресты», и Коннор не мог удержаться, чтобы не задать Большенкову вопрос:

— Интересно, почему нужно ждать до пятницы, чтобы меня повесить?

— Вам повезло, — усмехнулся тот. — Кажется, наш любимый президент хочет лично увидеть вашу казнь. — Большенков затянулся сигаретой. — А до пятницы у него нет ни одной свободной минуты.

Коннор криво ухмыльнулся.

— Я рад, что вы наконец-то обрели дар речи, мистер Фицджералд, — продолжал Большенков. — Потому что, я думаю, пришла пора объяснить вам, что у вас есть альтернатива.

Глава двадцать первая

Марк Твен как-то сказал об одном из своих друзей: «Если он не пришел вовремя, значит его нет в живых».

Когда наступило четыре часа, Мэгги стала каждые несколько минут смотреть на часы. К половине пятого она стала думать, что когда Джоан позвонила ей, она была слишком сонная и могла не понять, что та ей сказала.

В пять часов Мэгги решила позвонить Джоан домой. Ответа не было — только долгие гудки. Тогда она решила позвонить ей в машину и на этот раз она получила ответ: «Телефон временно неисправен. Попробуйте позвонить позже».

Мэгги начала ходить вокруг кухонного стола, уверенная, что у Джоан есть какие-то известия о Конноре. Это, должно быть, было нечто очень важное, иначе Джоан не стала бы звонить ей в два часа ночи. Может быть, Коннор позвонил своей бывшей секретарше? Или она каким-то образом узнала, где он? Сможет ли Джоан сказать ей, когда он вернется? К шести часам Мэгги решила, что произошло что-то чрезвычайное. Она включила телевизор, чтобы узнать точное время. На экране появилось лицо Чарли Гибсона.[44]

— В следующие полчаса мы будем говорить о рождественских украшениях, которыми вы можете порадовать своих детей. Но сначала мы дадим слово Кевину Ньюмену,[45] который сообщит вам сегодняшние утренние последние известия.

Мэгги начала расхаживать по кухне, пока Кевин Ньюмен предсказал, что президентский законопроект о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального орудия почти наверняка будет отвергнут Сенатом после того, как Жеримского избрали президентом России.

Мэгги уже хотела было нарушить многолетнее правило и позвонить Джоан в Лэнгли, когда под физиономией Кевина Ньюмена появилась длинная строка: «Авария на бульваре Джорджа Вашингтона. Столкновение фольксвагена с грузовиком. Водитель фольксвагена, как предполагают, утонул. Подробности с показаниями свидетелей — в 6.30». Слова проплыли по экрану и исчезли.

Пока продолжались утренние последние известия, Мэгги попыталась съесть чашку кукурузных хлопьев. На экране появился Энди Ллойд, объявивший, что перед Рождеством президент Жеримский нанесет визит в Вашингтон.

— Президент приветствовал эту новость, — сказал репортер, — и выразил надежду, что этот визит поможет убедить лидеров Сената, что президент России заинтересован в дружественных отношениях с Америкой. Однако лидер большинства в Сенате сказал, что он подождет, пока Жеримский обратится…

Услышав глухой стук о коврик у входной двери, Мэгги вышла в переднюю и подняла с пола семь конвертов. Она просмотрела их, вернувшись на кухню. Четыре письма были для Коннора; она никогда не вскрывала его писем, когда его не было дома. Одно письмо — счет за электричество; еще один конверт был, судя по штампу, отправлен из Чикаго, и в адресе буква «е» была со щербинкой: значит, это была рождественская открытка от Деклана О’Кэйси. На последнем письме адрес был написан рукой ее дочери. Она отложила другие конверты и вскрыла письмо от Тары.

Дорогая мама!

Пишу коротко — только чтобы известить тебя, что Стюарт прилетает в Лос-Анджелес в пятницу. Мы поедем на машине в Сан-Франциско, проведем там несколько дней и оттуда вылетим в Вашингтон пятнадцатого числа.

Мэгги улыбнулась.

Мы оба предвкушаем, как проведем Рождество с тобой и с папой. Он мне не звонил, так что я предполагаю, что он еще не вернулся.

Мэгги нахмурилась.

Я получила письмо от Джоан, которая, кажется, не очень довольна своей новой работой. Я подозреваю, что, как и все мы, она скучает по папе. Она написала мне, что купила очаровательный новый фольксваген-жук…

Мэгги перечитала эту фразу во второй раз, и у нее затряслись руки.

— О Боже мой, нет! — воскликнула она громко.

Она посмотрела на часы — было двадцать минут седьмого. На телеэкране Лиза Мак-Ри[46] демонстрировала вырезанную из бумаги ленту остролиста с ягодами.

— Праздничные елочные украшения очень обрадуют детей, — объявила она. — Теперь мы перейдем к рождественским елкам.

Мэгги переключила телевизор на пятый канал. Другая дикторша последних известий рассуждала о том, сможет ли ожидаемый визит Жеримского в Вашингтон повлиять на сенаторов перед голосованием по законопроекту о сокращении вооружений.

— Давай, давай! — понукала его Мэгги.

Наконец дикторша сказала:

— А теперь мы можем сообщить дополнительные подробности об аварии на бульваре Джорджа Вашингтона. Говорит наш специальный корреспондент Лиз Фуллертон.

— Спасибо, Джули. Я стою на бульваре Джорджа Вашингтона, где примерно в три пятнадцать утра произошла трагическая авария. Я взяла интервью у свидетеля, который рассказал пятому каналу, что он видел.

На экране появилось лицо человека, который явно не ожидал, что он утром будет выступать по телевидению.

— Я ехал в Вашингтон, — сказал он корреспондентке, — когда этот грузовик, перевозивший песок, внезапно высыпал свой груз на мостовую, и поэтому машина, которая шла за ним, резко вильнула, потеряла управление, пошла юзом в сторону, заскользила вниз по берегу и свалилась в Потомак.

Камера передвинулась, показала реку и полицейских водолазов и вернулась к корреспондентке.

— Никто, кажется, точно не знает, что произошло, — продолжала она. — Возможно, водитель грузовика, перевозившего песок, сидя высоко в кабине, продолжал свой путь, даже не поняв, что из-за него произошел несчастный случай.

— Нет, нет! — закричала Мэгги. — Это не она!

— У меня за спиной вы видите полицейских водолазов, которые уже обнаружили утонувшую машину — это, видимо, фольксваген-жук. Они надеются вытащить его на поверхность примерно через час. Личность водителя пока не установлена.

— Нет, нет! — кричала Мэгги. — Пусть это будет не она!

— Полиция просит водителя черного мерседеса, который, возможно, был очевидцем аварии, явиться и дать свидетельские показания. Через час мы надеемся сообщить вам дальнейшие подробности, а пока…

Мэгги выскочила в прихожую, схватила пальто и выбежала на улицу. Она села в свою машину и почувствовала облегчение, когда ее старая тойота завелась почти мгновенно. Мэгги вывела ее на 29-ю улицу и по М-стрит помчалась по направлению к бульвару.

Если бы она взглянула в зеркальце заднего вида, то заметила бы, что маленький синий форд развернулся и устремился следом за ней. Пассажир на переднем сиденье набирал на сотовом телефоне номер, которого нет в телефонной книге.

— Мистер Джексон, очень любезно с вашей стороны снова навестить меня.

Джексона позабавила любезность Николая Романова, тем более что Романов делал вид, будто Джексону, возможно, предоставляется какой-то выбор.

Их первая встреча состоялась по просьбе Джексона, и Романов явно не счел ее бесполезной тратой времени, потому что Сергей до сих пор был жив и здоров и бегал на двух ногах. Каждая следующая встреча происходила по вызову Романова, чтобы осведомить Джексона о ходе событий.

Царь откинулся в кресле, и Джексон заметил, что на столике рядом с ним стоит, как обычно, стакан с бесцветной жидкостью. Он вспомнил, как отреагировал старик, когда Джексон однажды задал вопрос, и молча ждал продолжения.

— Вы будете рады услышать, мистер Джексон, что, если не считать одной маленькой проблемы, которую еще нужно решить, подготовлено все необходимое, чтобы организовать побег вашего друга. Нам нужно только, чтобы мистер Фицджералд согласился на наши условия. Если он этого не сделает, я не смогу предотвратить его казнь завтра утром. — Романов говорил без всякого выражения. — Позвольте мне сообщить вам, что именно мы пока подготовили на случай, если мы получим его согласие. Я уверен, что как бывший заместитель директора ЦРУ вы сможете сделать полезные замечания.

Старик нажал кнопку на ручке своего кресла, и дверь в конце комнаты сразу же отворилась. В комнату вошел Алексей Романов.

— Вы ведь знакомы с моим сыном, — сказал Царь.

Джексон взглянул на человека, который всегда сопровождал его в поездках в Зимний дворец, но не произносил почти ни слова, и кивнул.

Молодой человек откинул в сторону изящный гобелен четырнадцатого века, изображавший битву во Фландрии. За ним скрывался большой телевизор. Плоский серебристый экран плохо сочетался с изысканной обстановкой этой комнаты — впрочем, подумал Джексон, то же можно было сказать о хозяине дома и его приспешниках.

Прежде всего на экране появилось изображение внешнего вида «Крестов».

Алексей Романов посмотрел на вход в тюрьму и сказал:

— Ожидается, что Жеримский приедет в «Кресты» в семь часов пятьдесят минут. Его кортеж будет состоять из семи машин, сам он едет в третьей. Он войдет в тюрьму через боковой вход, который расположен вот здесь. — Алексей показал пальцем на экран. — Его встретит Владимир Большенков, который проведет президента в главный двор, где должна состояться казнь. В семь часов пятьдесят две минуты…

Алексей Романов продолжал подробно объяснять план побега. Джексон заметил, что он не упомянул о «маленькой проблеме», которую, видимо, его отец должен решить до завтрашнего дня. Кончив объяснять, Алексей выключил телевизор, задернул гобелен и поклонился своему отцу. Затем, не сказав больше ни слова, он вышел.

Когда дверь за ним закрылась, старик спросил:

— У вас есть какие-нибудь замечания?

— Одно или два, — сказал Джексон. — Во-первых, позвольте мне сказать, что на меня ваш план произвел большое впечатление, и я думаю, что у него есть все шансы удачно осуществиться. Вы явно продумали почти все неожиданности, которые могут возникнуть — то есть, если, конечно, Коннор согласится на ваши условия. И я должен повторить, что не имею права говорить от его имени.

Романов кивнул.

— Но у вас есть еще одна проблема.

— И вы знаете, как ее решить?

— Да, — ответил Джексон, — знаю.

Большенков провел почти час, подробно объясняя план Романова, а потом ушел, чтобы дать возможность Коннору обдумать его. Он знал, что время поджимает: Жеримский должен был прибыть в «Кресты» на следующее утро.

Коннор лежал на койке. Условия были более чем ясны. Но даже если он примет их и его побег будет удачным, он не был уверен, что сможет выполнить то, что от него требуют. Если он не сможет этого сделать, они его убьют. Все было проще простого — кроме того, что Большенков обещал: это будет не скорая и легкая смерть через повешение. Большенков также дал ему понять — на случай, если у Коннора возникнут на этот счет какие-нибудь сомнения, — что ответственность за все контракты, заключенные с русской мафией и не выполненные, автоматически возлагается на его ближайших родственников.

Коннор вспоминал циничное выражение на лице начальника милиции, когда тот вынул из внутреннего кармана и передал ему две фотографии.

— Две красивые женщины, — усмехнулся Большенков. — Вы должны ими гордиться. Будет жаль, если их жизнь прервется из-за обстоятельств, о которых они не имеют представления.

Через пятнадцать минут дверь снова отворилась, и Большенков вернулся; во рту у него была незажженная сигарета. На этот раз он не сел. Коннор продолжал глядеть в потолок, как будто Большенкова здесь и не было.

— Я вижу, наше предложение все еще представляет для вас некоторую трудность, — Большенков закурил сигарету. — Даже после нашего недолгого знакомства это меня не удивляет. Но, может быть, вы примете решение, услышав последние новости.

Коннор продолжал глядеть в потолок.

— Ваша бывшая секретарша Джоан Беннет погибла в автомобильной аварии. Она ехала из Лэнгли к вашей жене.

Коннор снял ноги с койки и сел, глядя на Большенкова.

— Если Джоан погибла, откуда вы знаете, куда она ехала?

— Агенты ЦРУ не единственные люди, которые прослушивают телефонные разговоры вашей жены, — ответил начальник милиции. Он в последний раз затянулся сигаретой, уронил ее на пол и затушил ногой.

— Мы подозреваем, что ваша секретарша каким-то образом узнала, кого мы арестовали на Дворцовой площади. И, не вдаваясь в подробности, я могу сказать, что если ваша жена такая гордая и упрямая, какой она выглядит на этом снимке, мы можем предположить, что она вскоре тоже это узнает. В этом случае, боюсь, миссис Фицджералд ждет та же участь, что и вашу секретаршу.

— Если я соглашусь на условия Романова, я хотел бы включить в контракт свое собственное условие.

Большенков выслушал Коннора с большим интересом.

— Мистер Гутенбург?

— Слушаю.

— Это Мэгги Фицджералд. Я жена Коннора Фицджералда, который сейчас по вашему заданию находится за границей.

— Я не припоминаю этого имени, — сказал Гутенбург.

— Всего недели две назад вы гостили у нас на вечеринке по случаю ухода моего мужа с работы.

— Я думаю, вы меня с кем-то спутали, — спокойно ответил Гутенбург.

— Я вас ни с кем не спутала, мистер Гутенбург. Собственно говоря, в восемь часов двадцать семь минут второго ноября вы позвонили из моего дома в свое учреждение.

— Я никому от вас не звонил, и уверяю вас, ваш муж никогда у меня не работал.

— Тогда скажите мне, мистер Гутенбург, работала ли в вашем управлении Джоан Беннет? Или она тоже счастливо исчезла из вашей памяти?

— На что вы намекаете, миссис Фицджералд?

— А, наконец-то вы проявили ко мне внимание! Позвольте мне вылечить вашу временную потерю памяти. Джоан Беннет была секретаршей моего мужа почти двадцать лет, и, я думаю, вы определенно знали, что, когда она погибла, она ехала из Лэнгли ко мне.

— Мне очень жаль, что мисс Беннет трагически погибла, но я не могу понять, какое отношение это имеет ко мне.

— Пресса толком не знает, что вчера ночью произошло на бульваре Джорджа Вашингтона, но, возможно, ситуация прояснится, если станет известно, что Джоан Беннет была секретаршей человека, который исчез без следа, выполняя ваше задание. Я знаю по опыту, что, по мнению журналистов, любая история, связанная с человеком, который получил орден Почета, интересует читателей.

— Миссис Фицджералд, я не могу помнить каждого из семнадцати тысяч человек, которые работают в ЦРУ, и я точно не помню мисс Беннет, не говоря уже о вашем муже.

— Я вижу, что должна еще лучше освежить вашу память, мистер Гутенбург. Так случилось, что вечеринку, на которой вы не присутствовали и с которой вы никуда не звонили, к счастью или к несчастью, моя дочь записала на видеопленку. Она хотела сделать приятный сюрприз своему отцу, подарив ему эту пленку на Рождество. Я только что просмотрела эту запись, мистер Гутенбург, и хотя на ней вы играете весьма второстепенную роль, я могу вас заверить, что на ней хорошо запечатлен ваш приватный разговор с Джоан Беннет. Заодно он и записан, и у меня такое ощущение, что им может заинтересоваться телевидение, которое не откажется показать его в вечерних известиях.

На этот раз Гутенбург некоторое время молчал, собираясь с мыслями. В конце концов он сказал:

— Наверное, миссис Фицджералд, нам с вами хорошо было бы увидеться.

— Я не вижу в этом смысла, мистер Гутенбург. Я и так знаю, чего я от вас хочу.

— Чего же, миссис Фицджералд?

— Я хочу знать, где сейчас находится мой муж и когда я смогу снова его увидеть. В обмен на эту информацию я готова вручить вам пленку.

— Мне нужно немного времени…

— Да, конечно, — сказала Мэгги. — Скажем, сорок восемь часов? И, мистер Гутенбург, не тратьте зря времени, перерывая мой дом вверх дном в поисках пленки, потому что вы ее не найдете. Она спрятана там, где даже такой хитрый ум, как ваш, не подумает ее искать.

— Но… — начал Гутенбург.

— Я хочу добавить, что если вы решите избавиться от меня таким же образом, каким вы избавились от Джоан Беннет, я проинструктировала моих адвокатов, что если я погибну в сколько-нибудь подозрительных обстоятельствах, они немедленно раздадут эту пленку главным телевизионным каналам, включая Си-эн-эн. Если же, с другой стороны, я просто бесследно исчезну, то пленка через семь дней будет обнародована. До свиданья, мистер Гутенбург.

Мэгги бросила трубку и упала на кровать, обливаясь потом.

Гутенбург сразу же ворвался к директору ЦРУ.

Элен Декстер, сидевшая за письменным столом, удивленно взглянула на своего заместителя, пораженная тем, что он вошел, даже не постучав.

— У нас проблема, — сказал он.

Глава двадцать вторая

Осужденный не съел своего завтрака.

Повара тюрьмы всегда пытались удалить тараканов из хлеба для последней трапезы осужденного, но на этот раз им это не удалось. Он взглянул на еду и поставил оловянную миску под койку.

Через несколько минут в камеру вошел православный священник. Он объяснил, что хотя осужденный — иного вероисповедания, он готов его исповедовать и соборовать.

Просфора, принесенная священником для евхаристии, была единственной пищей, которую съел осужденный в это утро. После того как священник закончил обряд причащения, они оба встали на колени на холодном каменном полу. После короткой молитвы священник благословил осужденного и оставил его в одиночестве.

Коннор лежал на койке, глядя в потолок, ни на минуту не сожалея о своем решении. Когда он объяснил свои условия, Большенков молча принял их; он только кивнул, прежде чем уйти из камеры, тем самым показав, что восхищается нравственным мужеством этого человека.

В прошлом заключенному уже однажды пришлось столкнуться с угрозой смерти. Теперь, во второй раз, это его не так ужасало. В том, первом случае он думал о своей жене и о сыне, которого ему никогда не суждено было увидеть. Но теперь он мог думать только о своих родителях, которые умерли через неделю один за другим. Он был рад, что никто из них не унес в могилу воспоминания о его конце.

Для них его возвращение из Вьетнама было торжеством, и они были рады, когда он сказал им, что собирается продолжать служить своей стране. Он мог бы даже стать директором Агентства, если бы президент не назначил на важный пост женщину, надеясь, что это поможет ему выиграть кампанию. Но это ему не помогло.

Хотя именно Гутенбург вонзил ему нож в спину, не было никаких сомнений, кто вручил ему этот нож; она бы с удовольствием сыграла роль леди Макбет. Он уйдет в могилу, зная, что никто из его соотечественников не будет иметь понятия о том, какую жертву он принес. Это делало его решение еще более осмысленным.

Не будет никакой церемонии прощания. Гроб не покроют американским флагом. Друзья и родственники, стоя у открытой могилы, не услышат, как священник восхваляет преданность и усердие государственного служащего, которое проявил усопший. Морские пехотинцы не поднимут в воздух своих ружей. Не будет салюта. И ближайшему родственнику от имени президента не будет вручен сложенный флаг.

Нет. Ему суждено стать еще одним невоспетым героем Тома Лоуренса.

Он будет повешен в нелюбимой и не любящей его стране. Бритая голова, номер на запястье и безымянная могила.

Почему он принял это решение, которое так растрогало начальника милиции? Не было времени объяснить ему, что произошло во Вьетнаме, но именно там был брошен неумолимый жребий.

Может быть, было бы лучше, если бы он был расстрелян много лет назад в далекой южной стране. Но он выжил. На этот раз никто его не спасет в последний миг. И было поздно передумать.

Президент России в это утро проснулся в дурном настроении. Первым, на ком он сорвал раздражение, был его повар, который принес завтрак. Жеримский бросил поднос на пол и заорал:

— Такого ли гостеприимства я должен был ждать, приехав в Ленинград?

Он бросился вон из спальни. В его кабинете нервный служащий положил ему на стол документы, которые он должен был в этот день подписать, — о том, что милиция имеет право арестовывать граждан, подозреваемых в преступлении, не предъявляя им обвинений. Это не улучшило настроения Жеримского. Он знал, что это только уловка, чтобы арестовывать на улицах карманных воров, торговцев наркотиками и мелких преступников. Он хотел, чтобы ему поднесли на блюде голову Царя. Если министр внутренних дел не сумеет этого сделать, пусть пеняет на себя.

К тому времени, как прибыл заведующий персоналом, Жеримский подписал приказ об аресте сотни людей, единственное преступление которых заключалось в том, что они поддерживали Чернопова во время предвыборной кампании. По Москве уже ходили слухи, что его бывший соперник собирается эмигрировать. Прекрасно! Как только он покинет страну, Жеримский подпишет тысячу таких приказов и посадит в тюрьму всех, кто служил Чернопову в каком бы то ни было качестве.

— Ваш лимузин ждет, господин президент, — сказал оцепеневший служащий, лица которого Жеримский не мог увидеть. Он улыбнулся при мысли, что сейчас его ожидает гвоздь программы сегодняшнего утра. Он предвкушал это утро в «Крестах», как другие предвкушают вечер в Мариинском театре. Жеримский помедлил на верхней ступеньке, чтобы окинуть взглядом кортеж сверкающих автомобилей. Он уже дал указания партийным товарищам, что в его кортеже всегда должно быть на один автомобиль больше, чем у прежнего президента.

Усевшись на заднее сиденье третьей машины, он взглянул на часы. Семь часов сорок три минуты. Милиция уже час назад очистила дорогу, так что президентский кортеж мог проехать, не встретив ни одной машины в обоих направлениях. Как он объяснил своему заведующему персоналом, перекрытое движение лишний раз напомнит жителям, что президент в городе.

Автоинспекция уже вычислила, что поездка, которая в обычное время занимает двадцать минут, сейчас должна занять семь. Проскакивая на светофоры, какой бы ни был на них цвет, и пересекая Неву через мост, Жеримский даже не оглянулся на Эрмитаж. Переехав Неву, водитель головной машины увеличил скорость до ста двадцати километров в час, чтобы президент вовремя поспел на свою первую официальную церемонию в это утро.

Лежа на своей койке, заключенный услышал, как охранники шагают по каменному коридору по направлению к его камере, и каждый следующий шаг был громче, чем предыдущий. Он подумал: «Интересно, сколько их будет». Наконец они остановились перед его камерой. В замке заскрежетал ключ, и дверь открылась. Человек, которому осталось жить лишь несколько минут, отмечает каждую подробность.

Их ввел Большенков. Заключенный удивился, что тот вернулся так быстро. Большенков закурил сигарету, затянулся и предложил ее заключенному. Тот отрицательно покачал головой. Начальник милиции пожал плечами, как всегда, растер окурок на каменном полу и вышел, чтобы приветствовать президента.

Затем в камеру вошел священник. У него в руках была большая открытая Библия. Он негромко пробубнил несколько слов, которых заключенный не понял. Затем вошли три человека, которых он сразу же узнал. Но на этот раз не было бритвы, не было иглы, только наручники. Они уставились на него, словно желая, чтобы он попытался сопротивляться, но, к их разочарованию, он спокойно сложил руки за спиной и ждал. Они надели наручники и вытолкнули его в коридор. В конце длинного серого туннеля он различил булавочную головку солнечного света.

Президент вышел из лимузина, его встретил начальник милиции. Жеримского позабавило, что он наградил Большенкова орденом Ленина в тот самый день, когда подписал приказ об аресте его брата.

Большенков провел президента во двор, где должна была состояться казнь. Утро было морозное, и никто не предложил президенту снять меховую шубу или теплую шапку. Когда они шли по двору, небольшая толпа, сгрудившаяся у одной из стен, начала аплодировать. Начальник милиции увидел, что президент нахмурился. Жеримский ожидал, что посмотреть на казнь человека, посланного его убить, придет гораздо больше народу.

Большенков предвидел это, поэтому он наклонился и прошептал президенту:

— Мне приказали, чтобы сюда пропустили только старых членов партии.

Жеримский кивнул. Большенков не добавил, какого труда ему стоило собрать в «Крестах» даже такое небольшое число людей; многие из них слышали шутку о том, что войти в «Кресты» просто, а выйти — нет.

Начальник милиции остановился у плюшевого кресла восемнадцатого века, которое Екатерина Великая в 1779 году купила на распродаже поместья британского премьер-министра Роберта Уолпола. Это кресло было взято накануне из Эрмитажа. Президент расположился в кресле прямо напротив недавно сооруженного эшафота.

Через несколько секунд президент начал нетерпеливо поглядывать по сторонам, ожидая появления заключенного. Он посмотрел на толпу зрителей и увидел, что какой-то подросток плачет. Это ему не понравилось.

В этот момент из темного коридора на ясный утренний свет вывели осужденного. Обритая голова, покрытая струпьями запекшейся крови, и серая тюремная форма делали его каким-то странно безличным. Он казался необыкновенно спокойным для человека, которому оставалось жить всего несколько минут.

Осужденный посмотрел на солнце и вздрогнул, когда вперед выступил тюремщик, который схватил его за руку и проверил номер: 12995. Затем тюремщик обернулся к президенту и начал зачитывать приговор.

Пока он совершал все эти формальности, заключенный осмотрел двор. Он увидел толпу озябших зрителей; большинство из них боялись пошевелиться, чтобы им не приказали присоединиться к осужденному. Его взгляд остановился на парне, который все еще плакал. Если бы ему позволили составить завещание, он отдал бы этому мальчику все свое состояние. Он взглянул на виселицу, а затем — на президента. Их взгляды встретились. Хотя ему было страшно, он выдержал взгляд Жеримского. Он был твердо намерен не дать президенту понять, как ему страшно.

Тюремщик кончил читать приговор, свернул бумагу и отошел. Это был знак двум громилам подойти к заключенному, взять его за руки и подвести к эшафоту.

Он спокойно прошел мимо президента и поднялся на эшафот. Ступив на первую ступеньку, он оглянулся и посмотрел на башенные часы. Было без трех минут восемь. Он подумал: «Мало кому из людей точно известно, сколько времени им осталось жить». Он хотел, чтобы часы уже начали бить. Он ждал двадцать восемь лет, чтобы заплатить свой долг. Теперь, в его последние минуты, к нему вернулось воспоминание.

В лагере «Нан Динь» было жаркое, душное утро. Кого-то нужно было сделать примером, и выбрали его — как офицера, старшего по званию. Заместитель командира выступил вперед и вызвался его заменить. И он, как трус, не возразил. Вьетконговский офицер рассмеялся и принял это предложение, но потом решил, что оба они должны быть расстреляны на следующее утро.

Ночью этот лейтенант подобрался к его койке и прошептал, что они должны бежать: им уже никогда не представится такая возможность. Лагерь всегда охранялся плохо, потому что он был расположен в джунглях в глубине вьетконговской территории, и до Южного Вьетнама было двадцать пять миль непроходимых болот. Несколько человек уже попробовали попытать счастья, но оно им изменило.

Лейтенант сказал, что предпочитает риск гибели в болоте неизбежному расстрелу завтра утром. Он бежал в ночную темноту, и капитан неохотно последовал за ним. Когда через несколько часов взошло солнце, лагерь был все еще виден им. Через топкое болото, над которым тучами вились комары, они слышали, как смеялись охранники лагеря, стреляя по ним наугад. Они прятались под водой, но через несколько секунд приходилось выныривать наверх и пробираться дальше. Наконец самый длинный день их жизни кончился, и наступила ночь. Он просил лейтенанта оставить его и идти дальше в одиночку, но тот отказался.

К концу второго дня он жалел, что не дал себя расстрелять, вместо того, чтобы погибнуть в этом забытом Богом болоте в этой забытой Богом стране. Но его напарник все шел и шел вперед. Одиннадцать дней и двенадцать ночей они ничего не ели, только пили дождевую воду. На двенадцатое утро они достигли сухой земли, и, страдая от лихорадки и истощения, он упал без памяти. Позже он узнал, что еще четыре дня лейтенант тащил его через джунгли, пока не вышел к своим.

Он проснулся только в госпитале.

— Давно я здесь? — спросил он медсестру, которая за ним ухаживала.

— Шесть дней, — сказала она. — Вам повезло, что вы живы.

— А мой друг?

— О, он уже два дня как встал на ноги. Сегодня утром он вас навещал.

Он снова уснул, а когда проснулся, попросил у медсестры перо и бумагу. Целый день он сидел на кровати и писал, потом зачеркивал и снова переписывал заявление о награждении. Когда он составил подходящий текст, он попросил передать его командиру.

Полгода спустя он стоял на лужайке Белого дома между Мэгги и ее отцом и слушал, как зачитывалось объявление о награждении. Лейтенант Коннор Фицджералд выступил вперед, и президент наградил его орденом Почета.

Начав подниматься на эшафот, он подумал об одном-единственном человеке, который оплачет его, когда узнает правду. Он предупредил их, чтобы ему ничего не рассказывали, потому что боялся, что если тот узнает, то разорвет контракт, сдастся российским властям и вернется в «Кресты».

— Вы должны понять, — объяснял он им, — что вы имеете дело с человеком, честным до мозга костей. Так что будьте любезны, убедитесь в том, что часы пробили восемь, прежде чем он узнает, что его обманули.

При первом ударе часов он задрожал, и мысли его вернулись к настоящему.

При втором ударе парень, который плакал, подбежал к подножию эшафота и упал на колени.

При третьем ударе начальник милиции удержал молодого офицера, который сделал было шаг вперед, чтобы оттащить парня прочь.

При четвертом ударе осужденный улыбнулся Сергею, как если бы тот был его сыном.

При пятом ударе двое громил толкнули его вперед, так что он стал прямо под петлей.

При шестом ударе палач надел ему петлю на шею.

При седьмом ударе он скосил глаза и посмотрел прямо на президента России.

При восьмом ударе палач рванул рычаг, и отверстие в полу открылось.

И когда над ним повисло тело Кристофера Эндрю Джексона, Жеримский начал аплодировать. Несколько человек из толпы нерешительно присоединились к нему.

Через минуту двое громил сняли безжизненное тело с виселицы. Сергей ринулся вперед, чтобы помочь им опустить его друга в грубо сколоченный деревянный гроб, который стоял около эшафота.

Начальник милиции проводил Жеримского к его лимузину, и кортеж помчался прочь от «Крестов» еще до того, как гроб был заколочен. Четверо заключенных подняли гроб на плечи и понесли его к кладбищу. Сергей шел вместе с ними со двора, где состоялась казнь, на участок земли в задней части тюрьмы. Даже мертвецам не разрешалось покидать «Кресты».

Если бы Сергей оглянулся, он увидел бы, как остальная толпа зрителей хлынула в тюремные ворота — торопясь успеть, пока ворота не закрылись и не были заперты на тяжелые деревянные засовы.

Могильщики остановились у края непомеченной могилы, которую другие заключенные еще только закончили рыть. Они бесцеремонно опустили гроб в зияющую яму и не только без молитвы, но даже без минуты молчания стали забрасывать ее землей.

Парень не двинулся с места, пока они не закончили свою работу. Через несколько минут, когда охранники погнали заключенных обратно в их камеры, Сергей упал на колени, не зная, долго ли ему позволят оставаться около могилы.

Через мгновение ему на плечо опустилась чья-то рука. Он посмотрел вверх и увидел, что рядом с ним стоит начальник милиции, которого он когда-то назвал Джексону «справедливым человеком».

— Ты его хорошо знал? — спросил Большенков.

— Да, — ответил Сергей. — Он был моим партнером.

Большенков кивнул.

— Я знаю человека, за которого он отдал свою жизнь, — сказал Большенков. — Я бы хотел, чтобы у меня был такой друг.

Глава двадцать третья

— Миссис Фицджералд вовсе не такая умная, как она о себе воображает, — сказал Гутенбург.

— Это обычно бывает с непрофессионалами, — сказала Элен Декстер. — Означает ли это, что вы нашли видеопленку?

— Нет, хотя у меня есть представление о том, где она находится, — сказал Гутенбург; он помолчал. — Но оно не совсем точное.

— Перестаньте валять дурака, — приказала Декстер, — и переходите к делу. Вам не нужно мне доказывать, как вы умны.

Гутенбург знал, что в ее устах это почти комплимент.

— Миссис Фицджералд не понимает, что в последний месяц ее дом и кабинет постоянно прослушивались и что наши агенты постоянно следили за ней с тех пор, как ее муж три недели назад вылетел из Вашингтона.

— Ну, так что вы обнаружили?

— Не очень много, если разные обрывки информации взять в отдельности. Но если соединить их вместе, они дают нам весьма полную картину.

Он положил перед ней на стол папку и поставил магнитофон. Декстер не обратила на них никакого внимания.

— Рассказывайте, — сказала она с раздражением.

— Когда миссис Фицджералд обедала с Джоан Беннет в «Милано», сначала их разговор был малозначащий. Но перед тем, как ей уже была пора вернуться на работу, она задала Джоан вопрос.

— И что это был за вопрос?

— Может быть, вы сами прослушаете? — Заместитель директора нажал на кнопку магнитофона.

— Мне тоже. Черный, без сахара. — Послышались удаляющиеся шаги. — Джоан, я никогда не просила тебя выдавать мне секреты. Но есть одна вещь, которую я должна знать.

— Надеюсь, я могу помочь, но, как я уже объяснила, если это касается Коннора, я наверняка знаю так же мало, как и ты.

— Тогда скажи мне, кто именно знает больше.

Последовало долгое молчание, после чего Джоан сказала:

— Просмотри список гостей на прощальной вечеринке Коннора.

— Крис Джексон?

— Нет. К сожалению, он больше не работает в компании.

Снова последовало долгое молчание.

— Тот лощеный человечек, который ушел, не попрощавшись. Тот, который сказал, что занимается возмещением убытков.

Гутенбург выключил магнитофон.

— Зачем вы пошли на эту вечеринку? — резко спросила Декстер.

— Потому что вы поручили узнать, устраивается ли Фицджералд на какую-нибудь работу в Вашингтоне. Не забудьте, что именно его дочь дала мне нить, которая позволила мне узнать, куда он собирается устроиться, и убедить мистера Томпсона, что им не стоит брать его на работу. Вы, конечно, все это помните.

Элен Декстер нахмурилась.

— Что произошло, когда миссис Фицджералд ушла из «Милано»?

— Ничего особенного, пока она вечером не вернулась домой; там она сделала несколько звонков — она никогда не делает личных звонков с работы — в том числе, звонок на сотовый телефон Криса Джексона.

— Зачем она ему звонила, если знала, что он ушел из компании?

— Они очень давно знакомы. Джексон и Фицджералд вместе служили во Вьетнаме. Именно Джексон рекомендовал дать Фицджералду орден Почета, и Джексон завербовал его в «неофициальные сотрудники прикрытия».

— Джексон рассказал ей о вас? — спросила Декстер.

— Нет, у него не было этой возможности, — ответил Гутенбург. — Я приказал блокировать его сотовый телефон, как только мы узнали, что он находится в России. — Гутенбург улыбнулся. — Однако мы можем узнать, кто пытался до него дозвониться и кому он сам пытался позвонить.

— Означает ли это, что мы узнали, перед кем он отчитывается?

— С тех пор как он прибыл в Россию, Джексон набирал только один номер, и я думаю, он это делал, потому что возникло чрезвычайное положение.

— Кому же он звонил?

— Он звонил в Белый дом по телефону, которого нет в телефонной книге.

Декстер бесстрастно спросила:

— Конечно, нашему другу мистеру Ллойду?

— Конечно, — кивнул Гутенбург.

— Знает ли миссис Фицджералд, что Джексон связан с Белым домом?

— Вряд ли, — сказал Гутенбург. — Иначе она бы давно уже сама попыталась связаться с ним.

— Значит, нужно, чтобы она никогда этого не узнала.

Гутенбург не выказал никаких эмоций.

— Разумеется, — сказал он. — Но я ничего не могу сделать, пока мы не получим в свои руки их семейную видеопленку.

— Как с этим обстоит дело? — спросила Декстер.

— Здесь мы бы ничего не добились, если бы не один удачный намек в перехваченном телефонном разговоре. Когда в два часа ночи Джоан Беннет позвонила миссис Фицджералд из Лэнгли, чтобы сказать, что она будет у нее через час, один из моих людей стал выяснять, что именно она искала в библиотечном компьютере. Вскоре стало ясно, что она каким-то образом набрела на информацию, которая заставила ее заподозрить, что ее бывший шеф сидит в тюрьме в России. Но, как вы знаете, она так и не увиделась с миссис Фицджералд.

— Слабое утешение!

— Верно. Но когда миссис Фицджералд поняла, что Джоан к ней не приедет, она поехала на бульвар Джорджа Вашингтона и увидела, как полиция вытаскивает машину из реки.

— Возможно, она услышала об этой аварии по телевидению или по радио, — сказала Декстер.

— Да, видимо, так: об этом передавали в утренних последних известиях. Когда миссис Фицджералд узнала, что Джоан погибла, она сразу же позвонила своей дочери в Стэнфорд. Если голос у мисс Фицджералд довольно сонный, то это потому, что в Калифорнии в тот момент было пять часов утра. — Гутенбург снова наклонился и нажал кнопку на магнитофоне.

— Привет, Тара.

— Здравствуй, мама. Ты знаешь, который час?

— Дорогая, извини, что я звоню так рано, но у меня очень печальная новость.

— Не о папе?

— Нет. Джоан Беннет погибла в автомобильной аварии.

— Джоан погибла? Не может быть!

— К сожалению, это правда. И у меня ужасное ощущение, что это как-то связано с тем, что Коннор еще не вернулся домой.

— Ладно, мама, у тебя паранойя. В конце концов, папа уехал всего три недели назад.

— Может быть, ты права, но я все-таки на всякий случай решила спрятать в безопасное место ту видеопленку, которую ты для него сделала.

— Зачем?

— Потому что это единственное доказательство того, что твой отец когда-либо встречался с человеком по имени Ник Гутенбург, не говоря уже о том, что этот Гутенбург был его начальником.

Гутенбург нажал кнопку «Стоп».

— Дальше разговор продолжается еще некоторое время, но нам это уже не интересно. Через несколько минут миссис Фицджералд уехала из дому, захватив с собой видеопленку, и наш агент, следивший за ней, понял, что это важно, и поехал следом за ней в университет. Она не отправилась прямо в приемную комиссию, как обычно, а заглянула в библиотеку, где она пошла в компьютерный отдел на втором этаже. Она провела там двадцать минут, разыскивая что-то в компьютере, и вышла с распечаткой примерно на десяток страниц. Затем она спустилась на лифте в аудиовизуальный отдел на первом этаже. Агент не рискнул войти вместе с ней в лифт, так что он только проследил, на каком этаже она остановилась, а он пошел к ее компьютеру и попытался найти последний файл, который она открывала.

— Но она, конечно, все стерла? — сказала Декстер.

— Конечно.

— А как насчет распечатки?

— Мы опять же не знаем, что на ней было.

— Не могла же она жить с Коннором двадцать восемь лет и ничего не знать о методах нашей работы!

— Агент ушел из библиотеки и стал ждать в машине. Через несколько минут миссис Фицджералд вышла из здания. У нее уже не было видеопленки, но она…

— Она, должно быть, оставила видеопленку в аудио-визуальном отделе.

— Именно так, — кивнул Гутенбург.

— Сколько видеопленок в университетской библиотеке?

— Больше двадцати пяти тысяч, — сказал Гутенбург.

— У нас нет времени просмотреть их все, — сказала Декстер.

— Не было бы, если бы миссис Фицджералд не сделала свою первую ошибку.

На этот раз Декстер не стала его прерывать.

— Когда она ушла из библиотеки, у нее не было видеопленки, но была распечатка. Наш агент последовал за ней в приемную комиссию, где она, к счастью для нас, осталась верна своим принципам.

Декстер подняла брови.

— Перед тем, как вернуться в свой кабинет, она пошла к контейнеру для сбора макулатуры. Не зря же она председатель СНУБ.

— СНУБ?

— Служба надзора за уборкой мусора в Джорджтаунском университете. Она бросила распечатку в контейнер.

— Хорошо. И что на ней было?

— Полный список видеопленок, которые сейчас взяты напрокат и вряд ли будут возвращены до начала будущего семестра.

— Должно быть, она решила оставить свою видеопленку в какой-то пустой ячейке, потому что в будущие несколько недель туда, по всей вероятности, никто не заглянет.

— Совершенно верно, — сказал Гутенбург.

— Сколько видеопленок в этой категории?

— Четыреста семьдесят две, — ответил Гутенбург.

— И вы, наверно, все их затребовали?

— Я думал об этом, но если любопытный студент или преподаватель обнаружит, что в университете находятся агенты ЦРУ, поднимется адский шум.

— Правильно, — сказала Декстер. — Ну, так как же вы намерены найти эту пленку?

— Я отобрал десяток молодых агентов, недавно окончивших университет: они проверят все названия, пока не найдут домашнюю пленку в ячейке, которая должна быть пустой. Трудность в том, что хотя они будут одеты как студенты, каждому из них нельзя оставаться в библиотеке дольше, чем на двадцать минут, и заходить в библиотеку даже дважды в один день, иначе они станут заметны, особенно в это время года, когда в университете очень мало людей. Так что эта работа займет довольно много времени.

— Сколько времени, по-вашему, нужно, чтобы они ее нашли?

— Если нам не повезет и они не найдут ее сразу, я думаю, это займет дня два, максимум три.

— Не забудьте, вам нужно связаться с миссис Фицджералд меньше чем через сорок восемь часов.

— Я помню. Но если мы найдем пленку раньше, в этом не будет необходимости.

— Если миссис Фицджералд не записала на пленку свой разговор с вами.

Гутенбург улыбнулся.

— Она записала, но запись была стерта, как только она положила трубку. Видели бы вы, с каким удовольствием профессор Зиглер демонстрировал свою последнюю игрушку!

— Отлично! — сказала Декстер. — Позвоните мне, как только вы получите в свои руки пленку. После этого нам будет можно устранить единственного человека, который…

Зазвонил красный телефон у нее на столе, и она сняла трубку, не закончив фразы.

— Директор, — она нажала кнопку своего секундомера. — Когда это произошло?.. Вы абсолютно уверены?.. А Джексон? Где он?

Услышав ответ, она сразу же бросила трубку. Гутенбург успел заметить, что на секундомере было сорок три секунды.

— Надеюсь, что вы успеете найти эту видеопленку за сорок восемь часов, — сказала Декстер, глядя на своего заместителя.

— Почему? — спросил Гутенбург, тревожно взглянув на Декстер.

— Эшли Митчелл сообщил мне, что сегодня в восемь часов утра Фицджералд был повешен в петербургской тюрьме, а Джексон только что сел на самолет компании «Юнайтед Эйрлайнз» рейсом из Франкфурта в Вашингтон.

Часть третья

Наемный убийца

Глава двадцать четвертая

В семь часов утра в его камеру вошли трое верзил и повели его в кабинет начальника. Когда они вышли из кабинета, Большенков запер дверь и молча подошел к шкафу, стоявшему в углу. В шкафу висела милицейская форма, в которую он жестом приказал Коннору переодеться. Поскольку Коннор за последнюю неделю убавил в весе, форма висела на нем, как на вешалке, брюки были слишком широки в поясе, и он подумал: «Слава Богу, на них есть подтяжки». Однако в фуражке и в длинной синей шинели он выглядел ничуть не хуже тысячи милиционеров, которые в это утро ходили по улицам Петербурга. Он оставил свою тюремную форму на дне шкафа, подумав: «Интересно, как начальник от нее избавится?» Все еще молча Большенков втолкнул его в маленькую каморку, которую он запер на ключ.

После долгого ожидания дверь открылась, послышались шаги, а потом открылась другая дверь — это, должно быть, была дверца шкафа в кабинете начальника. Коннор стоял не шевелясь, пытаясь понять, что происходит. Первая дверь снова открылась, и в кабинет шумно ввалились два или три человека. Через несколько секунд они ушли, волоча что-то или кого-то из кабинета, и с силой захлопнули дверь.

Через несколько секунд дверь каморки отворилась, и Большенков зна́ком приказал Коннору выходить. Они снова вышли в коридор. Если бы Большенков повернул налево, это значило бы, что они возвращаются в камеру. Но он повернул направо. У Коннора подгибались колени, но он старался идти как можно быстрее.

Когда они вышли во двор, первое, что он увидел, был эшафот; перед ним ставили роскошное позолоченное кресло, обитое красным плюшем. Коннор догадался, кто в нем будет сидеть. Они с Большенковым прошли через двор. Коннор увидел группу милиционеров в длинных синих шинелях — таких же, как у него; они загоняли с улицы во двор прохожих, которые, видимо, должны были присутствовать при казни.

Большенков быстро прошел к машине, стоявшей в дальнем углу двора. Коннор хотел было открыть правую дверцу, но Большенков покачал головой и указал ему на водительское место. Коннор сел за руль.

— Подъезжайте к воротам и там остановитесь, — сказал Большенков, садясь на пассажирское сиденье.

Коннор включил первую скорость, медленно пересек двор и остановился перед двумя охранниками, стоявшими перед закрытыми воротами. Один из них отдал честь начальнику, а другой заглянул под машину, на заднее сиденье и осмотрел багажник.

Большенков наклонился и одернул рукав на левом запястье Коннора. Когда охранники закончили осмотр машины, они выпрямились и снова отдали честь Большенкову. На водителя никто из них не обратил ни малейшего внимания. Были отодвинуты большие деревянные засовы, и ворота «Крестов» открылись.

— Поехали, — тихо сказал Большенков. Коннор увидел, что какой-то подросток вбежал в тюрьму, словно зная, куда он направляется.

— Куда? — прошептал Коннор.

— Направо.

Коннор вырулил на набережную и поехал вдоль Невы к центру города. Никаких других машин не было видно.

— Поверните на следующий мост, — сказал Большенков, — и потом — первый поворот налево.

Проезжая по другой стороне Невы, Коннор взглянул через реку на «Кресты». Милиционеры все еще пытались загонять прохожих в тюрьму — смотреть на его казнь. Коннор подумал: «Интересно, как Большенков выкрутится из этого дела?»

Коннор проехал еще пару сотен метров, пока Большенков не сказал:

— Остановитесь здесь.

Коннор сбавил скорость и припарковался за большим белым БМВ, у которого была открыта задняя дверца.

— Здесь мы с вами расстанемся, мистер Фицджералд, — сказал Большенков. — Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Коннор кивнул в знак согласия. Выйдя из машины, Большенков добавил:

— Вам повезло, что у вас такой замечательный друг.

Коннору еще предстояло узнать, что Большенков имел в виду.

— Ваш самолет отправляется с выхода 11, мистер Джексон. Посадка начнется через двадцать минут.

— Спасибо, — сказал Коннор, беря посадочный талон. Он медленно пошел к выходам отправления, надеясь, что служащий аэропорта не будет слишком внимательно рассматривать его паспорт. Хотя фотографию Джексона заменили фотографией Коннора, Крис был на три года старше, чем он, на два дюйма ниже ростом, и у него была лысина. Если бы Коннора попросили снять шапку, ему пришлось бы объяснять, почему у него голова покрыта пятнами, как у Горбачева.

Свой паспорт он протянул служащему правой рукой: если бы он подал левой, рукав мог бы задраться, обнажив вытатуированный номер у него на запястье. Когда он прибудет в Америку, он закажет себе более широкий ремешок для часов.

Служащий на паспортном контроле пропустил его, почти не взглянув на него. Только что купленный чемоданчик, в котором была лишь смена белья да гигиеническая сумочка, проплыл через металлодетектор без затруднений. Коннор взял его и пошел к выходу 11, где он уселся в углу зала ожидания.

За сутки, прошедшие после того, как он покинул «Кресты», он ни на минуту не расслабился.

— Начинается посадка на самолет рейса 821 компании «Финнэйр» на Франкфурт, — сказал голос в громкоговорителе.

Коннор не двинулся с места. Если бы ему сказали правду, он никогда не допустил бы, чтобы Крис занял его место.

Он сидел и вспоминал все, что произошло с ним после того, как расстался с Большенковым.

Он вышел из милицейской машины и быстро пошел к ожидавшему его БМВ, а Большенков поехал обратно в «Кресты». Коннор сел на заднее сиденье машины рядом с худым, бледным молодым человеком в длинном черном кашемировом пальто. Ни он, ни два так же одетых человека на переднем сиденье не только не сказали ни слова, но даже, казалось, не заметили присутствия Коннора.

Машина выехала на пустую дорогу и понеслась прочь из города, явно превышая разрешенную скорость. Когда часы на приборном щитке показали 8.00, Коннор прочитал на дорожном указателе, что они находятся в ста пятидесяти километрах от финской границы.

Расстояние до границы уменьшилось до ста километров, затем до пятидесяти, затем до тридцати, затем до десяти. Коннор подумал: «Интересно, как они объяснят пограничникам присутствие в машине русского милиционера?» Но никаких объяснений не потребовалось. Когда машина была в трехстах метрах от нейтральной полосы, отделявшей Россию от Финляндии, водитель четыре раза помигал фарами. Шлагбаум сразу же поднялся, и они въехали на финскую территорию, даже не сбавив скорости. Коннор по достоинству оценил, как далеко простирается влияние российской мафии.

С тех пор как началась их поездка, никто в машине не произнес ни единого слова, и Коннор опять лишь по дорожным знакам мог понять, куда они едут. Он подумал, что в Хельсинки, но за десяток километров от Хельсинки, еще не доехав до городских окраин, они свернули с автострады на узкую дорожку. Водитель сбавил скорость, объезжая рытвины и ухабы и углубляясь в сельскую местность. Коннор смотрел на унылый пейзаж, покрытый густым слоем снега.

— Продолжается посадка на самолет рейса 821 компании «Финнэйр» на Франкфурт. Всех пассажиров просят пройти в самолет.

Коннор все еще не двигался.

Через сорок минут после того, как они свернули с автострады, машина въехала во двор, казалось, заброшенной фермы. Молодой человек выпрыгнул из машины и провел Коннора в дом. Пройдя внутрь, он даже не кивнул женщине в прихожей. Коннор последовал за ним по лестнице на второй этаж. Русский открыл дверь, и Коннор вошел в комнату. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал, как в дверях повернулся ключ.

Он прошел через комнату и выглянул в окно. Во дворе, задрав голову, стоял телохранитель и смотрел на него. Коннор отошел от окна и увидел, что на маленькой, явно неудобной кровати лежат костюм, пальто и меховая шапка.

Коннор разделся и бросил свою милицейскую форму на стул возле кровати. В углу комнаты была пластиковая занавеска, а за ней — заржавевший душ. Несколько минут Коннор мылся грубым хозяйственным мылом, пытаясь смыть с себя запах «Крестов». Затем он вытерся двумя жесткими полотенцами. Взглянув в зеркало, он понял, что, прежде чем струпья у него на голове заживут и волосы отрастут до обычной длины, пройдет некоторое время. А вот номер, вытатуированный у него на запястье, останется навсегда.

Он надел костюм, лежавший на кровати. Хотя брюки были коротковаты, пиджак был как раз впору, хотя в «Крестах» он потерял в весе фунтов десять.

В дверь постучали, и в замке повернулся ключ. На пороге стояла женщина, которую он видел в прихожей, в руках у нее был поднос. Она поставила поднос на стол и вышла, прежде чем Коннор успел ее поблагодарить. Он взглянул на чашку горячего бульона и три булочки и облизнулся. Сел и накинулся на еду. Но, выпив несколько ложек бульона и съев одну булочку, он почувствовал, что совсем сыт. Его стало клонить ко сну, и он повалился на кровать.

— Заканчивается посадка на самолет рейса 821 компании «Финнэйр» на Франкфурт. Всех оставшихся пассажиров просят пройти в самолет.

Должно быть, он уснул, так как следующее, что он помнил, был бледный молодой человек, который стоял у изголовья кровати и смотрел на него.

— Мы выезжаем в аэропорт через двадцать минут, — сказал юноша и бросил на кровать толстый коричневый конверт.

Коннор сел на кровати и открыл конверт. Там оказался билет первого класса на рейс в международный аэропорт имени Даллеса, тысяча американских долларов и американский паспорт.

Он открыл паспорт и прочел над своей фотографией имя: «Кристофер Эндрю Джексон». Он посмотрел на молодого русского.

— Что это значит?

— Это значит, что вы все еще живы, — ответил Алексей Романов.

— Заканчивается посадка на самолет рейса 821 компании «Финнэйр» на Франкфурт. Всех оставшихся пассажиров просят пройти в самолет.

Коннор подошел к барьеру, вручил служащему посадочный талон и пошел к самолету. Стюард проверил номер его места и указал ему на передний отсек самолета. Коннору не пришлось искать свое место у окна, потому что рядом с проходом уже сидел молодой русский, пристегнувшись ремнем. Когда Коннор переступил через ноги своего сопровождающего, стюардесса спросила:

— Могу я взять вашу шапку, мистер Джексон?

— Нет, спасибо.

Он откинулся в удобном кресле, но расслабился только когда самолет оторвался от земли. Теперь-то до него наконец начало доходить, что он действительно сбежал. Но куда? Он бросил взгляд влево: отныне, пока он не выполнит свою часть сделки, при нем всегда, днем и ночью, будет кто-нибудь.

В течение всего полета в Германию Романов ни разу не открыл рта, разве что для того, чтобы съесть поставленную перед ним закуску. Коннор съел все, что ему дали, и провел время, читая журнал авиакомпании «Финнэйр». К тому времени, как самолет приземлился во Франкфурте, он знал все о саунах, метании копья[47] и зависимости финнов от русской экономики.

Когда они шли в зал для пассажиров на пересадку, Коннор сразу же заметил агента ЦРУ. Он быстро оторвался от Романова и, к его явному облегчению, вернулся к нему через двадцать минут.

Коннор знал, что ему будет нетрудно сбежать от своего сопровождающего, когда он окажется на своей территории, но он также знал, что если он попытается сбежать, они выполнят угрозу, которую ему так ярко описал Большенков. Он дрожал при мысли, что они хоть пальцем тронут Мэгги или Тару.

Самолет компании «Юнайтед Эйрлайнз» вылетел в Вашингтон точно по расписанию. Коннор съел и первое и второе блюда. Как только стюардесса убрала его поднос, он нажал кнопку на ручке сиденья, откинулся назад в кресле и начал думать о Мэгги. Как он завидовал ей, что она… Через несколько минут он уснул в самолете — впервые за двадцать лет.

Когда он проснулся, подавали закуску. Он, наверно, был единственным пассажиром, который съел все, что ему дали, в том числе две маленькие баночки джема.

В последний час перед приземлением он вернулся мыслями к Крису Джексону. Коннор знал, что он никогда не сможет его отблагодарить, но был твердо намерен сделать все возможное, чтобы поступок Джексона не остался бесполезным.

Он вернулся мыслями к Декстер и Гутенбургу, которые сейчас считают его мертвым. Сначала они послали его в Россию, чтобы спасти собственную шкуру. Затем они убили Джоан, потому что она могла рассказать Мэгги что-то нежелательное. Сколько еще времени пройдет, пока они не решат, что и сама Мэгги — слишком большой риск, и от нее тоже нужно избавиться.

— Говорит капитан. Мы приземляемся в международном аэропорту имени Даллеса. Экипаж самолета, пожалуйста, приготовьтесь к посадке. От имени компании «Юнайтед Эйрлайнз» я приветствую вас в Соединенных Штатах.

Коннор открыл свой паспорт. Кристофер Эндрю Джексон вернулся на родину.

Глава двадцать пятая

Мэгги приехала в аэропорт имени Даллеса за час до прибытия самолета. Коннора это всегда раздражало. Мэгги просмотрела табло прибывающих самолетов и с радостью увидела, что самолет из Сан-Франциско должен приземлиться вовремя.

Она купила в киоске «Вашингтон Пост» и прошла в ближайшее кафе, где уселась на табуретку у стойки и заказала черный кофе и круассан. Она не заметила двух мужчин, сидевших в другом углу; один из них тоже делал вид, будто читает «Вашингтон Пост». Но как бы тщательно она ни разглядывала тех, кто был в зале ожидания, она не заметила бы третьего мужчину, которого больше интересовала она, нежели табло, на которое он смотрел. Он-то заметил двух мужчин в углу кафе.

Мэгги прочитала «Вашингтон Пост» от корки до корки, каждые несколько минут поглядывая на часы. К тому времени, как она заказала вторую чашку кофе, она читала приложение о России, выпущенное в ожидании предстоящего визита в Вашингтон президента Жеримского. То, что она прочитала о коммунистическом вожде, явно не внушало доверия: он казался ей человеком из прошлого.

Третью чашку кофе она допила за двадцать минут до того, как самолет из Сан-Франциско должен был приземлиться. Она соскользнула с табуретки и направилась к ближайшему ряду таксофонов. Два человека последовали за ней, а третий перешел из одного темного места в другое.

Она набрала номер сотового телефона. Когда ее заместительница взяла трубку, она сказала:

— Доброе утро, Джекки. Я просто звоню, чтобы узнать, все ли в порядке.

— Мэгги, — женщина старалась говорить не слишком раздраженно, — сейчас семь часов утра, и я все еще в постели. Ты мне звонила вчера, помнишь? Университет на каникулах, до четырнадцатого января никто здесь не появится, и после того, как я три года была твоей помощницей, я уж как-нибудь справлюсь без тебя.

— Прости, Джекки, — сказала Мэгги. — Я не хотела тебя будить. Я просто забыла, что сейчас так рано. Обещаю больше тебя не беспокоить.

— Надеюсь, Коннор скоро вернется, и Тара со Стюартом займут тебя по горло в ближайшее время, — сказала Джекки. — Желаю тебе счастливого Рождества, и больше не звони мне до конца января, — добавила она с досадой.

Мэгги повесила трубку, поняв, что она просто старается убить время, и вообще не нужно было тревожить Джекки. Обругав себя, она решила больше не звонить ей до Нового года.

Она медленно пошла к выходу для прилетающих и втерлась в толпу людей, глядевших через окно, как взлетали и садились ранние утренние самолеты. Трое мужчин, не проявляя интереса к тому, какие самолеты уже приземлились, продолжали следить за Мэгги, пока она ждала, что на табло появится сообщение о приземлении рейса 50 компании «Юнайтед Эйрлайнз» из Сан-Франциско. Когда это сообщение наконец появилось, она улыбнулась. Один из троих мужчин набрал одиннадцать цифр на сотовом телефоне и передал эти сведения своему начальнику в Лэнгли.

Наконец через десять минут показались Тара и Стюарт. Мэгги еще никогда не видела свою дочь такой сияющей. Увидев Мэгги, Стюарт широко улыбнулся ей, и эта улыбка напомнила ей безмятежное время их отдыха в Австралии.

Мэгги по очереди обняла их.

— Я так рада вас видеть!

Она взяла одну из сумок Тары и повела их к подземному переходу, ведущему в главный терминал.

Один из мужчин, следивших за ней, уже ждал на кратковременной стоянке на пассажирском сиденьи грузовика-транспортера, нагруженного одиннадцатью новехонькими тойотами. Двое других бежали через стоянку.

Мэгги, Тара и Стюарт вышли на морозный утренний воздух и двинулись к машине Мэгги.

— Мама, не пора ли тебе купить что-нибудь новое вместо этого старого драндулета? — спросила Тара. — Ты купила эту машину, когда я была еще в средней школе, да и тогда она была уже не новая.

— Тойота — это самая безопасная машина на дороге, — строго сказала Мэгги. — Так постоянно пишут в «Справочнике потребителя».

— Никакая машина тринадцатилетней давности не может быть безопасной на дороге, — ответила Тара.

— Во всяком случае, — возразила Мэгги, игнорируя издевку дочери, — твой отец считает, что я должна ее держать, пока он не приступит к новой работе, а там ему дадут машину от компании.

— Я надеюсь вскоре снова увидеть вашего мужа, миссис Фицджералд, — сказал Стюарт, забираясь на заднее сиденье машины.

Мэгги не сказала, что она тоже, но ограничилась вопросом:

— Это ваш первый визит в Америку?

— Да, — ответил Стюарт, пока Мэгги включала зажигание. — И я уже не уверен, что хочу вернуться в страну Оз.[48]

— У нас в Штатах и так полным-полно юристов, зарабатывающих бешеные деньги. Нам только еще одного антипода не хватает! — сказала Тара.

Мэгги улыбнулась ей, чувствуя себя счастливее, чем когда бы то ни было за последние недели.

— Когда вы должны вернуться домой, Стюарт?

— Если ты думаешь, что он здесь уже слишком долго, мы можем сейчас же вернуться в аэропорт, чтобы он сел на первый же самолет в Австралию, — сказала Тара.

— Я не это имела в виду, я просто…

— Знаю, ты любишь все планировать заранее, — сказала Тара со смешком. — Если бы мама могла, она бы заставила студентов записываться в Джорджтаунский университет при зачатии.

— Интересно, почему я об этом не подумала? — сказала Мэгги.

— Меня не ожидают в моей фирме до пятого января, — ответил Стюарт. — Надеюсь, вы выдержите меня до этого времени?

— У нее нет выбора, — сказала Тара, сжимая ему руку.

Мэгги вручила кассиру десятидолларовую банкноту и выехала со стоянки на дорогу. Она взглянула в зеркальце заднего вида, но не заметила, что за ней с такой же скоростью едет синий форд. Человек на пассажирском сиденье форда докладывал своему начальнику в Лэнгли, что его объект покинул аэропорт в семь часов сорок минут и направляется в Вашингтон, забрав в аэропорту две сумки.

— Стюарт, вам понравился Сан-Франциско?

— Да, очень, — ответил Стюарт. — Мы думаем на обратном пути провести там еще пару дней.

Снова взглянув в зеркальце заднего вида, Мэгги увидела, что, мигая огнями, ее догоняет патрульный автомобиль штата Вирджиния.

— Кажется, он хочет меня остановить. Почему? Я точно не превысила скорость, — сказала Мэгги, глядя на спидометр.

— Мама, ведь твоя машина это же памятник старины, ее много лет назад надо было сдать в утиль. Это может быть что угодно, от тормозных огней до дефектных шин. Припаркуйся на обочине. — Тара взглянула в заднее окошко. — И когда полисмен будет с тобой разговаривать, не забудь включить свою ирландскую улыбку.

Мэгги остановилась на обочине, и синий форд пронесся вперед по центральной полосе.

— Черт! — сказал водитель форда, проезжая мимо.

Мэгги опустила стекло, и к ее машине подошли два полисмена из патрульной машины. Один из них вежливо улыбнулся ей:

— Могу я посмотреть ваши права, мэм?

— Конечно, — сказала Мэгги, улыбаясь ему в ответ. Она открыла сумочку и начала в ней рыться, а второй полисмен жестом предложил Стюарту тоже опустить стекло. Стюарт подумал, что это странная просьба: едва ли он мог совершить какое-нибудь дорожное нарушение, сидя на заднем сиденье; но он был в чужой стране и счел разумным подчиниться. Он опустил свое стекло, а Мэгги нашла свои водительские права. Когда она вручала их полисмену, второй полисмен выхватил пистолет и быстро три раза выстрелил в салон тойоты.

Оба полисмена быстро вернулись к своей машине. Пока один из них выводил ее на шоссе, другой позвонил человеку на пассажирском сиденье грузовика-транспортера и сказал:

— На дороге сломалась тойота; она нуждается в немедленной помощи.

Вскоре после того, как патрульная машина умчалась прочь, грузовик-транспортер, груженный одиннадцатью новехонькими тойотами, припарковался перед машиной, стоявшей на обочине. С пассажирского сиденья вылез человек в синем комбинезоне и фуражке с надписью «Тойота». Он открыл водительскую дверцу, бережно подвинул Мэгги на пассажирское сиденье и потянул рычаг, открывающий капот. Затем он перегнулся к Стюарту, вынул у него из кармана пиджака бумажник и паспорт и заменил их другим паспортом и тонкой книжкой в бумажной обложке.

Тем временем водитель транспортера открыл капот тойоты и заглянул внутрь. Он быстро отключил прибор отслеживания и захлопнул капот. Его товарищ уже сидел за рулем тойоты. Он включил зажигание, врубил первую скорость и по опущенному пандусу завел машину на транспортер, заняв единственное пустое место слева. Выключив зажигание, он поставил машину на ручной тормоз, укрепил колеса тойоты цепями и вернулся в кабину транспортера. Вся эта процедура заняла меньше трех минут.

Транспортер продолжил свой путь в Вашингтон, но через полмили на первом же перекрестке развернулся и поехал обратно к аэропорту.

Агенты ЦРУ в синем форде выехали с шоссе на ближайшем выезде, вернулись назад, а затем снова продолжили свой путь в Вашингтон.

— Она, должно быть, совершила какое-то мелкое нарушение, — доложил он своему начальнику в Лэнгли. — Не удивительно: машина такая старая.

Агент на переднем сиденье удивился, что тойота больше не регистрируется у него на экране.

— Они, наверное, едут обратно в Джорджтаун, — предположил он. — Мы позвоним, как только отыщем их.

Пока двое агентов ЦРУ ехали в Вашингтон, транспортер с двенадцатью тойотами, свернул влево на служебную дорогу, помеченную знаком «Только грузы». Через несколько сот метров он свернул вправо, проехал через проволочные ворота, которые для него открыли двое людей в комбинезонах служащих аэропорта, и въехал в отдельно стоявший ангар. У въезда в ангар стоял человек, который стал направлять их, как направляют только что приземлившиеся самолеты.

Водитель остановился около намеченного фургона. Из фургона быстро вышли семеро человек в белых комбинезонах. Один из них снял цепи, которые удерживали старую машину на транспортере. Другой сел за руль, отпустил ручной тормоз и медленно вывел тойоту на землю вниз по пандусу. Как только машина остановилась, люди в комбинезонах открыли дверцы и осторожно вынули из машины три тела.

Человек в фуражке с надписью «Тойота» выпрыгнул из кабины транспортера, сел за руль старой машины и вывел ее из ангара так уверенно, словно правил ею всю жизнь. После того как он выехал через открытые ворота, тела были осторожно положены в фургон, где их ожидали три гроба. Один человек в комбинезоне сказал:

— Не закрывайте их крышками, пока не подъедете к самолету.

— Хорошо, док, — послышалось в ответ.

— И как только грузовой отсек закроют, внесите тела в самолет и пристегните их к сиденьям.

Тем временем транспортер выехал из ангара и поехал прежним путем на шоссе. Там он повернул влево и поехал в Лисбург, куда он должен был доставить одиннадцать новехоньких тойот местному торговцу автомобилями. За эти шесть часов сверхурочной работы водитель должен был получить плату, позволявшую ему купить одну из этих машин.

Ворота уже были закрыты к тому времени, когда фургон выехал из ангара и начал медленно двигаться к зоне погрузки. Водитель проехал вдоль ряда грузовых самолетов. Он остановился позади «Боинга-747», помеченного как «Эйр Транспорт Интернэшэнэл». Грузовой отсек был открыт, и около пандуса стояли двое таможенников. Они стали проверять накладные как раз в тот момент, когда агенты ЦРУ в синем форде проехали мимо дома № 1648 на Эйвон-плэйс. Объехав вокруг квартала, агенты сообщили в Лэнгли, что нет никаких признаков ни машины, ни ее пассажиров.

Тем временем старая тойота съехала с дороги № 66 и по автостраде поехала в Вашингтон. Водитель давил на акселератор и мчался к городу. В наушники он слышал, как двум агентам в форде приказывали ехать в университет, чтобы посмотреть, не стоит ли там тойота миссис Фицджералд на своем обычном месте около здания приемной комиссии.

Убедившись, что все накладные в полном порядке, один из таможенников сказал:

— Ладно. Откройте крышки.

Они тщательно обследовали одежду и рты всех трех убитых, затем подписали документы. Крышки были закрыты, и люди в белых комбинезонах перенесли гробы вверх по пандусу и поставили их рядом друг с другом в грузовом отсеке.

Пандус «Боинга-747» был поднят, а в это время старая тойота проехала мимо церкви Иисуса Христа, поднялась еще три квартала вверх по склону и остановилась на подъездной дорожке дома № 1648 на Эйвон-плэйс.

Водитель старой тойоты обогнул дом и вошел в него с черного хода. Он побежал наверх в спальню и открыл комод около кровати. Порывшись среди рубашек, вынул коричневый конверт с надписью «Не открывать до 17 декабря» и сунул его себе в карман. Сверху шкафа он снял два чемодана и быстро насовал в них одежду. Затем вынул из кармана своего комбинезона целлофановый пакет и положил его в косметическую сумочку, которую бросил в один из чемоданов. Перед тем как выйти из спальни, он включил свет в ванной, затем включил свет на лестнице и наконец, при помощи дистанционного контроля, включил телевизор на кухне, сделав уровень звука очень громким.

Он оставил чемоданы у двери черного хода и вернулся к тойоте, где открыл капот и включил прибор отслеживания.

Агенты ЦРУ медленно объезжали университетскую стоянку, когда вдруг у них на экране снова появился поисковый сигнал. Водитель быстро развернулся и помчался обратно к дому Фицджералдов.

Человек в фуражке с надписью «Тойота» вернулся к черному ходу, схватил чемоданы и вышел через задние ворота. На Тюдор-плейс его ждало такси, и он вскочил в него как раз когда два агента ЦРУ вернулись на Эйвон-плейс. Увидев машину, молодой человек успокоился, позвонил в Лэнгли и сообщил, что тойота припаркована на обычном месте и что он может видеть и слышать телевизор на кухне. Нет, он не может объяснить, почему прибор отслеживания не работал почти час.

Таксист даже не повернул головы, когда к нему в машину вскочил человек с двумя чемоданами. Но он заранее знал, куда нужно отвезти мистера Фицджералда.

Глава двадцать шестая

— Вы хотите сказать, что все трое исчезли с лица земли? — спросила Декстер.

— Так это выглядит, — ответил Гутенбург. — Это была такая профессиональная операция, что если бы я не знал, что его нет в живых, я бы сказал, что, судя по всему, устроил это Коннор Фицджералд. Это его почерк.

— Но поскольку мы знаем, что это невозможно, кто же это был, по-вашему?

— Я думаю, это Джексон, — ответил заместитель директора.

— Если он вернулся в Америку, значит, миссис Фицджералд знает или скоро узнает, что ее муж умер. Так что теперь мы в любой момент сможем увидеть в новостях по телевизору ее домашнюю видеопленку.

Гутенбург самодовольно улыбнулся.

— Ни в коем случае, — Гутенбург протянул своей начальнице запечатанный пакет. — Один из моих агентов нашел эту пленку вчера вечером, за несколько минут до закрытия библиотеки.

— Хорошо; значит, одна проблема решена, — Декстер нервно разорвала пакет. — Но Джексон может сообщить Ллойду, кто похоронен в «Крестах».

Гутенбург пожал плечами.

— Даже если он это сделает, что это даст Лоуренсу? Вряд ли он позвонит своему приятелю Жеримскому за несколько дней до его прибытия в Вашингтон с дружественным визитом, чтобы сообщить, что человек, которого казнили в «Крестах» за попытку покушения на российского президента, был вовсе не южноафриканским террористом, которого наняла петербургская мафия, а агентом ЦРУ, который выполнял задание Белого дома.

— Может быть, и нет, — сказала Декстер. — Но пока мы не нашли ни Джексона, ни жену и дочь Фицджералда, у нас все еще есть проблема. Так что дайте задание своим лучшим агентам как можно скорее выследить их — неважно, в каком отделе эти агенты работают и чем сейчас занимаются. Если Лоуренс сможет доказать, что́ на самом деле случилось в Санкт-Петербурге, у него будет достаточно причин, чтобы потребовать чьей-то отставки.

Гутенбург, вопреки своему обыкновению, промолчал.

— И помните: ведь именно вы подписали все необходимые документы, — продолжала Декстер. — И у меня, к сожалению, не будет иного выхода, как вас уволить.

На лбу у Гутенбурга выступили капельки пота.

Стюарту казалось, что он очнулся от дурного сна. Он попытался припомнить, что произошло. Мать Тары встретила их в аэропорту и повезла в Вашингтон. Но их машину остановила дорожная полиция, и полисмен попросил его опустить стекло. А потом…

Он огляделся вокруг. Он был в другом самолете, но куда он летит? Рядом с ним была Тара, позади — ее мать, она тоже крепко спала. Все остальные кресла были пусты.

Он начал снова вспоминать все факты, как он всегда делал, когда готовился к судебному процессу. Он и Тара приземлились в аэропорту имени Даллеса. Мэгги ждала их у выхода.

Его мысли прервал хорошо одетый человек средних лет, который подошел к нему, наклонился и стал щупать его пульс.

— Куда мы летим? — тихо спросил Стюарт, но тот не ответил. Он пощупал пульс у Тары и Мэгги и отошел в переднюю часть самолета.

Стюарт отстегнул ремень безопасности, но у него не было сил встать. Тара пошевелилась, а Мэгги продолжала крепко спать. Он ощупал свои карманы. У него взяли бумажник и паспорт. Он отчаянно пытался сообразить, в чем дело. Кому нужно было затевать все это похищение ради нескольких сот долларов, двух-трех кредитных карточек и австралийского паспорта? Еще более странным обстоятельством было то, что кто-то положил ему в карман тоненький сборник избранных стихов Йейтса. До того как он познакомился с Тарой, он никогда не читал Йейтса, но когда она вернулась из Австралии в Стэнфорд, он начал его читать, и поэт ему понравился. Он открыл книжку на первой странице — на стихотворении «Диалог тела и души». Слова «Согласен я прожить все это вновь, и вновь, и вновь» были подчеркнуты. Он перелистал страницы и заметил, что некоторые другие строчки в книге тоже были подчеркнуты.

Пока он пытался понять значимость всего этого, рядом с ним появился высокий, крепко сложенный человек. Не сказав ни слова, он выхватил книгу из рук Стюарта и пошел в переднюю часть самолета.

Тара коснулась его руки. Он повернулся к ней и шепнул ей на ухо:

— Молчи.

Она повернулась к своей матери, которая все еще мирно спала.

Как только Коннор положил два чемодана в багажный отсек и проверил, что все три пассажира целы и невредимы, он вышел из самолета и сел на заднее сиденье белого БМВ с уже включенным двигателем.

— Мы продолжаем выполнять нашу часть сделки, — сказал Алексей Романов, сидевший рядом. Коннор кивнул в знак согласия, а БМВ выехал из ворот и двинулся к национальному аэропорту имени Рональда Рейгана.

После того как во Франкфурте, где местный агент ЦРУ чуть не заметил его, потому что Романов и двое его друзей только что публично не объявили о своем прибытии, Коннор понял, что если он захочет осуществить свой план спасения Мэгги и Тары, он должен сам руководить операцией. Романов в конце концов дал свое добро, когда Коннор напомнил ему об условии, на которое согласился Царь. Теперь он только мог рассчитывать, что Стюарт проявит такую же сообразительность, как в Австралии, когда тот подверг его допросу. Он надеялся, что Стюарт заметит слова, подчеркнутые в книге, которую Коннор положил ему в карман.

БМВ остановился на верхнем уровне вашингтонского национального аэропорта у входа в зал для вылетающих. Коннор вышел из машины, Романов последовал за ним. К ним присоединились еще двое людей, и все пошли за Коннором, который спокойно подошел к столу регистрации компании «Америкэн Эйрлайнз». Он хотел, чтобы все они расслабились, прежде чем он сделает свой следующий ход.

Когда Коннор протянул регистратору свой билет, тот сказал:

— Извините, мистер Редфорд, рейс 383 на Даллас задерживается на несколько минут, но мы надеемся наверстать это опоздание во время полета. Посадка будет на выходе 32.

Коннор беззаботно пошел по направлению к залу ожидания, но остановился около ряда таксофонов. Он выбрал таксофон между двумя уже занятыми кабинками. Романов и оба его телохранителя ждали в нескольких шагах, они были явно недовольны. Коннор простодушно улыбнулся им, всунул в щель международную телефонную карточку Стюарта и позвонил в Кейптаун.

— Да?

— Говорит Коннор.

Последовало долгое молчание.

— Я думал, что только Иисус Христос мог воскреснуть из мертвых, — в конце концов сказал Карл.

— Я провел некоторое время в чистилище, прежде чем выбраться, — ответил Коннор.

— Ладно, в конце концов вы, слава Богу, живы. Чем могу быть вам полезен?

— Прежде всего, что касается кампании, второго пришествия не будет.

— Понятно, — сказал Карл.

Коннор отвечал на второй вопрос Карла, когда он услышал, что производится посадка на рейс 383 в Даллас. Он положил трубку, снова улыбнулся Романову и проследовал к выходу 32.

Когда Мэгги открыла глаза, Стюарт перегнулся к ней и предупредил, чтобы она не говорила ни слова, пока совсем не проснется. Через несколько секунд рядом с ними появилась стюардесса, которая попросила их опустить столики и поставила перед ними поднос с обычной несъедобной едой, как будто они летели на обычном самолете.

Глядя на рыбу, которую следовало оставить в море, Стюарт прошептал Мэгги и Таре:

— Я понятия не имею, почему мы здесь и куда мы летим, но у меня такое ощущение, что это как-то связано с Коннором.

Мэгги кивнула и шепотом начала рассказывать им о том, что она узнала после гибели Джоан.

— Но я не думаю, что люди, которые нас сюда посадили, могут быть связаны с ЦРУ, — добавила она, — потому что я сказала Гутенбургу, что если я исчезну больше чем на семь дней, моя видеопленка будет передана телевизионщикам.

— Разве что ЦРУ уже ее нашло, — усмехнулся Стюарт.

— Это невозможно, — категорически заявила Мэгги.

— Так кто же они? — спросила Тара.

Никто не сказал ни слова, так как в этот момент подошла стюардесса и убрала их подносы.

— Есть ли у нас что-нибудь, что поможет нам разгадать загадку? — спросила Мэгги, когда стюардесса отошла.

— Только то, что мне в карман положили томик стихов Йейтса, — сказал Стюарт.

Тара заметила, что Мэгги вздрогнула.

— В чем дело? — спросила она, обеспокоенно глядя на мать, в глазах у которой показались слезы.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — озадаченно ответила Тара.

— Значит, твой отец все еще жив. Дайте мне книгу, — сказала Мэгги. — Он мог оставить в ней сообщение.

— Боюсь, у меня ее больше нет. Едва я успел ее открыть, как рядом со мной появился какой-то верзила и выхватил книжку, — сказал Стюарт. — Хотя я заметил несколько подчеркнутых слов.

— Каких слов? — спросила Мэгги.

— Я не мог понять, какой в них смысл.

— Неважно. Вы помните эти слова?

Стюарт закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

— Согласен я, — вдруг вспомнил он.

Мэгги улыбнулась.

— «Согласен я прожить все это вновь, и вновь, и вновь».

Самолет рейса 383 приземлился в Далласе вовремя, и когда Коннор и Романов вышли из аэропорта, их ждал еще один белый БМВ. Коннор подумал: «Интересно, мафия что, сделала оптовый заказ на такие машины?» Последняя пара телохранителей, которые их сопровождали, выглядела, как если бы все они были наняты из одной команды. Даже подмышки у них под пиджаками пузырились одинаково.

Поездка в центр Далласа заняла чуть больше двадцати минут. Коннор молча сидел на заднем сиденье машины, зная, что вскоре он может встретиться лицом к лицу с человеком, который тоже почти тридцать лет работал в ЦРУ. Хотя они никогда раньше не виделись, он знал, что идет на самый большой риск с тех пор, как он вернулся в Америку. Но если русские ожидают, что он выполнит наиболее трудное условие их сделки, он должен использовать единственную винтовку, которая была идеально пригодна для такой работы.

После еще одной поездки, во время которой все четверо тоже молчали, они остановились перед большим магазином Гардинга «Сафари». Коннор быстро вошел в магазин; Романов и двое его новых телохранителей последовали за ним. Он подошел к прилавку, а они сделали вид, что интересуются витриной с автоматическими пистолетами в дальнем конце магазина.

Коннор огляделся вокруг. Он должен был осмотреть все быстро, неприметно, но тщательно. Через несколько мгновений он убедился, что в магазине нет никаких видеокамер.

— Добрый день, сэр, — сказал молодой продавец в коричневом пиджаке. — Чем могу быть вам полезен?

— Я собираюсь на охоту и хотел бы купить винтовку.

— Вы думаете о какой-то определенной модели?

— Да, «Ремингтон-700».

— У нас она есть.

— Мне нужны к ней некоторые модификации.

Продавец поколебался.

— Я на минутку, сэр. — Он ушел за занавеску в заднюю комнату.

Через несколько секунд из-за занавески появился пожилой человек в таком же коричневом пиджаке. Коннор был недоволен: он надеялся, что купит винтовку, не встречаясь с легендарным Джимом Гардингом.

— Добрый день, — сказал пожилой человек, пристально глядя на покупателя. — Как я понимаю, вы хотите купить «Ремингтон-700». — Он помедлил. — С некоторыми модификациями.

— Да, мне вас рекомендовал один мой друг, — сказал Коннор.

— Ваш друг должно быть, профессионал, — сказал Гардинг.

Как только было произнесено слово «профессионал», Коннор понял, что его испытывают. Если бы Гардинг не был Страдивариусом[49] оружейников, Коннор вышел бы из его магазина, не сказав больше ни слова.

— Какие модификации вы имеете в виду, сэр? — спросил Гардинг, глядя Коннору прямо в глаза.

Коннор подробно описал винтовку, которую он оставил в Боготе, испытующе следя за реакцией Гардинга. Но лицо Гардинга оставалось бесстрастным.

— Я могу предложить вам, сэр, кое-что, что вас заинтересует, — сказал он, затем повернулся и исчез за занавеской.

Коннор уже подумал было, не уйти ли ему, но через несколько секунд Гардинг появился со знакомым кожаным футляром и положил его на прилавок.

— Эта модель появилась у нас недавно, после смерти ее владельца, — объяснил он.

Щелкнув застежками, он открыл футляр и повернул его к Коннору, чтобы тот мог осмотреть винтовку.

— Каждая часть изготовлена вручную, и едва ли вы найдете более совершенное изделие по эту сторону Миссисипи. — Гардинг любовно погладил винтовку. — Ложе сделано из стеклопластика, для легкости и лучшего равновесия. Ствол импортирован из Германии — боюсь, фрицы все еще делают это лучше всех. Оптический прицел — «Леопольд-10 Пауэр» с точностью до тысячной, так что вам не нужно делать поправку на ветер. Из этой винтовки на расстоянии четырехсот шагов можно убить мышку, а не только мишку. Если вы технически грамотный, то сможете на расстоянии ста ярдов изменить угол на полминуты. — Гардинг внимательно посмотрел на покупателя, чтобы определить, понимает ли он, о чем речь, но встретил невозмутимый взгляд Коннора. — «Ремингтон-700» с такими модификациями покупают только самые понимающие покупатели, — закончил он.

Коннор не стал вынимать запасные части из их ячеек, опасаясь, что Гардинг поймет, насколько он понимающий покупатель.

— Какая цена? — спросил он, впервые поняв, что не имеет представления, сколько может стоить «Ремингтон-700».

— Двадцать одна тысяча долларов, — ответил Гардинг. — Хотя у нас есть и стандартная модель, если…

— Нет, — сказал Коннор. — Эта меня устроит.

— А как вы будете платить, сэр?

— Наличными.

— Тогда я попрошу у вас какое-нибудь удостоверение личности, — сказал Гардинг. — Боюсь, сейчас у нас много всякой канцелярщины, с тех пор как закон Брэйди был заменен законом о регистрации…

Коннор вынул вирджинские водительские права, которые накануне купил у карманника в Вашингтоне.

Рассмотрев водительские права, Гардинг сказал:

— Теперь, мистер Редфорд, вам нужно только заполнить вот эти три анкеты.

Коннор написал имя, фамилию, адрес и номер социального обеспечения помощника управляющего обувным магазином в Ричмонде.

Пока Гардинг вносил эти данные в свой компьютер, Коннор пытался выглядеть как можно более беззаботным, но втайне молился, чтобы мистер Редфорд за последние сутки еще не сообщил о потере своих водительских прав.

Неожиданно Гардинг взглянул на Коннора.

— Это двойная фамилия? — спросил он.

— Нет, — без запинки ответил Коннор. — Мое имя — Грегори. Моя мать очень любила Грегори Пека.

Гардинг улыбнулся.

— Моя тоже.

Еще через несколько минут Гардинг сказал:

— Теперь, кажется, все в порядке, мистер Редфорд.

Коннор повернулся и кивнул Романову, который подошел к прилавку и вынул из внутреннего кармана толстую пачку денег и долго отсчитывал сотенные бумажки. Отсчитав двести десять, он протянул их Гардингу. То, что, как надеялся Коннор, будет выглядеть обычной покупкой, Романов сразу же превратил в пантомиму. Телохранители могли бы с таким же успехом стоять на улице и продавать билеты на представление.

Гардинг выписал квитанцию и вручил ее Коннору, который вышел, не сказав больше ни слова. Один из телохранителей схватил винтовку и выбежал из магазина на тротуар с таким видом, как будто он только что ограбил банк. Коннор сел в БМВ, подумав: «Интересно, можно ли привлечь к себе больше внимания?» Машина тронулась с места и влилась в уличное движение, издав какофонию гудков. «Да, — подумал Коннор, — явно можно». Он молчал, пока водитель, превышая все мыслимые пределы скорости, несся к аэропорту. Даже Романов начал выглядеть обеспокоенно. Коннор быстро обнаружил, что новая мафия в Соединенных Штатах все еще ведет себя довольно дилетантски по сравнению с ее двоюродными братьями из Италии. Но сколько времени им потребуется, чтобы догнать итальянцев? И когда они их догонят, Боже храни ФБР!

Через пятнадцать минут БМВ остановился перед входом в аэропорт. Коннор вышел из машины и пошел к вращающимся дверям, пока Романов давал указания телохранителям в машине, выдавая им нужное количество стодолларовых бумажек. Подойдя к Коннору у билетной стойки, он прошептал ему:

— Винтовка будет в Вашингтоне через сорок восемь часов.

— Я в этом не уверен, — сказал Коннор, и они пошли к залу ожидания для улетающих.

— Вы знаете всего Йейтса наизусть? — изумленно спросил Стюарт.

— Гм… большинство его стихов, — ответила Мэгги. — Я почти каждый вечер на сон грядущий перечитываю несколько его стихотворений.

— Дорогой Стюарт, тебе нужно еще так много узнать об ирландцах, — улыбнулась Тара. — А теперь попробуй вспомнить еще хоть какие-нибудь слова.

Стюарт немного подумал.

— Пустые, — сказал он с торжеством.

— Через пустые земли в горный край? — спросила Мэгги. — Это?

— Это.

— Значит, мы летим не в Голландию.

— Нам не до шуток, — сказал Стюарт.

— Ну, так постарайся вспомнить еще какие-нибудь слова, — сказала Тара.

— Друзья, — сказал Стюарт, немного подумав.

— Пусть старые друзья встречают новых, — продекламировала Мэгги.

— Значит, мы встретим новых друзей в новой стране.

— Но кого? И где? — спросила Мэгги.

Самолет продолжал лететь сквозь ночь.

Глава двадцать седьмая

Прочитав срочное донесение, Гутенбург сразу же набрал номер в Далласе. Когда Гардинг взял трубку, заместитель директора ЦРУ только попросил:

— Опишите его.

— Ростом метр восемьдесят два. Он был в шляпе, так что я не мог увидеть, какого цвета у него волосы.

— Возраст?

— Лет пятьдесят — на год-два больше или меньше.

— Глаза?

— Голубые.

— Как он был одет?

— Спортивный пиджак, брюки цвета хаки, синяя рубашка, мягкие кожаные туфли, без галстука. Одет небрежно, но изящно. Я подумал, что он один из наших, но потом заметил, что его сопровождала пара местных бандюг, которые делали вид, что они не с ним. С ним также был высокий молодой человек, который ни разу не открыл рта, но именно он заплатил за винтовку наличными.

— А первый человек сказал, что ему нужны именно такие модификации?

— Да. У меня сложилось впечатление, что он точно знал, чего он хочет.

— Хорошо. Сохраните деньги: вероятно, мы сможем снять отпечатки пальцев.

— На них не будет его отпечатков пальцев, — сказал Гардинг. — Платил молодой человек, а вынес винтовку из магазина один из бандюг.

— Кто бы он ни был, он явно не хотел рисковать, пронося винтовку через контроль безопасности аэропорта, — сказал Гутенбург. — Двое громил были, наверное, курьеры. Какое имя он написал на анкете?

— Грегори Пек Редфорд.

— Удостоверение личности?

— Водительские права из штата Вирджиния. Адрес и дата рождения полностью соответствуют номеру социального страхования.

— Мой агент будет у вас через час. Он пошлет мне по электронной почте все подробности об этих двух бандитах, а полицейский составит фоторобот главного подозреваемого.

— В этом нет необходимости, — сказал Гардинг.

— Почему?

— Потому что весь процесс покупки был записан на видеопленку. — Гутенбург не мог увидеть, как удовлетворенно улыбнулся Гардинг, когда добавил: — Даже вы не заметили бы, где у нас находится видеокамера.

Стюарт еще раз сосредоточился.

— Узна́ю я, — сказал он неожиданно.

— Узна́ю я, куда она ушла, — с улыбкой сказала Мэгги.

— Мы встретим нового друга в новой стране, и он нас найдет, — сказала Тара. — Стюарт, можешь еще что-нибудь вспомнить?

— Все уничтожится…

— Все уничтожится и возродится, — прошептала Мэгги.

В этот момент к ним подошел человек, который раньше выхватил сборник стихов Йейтса из рук Стюарта…

— Слушайте внимательно, — сказал он, глядя на них. — Если хотите остаться в живых — а мне наплевать, останетесь вы в живых или нет, — выполняйте мои указания абсолютно точно.

Стюарт посмотрел человеку в глаза и понял, что для него все трое — не живые люди, а всего лишь очередная работа. Стюарт кивнул.

— Итак, — продолжал тот, — когда самолет приземлится, вы сразу же пройдете в зону выдачи багажа, возьмете свой багаж и пройдете через таможню, не привлекая к себе никакого внимания. Вы не должны — повторяю, не должны — заходить в туалет. Как только вы пройдете через таможенный досмотр в терминал, вас встретят двое моих людей, которые проводят вас в дом, где вы останетесь на некоторое время. Я увижусь с вами сегодня вечером. Понятно?

— Да, — решительно кивнул Стюарт.

— Если вы попытаетесь сбежать или попросить чьей-то помощи, миссис Фицджералд будет немедленно убита. Если, по какой-либо причине, она окажется недосягаемой, мне придется выбрать кого-то из вас двоих. — Он посмотрел на Тару и Стюарта. — Это условие, с которым согласился мистер Фицджералд.

— Это невозможно, — начала Мэгги. — Коннор никогда бы…

— Я думаю, будет разумнее, миссис Фицджералд, чтобы в будущем мистер Фарнхэм говорил от имени всех вас, — сказал их собеседник; Мэгги хотела его поправить, но Тара быстро стукнула ее по ноге. — Вам понадобится вот это.

Он протянул Стюарту три паспорта. Стюарт раскрыл их и протянул один паспорт Мэгги, а другой Таре. Человек же вернулся в кабину пилота.

Стюарт посмотрел в оставшийся у него в руках паспорт, у которого на обложке, как и на двух других паспортах, красовался американский герб. Внутри он обнаружил свою фотографию и имя — Дэниэль Фарнхэм, профессия — университетский профессор юриспруденции, адрес — бульвар Марина, дом 75, Сан-Франциско, Калифорния. Он показал свой паспорт Таре, девушка с удивлением посмотрела на него.

— Люблю иметь дело с профессионалами, — сказал Стюарт. — И я начинаю понимать, что твой отец — один из лучших.

— Вы уверены, что больше ничего не помните? — спросила Мэгги.

— Боюсь, что нет, — ответил Стюарт. — Нет, погодите. Анархия.

Мэгги улыбнулась.

— Теперь я знаю, куда мы направляемся.

От Далласа до Вашингтона — долгий путь. Двое телохранителей, оставив Коннора и Романова в аэропорту, собирались заночевать по дороге, прежде чем на следующее утро продолжить свою поездку в столицу. В девять часов вечера, проехав четыреста миль, они остановились в мотеле на окраине Мемфиса.

Двое агентов ЦРУ, увидев, как они припарковали свой БМВ у мотеля, через сорок пять минут доложили Гутенбургу:

— Они остановились в отеле «Мемфис-Марриот», заняли номера 107 и 108. В девять часов тридцать три минуты они заказали ужин в номер; сейчас оба они сидят в номере 107 и смотрят телевизор.

— Где винтовка? — спросил Гутенбург.

— Она прикована наручниками к запястью человека, который занял номер 108.

— Значит, вам нужно заручиться услугой официанта и добыть общий ключ, — сказал Гутенбург.

В десять часов в номер 107 вошел официант, который принес ужин. Он открыл бутылку красного вина, поставил два стакана и накрыл на стол. И сказал, что вернется минут через сорок, чтобы унести посуду. Один из постояльцев попросил официанта нарезать ему бифштекс, так как он мог действовать только одной рукой. Официант охотно выполнил его просьбу.

— Приятного аппетита! — сказал он и вышел из номера.

После этого официант пошел на стоянку и доложил обо всем старшему агенту, который поблагодарил его и попросил сделать еще кое-что. Официант кивнул и получил пятьдесят долларов.

— Он явно не хочет выпускать из рук винтовку, даже когда ужинает, — сказал другой агент, когда официант ушел.

Официант вернулся на стоянку вскоре после полуночи и сообщил, что оба постояльца легли спать в своих номерах. Он вручил агентам общий ключ, получил еще пятьдесят долларов и пошел спать, довольный тем, что хорошо заработал. Он не знал, что человек в номере 107 взял ключ от наручников, чтобы никто не мог украсть винтовку у его партнера, пока тот спит.

Когда человек в номере 107 проснулся утром, он чувствовал себя ужасно сонливым. Посмотрев на часы, он увидел, что уже очень поздно. Он натянул джинсы и открыл дверь между его номером и номером 108, чтобы разбудить своего товарища. На пороге он вдруг остановился, упал на колени, и его стошнило. На ковре в луже крови лежала отрубленная кисть.

Когда они вышли из самолета в Кейптауне, Стюарт заметил двух человек, которые следили за каждым их шагом. Служащий на паспортном контроле проштемпелевал их паспорта, и они пошли в зону выдачи багажа. Через несколько минут на ленте конвейера стали появляться чемоданы и сумки. Мэгги удивилась, увидев на конвейере два своих старых чемодана. Стюарт уже начал привыкать к тому, как действует Коннор Фицджералд.

Взяв багаж, Стюарт поставил его на тележку, и все они двинулись к зеленому коридору таможенного досмотра. Два человека, следившие за ними, пристроились сзади.

Когда Стюарт катил тележку мимо таможенников, один из них выступил вперед, указал на красный чемодан и попросил его владельца поставить чемодан на стойку. Стюарт помог Мэгги поднять чемодан, а два человека, следившие за ними, неохотно прошли вперед. Выйдя из таможенной зоны, они остановились в нескольких метрах перед выходом. Каждый раз, когда двери раздвигались, было видно, что они заглядывают внутрь. Скоро к ним присоединились еще два человека.

— Будьте любезны, откройте чемодан, — попросил таможенник.

Мэгги щелкнула затворами и улыбнулась при виде беспорядочно наваленной одежды. Только один человек в мире мог так упаковать этот чемодан. Таможенник порылся среди вещей и вытащил косметическую сумочку. Он раскрыл ее и обнаружил в ней целлофановый пакетик с каким-то белым порошком.

— Но это… — начала Мэгги. На этот раз ее одернул Стюарт.

— Боюсь, нам придется произвести личный обыск, мэм, — сказал таможенник. — Может быть, в этом случае ваша дочь пройдет с вами.

Стюарт удивился, откуда таможенник знает, что Тара — дочь Мэгги, хотя он явно не предположил, что Стюарт — ее сын.

— Будьте любезны, пройдите со мной, — сказал таможенник. — Возьмите чемодан и весь ваш остальной багаж. — Он провел их в крошечную полутемную комнатку, где стоял стол и два стула. — Один из моих сотрудников сейчас придет к вам, — он закрыл дверь, и они услышали, как в замке повернулся ключ.

— Что происходит? — спросила Мэгги.

— Наверное, мы сейчас это узнаем, — ответил Стюарт.

Дверь отворилась, и в комнату вошел высокий, атлетически сложенный человек с совершенно лысой головой, хотя ему было не больше пятидесяти лет. На нем были джинсы и красный свитер, и он явно не был таможенником. Он подошел к Мэгги и поцеловал ей руку.

— Меня зовут Карл Кутер, — сказал он с отчетливым южноафриканским акцентом. — Для меня это большая честь. Много лет я мечтал встретить женщину, у которой хватило смелости выйти замуж за Коннора Фицджералда. Вчера вечером он мне позвонил и попросил заверить вас, что он жив и здоров.

Мэгги хотела что-то сказать, но Кутер продолжал говорить без передышки.

— Конечно, я знаю о вас больше, чем вы обо мне, но, к сожалению, сейчас у нас нет времени это исправить. — Он улыбнулся Таре и Стюарту и слегка поклонился. — Будьте любезны, следуйте за мной.

Он повернулся и покатил тележку с чемоданами к двери.

— Пусть старые друзья встречают новых, — прошептала Мэгги.

Кутер провел их вниз по крутому пандусу, а потом по длинному пустому коридору. Мэгги поравнялась с ним и начала спрашивать о его беседе с Коннором. В конце коридора они поднялись еще по одному пандусу и вышли в другой конец аэропорта. Кутер быстро провел их через металлодетектор. После еще одного длинного коридора они вошли в пустой терминал, где Кутер вручил служащему на контроле регистрации три билета и получил три посадочных талона на рейс компании «Квантас» в Сидней; самолет по таинственным причинам был задержан с вылетом на пятнадцать минут.

— Как нам вас отблагодарить? — спросила Мэгги.

Кутер снова поцеловал ей руку.

— Мэм, — сказал он, — во всем мире вы можете найти людей, которые никогда не смогут сполна отблагодарить Коннора Фицджералда.

Они сидели и смотрели телевизор. Пока двенадцатиминутная видеопленка не кончилась, никто из них не произнес ни слова.

— Как это может быть? — тихо спросила Элен Декстер.

— Только если кто-то занял его место в «Крестах», — предположил Гутенбург.

Декстер ошеломленно молчала.

— Джексон мог бы это сделать, только если он был готов пожертвовать собственной жизнью ради него, — сказала она.

Гутенбург кивнул.

— А кто этот человек, который платил за винтовку?

— Алексей Романов, сын так называемого Царя и второй человек в петербургской мафии. Один из наших агентов заметил его во франкфуртском аэропорту, и мы подозреваем, что он и Коннор сейчас работают сообща.

— Значит, именно мафия помогла ему бежать из «Крестов», — сказала Декстер. — Но если ему нужна была винтовка «Ремингтон-700», то кто же мишень?

— Президент, — сказал Гутенбург.

— Возможно, вы правы, — ответила Декстер. — Но какой страны?

Глава двадцать восьмая

Когда самолет российских ВВС Ил-62 приземлился на американской военно-воздушной базе «Эндрюс», среди встречавших его семидесяти двух официальных лиц были президент Соединенных Штатов и государственный секретарь. Заранее был расстелен красный ковер, поставлена трибуна с дюжиной микрофонов, и к тому месту, куда должен был подрулить самолет, уже подкатили широкий трап.

Дверь самолета открылась, и появилась высокая, стройная стюардесса. Следом за ней из самолета вышел невысокий коренастый человек, рядом с высокой стюардессой он казался еще ниже. Лоуренс сомневался, что человек такого роста мог бы стать президентом Соединенных Штатов.

Когда Жеримский стал спускаться по трапу, фотографы начали его ретиво снимать. Из-за барьера телевизионщики всех компаний направили свои объективы на человека, который должен был доминировать в международных новостях следующие четыре дня.

Начальник протокольного отдела выступил вперед, чтобы представить президентов друг другу, и Лоуренс тепло пожал руку своему гостю.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты, господин президент.

— Спасибо, Том, — сказал Жеримский, сразу же ставя его на место.

Лоуренс представил Жеримскому государственного секретаря.

— Рад вас видеть, Ларри, — сказал Жеримский.

Любезно и по-дружески Жеримский приветствовал всех, кого ему представляли: советника по национальной безопасности, министра торговли, министра обороны. Когда ему представили всех, кто его встречал, Лоуренс тронул его за локоть и повел к трибуне. Они шли по летному полю, и американский президент наклонился к Жеримскому и сказал:

— Я сейчас скажу несколько приветственных слов, а потом вы, возможно, захотите ответить, господин президент.

— Пожалуйста, называйте меня Виктор, — поправил его Жеримский.

Лоуренс взошел на трибуну, вынул из внутреннего кармана лист бумаги и положил его на пюпитр.

— Господин президент! — начал он; затем, повернувшись к Жеримскому, улыбнулся и сказал: — Виктор! Начну с того, что скажу: «Добро пожаловать в Америку!» Сегодняшний день открывает новую эру в особых отношениях между нашими великими странами. Ваш визит в Соединенные Штаты возвещает…

Коннор сидел перед тремя телевизорами и смотрел, как три ведущие телевизионные компании освещают церемонию. Вечером он снова и снова будет прокручивать видеопленку. На аэродроме было даже больше агентов службы безопасности, чем он ожидал. Казалось, каждого президента окружало целое подразделение охранной службы. Но там не было ни Гутенбурга, ни кого-либо из кадровых исполнителей ЦРУ. Коннор заподозрил, что секретная служба даже не догадывается, что на воле находится потенциальный убийца.

Коннор не удивился, что винтовка, купленная в Далласе, так и не была доставлена в Вашингтон. Двое громил из мафии сделали все, чтобы предупредить ЦРУ, разве что они не позвонили туда по телефону. Будь он заместителем директора, он позволил бы им доставить винтовку по назначению, надеясь, что она приведет его к тому человеку, который собирается ею воспользоваться. Но Гутенбург явно решил, что гораздо важнее устранить винтовку. Может, он и прав. Коннор не должен снова потерпеть поражение, как в Далласе. Значит, ему было необходимо разработать альтернативный план.

После того что произошло в мотеле «Мемфис-Марриот», стало ясно, что Алексей Романов не хочет отвечать за неудачу, если что-нибудь пойдет не так, как было задумано, и теперь Коннор взял на себя руководство всей операцией. Люди, следившие за ним, держались на почтительном расстоянии, но ни на минуту не выпускали его из виду — иначе в то утро он лично находился бы на военно-воздушной базе «Эндрюс»…

Президент Лоуренс закончил свою приветственную речь, и присутствующие разразились рукоплесканиями, которые, впрочем, терялись на таком обширном открытом пространстве. Лоуренс отступил в сторону, чтобы дать президенту России возможность ответить, но когда Жеримский взобрался на трибуну, за строем микрофонов его почти не было видно. Коннор не сомневался, что в течение следующих четырех дней американская пресса будет постоянно напоминать своему президенту, рост которого — метр восемьдесят, о его пропагандистском промахе; и, конечно, Жеримский решит, что это было сделано нарочно — чтобы его унизить. Коннор подумал: «Интересно, кому сегодня дадут пинка под зад в Белом доме?»

«И, конечно, стрелять в человека, ростом метр восемьдесят, гораздо легче, чем в человека ростом в метр пятьдесят семь», — размышлял Коннор. Он стал рассматривать агентов, охранявших Жеримского. Четырех из них он узнал: все они были мастера своего дела; любой из них мог одним выстрелом попасть в человека на расстоянии в триста шагов и одним ударом обезоружить нападавшего. Все они были в темных очках, но Коннор знал, что они внимательно оглядывают все и всех вокруг.

Хотя те, кто стоял на летном поле, не видели Жеримского, они прекрасно слышали его. Коннор удивился, что Жеримский говорил не задиристо и издевательски, как в Москве, а гораздо более примирительным тоном. Он поблагодарил «Тома» за теплый прием и высказал мнение, что его визит будет плодотворным для обоих народов.

Коннор был уверен, что Лоуренса не обмануть этим внешним проявлением вежливости. Президент России, видимо, считал, что здесь не время и не место раскрывать американцам свои подлинные намерения.

Пока Жеримский читал речь по написанному референтами тексту, Коннор взглянул на четырехдневную программу, подготовленную в Белом доме и опубликованную в газете «Вашингтон Пост». Коннор по опыту знал, что даже самый тщательно составленный план редко выполняется во всех подробностях. Он понимал, что в какой-то момент этого визита произойдет нечто неожиданное, и он должен быть уверен, что этого не случится тогда, когда он будет целиться из своей винтовки.

Обоих президентов должны были на вертолете доставить с базы «Эндрюс» в Белый дом, где им предстояло начать переговоры, которые продолжатся за обедом. После обеда Жеримский поедет отдохнуть в российское посольство, после чего вернется в Белый дом, где в его честь будет дан официальный ужин.

На следующее утро Жеримский должен поехать в Нью-Йорк и там выступить в ООН, а затем, после обеда с генеральным секретарем ООН, во второй половине дня посетить музей Метрополитен. Коннор громко рассмеялся, прочитав в газете, что Тому Лоуренсу известно, насколько Жеримский любит искусство: даже во время своей предвыборной кампании, несмотря на очень загруженный график поездок, он нашел время посетить не только Большой театр, но также Пушкинский музей в Москве и Эрмитаж в Петербурге.

В четверг вечером, когда Жеримский вернется в Вашингтон, ему хватит времени лишь на то, чтобы поехать в свое посольство и там переодеться в смокинг, потом отправиться в Центр имени Кеннеди смотреть «Лебединое озеро» в исполнении вашингтонского балета. «Вашингтон Пост» бестактно напомнила своим читателям, что больше половины балетной труппы составляют русские иммигранты.

В пятницу утром в Белом доме должны состояться дальнейшие переговоры, после которых Жеримский поедет на обед в Государственный департамент. Во второй половине дня Жеримский выступит на совместной сессии обеих палат Конгресса — это будет кульминационный пункт его четырехдневного визита. Как надеялся Лоуренс, это выступление сможет убедить сенаторов, что Жеримский — человек мира, и тогда они проголосуют за его законопроект о сокращении вооружений. Автор редакционной статьи в газете «Нью-Йорк Таймс» предупредил читателей, что в своем выступлении Жеримский, возможно, обрисует оборонительную стратегию России на ближайшее десятилетие. Дипломатический корреспондент этой газеты связался с пресс-бюро российского посольства, но ему лишь коротко ответили, что журналисты не получат никаких заранее заготовленных копий этой речи.

Вечером Жеримский будет почетным гостем на ужине американо-российского коммерческого совета. Копии его речи на этом ужине широко распространялись без какого бы то ни было, хотя бы беглого, упоминания об эмбарго.[50] Коннор внимательно прочел эту речь и понял, что ни один уважающий себя журналист публиковать ее не станет.

В субботу Жеримский и Том Лоуренс поедут на стадион Кука в Мэриленде смотреть футбольный матч между «Краснокожими» и «Упаковщиками из Грин-Бея»[51] — командой, болельщиком которой Лоуренс, в прошлом сенатор от штата Висконсин, был всю свою жизнь.

Вечером в российском посольстве Жеримский устроит ответный банкет в честь тех, кто оказал ему гостеприимство во время его визита.

На следующее утро он улетит обратно в Москву — но только если Коннору не удастся выполнить свой контракт.

Итак, Коннор должен был рассмотреть девять возможностей. Но он отверг семь из них еще до того, как Жеримский приземлился в Соединенных Штатах. Что же до остальных двух, то банкет в субботний вечер казался наиболее многообещающим, особенно после того, как Романов сказал ему, что мафия получила заказ на обслуживание всех приемов в российском посольстве.

Жалкие аплодисменты на экране вновь привлекли внимание Коннора к церемонии на базе «Эндрюс». Некоторые люди, стоявшие на летном поле, даже не поняли, что Жеримский уже закончил свою речь, пока он не спустился с трибуны, так что оказанный ему прием вовсе не был таким восторженным, как надеялся Лоуренс.

Оба президента прошли к вертолету, поднялись на борт и помахали толпе. Затем вертолет взмыл вверх, несколько секунд повисел над землей и полетел прочь. Женщины, которым не довелось раньше присутствовать при подобных церемониях, не знали, что им делать: удерживать ли свои шляпки или прижимать к ногам свои юбки.

Через семь минут вертолет приземлится на южной лужайке Белого дома; там его будут ждать Энди Ллойд и старший персонал Белого дома.

Коннор выключил все три телевизора, перемотал видеопленки и начал размышлять о возможностях. Он уже решил не ехать в Нью-Йорк. В ООН и в музее Метрополитен скрыться было практически невозможно. И он знал, что секретная служба приучена замечать любого человека, который во время подобных визитов появляется в поле зрения чаще, чем один раз, не исключая журналистов и телевизионщиков.

Пока Жеримского не будет в Вашингтоне, Коннор решил обследовать два самых многообещающих места покушения. Мафия уже обещала включить его в число персонала, который будет обслуживать субботний банкет в российском посольстве, так что его ознакомят со всеми подробностями банкета. Посол уже ясно высказал пожелание, чтобы этот банкет оба президента запомнили на всю жизнь.

Коннор посмотрел на часы, надел пальто и спустился вниз. БМВ его уже ждал. Он сел на заднее сиденье и сказал:

— Стадион Кука.

Водитель выехал на центральную полосу.

Когда им навстречу по другой стороне дороги проехал грузовик-транспортер, груженный легковыми машинами, Коннор подумал о Мэгги и улыбнулся. Рано утром он поговорил с Карлом Кутером, и тот заверил его, что все три кенгуру в полной безопасности в сумках.

— Кстати, мафия считает, что их отослали обратно в Америку, — сказал Кутер.

— Как вам удалось это устроить? — спросил Коннор.

— Один из их охранников пытался подкупить таможенника. Тот взял деньги и заявил, будто у них обнаружили небольшое количество наркотиков, и поэтому их выслали в «пункт отлета».

— Вы думаете, что они на это клюнули?

— О да! — воскликнул Кутер. — За эти сведения они заплатили кучу денег.

Коннор засмеялся.

— Я ваш вечный должник, Карл. Скажите, как я могу вас отблагодарить?

— Никак, — ответил Кутер. — Просто я жду возможности снова встретиться с вашей женой в более благоприятных обстоятельствах.

Конноровские сторожевые псы ни разу не упомянули ему об исчезновении Мэгги, Стюарта и Тары: то ли гордость не позволила им признаться, что они потеряли их след, то ли они надеялись снова напасть на их след, прежде чем Коннор узна́ет правду. Возможно, они опасались, что он откажется выполнить свою работу, если ему будет известно, что его жена и дочь — уже не у них в руках. Но Коннор не сомневался, что если он не сможет выполнить соглашение с мафией, Алексей Романов в конце концов выследит Мэгги и убьет ее. А если не Мэгги, то Тару. Ведь Большенков предупредил Коннора, что до тех пор пока контракт не будет выполнен — тем или иным способом, — Алексею Романову не позволят вернуться на родину.

Когда водитель выехал из города на автостраду, Коннор подумал о Джоан, чье единственное преступление заключалось в том, что она была его секретаршей. Он сжал кулаки и пожалел, что его контракт с мафией заключался не в том, чтобы убрать Декстер и ее пособника-заместителя. Это задание он бы выполнил с большим удовольствием.

БМВ выехал за пределы Вашингтона, и Коннор откинулся на сиденье, размышляя о том, какие еще приготовления нужно сделать. Им надо будет несколько раз объехать стадион, проверяя каждый выход, прежде чем решить, входить ли на его территорию.

Вертолет мягко опустился на южную лужайку. Оба президента вышли из вертолета, и их встретили аплодисменты.

Представляя Жеримскому главу своей администрации, Лоуренс не мог не заметить, что Энди чем-то озабочен. Оба президента провели много времени, позируя перед фотографами, прежде чем удалиться в Овальный кабинет со своими советниками, чтобы утвердить темы, которые будут обсуждаться на следующих встречах. Жеримский не выдвинул никаких возражений против расписания, подготовленного Энди Ллойдом, и, казалось, не имел ничего против тех вопросов, которые будут обсуждаться.

Когда наступил обеденный перерыв, Лоуренс считал, что предварительные обсуждения прошли как нельзя лучше. Они перешли в столовую, и Лоуренс рассказал историю о том, как президент Кеннеди, обедая с восемью нобелевскими лауреатами, сказал, что это самое интеллектуальное собрание после того, как Джефферсон обедал здесь в одиночестве. Ларри Харрингтон должным образом среагировал и рассмеялся, хотя раньше Лоуренс в его присутствии рассказывал эту историю уже раз десять. Но Энди Ллойд даже не попытался улыбнуться.

После обеда Лоуренс проводил Жеримского к его лимузину, который ожидал у дипломатического подъезда. Как только последняя машина исчезла из виду (Жеримский снова потребовал, чтобы и сейчас в его кортеже было одной машиной больше, чем в кортеже предыдущего президента России), Лоуренс вернулся в Овальный кабинет. У его стола стоял угрюмый Энди Ллойд.

— Я думаю, все прошло настолько благополучно, насколько можно было ожидать, — сказал президент.

— Возможно, — согласился Ллойд. — Хотя я думаю, что этот человек не говорит правду даже самому себе. По мне, так он старается выглядеть чересчур покладистым. У меня такое ощущение, что нас водят за нос.

— Поэтому вы были так неразговорчивы во время обеда?

— Нет, я думаю, что у нас есть более серьезная проблема, — сказал Ллойд. — Вы видели последний отчет Декстер? Вчера вечером я оставил его у вас на столе.

— Нет, не видел, — ответил президент. — Я провел большую часть дня с Ларри Харрингтоном в Государственном департаменте.

Президент открыл папку с грифом ЦРУ на обложке и начал читать отчет.

Еще не дойдя до второй страницы, он три раза громко выругался. Когда он кончил читать, лицо у него побелело. Он взглянул на своего старого друга.

— Я думал, что Джексон на нашей стороне.

— Так и есть, господин президент.

— Тогда как же Декстер может доказать, будто он был причастен к убийству в Колумбии, а потом поехал в Санкт-Петербург убивать Жеримского?

— Потому что таким образом она очищает себя от всех подозрений, а мы должны объяснить, почему мы вообще наняли Джексона. К настоящему моменту у нее, вероятно, целый сейф набит доказательствами, что именно Джексон убил Гусмана и что он совершил все преступления, которые ей угодно ему приписать. Только посмотрите на эти фотографии Джексона, сделанные в Боготе: Джексон передает деньги начальнику полиции. Но эта фотография не показывает, что снимок сделан почти через две недели после убийства Гусмана. Не забудьте, сэр, что ЦРУ лучше всех умеет прикрывать свою задницу.

— Их задницы меня не беспокоят, — сказал президент. — Но что вы скажете по поводу утверждения Декстер, что Джексон вернулся в Америку и сотрудничает здесь с русской мафией?

— Это очень удобно, — усмехнулся Ллойд. — Если во время визита Жеримского что-нибудь случится, у нее уже есть козел отпущения.

— А как вы объясните, что несколько дней назад Джексон был заснят на видеопленку в далласском магазине, где он покупал такую же винтовку, как та, из которой был убит Гусман?

— Очень просто, — ответил Ллойд. — Как только вы поймете, что на самом деле это был не Джексон, все встанет на свое место.

— Если это был не Джексон, то кто же это был?

— Это был Коннор Фицджералд, — тихо сказал Ллойд.

— Но вы мне сказали, что Коннора Фицджералда арестовали и повесили в Санкт-Петербурге. Мы с вами даже обсуждали, как его спасти.

— Да, помню, сэр. Но это было невозможно после того, как был избран Жеримский. Если только…

— Если только?

— Если только Джексон не занял его место.

— Какого черта он захотел бы это сделать?

— Вспомните, что Фицджералд спас ему жизнь во Вьетнаме и за это получил орден Почета. Когда Фицджералд вернулся с войны, именно Джексон завербовал его в неофициальные сотрудники прикрытия. Потом он двадцать восемь лет работал в ЦРУ и завоевал отличную репутацию. Затем в один прекрасный день он бесследно пропадает, и его фамилия исчезает из всех цэрэушных списков. Его секретарша Джоан Беннет, работавшая с ним девятнадцать лет, неожиданно погибает в таинственной автомобильной аварии, когда она едет к жене Фицджералда. Затем жена и дочь Фицджералда исчезают с лица земли. Тем временем человек, которому поручено узнать, что случилось, обвинен в том, что он убийца, обманувший своего лучшего друга. Но как бы внимательно вы ни читали отчеты Элен Декстер, вы не найдете ни единого упоминания о Конноре Фицджералде.

— Откуда вам все это известно, Энди? — спросил Лоуренс.

— Потому что Джексон позвонил мне из Санкт-Петербурга сразу же после того, как Фицджералд был арестован.

— У вас есть запись этого разговора?

— Да, сэр, есть.

— Черт возьми! — воскликнул Лоуренс. — По сравнению с этой Декстер Эдгар Гувер выглядит жалким мальчишкой.

— Если мы согласимся с тем, что в России повесили Джексона, нам придется предположить, что именно Фицджералд полетел в Даллас, чтобы купить там винтовку и выполнить свое нынешнее задание.

— Так теперь его мишень — это я?

— Не думаю, господин президент. По-моему, это — единственное место в отчете, где Декстер говорит правду. Я думаю, что мишень — Жеримский.

— О Боже! — воскликнул Лоуренс, опускаясь в кресло. — Но почему такой честный человек с хорошей репутацией, как Коннор Фицджералд, взялся за подобное дело?

— Потому что этот честный человек уверен, что приказ об убийстве Жеримского получен от вас.

Самолет Жеримского вылетел из Нью-Йорка с опозданием, но президент был в отличном настроении. Его речь в ООН была хорошо принята, и секретариат выпустил коммюнике, в котором охарактеризовал его беседу за обедом с генеральным секретарем ООН как «широкомасштабную и продуктивную».

Во время посещения музея Метрополитен Жеримский смог назвать фамилию русского художника, картины которого были выставлены в одной из верхних галерей. Но, мало того, выйдя из музея он изменил свое расписание и, приведя в замешательство своих телохранителей, прошелся по Пятой авеню, пожимая руки нью-йоркцам, делавшим рождественские покупки.

Жеримский приземлился в Вашингтоне на час позже, чем полагалось по расписанию, и чтобы не задерживать представления «Лебединого озера» в Центре имени Кеннеди больше чем на четверть часа, ему пришлось переодеться в смокинг прямо в машине. Когда спектакль окончился, он вернулся в российское посольство, чтобы провести там свою вторую ночь в Вашингтоне.

Пока Жеримский спал, Коннор бодрствовал. Готовясь к операции редко позволял себе вздремнуть хотя бы часок. Он громко выругался, увидев по телевизору, как Жеримский прогуливается по Пятой авеню. Это напомнило ему, что он всегда должен быть готов к неожиданностям: из квартиры на Пятой авеню Жеримский мог бы стать отличной мишенью, а толпа была столь густа, что Коннор за несколько секунд мог незаметно исчезнуть.

Коннор постарался забыть о Нью-Йорке. Ему оставалось обдумать только два возможных места покушения.

Первая трудность состояла в том, что у него не было винтовки, к которой он привык, хотя в большой толпе проще было скрыться.

Во-вторых, если Романову удастся к утру того дня, на который намечен банкет доставить ему винтовку «Реминггон-700» с нужными модификациями и гарантировать ему бегство из посольства, это был явно лучший выбор. Или, может быть, слишком явно.

Он разграфил список на «за» и «против» обоих вариантов. К двум часам следующего утра, утомленный, он понял, что ему нужно увидеть оба места, прежде чем принять окончательное решение.

Но даже тогда он не сообщит Романову, какое решение он принял.

Глава двадцать девятая

Уошер по кличке «Мопс» (никто не знал его настоящего имени) был одним из тех людей, которые специализируются только на одном предмете. В его случае это была вашингтонская футбольная команда «Краснокожих».

Мопс работал на «Краснокожих» пятьдесят лет — с самого детства. Он поступил в штат, когда ему было пятнадцать лет, а команда еще играла на стадионе «Гриффит».[52] Сначала он прислуживал игрокам, а потом стал массажистом команды, он был другом и доверенным лицом многих поколений «Краснокожих».

Мопс вышел на пенсию в 1997 году; перед этим он целый год работал у подрядчика, который строил новый стадион Кука. Его задача была проста: обеспечить болельщикам и игрокам «Краснокожих» самые благоприятные условия (как-никак, это была лучшая команда страны).

На церемонии открытия стадиона главный архитектор заявил, что он будет навеки признателен Мопсу за его вклад в строительство нового стадиона. Джон Кент Кук, владелец «Краснокожих», объявил, что фотография Мопса будет фигурировать в «Зале славы» — честь, которая обычно предоставляется только самым лучшим игрокам. Даже уйдя на пенсию, Мопс не пропускал ни одной игры «Краснокожих» — ни на их базе, ни вне ее.

Коннору пришлось позвонить два раза, прежде чем он добрался до Мопса в его квартирке в Арлингтоне, штат Вирджиния. Когда он объяснил Мопсу, что ему поручено написать статью для журнала «Спортс Иллюстрейтед» о значении нового стадиона для болельщиков «Краснокожих», он словно открыл водопроводный кран.

— Может быть, вы уделите мне час или два, чтобы показать стадион? — спросил Коннор.

Мопс прервал свои разглагольствования и молчал до тех пор, пока Коннор не предложил ему сто долларов за эту работу. Он уже знал, что обычно Мопс запрашивал за такую экскурсию пятьдесят.

Они договорились встретиться на следующее утро в одиннадцать часов.

Когда Коннор прибыл без одной минуты одиннадцать, Мопс сразу же провел его на стадион с таким видом, будто он — владелец клуба. Три часа он потчевал Коннора историей «Краснокожих» и ответил на все его вопросы — начиная с того, почему стадион не был построен в срок, и кончая тем, каким образом администрация производит набор временных работников в день матча. Коннор также узнал, что за зонами защиты установлены «Джамбо-Троны» фирмы «Сони»[53] и что первый ряд поднят на три метра над уровнем поля, чтобы болельщики могли видеть поле над телевизионными камерами и над запасными игроками, беспокойно бродящими перед ними вдоль боковой линии.

Коннор уже тридцать лет был болельщиком «Краснокожих», так что он знал, что сезонные билеты были распроданы с 1966 года и что список тех, кто ждет своей очереди, составляет пятьдесят тысяч человек. Он сам был одним из них. Он также знал, что в день, когда «Краснокожие» выигрывают матч, тираж газеты «Вашингтон Пост» вырастает на двадцать пять тысяч экземпляров. Но он не знал, что под полем проложены тридцать пять миль нагревательных труб, что на автомобильной стоянке — двадцать три тысячи парковочных мест и что перед завтрашней игрой оркестр сыграет национальные гимны России и Соединенных Штатов. Большая часть информации Мопса не имела для Коннора практического значения, но каждые несколько минут он выдавал довольно интересные новости.

Когда они обходили стадион, Коннор мог увидеть, что персонал Белого дома уже заранее принимает строгие меры безопасности перед завтрашней игрой. Уже были поставлены рамки металлоискателей, через которые будут проходить все, кто явится на стадион, чтобы определить, не несет ли кто-нибудь с собой чего-либо, что может быть использовано как оружие. Чем ближе они были к ложе, в которой должны сидеть оба президента, тем более строгими становились меры безопасности.

Мопс очень рассердился, когда его остановил агент секретной службы, охранявший вход в ложу, где должны будут сидеть оба президента. Мопс начал темпераментно объяснять, что он — член Зала славы «Краснокожих» и что на следующий день он будет среди тех, кто встретится с президентами, но агент все же не разрешил ему пройти в ложу без специального пропуска. Коннор попытался убедить разъяренного Мопса, что это не столь важно.

Когда они шли назад, Мопс бурчал себе под нос:

— Неужели я выгляжу как человек, который хочет убить президента?

Когда в два часа Коннор расстался с Мопсом, он вручил ему сто двадцать долларов. Мопс за три часа рассказал ему больше, чем агенты секретной службы могли бы рассказать за всю жизнь. Коннор дал бы ему и двести долларов, но это могло бы показаться Мопсу подозрительным.

Коннор посмотрел на часы и обнаружил, что он на несколько минут опаздывает на свидание с Алексеем Романовым в российском посольстве. Когда его везли в машине со стадиона, он включил Си-Спан — радиостанцию, которую слушал очень редко.

Комментатор описывал обстановку в Конгрессе, где ждали прибытия Жеримского. Никто не знал, что скажет Жеримский; журналистам заранее не роздали текст его предстоящей речи, зато предложили самим послушать его.

За пять минут до того, как Жеримский должен был начать свою речь, он прибыл в Конгресс в сопровождении своего эскорта.

— Все присутствующие, — объявил комментатор, — поднялись со своих мест и начали аплодировать русскому гостю. Президент Жеримский улыбается, машет рукой присутствующим и, пожимая им руки, идет к трибуне.

Далее комментатор охарактеризовал аплодисменты как «теплые, но не восторженные».

Когда Жеримский дошел до возвышения, он аккуратно положил бумаги на пюпитр, вынул из кармана очешник и надел очки. Советологи сразу же поняли, что речь была написана заранее и будет произнесена слово в слово, без каких бы то ни было импровизированных замечаний, на которые Жеримский показал себя большим мастером во время своей предвыборной кампании.

Члены Конгресса, члены Верховного суда и дипломаты сели, не подозревая, какая бомба приготовлена для них.

— Господин спикер, господин вице-президент и господин председатель Верховного суда, — начал Жеримский. — Позвольте мне поблагодарить вас и ваших соотечественников за теплый прием и щедрое гостеприимство, которое мне было оказано во время моего первого визита в Соединенные Штаты. Позвольте заверить вас, что я надеюсь еще не раз посетить вашу страну.

В этом месте Титов написал на полях «Пауза» — и правильно сделал, потому что в этот момент раздались аплодисменты.

Затем Жеримский сделал несколько комплиментов Америке за ее исторические достижения, напомнив слушателям, что за последнее столетие американцы и русские два раза сражались против общего врага. Дальше он упомянул о «превосходных отношениях, сложившихся между обеими странами». Том Лоуренс, который вместе с Энди Ллойдом смотрел речь по телевизору в Овальном кабинете, начал немного успокаиваться. Он даже слегка улыбнулся.

Эта улыбка пропала, как только Жеримский продолжил свою речь.

— Я последний человек, который хотел бы, чтобы два наших народа вступили в еще одну бесполезную войну, особенно если нам придется воевать друг против друга. — Он взглянул на слушателей и улыбнулся, хотя никто из них не находил в его словах ничего смешного. — Чтобы такого несчастья не произошло, необходимо, чтобы Россия в военном отношении оставалась такой же сильной, как и Соединенные Штаты, если она хочет иметь тот же вес за столом переговоров.

Сидя в Овальном кабинете, Лоуренс по угрюмым лицам членов обеих палат Конгресса видел, что за сорок секунд Жеримский похоронил законопроект о сокращении вооружений.

Остальная часть речи Жеримского была выслушана в полной тишине. Когда он сошел с трибуны, никто не пытался пожать ему руку, а аплодисменты были явно вялыми.

На Висконсин-авеню Коннор выключил радио. Когда БМВ доехал до российского посольства, один из романовских помощников провел их в помещение.

Второй раз за три дня Коннор вошел в белый мраморный зал для приемов. Он сразу же понял, почему Романов считает, что посольство охраняется из рук вон плохо.

— В конце концов, кто захочет убить любимого президента России в его собственном посольстве? — заметил он с улыбкой.

Когда они шли по длинному коридору, Коннор сказал Романову:

— Вы, кажется, всем тут заправляете.

— И вы бы заправляли, если бы положили достаточно денег на швейцарский счет посла, чтобы он никогда не захотел вернуться на родину.

Романов продолжал вести себя в посольстве как у себя дома. Он даже зашел в кабинет посла, открыв дверь своим ключом. Когда они вошли в изысканно обставленную комнату, Коннор удивился, увидев на письменном столе посла знакомую ему модифицированную винтовку «Ремингтон-700». Он поднял ее и внимательно рассмотрел. Он спросил бы Романова, где тот ее достал, если бы думал, что у него есть хоть один шанс получить правдивый ответ.

Коннор взял в руки ложе и открыл казенник. В патроннике была одна пуля с обтекаемой хвостовой частью. Коннор удивленно взглянул на Романова.

— Полагаю, с такой дистанции вам нужна только одна пуля, — усмехнулся Алексей.

Он повел Коннора в дальний угол кабинета и отдернул занавеску, за которой был личный лифт посла. Они вошли в него, закрыли дверцу и медленно поднялись на третий этаж, на галерею над бальным залом.

Коннор несколько раз осмотрел галерею, а затем втиснулся за огромную статую Ленина. Из-под согнутой руки Ленина он посмотрел на место, где Жеримский должен будет произносить свою прощальную речь, чтобы удостовериться, что перед ним открывается хороший обзор, а его самого не будет видно. Он подумал, просто и удобно все это выглядит. В этот момент Романов тронул его за руку и повел обратно к лифту.

— Вам нужно будет прийти за несколько часов до начала банкета и поработать вместе с обслуживающим персоналом.

— Зачем?

— Нужно, чтобы никто ничего не заподозрил, когда вы вдруг исчезнете, перед тем как Жеримский начнет свою речь.

Романов взглянул на часы.

— Нам пора идти. Жеримский должен прибыть с минуты на минуту.

Коннор кивнул, и они пошли к черному ходу. Садясь в БМВ, он сказал:

— Когда я решу, какое место я выбрал, я вам сообщу.

Романов явно удивился, но промолчал.

Коннор выехал из посольства за несколько минут до того, как Жеримский вернулся из Капитолия. Он включил радио и услышал начало последних известий:

— Сенаторы и члены палаты представителей вырывали друг у друга микрофоны, чтобы заверить своих избирателей, что, услышав речь президента Жеримского, они не будут голосовать за законопроект о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия…

В Овальном кабинете Том Лоуренс смотрел, как телерепортер Си-эн-эн говорил на галерее для прессы:

— Из Белого дома пока не поступило никакого заявления, и президент…

— И не жди! — злобно сказал Лоуренс, выключая телевизор.

Он повернулся к Ллойду и сказал:

— Энди, я даже не уверен, что завтра смогу четыре часа сидеть рядом с этим типом, не говоря уже о том, чтобы ответить на его прощальную речь.

Глава администрации президента США ничего не ответил.

— Предвкушаю, как я буду сидеть рядом с моим дорогим другом Томом и смотреть, как он корчится перед миллионами телезрителей, — сказал Жеримский, въезжая в посольство в своем лимузине. Сидевший рядом с ним Титов промолчал.

— А болеть я буду за «Краснокожих»: это станет добавочным дивидендом, если команда Лоуренса проиграет, — ухмыльнулся Жеримский. — Достойная прелюдия к унижению, которое я приготовил для него вечером. Напиши мне такую лестную речь, чтобы она в ретроспективе выглядела особенно трагично. — Он снова ухмыльнулся. — Я приказал, чтобы говядину подали холодной. И даже ты будешь удивлен тем, что я приготовил на десерт.

В этот вечер Коннор несколько часов думал, не рискнуть ли ему нарушить правило всей своей жизни. В полночь он позвонил Романову.

Романов вроде был доволен, что оба они пришли к одному и тому же выводу.

— Я прикажу шоферу забрать вас в три тридцать, чтобы к четырем вы были в посольстве.

Коннор положил трубку. Если все пойдет как надо, к четырем часам Жеримский будет мертв.

— Разбудите его!

— Но ведь сейчас четыре часа утра, — сказал первый секретарь.

— Если вы дорожите своей жизнью, разбудите его.

Первый секретарь накинул халат и выбежал из спальни в коридор. Он постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал еще раз, и под дверью появилась полоска света.

— Войдите! — сказал сонный голос. Первый секретарь повернул ручку и вошел в спальню посла.

— Извините, что я вас беспокою, но звонит Степан Иваницкий из Петербурга. Он требует, чтобы мы разбудили президента. Говорит, что у него к нему срочное донесение.

— Я возьму трубку у себя в кабинете, — сказал Петровский. Он откинул одеяло и, не обращая внимания на ворчание жены, сбежал вниз и приказал ночному дежурному перевести звонок в кабинет.

— Доброе утро, — сказал Иваницкий. — Я хотел говорить с президентом, а не с вами.

— Но сейчас четыре часа утра. Не может ли это подождать?

— Господин посол, я плачу вам не за то, что вы сообщаете мне, который час. Я хочу говорить с президентом. Понятно?

Посол положил трубку рядом с телефоном и медленно пошел по винтовой лестнице на второй этаж, пытаясь решить, кого из них двоих он больше боится. Некоторое время он постоял перед дверью спальни президента, но вид первого секретаря, стоявшего на верхней площадке лестницы, укрепил его решимость. Он робко постучал, но, не дождавшись ответа, постучал громче и затем нерешительно открыл дверь.

В свете, падавшем с лестницы, посол и первый секретарь увидели, что Жеримский сидит на кровати. Но они не увидели, что рука Жеримского скользнула под подушку, где у него был спрятан пистолет.

— Господин президент, — прошептал Петровский.

Жеримский включил лампочку около кровати.

— Надеюсь, что у вас важное дело, — сказал президент. — Иначе вы проведете остаток своей жизни, проверяя холодильные установки в Сибири.

— Вам звонят из Петербурга, — шепотом сказал посол. — Какой-то Степан Иваницкий. Он говорит, что у него срочное дело.

— Убирайтесь из моей спальни! — крикнул Жеримский и взял трубку.

Посол отступил в коридор и бесшумно закрыл за собой дверь.

— Степан, — сказал Жеримский, — почему вы звоните ни свет ни заря? Что, в мое отсутствие генерал Бородин произвел военный переворот?

— Нет, господин президент. Дело в том, что Царь умер, — совершенно бесстрастно сказал Иваницкий.

— Когда? Где? Как?

— Примерно час назад в Зимнем дворце. Бесцветная жидкость наконец его доконала. — Иваницкий сделал паузу. — Я почти год платил дворецкому.

Немного помолчав, президент сказал:

— Хорошо. Ну что ж, отличная новость.

— Я бы с вами согласился, господин президент, но проблема в том, что его сын сейчас в Вашингтоне. Пока он не вернется, я мало что могу сделать.

— Эта проблема будет решена сегодня вечером, — сказал Жеримский.

— Как? Что, он попал в ловушку?

— Да, — сказал Жеримский. — Сегодня вечером я избавлюсь от них обоих.

— От них обоих?

— Да, — ответил президент. — Я тут узнал милую американскую поговорку: «убить двух птиц одним камнем». Это — то же самое, что по-нашему — «одним выстрелом убить двух зайцев». В конце концов, у кого есть шанс увидеть, как одного и того же человека убивают дважды?

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Я посмотрю на это с еще большим удовольствием, чем тогда, когда его друг болтался в петле. В общем, Степан, поездка, видимо, окажется более чем удачной, особенно если…

— Все в порядке, — сказал Иваницкий. — Вчера я позаботился, чтобы авуары с ельцинского и черноповского нефтяного и уранового контрактов были переведены на ваш счет в Цюрихе. Да, но если Алексей, когда он вернется, не отменит моих распоряжений.

— А если он не вернется, он же не сможет их отменить, так ведь?

Жеримский положил трубку, потушил свет и через минуту снова уснул.

В пять утра Коннор неподвижно лежал на кровати в одежде, и обдумывал, как ему скрыться после покушения. В шесть часов он встал, отодвинул занавеску и проверил, что они все еще здесь. Они были здесь — два белых БМВ, припаркованных на другой стороне улицы с минувшего вечера. Их водители и пассажиры сейчас уже, наверное, клюют носом. Коннор знал, что их сменят в восемь часов утра, так что он выйдет из дому за десять минут до того. Он сделал несколько несложных упражнений, чтобы разогнать сонливость, разделся, принял холодный душ и обтерся полотенцем. Затем он надел синюю рубашку, джинсы, толстый свитер, черные носки и черные кроссовки.

Он вышел на кухню, налил себе стакан сока и съел чашку кукурузных хлопьев с молоком. В день операции он всегда съедал один и тот же завтрак. Ему нравился заведенный порядок. Это внушало ему уверенность, что и вся операция пройдет гладко. Завтракая, он читал свои заметки, сделанные накануне после встречи с Мопсом, и снова подробно изучил архитектурный план стадиона. Он линейкой измерил подвесную балку и вычислил, что от люка ее длина — двенадцать метров. Он почувствовал успокоение, какое испытывает хорошо тренированный спортсмен, которого вызывают на старт.

Посмотрев на часы, он вернулся в спальню. Они должны быть на перекрестке 21-й улицы и площади Дюпона с кольцевой транспортной развязкой, как раз когда уличное движение станет более интенсивным. Он подождал еще несколько минут, затем положил в задний карман джинсов три стодолларовые банкноты, монету в 25 центов и тридцатиминутную аудиокассету. Затем он покинул эту временную анонимную квартиру. За нее уже было заплачено.

Глава тридцатая

Жеримский сидел один в столовой посольства и читал газету «Вашингтон Пост», поданную ему за завтраком. Он улыбнулся, увидев заголовок:

«ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ?»

Прихлебывая кофе, он еще раз улыбнулся при мысли о том, какой заголовок будет в газете «Вашингтон Пост» на следующее утро:

«НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА УБИТЬ РОССИЙСКОГО ПРЕЗИДЕНТА: бывший агент ЦРУ застрелен во дворе посольства».

Он снова улыбнулся и перешел к редакционной статье, которая подтверждала, что законопроект Лоуренса о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия, по мнению ведущих комментаторов, «подпирает маргаритки». Это, конечно, значит то же, что по-русски — «приказал долго жить». Еще одна полезная идиома, почерпнутая им во время этой поездки.

В пять минут восьмого Жеримский позвонил в колокольчик и попросил дворецкого вызвать посла и первого секретаря. Дворецкий вышел. Жеримский знал, что посол и первый секретарь ждут у дверей.

Подождав минуту, те вошли к президенту. Они все еще не знали, как он среагирует на то, что его разбудили в четыре часа утра, но, поскольку никого из них пока не уволили, они решили, что поступили правильно.

— Доброе утро, господин президент, — сказал Петровский, входя в столовую.

Жеримский кивнул, сложил газету и положил ее перед собой.

— Романов уже прибыл? — спросил он.

— Да, господин президент, — сказал первый секретарь. — Он ждет на кухне с шести утра; он лично проверяет еду, которую вечером подадут на банкете.

— Хорошо. Попросите его пройти к вам в кабинет, господин посол. Я тоже скоро приду туда.

— Хорошо, господин президент, — кивнул Петровский, выходя из столовой.

Жеримский вытер рот салфеткой. Он решил заставить всех троих еще несколько минут подождать — тогда они станут нервничать еще больше.

Он снова раскрыл «Вашингтон Пост» и улыбнулся, еще раз прочитав вывод автора редакционной статьи: «Жеримский — естественный преемник скорее Сталина и Брежнева, чем Горбачева и Ельцина». Жеримский был с этим согласен. Более того, он надеялся, что сегодня вечером он еще больше подтвердит это мнение. Покинув столовую, он направился в кабинет посла, и молодой человек, шедший по коридору в обратную сторону, вернулся, побежал к двери кабинета и открыл ее для президента. Когда Жеримский вошел в кабинет, стали бить старинные стенные часы. Он машинально проверил свои ручные часы: было точно семь часов сорок пять минут.

Без десяти восемь Коннор вышел из дома, медленно перешел улицу, направляясь к первому из двух белых БМВ, сел рядом с водителем. Тот удивился, что Коннор вышел так рано — ему сказали, что Фицджералд должен быть в посольстве в четыре часа дня.

— Мне нужно поехать в центр кое-что купить, — пояснил Коннор.

Человек на заднем сиденье кивнул. Водитель включил зажигание и вывел машину на Висконсин-авеню. Вторая машина последовала за ними. Они повернули на П-стрит, которая была забита машинами из-за ремонтных работ на параллельной улице в Джорджтауне.

С каждым днем Коннор замечал, что его охранники все больше и больше расслабляются. Каждое утро примерно в одно и то же время он выходил из БМВ на углу 21-й улицы и площади Дюпона, покупал в киоске газету «Вашингтон Пост» и возвращался в машину. Вчера человек с заднего сиденья даже не удосужился сопровождать его.

Они повернули на 23-ю улицу, и Коннор уже видел издалека площадь Дюпона. Машины теперь шли вплотную одна за другой и двигались очень медленно. По другой стороне улицы машины, шедшие на запад, двигались быстрее. Ему нужно было очень точно решить, когда начать действовать.

Коннор знал, что светофор на П-стрит перед площадью Дюпона переключается на зеленый каждые тридцать секунд, и в среднем за это время через перекресток успевают проехать двенадцать машин. Наибольшее число машин, которое он насчитал за последнюю неделю, было шестнадцать.

Когда светофор переключился на красный, Коннор насчитал впереди себя семнадцать машин. Когда светофор переключился на зеленый, водитель включил первую скорость, но движение было столь интенсивным, что прошло некоторое время, пока он смог двинуться вперед. Через перекресток проехало лишь восемь машин.

Ему оставалось тридцать секунд.

Он повернулся к охраннику, сидевшему сзади, улыбнулся и указал пальцем на продавца газет. Охранник кивнул. Коннор вышел на тротуар и медленно пошел к старику в флюоресцирующем оранжевом жилете. Он не оборачивался, так что не знал, следует ли за ним кто-нибудь из второй машины. Он смотрел на движение машин в противоположном направлении, пытаясь определить, какой длины будет ряд машин, когда светофор снова переключится на красный. Дойдя до продавца газет, он уже держал в руке монету в 25 центов. Он дал ее старику, который вручил ему «Вашингтон Пост». Когда Коннор повернулся и направился обратно к первому БМВ, светофор переключился на красный, и движение остановилось.

Коннор заметил машину, которая была ему нужна. Он мгновенно повернулся и пустился бежать, лавируя между остановившимися машинами на противоположной стороне улицы, пока не добежал до свободного такси в шести машинах от светофора. Два человека выскочили из второго БМВ и пустились за ним, как раз когда светофор на площади Дюпона переключился на зеленый.

Коннор рывком открыл дверцу такси и вскочил на заднее сиденье.

— Вперед! — крикнул он. — Вы получите сто долларов, если проскочите на этот светофор.

Водитель нажал на клаксон и продолжал гудеть, пока не проскочил на красный свет. Два белых БМВ со скрежетом развернулись, но перед красным светофором им преградили путь три остановившихся машины.

Пока все шло по плану.

Такси свернуло налево, на 23-ю улицу, и Коннор велел шоферу остановиться. Он вручил ему сто долларов и сказал:

— Поезжайте прямо в аэропорт имени Даллеса. Если вы заметите за собой белый БМВ, не дайте ему себя обогнать. Доехав до аэропорта, подождите тридцать секунд перед терминалом, а затем медленно возвращайтесь в город.

— Ладно, мистер, все будет сделано, — сказал шофер, пряча стодолларовую банкноту. Коннор выскользнул из машины, перебежал 23-ю улицу и остановил такси, ехавшее в противоположном направлении. Когда он захлопывал дверцу, два белых БМВ пронеслись мимо, следуя за первым такси.

— Куда вам?

— Стадион Кука.

— Надеюсь, у вас есть билет, иначе я сразу же повезу вас назад.

Когда Жеримский вошел в кабинет, три ожидавших его человека встали. Он сделал знак сесть и сам сел в кресло за письменным столом посла. Он удивился, увидев, что там, где должно быть пресс-папье, лежит винтовка, но ничего не сказал и повернулся к Алексею Романову. Тот был чем-то очень доволен.

— У меня для вас печальная новость, Алексей, — сказал президент и выдержал долгую паузу, во время которой на лице Романова выразилось напряженное ожидание, а потом беспокойство. — Сегодня ночью мне позвонил ваш двоюродный брат Степан. Он сказал, что у вашего отца случился сердечный приступ, и он умер по пути в больницу.

Романов опустил голову. Посол и первый секретарь посмотрели на президента, пытаясь понять, как им следует реагировать.

Жеримский встал, медленно подошел к Романову и утешающе положил руку ему на плечо. Посол и первый секретарь выразили на лицах подобающую печаль.

— Мне очень грустно: это был великий человек.

Два дипломата кивнули в знак согласия; Романов опустил голову, как бы благодаря Жеримского за его участие.

— Теперь его мантия переходит к вам, Алексей; вы — его достойный наследник.

Посол и первый секретарь снова кивнули.

— И скоро, — продолжал Жеримский, — у вас будет возможность достойно продемонстрировать вашу власть, так что ни у кого в России не останется сомнений, кто новый Царь.

Романов поднял голову и улыбнулся; короткий период траура закончился.

— То есть, — добавил Жеримский, — если сегодня вечером все пойдет как надо.

— Все пойдет как надо, — уверенно сказал Романов. — Вчера вечером я говорил с Фицджералдом. Он согласился с моим планом. Он явится в посольство в четыре часа дня, пока вы с Лоуренсом будете на стадионе.

— Почему так рано? — спросил Жеримский.

— Мы хотим, чтобы все думали, будто он — работник обслуживающего персонала, так что когда он через шесть часов выскользнет из кухни, никто ничего не заподозрит. Он будет находиться в кухне под моим наблюдением и исчезнет только за несколько минут до того, как вы встанете, чтобы произнести прощальную речь.

— Превосходно! — воскликнул Жеримский. — Ну, а что произойдет потом?

— Я пройду с ним в этот кабинет, где он возьмет винтовку. Затем мы на лифте поднимемся на галерею, откуда виден бальный зал.

Жеримский кивнул.

— На галерее он спрячется за большой статуей Ленина, останется там до тех пор, пока вы в своей речи не выразите благодарность американскому народу за гостеприимство и теплый прием, и так далее, и тому подобное, и особенно поблагодарите президента Лоуренса. На этот момент я организовал продолжительные аплодисменты. А вы во время аплодисментов должны оставаться абсолютно неподвижным.

— Почему? — спросил Жеримский.

— Потому что Фицджералд не нажмет на спусковой крючок, если будет думать, что вы можете сделать какое-то движение.

— Понимаю.

— Выстрелив, он переберется с галереи на карниз, а оттуда на кедр, который растет у стены в саду. Вчера днем он заставил нас несколько раз повторить это упражнение, но сегодня вечером он обнаружит небольшую разницу в диспозиции.

— Какую? — спросил Жеримский.

— Под деревом будут ждать шесть моих телохранителей, которые застрелят его, прежде чем он спустится на землю.

Жеримский помолчал несколько секунд и сказал:

— Но в вашем плане есть один мелкий изъян.

Романов удивленно посмотрел на него.

— Как вы можете ожидать, что я останусь жив, если снайпер с репутацией Фицджералда выстрелит в меня с такого близкого расстояния?

Романов встал и взял винтовку. Он вынул из нее небольшой металлический предмет и подал его Жеримскому.

— Что это такое? — спросил Жеримский.

— Боёк ударника.

Глава тридцать первая

Два белых БМВ понеслись на запад по 66-му шоссе, преследуя пустое такси, которое всю дорогу до аэропорта беспардонно превышало скорость. Второе такси более медленно поехало на восток к стадиону Кука в Мэриленде.

Коннор еще раз обдумал свое решение выбрать не посольство, а стадион, несмотря на больший риск. Слишком легко ему позволяли пройти в посольство и выйти из него: никто не мог так небрежно относиться к вопросу обеспечения безопасности, особенно когда в городе находился президент России.

Когда Коннор вышел из такси у стадиона, он точно знал, куда ему идти. Он прошел по широкой дорожке к северному входу, где стояли две длинные очереди людей, которые перед каждым большим матчем надеются получить работу на день. Некоторым из них просто нужны деньги, а другие, как объяснил ему Мопс, — настолько фанатичные болельщики «Краснокожих», что они готовы на все, даже дать взятку, только чтобы попасть на стадион.

— Дать взятку? — недоверчиво спросил Коннор.

— О да! — ответил Мопс. — Кому-то ведь нужно обслуживать ложи для почетных гостей, и тогда они видят поле лучше всех.

— Очень интересный факт для моей статьи, — сказал Коннор.

В первой очереди стояли люди, готовые работать за пределами стадиона — направлять машины на стоянку или продавать болельщикам программки, подушки и сувениры. Во второй — люди, надеявшиеся работать на самом стадионе. Коннор встал в эту очередь, в которой в основном была безработная молодежь и, как выразился Мопс, «лоботрясы», ушедшие на досрочную пенсию: им просто хотелось «побыть на людях». Мопс даже описал, как эти люди бывают одеты, чтобы никто не принял их за безработных.

Сегодня людей, стоявших в очереди, внимательно оглядывали агенты секретной службы. Пока очередь медленно продвигалась вперед, Коннор читал «Вашингтон Пост». Бо́льшая часть первой страницы была посвящена речи Жеримского на совместной сессии обеих палат Конгресса. Реакция конгрессменов была неизменно враждебной. Когда Коннор начал читать редакционную статью, он подумал: «Жеримский, должно быть, очень доволен».

Перейдя к странице некрологов, он криво ухмыльнулся, прочтя о преждевременной кончине выдающегося ученого из его родного города.

— Привет! — сказал чей-то голос.

Коннор поглядел на изящно одетого молодого человека, пристроившегося позади него.

— Привет! — ответил он, возвращаясь к газете. Ему не хотелось затевать ненужный разговор с человеком, которого потом могут привлечь в качестве свидетеля.

— Меня зовут Брэд, — сказал молодой человек, протягивая руку.

Коннор пожал ее, но ничего не сказал.

— Я надеюсь получить работу на одной из осветительных вышек, — сказал тот. — А вы?

— Почему именно на осветительной вышке? — поинтересовался Коннор, не отвечая на заданный ему вопрос.

— Потому что там будет находиться специальный агент секретной службы, а я хочу узнать, в чем состоит его работа.

— Зачем? — Коннор сложил газету; это явно был разговор, от которого он не мог уклониться.

— Я думаю поступить на работу в секретную службу, когда окончу колледж. Я уже прохожу тренировочный курс, но хочу вблизи увидеть, как они работают. Один агент сказал мне, что доставлять еду на осветительную вышку за зонами защиты — это работа, за которую никто не хочет браться. Им страшно карабкаться по всем этим ступенькам.

«Сто семьдесят две ступеньки», — подумал Коннор, который уже раньше отверг мысль устроиться работать на осветительную вышку — не из-за ступенек, а из-за того, что оттуда невозможно быстро скрыться. Брэд начал рассказывать ему про свою жизнь, и к тому времени, как они дошли до начала очереди, Коннор уже знал, и в какой школе Брэд учился, и что сейчас он учится на последнем курсе Джорджтаунского университета, где изучает криминологию (тут Коннор подумал о Мэгги), и что он никак не может решить, поступить ли ему в секретную службу или стать юристом.

— Следующий, — сказал громкий голос, и Коннор очутился перед человеком, сидевшим за складным столом.

— Что у вас осталось? — спросил Коннор.

— Не очень много, — ответил человек за столом, взглянув на лежавший перед ним список, испещренный пометками.

— Что-нибудь по доставке еды работникам стадиона? — спросил Коннор.

Подобно Брэду, он точно знал, где он хочет работать.

— Мыть посуду или доставлять еду служащим в разных концах стадиона — это все, что у меня осталось.

— Мне подойдет второе.

— Как вас зовут?

— Дэвид Кринкл, — сказал Коннор.

— У вас есть удостоверение личности?

Коннор протянул ему водительские права. Человек за столом заполнил пропуск, вперед выступил фотограф, который снял Коннора «полароидом», и его снимок был тут же ламинирован на пропуск.

— Хорошо, Дэвид, — сказал человек за столом. — С этим пропуском вы сможете пройти всюду в пределах стадиона, кроме зоны повышенной безопасности, то есть в ложи для почетных гостей и высокопоставленных лиц. Но вам туда ходить и не нужно. — Коннор кивнул и прикрепил бейджик к своему свитеру. — Доложите о себе в комнату 47, сразу под блоком Г. — Коннор отодвинулся влево. Он точно знал, где находится комната 47.

— Следующий!

Коннору потребовалось гораздо больше времени, чтобы пройти через три кордона безопасности, в том числе через металлоискатель, чем в предыдущий день: сегодня проверку здесь осуществляли агенты секретной службы, а не обычные полисмены. Когда Коннор оказался внутри стадиона, он неторопливо прошел по внутреннему переходу, мимо музея и под красным флагом, провозглашавшим «ПРИВЕТ ПОБЕДИТЕЛЯМ!», пока не дошел до лестницы, над которой стрелка указывала на комнату 47: «Обслуживание продуктами питания». В маленькой комнатке, к которой вела лестница, он обнаружил десяток людей, слонявшихся без дела. Казалось, все они были знакомы с местными порядками. Некоторых из них, раньше стоявших перед ним в очереди, он узнал. Судя по их виду, все, кто находился в этой комнате, не нуждались в деньгах.

Коннор сел в углу и углубился в «Вашингтон Пост». Он перечитал статью о предстоящем матче. Тони Корнхайзер[54] полагал, что если «Краснокожие» побьют «Упаковщиков» — лучшую команду в стране, — это будет просто чудо. Он предсказывал разгромный счет. Коннор надеялся, что будет наоборот.

— Хорошо, — раздался чей-то голос. — Прошу внимания!

Коннор поднял глаза и увидел, что перед ними стоит огромный человек лет пятидесяти в форме шеф-повара, весом, наверное, килограммов двести, с массивным двойным подбородком. Он держал в руке дощечку с зажимом, под который был всунут лист бумаги.

— Я — управляющий отделом обслуживания продуктами питания, — сообщил он, — и, как вы видите, представляю собою лучший образец своей профессии.

Один или двое бывалых трудяг услужливо хихикнули.

— Я могу предложить вам две возможности. Вы будете либо мыть посуду, либо обслуживать работников стадиона и охранников, стоящих вокруг стадиона. Есть желающие мыть посуду?

Большинство присутствующих подняли руки. Раньше Мопс объяснил Коннору, что желающих мыть посуду всегда бывает очень много, так как они не только получают полную ставку — десять долларов в час, — но для некоторых из них объедки в коробках, оставшихся от почетных гостей, — это лучшая трапеза за целую неделю.

— Хорошо, — сказал управляющий.

Он отобрал пятерых и записал их имена. Закончив список, он сказал:

— Теперь — обслуживание. Вы можете обслуживать либо старший персонал, либо работников охраны. Старший персонал?

Почти все оставшиеся подняли руки. Когда управляющий кончил записывать имена, он постучал пальцем по своей дощечке.

— Отлично. Теперь все, кто в этом списке, могут приступить к работе.

Старые трудяги поднялись с мест и пошли к двери, которая, как знал Коннор, вела на кухню. Остались только он и Брэд.

— По обслуживанию охранников у меня есть две работы: одна — хорошая, а другая — паршивая, — сказал управляющий. — Ну, кому из вас повезет?

Он выжидательно посмотрел на Коннора, который кивнул и сунул руку в задний карман джинсов. Управляющий отделом обслуживания подошел к нему, даже не взглянув на Брэда, и сказал:

— Мне кажется, что вы предпочитаете удобную работу по обслуживанию «Джамбо-Трона».

— Именно так, — сказал Коннор, всовывая в руку управляющего стодолларовую банкноту.

Как и предсказал Мопс, управляющий спокойно положил деньги в карман.

— Вообще не надо было его приглашать на матч, — буркнул Том Лоуренс, садясь в вертолет, который должен был доставить его из Белого дома на стадион.

— А у меня такое чувство, что наши проблемы еще не кончились, — сказал Энди Ллойд, пристегиваясь к сиденью.

— Почему? Что еще может пойти не так? — спросил Лоуренс, когда лопасти вертолета начали вращаться.

— Перед тем как Жеримский вернется в Россию, остаются еще два официальных мероприятия, и я думаю, что Фицджералд будет ожидать нас на одном из них.

— Сегодняшний вечер исключается, — сказал Лоуренс. — Посол Петровский много раз говорил нашей секретной службе, что его люди вполне способны охранять своего президента. Во всяком случае, кто пойдет на подобный риск, когда вокруг Жеримского — такая охрана?

— Фицджералда охрана не смущает, — мрачно хмыкнул Ллойд. — Он не работает по общепринятым правилам.

Президент посмотрел вниз на здание российского посольства.

— В это здание довольно трудно войти, — сказал он, — не говоря уже о том, чтобы выйти из него.

— Сегодня днем на стадионе, где будет восемьдесят тысяч зрителей, у Фицджералда не было бы этой трудности, — ответил Ллойд. — На стадион легко войти, и из него так же легко выйти.

— Не забудьте, Энди, там будет лишь тринадцать минут, когда может возникнуть опасность. Но в любом случае все зрители матча пройдут через металлоискатель, так что никто не сможет пронести на стадион даже перочинный ножик, не то что винтовку.

— Вы думаете, что Фицджералд об этом не знает? — спросил Ллойд. — Имейте в виду, еще не поздно отменить эту часть программы.

— Нет, — Лоуренс покачал головой. — Если Клинтон мог стоять посреди стадиона на церемонии открытия Олимпийских игр в Атланте, я могу сделать то же самое на футбольном поле в Вашингтоне. Черт возьми, Энди, мы живем в демократической стране, и я не позволю, чтобы мне диктовали, как нам жить. И не забудьте, я тоже там буду, и я так же рискую, как и Жеримский.

— Конечно, сэр, — кивнул Ллойд. — Но если Жеримский будет убит, никто не похвалит вас за то, что вы стояли с ним рядом, и меньше всех — Декстер. Она первая укажет…

— Какая команда, по-вашему, сегодня победит, Энди? — перебил его президент.

Ллойд улыбнулся: его шеф часто применял такую уловку, когда не хотел продолжать неприятный для него разговор.

— Не знаю, сэр, — сказал он. — Но пока я не увидел, сколько работников нашего персонала сегодня утром садятся в машины, я понятия не имел, как много в Белом доме болельщиков «Краснокожих».

— Некоторые из них, возможно, болеют за «Упаковщиков», — сказал Лоуренс.

Он открыл папку, лежавшую у него на коленях, и стал изучать данные гостей, с которыми он встретится на стадионе.

— Итак, внимание, — сказал управляющий отделом обслуживания. Коннор сделал вид, будто сосредоточенно слушает.

— Прежде всего вы должны взять белую официантскую куртку и шапочку с надписью «Краснокожие», чтобы было видно, что вы здесь работаете. Затем вы подниметесь на лифте на седьмой этаж и будете ждать, пока я положу еду в грузовой лифт. Агенты секретной службы получают закуску в десять часов, а обед — кока-колу, сэндвичи и что они там еще хотят — в начале матча. Вы нажмете кнопку слева, — продолжал он, словно обращаясь к десятилетнему ребенку, — и примерно через минуту лифт поднимется к вам.

Коннор мог бы ему сказать, что подъем лифта с первого этажа на седьмой занимает ровно сорок семь секунд. Но поскольку до того лифт может остановиться на двух нижних этажах — на втором (клубные ложи) и на пятом (ложи для почетных гостей и важных лиц), где тоже был доступ к грузовому лифту, — то пока лифт будут там разгружать, ему, возможно, придется ждать его от двух до трех минут.

— Как только ваш заказ прибудет, вы понесете поднос с едой к агенту внутри «Джамбо-Трона» на восточной оконечности поля. В конце перехода с левой стороны будет дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». — «Тридцать семь шагов», — вспомнил Коннор. — Вот ключ. Вы войдете в эту дверь и спуститесь по крытому переходу к задней двери «Джамбо-Трона». — «Семьдесят метров», — подумал Коннор; в юности, когда он играл в футбол, он мог пробежать такое расстояние за семь секунд.

Пока управляющий продолжал втолковывать Коннору то, что ему было известно как дважды два, Коннор осмотрел миниатюрный грузовой лифт; внутри было четко написано: «Максимальная нагрузка — 60 килограммов». Коннор весил 85 килограммов, так что он надеялся, что конструктор спроектировал лифт с запасом прочности. У него было еще две проблемы: он не мог заранее испробовать лифт, и он не мог помешать лифту остановиться на пятом или втором этаже во время спуска.

— Дойдя до задней двери «Джамбо-Трона», — продолжал управляющий, — вы постучите, дежурный агент откроет дверь и впустит вас. Передав ему поднос, вы можете вернуться на стадион и смотреть матч. Во время перерыва вы пойдете и возьмете поднос и понесете его к грузовому лифту. Нажмете зеленую кнопку, и лифт опустится в подвальный этаж. После этого вы можете смотреть матч до конца. Вам все понятно?

Коннора подмывало сказать: «Нет, сэр, будьте любезны, повторите все снова, только помедленнее». Но он сказал:

— Да, сэр.

— У вас есть вопросы?

— Нет, сэр.

— Хорошо. Если агент будет с вами вежлив, после матча я пошлю ему бифштекс. Когда он его съест, доложи́те мне, и вы полу́чите свои пятьдесят долларов. — Он подмигнул.

Мопс объяснил Коннору, что серьезные болельщики никогда не идут получать свою плату, если хотят, чтобы им снова дали работу.

— Помните, — сказал тогда Мопс, — если управляющий произнесет слово «плата», просто подмигните.

Коннор не собирался получать свои пятьдесят долларов и вообще возвращаться на стадион. Он подмигнул.

Глава тридцать вторая

— Почему Лоуренс летит на стадион на вертолете, а мне нужно ехать в машине? — спросил Жеримский, когда его кортеж из девяти лимузинов выезжал из ворот посольства.

— Ему надо приехать на стадион раньше вас, — ответил Титов. — Он хочет познакомиться со всеми гостями, чтобы, когда вы приедете, сделать вид, будто знал их всю жизнь.

— Что за способ управлять страной! — воскликнул Жеримский. — Ну, ладно. — Он сделал паузу. — Знаете, я ведь сегодня даже видел винтовку, из которой Фицджералд собирается меня убить. — Титов сделал удивленное лицо. — Это та же модель, которую ЦРУ подкинуло ему в Петербурге. Но с одной небольшой вариацией. — Он опустил руку в карман. — Вы знаете, что это такое? — спросил он, поднеся к носу Титова крошечный металлический предмет, похожий на согнутый гвоздь.

— Понятия не имею, — Титов покачал головой.

— Это боёк ударника от винтовки «Ремингтон-700», — сказал Жеримский. — Так что мы можем позволить ему спустить курок, прежде чем наши охранники его застрелят. — Он тщательно рассмотрел боёк. — Думаю, я установлю его на подставке у себя на письменном столе в Кремле. — Он положил боёк в карман. — Кстати, текст речи, которую я произнесу сегодня вечером, роздали журналистам?

— Да, господин президент, — ответил Титов. — Она полна обычных банальностей. Можете быть уверены, ни одна газета ее не напечатает.

— А как насчет моей непроизвольной реакции, когда Фицджералд будет убит?

— Вот она здесь, господин президент.

— Хорошо. Дайте мне ее послушать, — сказал Жеримский, откидываясь на сиденье.

Титов вынул из портфеля бумагу и начал читать текст, написанный от руки:

— «В день выборов президент Лоуренс позвонил мне по телефону и лично пригласил посетить его страну. Я чистосердечно принял это приглашение. Но что случилось, когда я приехал? Мою протянутую руку встретила не оливковая ветвь, а винтовка, направленная мне в сердце. И кто спустил курок? Офицер ЦРУ. Если бы не мое везение…»

— Бывший офицер, — поправил Жеримский.

— Я счел уместным, — Титов оторвался от своего текста, — внести в текст эту случайную ошибку, даже повторить ее. Чтобы никто не подумал, будто вы заранее знали, что произойдет. В Америке привыкли верить, что все на свете — это заговор.

— Я буду рад подпитать эту паранойю, — кивнул Жеримский. — Спустя долгое время после того, как Лоуренс перестанет быть президентом, я думаю, американские историки будут писать толстые тома о том, как из-за меня были полностью разрушены российско-американские отношения. Президентство Лоуренса останется лишь крошечной сноской в истории возрождения Российской империи под моим руководством. — Он улыбнулся Титову. — И после того как это будет достигнуто, больше не будет никаких разговоров о выборах. Я останусь у власти до самой своей смерти.

Коннор посмотрел на часы. Было без четырех минут десять. Он нажал кнопку на панели у грузового лифта и сразу же услышал жужжание механизма, когда лифт начал медленно подниматься на седьмой этаж.

Оставалось еще тридцать четыре минуты до того момента, когда стадион откроют для публики, хотя Коннор знал, что пройдет еще некоторое время, пока все зрители минуют кордоны безопасности и тридцать металлоискателей. Но у него было свое расписание, куда более точное, чем у кого бы то ни было на стадионе. Сорок семь секунд спустя он вынул из лифта поднос и нажал кнопку, давая знать работникам в цокольном этаже, что он этот поднос получил.

Он прошел к двери, на которой было написано: «Посторонним вход воспрещен». Держа поднос в одной руке, другой он повернул ключ в замке и вошел внутрь. Затем он включил свет и пошел по крытому переходу в заднюю часть «Джамбо-Трона». Он снова взглянул на часы — восемьдесят три секунды. Слишком долго, но, поскольку свой последний путь он проделает без подноса, он, возможно, сумеет добраться сверху до цокольного этажа меньше чем за две минуты. Если все пойдет по плану, он выберется со стадиона и направится в аэропорт до того, как успеют установить контрольно-пропускные пункты.

Держа поднос в одной руке, Коннор другой постучал в дверь. Ему открыл высокий, крепко сложенный человек.

— Я принес вам перекусить, — сказал Коннор, приветливо улыбаясь.

— Спасибо, — сказал снайпер из секретной службы. — Заходите.

Он снял с подноса сэндвич с ветчиной, а Коннор подошел к стальной платформе позади экрана, состоявшего из 786 телевизоров. Снайпер начал есть сэндвич. Коннор старался не показать ему, как внимательно он рассматривает его винтовку.

«Джамбо-Трон» размещался на трех этажах: на одном — выше платформы, и на одном — ниже. Коннор поставил поднос рядом с агентом, который сел на лестницу, ведущую к нижнему этажу. Агента явно больше интересовала банка диетической кока-колы, чем любознательность Коннора.

— Кстати, — сказал он между глотками кока-колы, — меня зовут Арни Купер.

— А меня — Дэвид Кринкл, — ответил Коннор.

— Сколько вы заплатили за возможность провести день в моем обществе? — с ухмылкой спросил Арни.

Вертолет приземлился к северо-востоку от стадиона, где его уже ждал лимузин. Когда Лоуренс и Ллойд вышли из вертолета, президент помахал рукой толпе доброжелателей и сел в машину. До стадиона было полкилометра, лимузин преодолел это расстояние меньше чем за минуту, проехав через все кордоны безопасности без помех. У входа на стадион их ждал Джон Кент Кук, владелец команды «Краснокожих».

— Большая честь видеть вас здесь, сэр, — улыбнулся Кук, когда Лоуренс вышел из лимузина.

— Рад снова с вами встретиться, Джон, — Лоуренс крепко пожал руку стройному седому человеку.

Кук повел президента к своему личному лифту.

— Джон, вы верите, что «Краснокожие» смогут победить? — усмехнулся Лоуренс, входя в лифт.

— Это именно такой провокационный вопрос, какого можно ожидать от политика, господин президент, — ответил Кук, входя в лифт. — Все знают, что вы — главный болельщик «Упаковщиков». Но я должен сказать в ответ на ваш вопрос: «Да, сэр». «Краснокожие» победят.

— А вот газета «Вашингтон Пост» с вами не согласна, — сказал президент, выходя из лифта.

— Пожалуй, вы последний человек, который верит тому, что пишет «Пост», господин президент, — сказал Кук.

Оба засмеялись, и Кук повел президента в свою ложу — большую удобную комнату, из которой открывался идеальный вид на поле.

— Господин президент, позвольте мне представить вас кое-кому, кто сделал «Краснокожих» лучшей командой в стране. Прежде всего — моя жена Рита.

— Рад с вами познакомиться, Рита, — Лоуренс пожал ей руку. — И поздравляю вас с триумфом на балу Национального симфонического оркестра. Говорят, под вашим председательством там были сделаны рекордные сборы.

Миссис Кук засияла от гордости.

Лоуренс мог припомнить подходящий факт или историю о каждом человеке, которого ему представляли. В их число входил и невысокий старик в пиджаке с фирменным знаком «Краснокожих», который явно никогда не был игроком.

— Это — Уошер Мопс, — сказал Кук, положив руку ему на плечо. — Он…

— …единственный человек, фотография которого красуется в зале славы «Краснокожих», хотя он никогда не играл в команде, — сказал президент.

Мопс расплылся в улыбке.

— И мне также известно, что он лучше всех знает историю команды.

Мопс тут же дал себе клятву никогда больше не голосовать за республиканцев.

— Скажите мне, Мопс, каков был средний регулярный счет в играх «Упаковщиков» против «Краснокожих» за сезон у Винса Ломбарди,[55] когда он был тренером «Упаковщиков», по сравнению с тем годом, когда он был тренером «Краснокожих»?

— «Упаковщики» — 459, «Краснокожие» — 435, — с грустной улыбкой сказал Мопс.

— Как я и думал. Ему вообще не нужно было уходить от «Упаковщиков», — сказал президент и хлопнул Мопса по плечу.

— Знаете, господин президент, — сказал Кук, — мне ни разу не удалось задать вопрос о «Краснокожих», на который Мопс не мог бы ответить.

— Вас когда-нибудь ставили в тупик, Мопс? — спросил президент.

— Все время пытаются, — ответил Мопс. — Вот только вчера один человек…

Мопс не успел закончить фразу, когда Энди Ллойд тронул Лоуренса за плечо.

— Простите, что я вас прерываю; нам только что сообщили, что президент Жеримский едет на стадион и будет здесь через пять минут. Вам с мистером Куком нужно пройти к северо-восточному выходу, чтобы его встретить.

— Да, конечно, — сказал президент и добавил, повернувшись к Мопсу: — Мы продолжим наш разговор, когда я вернусь.

Мопс кивнул, и президент и его антураж вышли из ложи, чтобы пойти встречать Жеримского.

— Здесь ужасно тесно, — прокричал Коннор, стараясь заглушить жужжание вентилятора на потолке.

— Конечно, — ответил Арни, допивая свою диетическую колу. — Но такова уж наша работа.

— Вы ожидаете сегодня каких-нибудь неприятностей?

— Не думаю. Мы, конечно, будем в полной готовности, когда оба президента выйдут на поле, но это продлится лишь восемь минут. Хотя, будь воля старшего агента Брэйтуэйта, они бы не вышли из ложи Кука, пока не кончится матч.

Коннор кивнул и задал еще несколько совершенно невинных вопросов, прислушиваясь к бруклинскому акценту Арни и отмечая про себя выражения, которые тот употреблял особенно часто.

Пока Арни ел шоколадное пирожное, Коннор посмотрел в щель во вращающихся рекламных плакатах. У большинства агентов секретной службы на стадионе в это время был перерыв, чтобы перекусить. Коннор посмотрел на осветительную вышку за западной зоной защиты. Там стоял Брэд рядом с агентом, который показывал на ложу Кука. «Вот таких-то молодых людей секретной службе и нужно бы вербовать», — подумал Коннор.

— Я приду к вам снова в начале матча, — сказал он, поворачиваясь к Арни. — Что вам принести? Тарелку сэндвичей, еще одно пирожное и банку колы — это вас устроит?

— Да, спасибо. Только поосторожнее с пирожным — пусть оно будет без крема. Мне наплевать на упреки жены, что я прибавил в весе пару килограммов, но в последнее время это стал замечать и мой начальник.

Прозвучала сирена, которая дала знать всем работникам стадиона, что уже половина одиннадцатого, и ворота открываются. Болельщики хлынули на стадион, и большинство из них сразу же устремились к своим обычным местам. Коннор взял пустую бутылку из-под колы и контейнер от сэндвичей и поставил их на поднос.

— Я принесу вам обед, когда начнется матч, — сказал он.

— Хорошо, — Арни кивнул, разглядывая в бинокль толпу внизу. — Но не приходите до тех пор, пока оба президента не вернутся в ложу Кука. Велено никого не пускать в «Джамбо-Трон», пока они на поле.

— Понимаю, — Коннор бросил последний взгляд на винтовку Арни. Уходя, он услышал голос в рации:

— «Геркулес-3».

Арни отцепил установку с пояса, нажал кнопку и ответил:

— «Геркулес-3» слушает.

Коннор задержался у двери.

— Пока совершенно нечего докладывать, сэр. Я как раз собирался осмотреть западную трибуну.

— Отлично. Сообщите, если заметите что-нибудь подозрительное.

— Ладно, — сказал Арни и снова прикрепил установку к поясу.

Коннор тихо вышел в крытый переход, закрыл за собой дверь и поставил пустую банку кока-колы на ступеньку. Он взглянул на часы, быстро прошел по крытому коридору, отпер дверь и выключил свет. Стадион кишел болельщиками, шедшими на свои места. Дойдя до лифта, Коннор снова посмотрел на часы. Сорок четыре секунды. Последняя пробежка должна занять не больше тридцати пяти. Он нажал кнопку. Через сорок семь секунд появился грузовой лифт. На втором или пятом этаже лифт явно никто не вызывал. Он положил поднос в лифт и снова нажал кнопку. Лифт сразу же стал опускаться в цокольный этаж.

Когда Коннор, одетый в белую официантскую куртку и шапочку с надписью «Краснокожие», небрежно пошел к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», никто не обратил на него внимания. Он вошел внутрь и запер за собой дверь. В темноте он пошел назад по крытому коридору и остановился в нескольких метрах от входа в «Джамбо-Трон». Он постоял, глядя вниз на огромную стальную балку, удерживающую массивный экран.

Коннор схватился за поручень и опустился на колени. Наклонившись вперед, он двумя руками уцепился за балку и соскользнул в нее из перехода. Он неотрывно смотрел на экран, который, согласно плану архитектора, был в двадцати метрах перед ним. Казалось, что это миля. Он видел небольшую ручку, но он все еще не знал, существует ли на самом деле запасной люк, ясно помеченный на технических чертежах. Он начал медленно ползти по балке, не глядя вниз на пропасть под ним глубиной метров шестьдесят; такое расстояние казалось ему двумя милями.

Когда Коннор наконец дополз до конца балки, он опустил ноги по ее бокам и ухватился за балку, как наездник. На экране крупный план гола из предыдущего матча «Краснокожих» сменился рекламой магазина спортивных товаров. Коннор сделал глубокий вдох и потянул за ручку. Люк открылся, обнаружив обещанное отверстие. Коннор медленно протиснулся внутрь и закрыл за собой люк. Находясь внутри холодной стальной балки, Коннор пожалел, что не взял с собой перчаток. Он чувствовал себя, как в холодильнике. Но с каждой минутой он ощущал все большую уверенность, что если будет необходимо, он вернется к своему первоначальному запасному плану, и никто не будет знать, где он прячется.

Больше часа он лежал внутри тесной стальной балки, где он едва мог повернуть руку, чтобы взглянуть на часы. Но во Вьетнаме он провел десять дней в одиночном заключении, стоя в бамбуковой клетке по горло в воде.

Уж Арни-то, во всяком случае, никогда этого не испытывал.

Глава тридцать третья

Жеримский тепло пожимал руку всем, кому его представляли, и даже смеялся шуткам Джона Кента Кука. Он запомнил имена всех гостей и с улыбкой ответил на все вопросы, которые ему задавали. «Вот что американцы называют „атакой очарования“», — раньше сказал ему Титов: это только усилит ужас, который он наведет на них сегодня вечером.

Он уже представлял себе, как гости будут говорить журналистам:

— Он был очень спокоен и вел себя непринужденно, особенно с президентом, которого он все время называл «мой дорогой друг Том».

А Лоуренс, вспомнят потом гости, отнюдь не проявлял такого же дружелюбия и был довольно холоден со своим русским гостем.

Когда все были друг другу представлены, Кук постучал ложкой по столу.

— Извините, что прерываю вас, — начал он, — но время идет, и, наверно, в моей жизни это будет единственная возможность проинструктировать обоих президентов сразу. — Раздались смешки. — Итак, — он надел очки и начал читать по бумаге, которую ему подал его помощник по службе информации, — в одиннадцать двадцать я поведу обоих президентов к южному входу, и в одиннадцать тридцать шесть выведу их на поле. — Он оторвал взгляд от бумаги. — Я позаботился о том, чтобы приветствия были оглушительными, — сказал он с улыбкой, а Рита громко засмеялась. — Когда мы выйдем на поле, я представлю президентам капитанов обеих команд, а те, в свою очередь, представят президентам своих тренеров. После этого президентам будут представлены официальные служащие матча. В одиннадцать сорок все обернутся к западному краю поля, где оркестр сыграет российский национальный гимн, а после короткой паузы — «Звездное знамя».[56] Ровно в одиннадцать сорок восемь наш почетный гость президент Жеримский подбросит в воздух серебряный доллар. После этого я провожу обоих джентльменов обратно сюда, откуда, я надеюсь, мы увидим, как «Краснокожие» победят «Упаковщиков».

Оба президента засмеялись.

Кук оглядел присутствующих, довольный тем, что первая часть его хождения по мукам окончилась, и спросил:

— Есть вопросы?

— Да, Джон, у меня есть вопрос, — сказал Жеримский. — Для чего мне нужно бросать монету?

— Чтобы капитан, который угадал: орел или решка, мог решить, какой команде начать игру.

— Забавная мысль! — сказал Жеримский.

Пока время шло, Коннор все чаще и чаще поглядывал на часы. Он не хотел быть внутри «Джамбо-Трона» дольше, чем нужно, но ему было необходимо освоиться с винтовкой, которой он в последний раз пользовался много лет назад.

Он снова посмотрел на часы. Одиннадцать десять. Он подождет еще семь минут. Надо сдерживать нетерпение и никогда не начинать действовать слишком рано: это только увеличивает риск.

11.12. Он подумал о Крисе Джексоне, который принес себя в жертву, чтобы дать Коннору этот единственный шанс.

11.14. Он подумал о Джоан, которой мерзавец Гутенбург уготовил нелепую смерть только за то, что она была секретаршей Коннора.

11.15. Он подумал о Мэгги и Таре. Если ему удастся это провернуть, он даст им возможность жить спокойно. В любом случае, он не был уверен, что когда-нибудь увидит их снова.

11.17. Коннор открыл люк и медленно вылез из своего убежища. Он напрягся, чтобы сесть верхом на балку. Он снова не смотрел вниз, когда медленно полз назад к переходу.

Доползя до борта, он подтянулся и влез обратно в переход. Несколько секунд он держался за поручень, потом выпрямился и сделал короткую разминку.

11.27. Он глубоко вдохнул воздух, в последний раз обдумывая свой план, а затем быстро прошел к «Джамбо-Трону», задержавшись только для того, чтобы поднять пустую банку из-под кока-колы, которую он оставил на ступеньке.

Он громко постучал в дверь. Не дождавшись ответа, открыл ее и прокричал, заглушая жужжание вентилятора:

— Это я.

Арни взглянул вниз; его рука уже потянулась к винтовке.

— Уйдите! — крикнул он. — Я же велел вам не приходить, пока президенты будут на поле. Ваше счастье, что я вас не застрелил.

— Простите, — сказал Коннор. — Я просто заметил, что здесь очень жарко, и принес вам еще одну банку холодной кока-колы.

Он протянул Арни пустую банку, и когда тот нагнулся, чтобы ее поднять, Коннор схватил его за запястье и изо всех сил дернул вниз.

Арни громко крикнул, стукнувшись головой об оцинкованный железный пол, а его винтовка заскользила по полу. Коннор навалился на Арни, прежде чем тот смог подняться. Когда агент поднял голову, Коннор ударил его в подбородок, оглушив его на момент, а затем схватил пару наручников, висевших у Арни на поясе, и надел ему на руки. Он увидел поднятое колено, нацеленное ему в пах, но быстро сдвинулся влево и избежал удара. Когда Арни попытался подняться на ноги, Коннор ударил его еще раз — на этот раз в нос. Коннор услышал хруст, из носа потекла кровь, и Арни рухнул на пол. Коннор снова прыгнул на него, и, когда тот еще раз попробовал подняться, ударил его в правое плечо, вызвав у него спазмы. На сей раз Арни уже не пытался встать.

Коннор сорвал с себя официантскую куртку, рубашку, снял джинсы, носки и шапочку. Все это он швырнул в угол, затем отомкнул наручники Арни и быстро снял с него униформу. Надев ее, он обнаружил, что ботинки агента на два размера меньше, а брюки явно короче, чем надо. Ему ничего не оставалось, как надеть свои кроссовки — по крайней мере, они были черные. Он подумал, что в суматохе, которую он вызовет, едва ли кто-нибудь вспомнит, что видел агента секретной службы, одетого не по всей форме.

Коннор вынул из кучи одежды свою рубашку и связал агенту лодыжки. Затем он поднял Арни, который еще не пришел в себя, прислонил его к стене, обвив его руки вокруг стального поручня, который шел по всей ширине «Джамбо-Трона», и приковал к поручню наручниками. Затем он вынул платок, скомкал его и сунул Арни в рот.

Он положил фуражку и темные очки Арни у двери и взял его винтовку — как он и думал, это была винтовка М-16. Не лучшее оружие, но работу оно могло сделать. Коннор быстро поднялся на площадку второго этажа, где раньше сидел Арни, взял его бинокль и в щель между рекламной панелью и видеоэкраном осмотрел толпу внизу.

11.32. С того момента, как Коннор вошел в «Джамбо-Трон», прошло три минуты и тридцать восемь секунд. На эту часть операции он запланировал четыре минуты.

Неожиданно позади себя он услышал голос:

— «Геркулес-3»?

Сначала он не мог понять, откуда доносится голос, но затем вспомнил про маленькую рацию, висевшую у Арни на поясе. Он снял ее.

— «Геркулес-3» слушает.

— Я уже забеспокоился, Арни, — сказал голос начальника. — Все в порядке?

— Да, — ответил Коннор. — Просто я хотел поссать и решил не делать этого на толпу.

— Правильно, — засмеялся Брэйтуэйт. — Продолжайте глядеть в оба за вашим сектором. Очень скоро Красный Свет и Водопад выйдут на поле.

— Будет сделано! — ответил Коннор с бруклинским акцентом, за который мать выругала бы его. Начальник отключил рацию.

11.34. Коннор оглядел стадион. Оставались свободными лишь несколько красных и желтых мест. Он постарался не отвлекаться на полуодетых красоток из группы поддержки «Краснокожих», которые отплясывали канкан прямо под ним.

По стадиону пронесся рев, когда из туннеля в южной оконечности стадиона вышли команды. Они медленно протрусили к центру поля, и толпа закричала: «„Краснокожим“ привет!»

Коннор посмотрел в бинокль на осветительные вышки. Почти все агенты осматривали толпу, чтобы уловить малейшие признаки опасности. Никто из них не обращал внимания на единственное место, откуда она должна была прийти. Коннор увидел Брэда, который осматривал ряды в северном секторе. Парень явно чувствовал себя на седьмом небе.

Коннор направил бинокль на центр поля, где встретились два капитана команд.

11.36. Снова раздался рев, когда Кук вывел на поле двух президентов. Их сопровождал десяток агентов, почти таких же дюжих, как футболисты. С первого взгляда Коннор понял, что на обоих президентах — пуленепробиваемые жилеты.

Он хотел бы направить винтовку на Жеримского и загодя проверить прицел в голову, но боялся, что его заметит кто-то из снайперов, которые держали винтовки в руках. Он знал, что они обучены прицелиться и выстрелить за три секунды.

Пока президентам представляли игроков, Коннор обратил свое внимание на флаг «Краснокожих», который колыхался на ветру над западным краем стадиона. Он открыл затвор винтовки и обнаружил, как и ожидал, что она в боевом состоянии: полностью заряжена и снята с предохранителя. Он дослал в патронник первый патрон и закрыл затвор. Этот звук подействовал на него, как выстрел стартового пистолета, и сердце у него забилось вдвое быстрее.

11.41. Оба президента сейчас беседовали со служащими стадиона. Коннор видел в бинокль, что Кук нервно смотрит на часы. Потом Кук нагнулся к Лоуренсу и что-то прошептал ему на ухо. Американский президент кивнул, тронул Жеримского за локоть и провел его в пространство между двумя командами. На траву были положены два маленьких белых круга, внутри одного был нарисован медведь, внутри другого — орел, чтобы оба президента знали, кто где должен стоять.

— Леди и джентльмены! — объявил голос по громкоговорителю. — Пожалуйста, встаньте: исполняется национальный гимн Российской Федерации.

Зрители начали подниматься с мест, многие сняли шапочки с надписью «Краснокожие» и повернулись к оркестру на западной оконечности поля. Дирижер поднял палочку, несколько секунд подождал и вдруг резко опустил ее. Зрители, перешептываясь, стали слушать мелодию, большинству из них раньше совершенно не знакомую. Хотя Коннор раньше много раз слушал российский гимн, он знал, что большинство оркестров за пределами России не знают, в каком темпе его следует играть и сколько куплетов. Поэтому он решил подождать, пока начнут играть «Звездное знамя», прежде чем использовать свой единственный шанс.

Когда российский гимн был доигран, футболисты стали потягиваться и подпрыгивать на месте, чтобы успокоить нервы. Коннор подождал, пока дирижер снова поднял палочку, что было для него знаком взять Жеримского на мушку. Он посмотрел на флагшток на дальней оконечности стадиона: флаг «Краснокожих» теперь висел как тряпка; значит, ветра практически не было.

Дирижер снова поднял палочку. Коннор просунул дуло винтовки в щель между рекламной панелью и видеоэкраном, оперев ее на деревянную раму. Он направил оптический прицел на затылок Жеримского, наведя точки на самый центр прицела.

Зазвучал американский гимн, и оба президента застыли. Коннор сделал глубокий выдох. Три… два… один. В этот момент Лоуренс положил правую руку на сердце. Отвлеченный этим неожиданным движением, Жеримский посмотрел влево, и пуля пролетела над его правым ухом. Под семьдесят восемь тысяч нестройных голосов никто не услышал, как пуля пробила траву.

В это время Брэд, лежа на животе на осветительной вышке высоко над ложей для важных лиц, сосредоточенно рассматривал толпу в бинокль. Его взгляд упал на «Джамбо-Трон». На огромном экране доминировала огромная фигура президента Лоуренса, который, держа руку у сердца, пел национальный гимн.

Брэд повел свой бинокль дальше. Внезапно он отнял его от глаз. Ему показалось, что он увидел что-то в щели между рекламной панелью и видеоэкраном. Он снова навел туда бинокль. Да, это была винтовка, нацеленная на центр поля из щели, где он раньше видел Арни, осматривавшего поле в бинокль. Он сфокусировал бинокль и узнал лицо человека, которого он видел утром. Ни секунды не колеблясь, он закричал:

— Внимание! На «Джамбо-Троне» винтовка!

Брэд крикнул это так настойчиво и властно, что Брэйтуэйт и двое его снайперов сразу же направили свои бинокли на «Джамбо-Трон» и сфокусировали их на Конноре, который готовился сделать второй выстрел.

— Расслабься! — шептал себе Коннор. — Не спеши. У тебя полно времени.

В оптическом прицеле снова появилась голова Жеримского. Коннор навел точки на центр и выдохнул: три… два…

Пуля Брэйтуэйта попала ему в левое плечо, отбросив его назад. Вторая пуля просвистела сквозь щель, где за секунду до того виднелась его голова.

Национальный гимн США был доигран до конца.

Двадцать восемь лет тренировок подготовили Коннора к этому моменту. Все в его теле кричало ему, что он должен немедленно скрыться. Он сразу же начал осуществлять свой план «А», преодолевая боль в плече. Он прошел к двери, выключил свет и выбрался в переход. Он пытался бежать, но понял, что ему нужна вся его энергия, чтобы даже просто двигаться. Через сорок секунд, когда обоих президентов уводили с поля, он дошел до двери и тут услышал рев толпы: «Краснокожие» собирались начинать игру с центра поля.

Коннор отпер дверь, доплелся до грузового лифта и несколько раз нажал кнопку. Он услышал, как лифт зажужжал и начал медленно подниматься на седьмой этаж. Он смотрел по сторонам, чтобы уловить малейший признак опасности. Боль в плече становилась все сильнее, но он знал, что ничего не может с этим поделать. Первое место, где будут его искать, — это больницы. Коннор всунул голову в шахту и смотрел на приближающийся лифт. Когда лифт был в пятнадцати секундах от него, он вдруг остановился. Кто-то что-то погружал или разгружал на пятом этаже.

Инстинктивной реакцией Коннора было обращение к запасному плану, чего ему раньше никогда не приходилось делать. Он знал, что медлить — смертельно опасно, потому что кто-нибудь может его увидеть.

Коннор быстро, как мог, направился назад к двери, ведущей в «Джамбо-Трон». Грузовой лифт продолжал подниматься. На нем был контейнер с сэндвичами, кусок торта «Шварцвальд» и банка диетической кока-колы — то, что заказал Арни.

Коннор проник в дверь, на которой было написано «Посторонним вход воспрещен», и оставил ее незапертой. Надо было напрячь всю силу воли, чтобы пройти по крытому переходу, но он знал, что агенты секретной службы того и гляди дойдут до этой двери.

Через двадцать четыре секунды Коннор достиг массивной балки, которая поддерживала видеоэкран. Он ухватился за поручень правой рукой и соскользнул из коридора как раз когда дверь в переход открылась. Он услышал, как над ним пробежали две пары ног и остановились перед входом в «Джамбо-Трон». Сквозь щель в переходе он увидел, как агент, сжимавший пистолет, распахнул дверь. Не входя, он искал в стене выключатель.

Коннор подождал, пока зажегся свет и два агента вошли в «Джамбо-Трон». После этого он в третий раз за нынешний день стал ползти по балке. Но теперь он мог держаться только правой рукой и поэтому двигался гораздо медленнее.

Когда агент секретной службы вошел в «Джамбо-Трон», первое, что он увидел, был Арни, прикованный наручниками к стальному поручню. Он медленно пошел к нему, оглядываясь по сторонам. Его партнер прикрывал его, пока он отстегивал наручники и осторожно опускал Арни на пол. Затем он вынул из его рта платок и проверил пульс. Арни был жив.

Он поднял глаза к потолку, но ничего не сказал. Первый агент сразу же стал подниматься на верхний уровень; второй агент его прикрывал. Первый осторожно продвигался вдоль выступа за огромным экраном. Со стадиона донесся оглушительный шум, когда «Краснокожие» забили гол, но агент не обратил на это внимания. Дойдя до дальней стенки, он повернулся и кивнул. Второй агент начал подниматься на верхний уровень, где он стал проводить такой же осмотр.

— «Геркулес-7»?

— «Геркулес-7» слушает.

— Что-нибудь обнаружили?

— Здесь никого нет, кроме Арни: он в нижнем белье был прикован к поручню. Обе двери не были заперты, и по проходу тянется струйка крови; значит, вы в него попали. Он где-то здесь. Он одет в форму Арни, так что его нетрудно будет распознать.

— Не рассчитывайте на это, — сказал Брэйтуэйт. — Если это тот, о ком я думаю, он, может быть, прямо у вас под носом.

Глава тридцать четвертая

Трое людей сидели в Овальном кабинете, слушая аудиокассету. Двое были в смокингах, третий — в форме.

— Где вы нашли эту кассету? — спросил Лоуренс.

— Она была в куче одежды, которую Фицджералд оставил в «Джамбо-Троне», в кармане его джинсов, — сказал специальный агент Брэйтуэйт.

— Сколько людей ее слушали? — спросил Лоуренс, стараясь казаться спокойным.

— Только мы трое, — сказал Брэйтуэйт. — Как только я ее прослушал, я сразу же позвонил вам. Я даже не сказал о ней своему начальнику.

— Спасибо, Билл, — кивнул президент. — Но как насчет тех, кто был свидетелем происшествия на стадионе?

— Кроме меня, только пять человек знали, что что-то случилось, и вы можете быть уверены в их молчании, — сказал Брэйтуэйт. — Четверо из них были моими непосредственными подчиненными десять лет или больше, и все они вместе взятые знают достаточно секретов, чтобы погубить репутацию четверых последних президентов, не говоря уже о доброй половине членов Конгресса.

— Кто-нибудь из них лично видел Фицджералда? — спросил Ллойд.

— Нет, сэр. Двое агентов, которые обыскивали «Джамбо-Трон» сразу же после происшествия, нашли только кучу одежды, сваленную в углу, следы крови да одного из моих людей, прикованного наручниками к поручню. Прослушав пленку, я приказал им никому не докладывать об этом происшествии ни устно, ни письменно.

— Как насчет человека, который был прикован к поручню?

— Он поскользнулся и упал с выступа. Он получил бюллетень на месяц.

— Вы упомянули пятого человека.

— Да, сэр, это студент, который был с нами на осветительной вышке.

— Почему вы уверены, что он будет молчать?

— Он подал заявление о поступлении в секретную службу, — сказал Брэйтуэйт. — Мне кажется, он надеется поступить в мое подразделение, когда закончит учебу.

— А пуля? — спросил президент, улыбнувшись.

— Когда все ушли со стадиона, я там перевернул все вверх дном, — сказал Брэйтуэйт, подавая президенту кусочек металла.

Лоуренс встал из-за стола и подошел к окну. Над Капитолием опускались сумерки. Он посмотрел на лужайку, обдумывая, что собирается сказать.

— Важно, чтобы вы поняли одну вещь, Билл, — сказал он наконец. — Хотя на кассете безусловно — мой голос, я никогда никому не предлагал убить Жеримского или кого бы то ни было другого.

— Я безоговорочно принимаю это, господин президент, иначе меня бы здесь не было. Но я должен быть так же откровенен с вами. Если бы кто-нибудь в секретной службе знал, что в «Джамбо-Троне» находится именно Фицджералд, он, возможно, помог бы ему бежать.

— Почему этот человек внушает такую преданность?

— В вашем мире, я подозреваю, таким человеком был Авраам Линкольн, — сказал Брэйтуэйт. — В моем мире это Коннор Фицджералд.

— Я был бы рад с ним познакомиться.

— Это будет нелегко, сэр. Даже если он все еще жив, он, кажется, исчез с лица земли. Я бы не хотел, чтобы моя карьера зависела от того, найду ли я его.

— Господин президент, — напомнил Ллойд, — вы уже на семь минут опаздываете на ужин в российское посольство.

Лоуренс улыбнулся и пожал руку Брэйтуэйту.

— Еще один хороший человек, о котором я не могу сообщить американскому народу, — сказал он с грустной улыбкой. — Я полагаю, вы вечером опять дежурите?

— Да, сэр, я на дежурстве все четыре дня визита Жеримского.

— Возможно, я увижу вас позднее, Билл. Если у вас появятся новые сведения о Фицджералде, сразу же сообщите мне.

— Конечно, сэр, — кивнул Брэйтуэйт, поворачиваясь, чтобы уйти.

Через несколько минут Лоуренс и Ллойд вышли к южному портику, где их ждали девять лимузинов с включенными двигателями. Сев на заднее сиденье шестой машины вместе с Ллойдом, президент повернулся к нему и спросил:

— Где, по-вашему, он скрывается, Энди?

— Понятия не имею, сэр. Но если бы я это знал, я бы, наверное, попросился в команду Брэйтуэйта и помог ему бежать.

— Почему мы не можем найти такого человека и назначить его директором ЦРУ?

— Мы могли бы это сделать, если бы Джексон был жив.

Лоуренс посмотрел в окно. Что-то мучило его с тех пор, как он уехал со стадиона. Но когда он подъехал к воротам российского посольства, он так и не мог вспомнить, что это было.

— Почему он выглядит таким недовольным? — спросил Лоуренс, увидев, что Жеримский нетерпеливо расхаживает взад и вперед перед зданием посольства.

Ллойд посмотрел на часы.

— Вы опоздали на семнадцать минут, сэр.

— Подумаешь! — хмыкнул Лоуренс. — После того, что случилось! Ему вообще чертовски повезло, что он остался жив.

— Вряд ли вы можете извинить этим свое опоздание, сэр.

Кортеж подкатил прямо к российскому президенту. Лоуренс вышел из машины и сказал:

— Привет, Виктор! Извините, что я на несколько минут опоздал.

Жеримский даже не постарался скрыть свое недовольство. Холодно пожав руку Лоуренсу, он повел его в посольство и вверх по лестнице в «Зеленую гостиную», не сказав ни слова. Затем он сухо извинился и отошел, оставив Лоуренса на попечение египетского посла.

Лоуренс оглядывал зал, пока посол пытался заинтересовать его выставкой египетских древностей, открывшейся недавно в помещении Смитсоновского института.[57]

— Да, я пытаюсь найти брешь в своем расписании, чтобы сходить на эту выставку, — сказал президент. — Все говорят мне, что она совершенно великолепна.

Египетский посол весь расцвел. Но тут Лоуренс вдруг увидел человека, которого искал. Ему пришлось пообщаться с тремя послами, двумя женами и политическим корреспондентом «Правды», пока он добрался до Гарри Ноурса, не вызвав излишних подозрений.

— Добрый вечер, господин президент, — сказал министр юстиции. — Вы, должно быть, довольны исходом сегодняшнего матча?

— Да, Гарри, — ответил Лоуренс. — Я же говорил, что «Упаковщики» всегда и везде могут побить «Краснокожих». — Он понизил голос. — Я хочу видеть вас у себя ровно в полночь. Мне нужен ваш совет по юридическому вопросу.

— Конечно, сэр, — тихо сказал министр юстиции.

— Рита! — президент повернулся к жене Кука. — Я был так рад пообщаться с вами сегодня днем.

Миссис Кук улыбнулась. В это время прозвучал гонг, и дворецкий объявил, что ужин вот-вот подадут. Гул смолк, и гости двинулись в бальный зал.

Лоуренса посадили между женой посла госпожой Петровской и Юрием Ольгивичем, который только что был назначен главой российской торговой делегации. Президент быстро обнаружил, что Ольгивич совсем не говорит по-английски: это, видимо, был еще один тонкий намек Жеримского на его отношение к расширению торговли между Россией и Соединенными Штатами.

— Вы, должно быть, очень довольны результатом сегодняшнего матча, — сказала госпожа Петровская, когда подали борщ.

— Конечно, — сказал Лоуренс. — Но боюсь, что большинство зрителей не были согласны со мной.

Госпожа Петровская засмеялась.

— Вы хорошо понимали игру? — спросил Лоуренс, беря в руку ложку.

— Не очень, — ответила она. — Но мне повезло: меня посадили рядом с мистером Уошером, который с готовностью отвечал на все мои вопросы.

Президент опустил ложку, еще не начав есть. Он посмотрел через стол на Энди Ллойда и подпер кулаком подбородок: это был знак, что он хочет немедленно поговорить с ним.

Ллойд пробормотал несколько слов своей соседке, сложил салфетку, положил ее на стол и подошел к президенту.

— Мне нужно сейчас же поговорить с Брэйтуэйтом, — прошептал Лоуренс. — Я думаю, что знаю, как найти Фицджералда.

Ллойд выскользнул из зала, не сказав ни слова. У президента убрали борщ.

Лоуренс пытался сосредоточиться на том, что говорит ему жена посла, но не мог перестать думать о Фицджералде. Она сказала ему, как ей будет недоставать Соединенных Штатов, когда муж выйдет на пенсию.

— И когда это будет? — спросил Лоуренс, нимало не интересуясь ее ответом.

— Примерно через полтора года, — ответила госпожа Петровская, когда перед президентом поставили блюдо холодной говядины. Он продолжал разговор, когда один официант подал ему овощи, а другой через несколько секунд — картошку. Он поднял нож и вилку, когда в зал вошел Энди Ллойд и подошел к президенту.

— Брэйтуэйт ждет вас на заднем сиденье кадиллака.

— Надеюсь, ничего не случилось? — спросила жена посла.

— Ничего важного, Ольга, — заверил ее Лоуренс. — Они просто не могут найти мою речь. Но не волнуйтесь, я точно знаю, где она находится. — Он встал и вышел; Жеримский следил за каждым его шагом.

Лоуренс спустился по лестнице, вышел в парадную дверь посольства, сбежал по ступенькам и сел на заднее сиденье шестой машины.

— Билл, если Фицджералд все еще на стадионе, есть один человек, который может знать, где он. Найдите мистера Уошера по кличке «Мопс»: я уверен, он вам поможет найти Фицджералда.

Лоуренс открыл дверцу и вышел из машины.

— Ладно, Энди, — сказал он. — Пошли назад, чтобы они не узнали, что мы замышляем.

— А что мы замышляем? — спросил Ллойд, идя рядом с президентом по лестнице.

— Это я скажу вам позже, — ответил Лоуренс, входя в зал.

— Но, сэр, — сказал Ллойд, — вам все еще нужно…

— Не сейчас, — Лоуренс сел рядом с женой посла и извиняюще улыбнулся.

— Ну, как, вы ее нашли?

— Нашел что?

— Вашу речь, — сказала госпожа Петровская, а Ллойд положил перед Лоуренсом папку.

— Да, конечно, — Лоуренс постучал пальцем по папке. — Кстати, Ольга, как поживает ваша дочь? Ее, кажется, зовут Наташа? Она все еще во Флоренции? — Он взял нож и вилку.

Когда официанты пришли забрать тарелки, Лоуренс посмотрел на Жеримского, положил нож и вилку и взялся за булочку, намазав ее маслом. Он не мог не заметить, что по мере того как приближалось время произносить речи, российский президент нервничал все сильнее. Он сразу же заподозрил, что Жеримский собирается бросить очередную словесную бомбу. От этого малиновое суфле тут же потеряло вкус.

Когда Жеримский наконец встал и обратился к гостям, даже его самые отчаянные приверженцы вынуждены были признать, что его выступление оказалось совершенно невыразительным. Некоторые из тех, кто сидел к нему особенно близко, удивлялись, почему он все время обращается к массивной статуе Ленина, стоявшей на галерее над бальным залом. Лоуренс подумал: «Наверно, эту статую только недавно поставили, потому что, насколько я помню, на прощальном ужине Бориса ее там не было».

Он ждал, что Жеримский повторит либо выразит более резко то, что он накануне сказал в своем обращении к Конгрессу, но он не произнес ничего скандального. К облегчению Лоуренса, он полностью держался того скучного текста, который днем был заранее прислан в Белый дом. Лоуренс взглянул на текст своей речи, которую он должен был просмотреть с Энди в машине. Ллойд написал на полях некоторые свои добавления, но от первой до седьмой страницы не было ни одной остроумной или хорошо запоминающейся фразы. Ну, это и понятно, у Энди сегодня тоже был очень трудный день.

— Позвольте мне поблагодарить американский народ за щедрое гостеприимство и теплый прием, которым меня удостоили в вашей великой стране, а особенно поблагодарить вашего президента Тома Лоуренса.

Раздавшиеся аплодисменты были такими громкими и продолжительными, что Лоуренс невольно поднял глаза от своих заметок. Жеримский снова стоял неподвижно, глядя вверх на статую Ленина. Он подождал, пока аплодисменты не стихли, и сел. Он вовсе не выглядел довольным, что удивило Лоуренса, потому что, по его мнению, речь Жеримского была принята с гораздо большим воодушевлением, чем она того заслуживала.

Лоуренс встал, чтобы произнести ответную речь. Она была воспринята с учтивым интересом, но едва ли с энтузиазмом. Он закончил ее словами:

— Будем надеяться, Виктор, что это был только первый ваш визит в Соединенные Штаты, и от имени всех присутствующих я желаю вам завтра благополучного возвращения на родину.

Лоуренс счел, что соврать два раза в одной фразе — это перебор даже для политика, и пожалел, что не прочел свою речь заранее. Он сел под вежливые аплодисменты — но, конечно, не под такую бурную овацию, какая была устроена Жеримскому за его столь же банальную речь.

Когда подали кофе, Жеримский встал и отошел к двойным дверям в дальнем конце зала. Он начал желать гостям «спокойной ночи» таким тоном, который ясно показывал, что он хочет как можно скорее от них избавиться.

Через несколько минут после того, как все часы в посольстве пробили десять, Лоуренс встал и направился к своему хозяину. Но, подобно Цезарю на Капитолии, его постоянно останавливали граждане, желавшие коснуться края его тоги.[58] Когда он в конце концов дошел до двери, Жеримский слегка кивнул ему и проводил вниз в вестибюль первого этажа. Поскольку Жеримский не произносил ни слова, Лоуренс имел возможность осмотреть скульптуру Иисуса Христа работы Эрнста Неизвестного, которая все еще стояла в вестибюле. Лоуренса удивило, что хотя в посольство вернулся Ленин, Христос тоже оставался там. Дойдя до машины, Лоуренс повернулся, чтобы помахать рукой своему хозяину, но Жеримский уже ушел в посольство. Если бы он проводил Лоуренса до машины, то увидел бы, что там его ожидает начальник секретной службы. Когда Лоуренс сел в машину и дверца закрылась, Брэйтуэйт сказал:

— Вы были правы, сэр.

Первым человеком, которого Жеримский увидел, вернувшись в посольство, был посол: он удовлетворенно улыбался.

— Романов все еще в здании? — закричал Жеримский, не в силах скрыть свою ярость.

— Да, господин президент, — ответил посол, семеня за своим вождем. — Он был…

— Немедленно приведите его ко мне!

— Куда именно?

— Туда, где был ваш кабинет.

Петровский побежал за Романовым.

Жеримский быстро пошел по длинному мраморному коридору; не убавляя шага, он резким толчком открыл дверь кабинета посла, словно ударяя подвесную боксерскую грушу. Первое, что он увидел, была винтовка, все еще лежавшая на столе. Он сел в мягкое кожаное кресло, в котором обычно сидел посол.

Нетерпеливо ожидая прихода Романова, он взял в руки винтовку и начал ее рассматривать. Открыв затвор и заглянув внутрь, он увидел, что единственная пуля все еще на месте. Подняв винтовку к плечу, он почувствовал, что она идеально сбалансирована, и впервые понял, почему Фицджералд полетел через всю Америку, чтобы найти ее двойника.

Тут он увидел, что боёк ударника вставлен на место.

Жеримский услышал шаги в коридоре. Перед тем как дверь открылась, он положил винтовку себе на колени.

Петровский и Романов буквально вбежали в кабинет. Жеримский бесцеремонно указал им на два стула по другую сторону стола.

— Где Фицджералд? — спросил он еще до того, как Романов сел. — Вы мне сказали, что он будет здесь к четырем часам дня. Вы хвастались: «Все пойдет, как надо; он согласился с моим планом». Это ваши точные слова.

— Так мы договорились, когда я виделся с ним сразу после полуночи, господин президент, — сказал Романов.

— Так что же случилось между полуночью и четырьмя часами дня?

— Когда мои люди сопровождали его в город сегодня утром, водитель был вынужден остановиться на светофоре. Фицджералд выбежал из машины на другую сторону улицы и поймал проходившее такси. Мы гнались за этим такси до аэропорта, но когда наконец догнали, Фицджералда в такси не было.

— То есть вы позволили ему сбежать, — сказал Жеримский. — Не так ли?

Романов опустил голову и ничего не сказал.

Президент понизил голос до шепота.

— Как я понимаю, у вас в мафии есть свой кодекс, — он закрыл затвор винтовки. — Тех, кто не выполняет соглашения, ждет наказание.

Романов в ужасе посмотрел на Жеримского, который поднял винтовку и нацелился ему в грудь.

— Да или нет? — спросил Жеримский.

Романов кивнул. Жеримский улыбнулся человеку, который принял приговор своего собственного суда, и нажал спусковой крючок. Пуля с обтекаемой хвостовой частью впилась Романову на сантиметр ниже сердца и отбросила его назад к стенке, где он оставался неподвижным пару секунд, а потом соскользнул на ковер. Стена, ковер, костюм посла и его плиссированная рубашка были забрызганы кровью.

Жеримский медленно повернул винтовку к своему бывшему представителю в Вашингтоне.

— Нет, нет! — закричал Петровский, падая на колени. — Я сам уйду, я уйду в отставку!

Жеримский снова нажал спусковой крючок. Услышав щелчок, он вспомнил, что винтовка была заряжена только одной пулей, и недовольно поднялся со своего места.

— Вам придется отдать костюм в чистку, — сказал он, как будто посол всего лишь запачкал рукав яичным желтком; президент положил винтовку на стол. — Я принимаю вашу отставку. Но прежде чем вы отсюда уберетесь, позаботьтесь отослать труп Романова в Петербург. Сделайте это побыстрее: я бы хотел быть там, когда его будут хоронить вместе с его папашей.

Петровский, все еще стоя на коленях, не ответил. Его мутило, и он был не в состоянии открыть рот.

Жеримский дошел до двери, затем повернулся к дрожащему от страха дипломату.

— В данных обстоятельствах было бы разумно послать труп в Россию дипломатической почтой.

Глава тридцать пятая

Когда Жеримский поднялся по трапу на борт Ил-62, падал густой снег, покрывая землю толстым белым ковром.

Том Лоуренс стоял на летном поле в длинном черном пальто. Помощник держал у него над головой зонтик.

Жеримский вошел в самолет, даже не обернувшись и, вопреки традиции, не помахав рукой телеоператорам. Он даже не вспомнил, что близится Рождество, время добрых пожеланий.

Государственный департамент уже разослал сообщение для печати. В нем в общих словах говорилось, что четырехдневный визит нового президента России оказался успешным, что были сделаны значительные шаги и что в будущем ожидается дальнейшее сотрудничество между обеими странами. На утренней пресс-конференции Ларри Харрингтон назвал этот визит «полезным и конструктивным», и добавил, что это «шаг вперед». Журналисты, видевшие отбытие Жеримского, перевели слова Харрингтона как «бесполезный и деструктивный визит — и, без сомнения, шаг назад».

Как только дверь самолета закрылась, Ил рванулся вперед, как будто ему, как и его хозяину, не терпелось поскорее убраться из Америки.

Едва лайнер начал выруливать на взлетную полосу, Лоуренс первым отвернулся от него и быстро пошел к ожидавшему его вертолету, где уже сидел Энди Ллойд, держа возле уха сотовый телефон. Как только лопасти начали вращаться, Ллойд быстро закончил свой разговор. Когда вертолет поднялся в воздух, Ллойд сообщил президенту об исходе неотложной хирургической операции, которая была проведена утром в госпитале имени Уолтера Рида.[59] Лоуренс кивнул. Ллойд изложил курс действий, который порекомендовал Брэйтуэйт.

— Ладно, я сам позвоню миссис Фицджералд, — сказал Лоуренс.

Во время короткого пути с аэродрома в Белый дом Лоуренс и Ллойд готовились к встрече, которая должна была состояться в Овальном кабинете. Президентский вертолет опустился на южной лужайке, и оба они молча пошли к Белому дому. Секретарша Лоуренса ждала их у входа.

— Доброе утро, Рут, — поздоровался президент в третий раз за это утро. Он и Ллойд ночью почти не спали.

В полночь в Белый дом приехал министр юстиции. Он сказал Рут Престон, что его вызвал президент. В два часа ночи президент, Ллойд и министр юстиции поехали в госпиталь имени Уолтера Рида — но в президентском расписании не было записи об этой поездке, и нигде не записали, какого пациента они там навещали. Через час они вернулись, и президент приказал, чтобы его не беспокоили, после чего они с Ллойдом провели еще полтора часа в Овальном кабинете. Когда Рут в десять минут девятого явилась в Белый дом, Лоуренс уже отправлялся на базу «Эндрюс» провожать Жеримского.

Хотя он сменил костюм, рубашку и галстук, Рут подумала: «Неужели он всю ночь так и не ложился?»

— Ну, что теперь, Рут? — спросил он, хотя он отлично знал, что будет теперь.

— Последние полчаса вас ждут посетители, которых вы вызвали, — ответила Рут.

— Вот как? Так пригласите их.

Президент прошел в Овальный кабинет, открыл ящик стола и вынул оттуда два листа бумаги и аудиокассету. Он положил бумаги перед собой и вставил кассету в магнитофон у себя на столе. Энди Ллойд вышел из своего кабинета с двумя папками под мышкой. Он занял свое обычное место сбоку от президента.

— У вас есть все бланки письменных показаний? — спросил Лоуренс.

— Да, сэр.

В дверь постучали. Рут открыла ее и объявила:

— Директор и заместитель директора ЦРУ.

— Доброе утро, господин президент, — оживленно сказала Элен Декстер, входя в кабинет. Ее заместитель трусил за ней. Директор ЦРУ тоже держала под мышкой папку.

Лоуренс не ответил.

— Вам будет приятно узнать, — продолжала Декстер, садясь в одно из двух пустых кресел перед президентским столом, — что я справилась с проблемой, которая, как мы боялись, может возникнуть в связи с визитом российского президента. У нас есть все основания полагать, что данный человек больше не представляет опасности для нашей страны.

— Не тот ли это человек, с которым я разговаривал по телефону несколько недель назад? — спросил Лоуренс, откидываясь в кресле.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — Декстер пожала плечами.

— Тогда позвольте мне вас просветить, — сказал Лоуренс. Он наклонился вперед и нажал кнопку пуска на магнитофоне, который стоял у него на столе.

— Я подумал, что я должен вам сказать, насколько важным я считаю это задание, — раздался президентский голос из магнитофона. — Потому что мне кажется, что вы лучше всех с ним справитесь. Так что я надеюсь, что вы согласитесь взять на себя эту работу.

— Я ценю ваше доверие, — ответил другой голос. — И спасибо за то, что вы нашли время лично мне позвонить.

Лоуренс нажал кнопку «стоп».

— Несомненно, у вас есть простое объяснение, как и почему состоялся этот разговор.

— Я не совсем вас понимаю, господин президент. ЦРУ не в курсе ваших личных телефонных разговоров.

— Это может быть так или не так, — сказал Лоуренс. — Но, как вы прекрасно знаете, данный разговор велся отнюдь не из моего кабинета.

— Вы обвиняете Управление в…

— Управление я ни в чем не обвиняю. Я обвиняю лично вас.

— Господин президент, если это ваш способ шутить…

— Разве я выгляжу шутником? — строго поглядел на Элен президент и снова нажал кнопку пуска.

— Я думаю, это наименьшее, что я мог сделать в этих обстоятельствах.

— Спасибо, господин президент. Хотя господин Гутенбург заверил меня, что вы это санкционировали, и потом у меня был разговор с директором, как вы знаете, я все же считал, что не могу принять это поручение, если не буду знать, что оно исходит непосредственно от вас.

Президент наклонился и снова нажал кнопку «стоп».

— Если хотите слушать дальше, разговор продолжается.

— Уверяю вас, что операция, о которой говорил данный агент, была всего лишь обыкновенной тренировкой, — Декстер явно занервничала.

— Вы хотите уверить меня, что убийство президента России агентом ЦРУ это всего лишь обыкновенная тренировка? — спросил Лоуренс.

— Мы вовсе не собирались убивать Жеримского, — резко ответила Декстер.

— Нет, вы только собирались добиться того, чтобы невинный человек был повешен за намерение совершить это убийство, — ответил президент; после долгого молчания он добавил: — И тем самым устранить любое доказательство того, что именно вы таким же образом распорядились убрать Рикардо Гусмана в Колумбии.

— Господин президент, уверяю вас, что ЦРУ непричастно…

— Это не соответствует тому, что рассказал нам Коннор Фицджералд сегодня ночью, — сказал Лоуренс.

Декстер застыла.

— Может быть, вы прочтете показания, которые он подписал в присутствии министра юстиции?

Энди Ллойд открыл первую из двух папок и передал Декстер и Гутенбургу копии показаний, подписанных Коннором Фицджералдом и засвидетельствованных министром юстиции. Когда они оба читали показания Фицджералда, Лоуренс не мог не заметить, что на лбу у Гутенбурга выступили капельки пота.

— По совету министра юстиции я приказал секретной службе арестовать вас обоих по обвинению в измене. Если вас призна́ют виновными, мне сообщили, что возможно только одно наказание.

Декстер молчала. Ее заместитель дрожал мелкой дрожью. Лоуренс повернулся к нему:

— Конечно, Ник, вы, возможно, не знали, что у директора ЦРУ не было никаких полномочий отдать такое приказание.

— Совершенно верно, сэр, — выпалил Гутенбург. — Собственно говоря, она заверила меня, что приказ об убийстве Гусмана исходил непосредственно из Белого дома.

— Я так и знал, что вы это скажете, — сказал президент. — И если вы сможете подписать этот документ, — он протянул Гутенбургу лист бумаги, — то, как указал мне министр юстиции, смертный приговор может быть заменен пожизненным заключением.

— Что бы это ни было, не подписывайте! — приказала Декстер.

Гутенбург несколько секунд поколебался, но потом вынул из кармана авторучку и около двух крестиков, поставленных карандашом, подписал свое заявление об отставке с поста заместителя директора ЦРУ с девяти часов утра сегодняшнего дня.

Декстер посмотрела на него с нескрываемым презрением.

— Если бы вы отказались это подписать, они не осмелились бы выполнить свою угрозу. Мужчины такие бесхарактерные.

Она повернулась к президенту, который протягивал ей другую бумагу с заявлением об отставке с поста директора ЦРУ, тоже с девяти часов утра сегодняшнего дня. Она посмотрела на Лоуренса и вызывающе сказала:

— Я ничего не подпишу, господин президент. Вы давно должны были усвоить, что меня не так-то легко запугать.

— Хорошо, Элен, раз вы не можете поступить так же благородно, как Ник, — сказал Лоуренс, — то, когда вы выйдете из этого кабинета, вы увидите, что вас ждут два агента секретной службы, которым приказано вас арестовать.

— Не запугивайте меня, Лоуренс, — Декстер поднялась и пошла к двери, оставив неподписанное заявление на столе.

— Мистер Гутенбург, — сказал Ллойд, — я полагаю, что пожизненное заключение без надежды на условно-досрочное освобождение — это в данных обстоятельствах слишком дорогая цена. Особенно если вас подставили и вы даже не знали, что происходит.

Гутенбург кивнул. Декстер дошла до двери.

— Я бы считал, что в вашем случае более подходящим приговором могли бы быть шесть или семь лет тюрьмы. А с небольшой помощью Белого дома — даже три или четыре.

Декстер замерла у двери.

— Но это — только в том случае, если вы согласны…

— Я на все согласен! На все! — захлебываясь, выкрикнул Гутенбург.

— …выступить свидетелем обвинения.

Гутенбург снова кивнул. Ллойд вынул из папки, лежавшей у него на коленях, показания на двух страницах и протянул их Гутенбургу. Бывший заместитель директора ЦРУ лишь бегло просмотрел этот документ и расписался в конце второй страницы.

Декстер, держа руку на ручке двери, немного поколебалась, затем повернулась и медленно пошла обратно к столу. Окинув Гутенбурга последним презрительным взглядом, она взяла перо и подписалась рядом с двумя карандашными крестиками.

— Вы дурак, Гутенбург, — сказала она. — Они никогда не рискнули бы выставить Фицджералда в качестве свидетеля. Любой хоть сколько-нибудь приличный адвокат сделал бы из него котлету. А без Фицджералда у них нет дела против нас. Министр юстиции наверняка им уже это объяснил.

Она повернулась, чтобы выйти из кабинета.

— Элен права, — сказал Лоуренс, забирая все три документа и передавая их Ллойду. — Если бы дело дошло до суда, мы не смогли бы выставить Фицджералда в качестве свидетеля.

Декстер снова замерла — еще до того, как на ее заявлении высохли чернила.

— К сожалению, — вздохнул президент, — я должен вам сообщить, что Коннор Фицджералд скончался сегодня утром в семь часов сорок пять минут.

Часть четвертая

Живые и мертвые

Глава тридцать шестая

Кортеж машин медленно поднимался по склону холма.

На Арлингтонском национальном кладбище собралось много людей — на удивление много, учитывая, что это были похороны человека, никогда не стремившегося к общественному признанию. По одну сторону могилы стоял президент Соединенных Штатов, рядом с ним — глава его администрации, а с другой стороны от него — министр юстиции. Напротив них стояла женщина, которая за последние сорок минут ни разу не подняла голову. Справа от нее стояла ее дочь, слева — ее будущий зять.

Эти трое прилетели из Сиднея через два дня после того, как им лично позвонил президент. Около могилы собралась большая толпа; у Мэгги Фицджералд не осталось ни малейшего сомнения в том, что Коннор Фицджералд имел массу друзей и доброжелателей.

Накануне на встрече в Белом доме Том Лоуренс сказал вдове, что перед смертью Коннор говорил о том, как он любит свою жену и дочь. Президент добавил, что хотя он встретился с Коннором только один раз, он будет помнить о нем до конца своих дней. «И это сказал человек, который каждый день встречается с доброй сотней людей», — записала Тара у себя в дневнике.

В нескольких шагах от президента стояли только что назначенный новый директор ЦРУ и группа людей, которые в этот день не собирались вернуться на работу. Чтобы быть здесь, они прибыли со всех концов земли.

Чуть в стороне от остальных стоял крепко сложенный человек с абсолютно лысой головой — это был Карл Кутер, прилетевший из Йоханнесбурга.

На похоронах также присутствовало много сотрудников ФБР и агентов секретной службы. Специальный агент Уильям Брэйтуэйт стоял во главе десятка снайперов, каждый из которых был бы рад закончить свою службу преемником Коннора Фицджералда.

На склоне холма, насколько хватало глаз, стояли родственники из Чикаго, преподаватели Джорджтаунского университета, игроки в бридж, ирландские танцовщики, поэты и другие представители всех слоев общества. Они стояли, склонив головы в память о человеке, которого любили и уважали.

Кортеж остановился на аллее Шеридана в нескольких метрах от могилы. Почетный караул из восьми человек поднял гроб с лафета и на плечах медленно понес к могиле. Гроб был покрыт американским флагом, поверх которого были положены орденские ленточки Коннора; в центре лежал орден Почета. Дойдя до могилы, почетный караул бережно опустил гроб на землю и отошел к остальным скорбящим.

Отец Грэм, который больше тридцати лет был семейным священником Фицджералдов, воздел руки к небу.

— Друзья мои! — начал он. — Священникам часто приходится петь хвалы своим скончавшимся прихожанам, с которыми они были едва знакомы и чьи заслуги не всегда были несомненны. Но этого никак нельзя сказать о Конноре Фицджералде. В студенческие годы он был одним из лучших защитников футбольной команды университета «Нотр-Дам» за все время существования этой команды. Как о военном о нем лучше всего сказал командир его взвода капитан Кристофер Джексон: «Бесстрашный офицер, в минуты опасности он всегда был готов рисковать своей жизнью ради сохранения жизней своих солдат». Как профессионал он отдал почти три десятилетия своей жизни служению своей стране; оглянитесь вокруг — и вы увидите, как высоко ценили его собратья. Но больше всего мы запомним его как мужа Мэгги и отца Тары. Мы скорбим вместе с ними.

Отец Грэм понизил голос.

— Мне повезло: я был его другом. Я ждал, что снова сыграю с ним партию в бридж во время рождественских праздников — собственно говоря, я надеялся отыграть у него десять долларов, которые я ему проиграл перед тем, как он отправился на свое последнее задание. Великий Боже, я бы отдал все, что имею, чтобы еще раз проиграть ему в бридж.

Спортсмен, солдат, профессионал, муж, отец, друг, а для меня — у меня никогда не хватило бы смелости сказать это ему в глаза, потому что он поднял бы меня на смех, — герой.

Недалеко от тебя, Коннор, похоронен другой американский герой. — Священник поднял голову. — Если бы я был Джон Фицджералд Кеннеди, я бы гордился тем, что похоронен на том же кладбище, что и Коннор Фицджералд.

Почетный караул снова выступил вперед и опустил гроб в могилу. Отец Грэм осенил его крестным знамением, поднял горсть земли и бросил ее на гроб.

— Прах ты есть и в прах возвратишься! — нараспев произнес священник, и морской горнист протрубил погребальный сигнал. Почетный караул снял с гроба флаг и свернул его. Флаг взял самый молодой, восемнадцатилетний кадет, родившийся, как и Коннор, в Чикаго. Обычно этот треугольник вручали вдове со словами: «Мэм, от имени президента Соединенных Штатов». Но не сегодня. Сегодня кадет проследовал в другом направлении. Семеро морских пехотинцев подняли ружья и залпами салютовали покойному, а молодой кадет встал по стойке «смирно» перед президентом Соединенных Штатов и передал ему флаг.

Том Лоуренс принял флаг, медленно обошел могилу и остановился перед вдовой. Мэгги подняла голову и попыталась улыбнуться, а президент передал ей национальное знамя.

— От имени благодарной страны я вручаю вам флаг республики. Вас окружают друзья, которые хорошо знали вашего мужа. Я лишь хотел бы, чтобы мог разделить с ними эту честь.

Президент склонил голову и вернулся на свое место по другую сторону могилы. Оркестр морской пехоты начал играть национальный гимн, и президент прижал руку к сердцу.

Два человека, которые во время этой похоронной службы стояли на вершине холма, прибыли сюда не для того, чтобы оплакать усопшего. Вечером им предстояло вернуться в Санкт-Петербург и доложить, что их услуги больше не требуются.

Глава тридцать седьмая

«Когда президент Соединенных Штатов приземлился в московском аэропорту „Шереметьево-2“, его самолет был окружен танками. Президент Жеримский не оставил никаких сомнений в том, что он не собирается дать Тому Лоуренсу возможность сфотографироваться для его соотечественников. И на взлетно-посадочной полосе не было трибуны, с которой были бы произнесены речи типа „Добро пожаловать в Россию!“

Когда хмурый Лоуренс спустился по трапу, его встретил только маршал Бородин, стоявший в башне танка.

Оба президента в конце концов встретились в Кремле в середине дня, и первым пунктом повестки дня было требование президента Жеримского, чтобы со своих позиций были выведены вооруженные силы НАТО, которые патрулируют западные границы России. После того как законопроект о сокращении ядерного, биологического, химического и конвенционального оружия был отвергнут Сенатом, а Украина добровольно вернулась в Советский Союз, президент Лоуренс знает, что он не может ни на дюйм ослабить роль НАТО в Европе, особенно учитывая, что недавно избранная в Сенат Элен Декстер постоянно характеризует его как „марионетку красных“.

После того как в прошлом году сенатор Элен Декстер подала в отставку с поста директора ЦРУ, чтобы „более решительно выступать против недальновидной внешней политики президента“, на Капитолийском холме все чаще говорят, что она может стать первой женщиной — президентом Соединенных Штатов.

На сегодняшних предварительных переговорах в Кремле президент Жеримский не пытался сделать вид…»

Мэгги в джинсах и свитере вошла на кухню, и Стюарт поднял голову от первой страницы газеты «Сидней Монинг Гералд». Они жили в одном и том же доме уже больше шести месяцев, и он ни разу не видел ее без тщательно уложенной прически.

— Доброе утро, Стюарт! — сказала Мэгги. — Есть в газете что-нибудь интересное?

— Жеримский все еще напрягает мускулы при малейшей возможности, — ответил Стюарт. — А вашему президенту приходится делать вид, что все в порядке. По крайней мере, так считает российский корреспондент «Гералд».

— Жеримский бросил бы атомную бомбу на Белый дом, если бы думал, что это может сойти ему с рук, — сказала Мэгги. — По случаю субботнего утра нет ли каких-нибудь более приятных новостей?

— Премьер-министр назначил дату выборов нашего первого президента.

— В вашей стране все делается так медленно, — сказала Мэгги, наполняя чашку кукурузными хлопьями. — Мы избавились от англичан более двухсот лет назад.

— У нас это не займет намного больше времени, — усмехнулся Стюарт.

Тара в халате вошла в комнату.

— Доброе утро! — сказала она сонным голосом. Мэгги сползла с высокой табуретки и поцеловала ее в щеку.

— Садись здесь и ешь кукурузные хлопья, пока я сделаю тебе омлет. Тебе не следует…

— Мама, я беременна, а не умираю от чахотки, — сказала Тара. — Кукурузных хлопьев мне хватит.

— Знаю, я просто…

— Всегда-то ты беспокоишься! — Тара обняла мать. — Я открою тебе секрет. Нет никаких медицинских свидетельств, что выкидыши передаются по наследству. Ну, что важного сегодня произошло в мире? — спросила она у Стюарта.

— Газета освещает мой судебный процесс — на шестнадцатой странице, — сказал он, указывая на три коротких абзаца в нижнем левом углу.

Тара дважды прочитала эти три абзаца и сказала:

— Но они даже не упоминают твоего имени.

— Нет. В данный момент их больше интересует мой клиент, — признал Стюарт. — Но если его оправдают, все может измениться.

— Надеюсь, его не оправдают, — сказала Мэгги, разбивая второе яйцо. — По-моему, твой клиент мелкий подонок, и его надо на всю жизнь отправить в тюрьму.

— За то, что он украл семьдесят три доллара? — изумленно спросил Стюарт.

— У беззащитной старушки.

— Но это была его первая кража.

— Ты имеешь в виду: первая кража, на которой он попался, — поправила Мэгги.

— Знаете, Мэгги, вы могли бы стать первоклассным обвинителем, — сказал Стюарт. — Вам не нужно было брать годичный отпуск; вам нужно было вместо этого поступить на юридический факультет. Хотя я подозреваю, что пожизненное заключение за кражу семидесяти трех долларов не всем придется по вкусу.

Послышался глухой стук о коврик у входной двери.

— Я возьму почту, — Стюарт встал из-за стола.

— Стюарт прав, — сказала Тара, когда Мэгги поставила перед ней тарелку с омлетом. — Тебе не нужно тратить время на то, чтобы быть бесплатной экономкой. Ты слишком умна для этого.

— Спасибо, дорогая, — ответила Мэгги, возвращаясь к плите и разбивая еще одно яйцо. — Но мне доставляет удовольствие жить с вами. Надеюсь, я вам не докучаю.

— Конечно, нет, — возразила Тара. — Но уже прошло полгода с тех пор…

— Знаю, дорогая, но мне нужно еще немного времени, прежде чем я смогу вернуться в Вашингтон. К осеннему семестру я буду в форме.

— Но ты не принимаешь приглашений даже на то, что тебе доставило бы удовольствие.

— Например?

— На прошлой неделе мистер Мур пригласил тебя в оперу на «Фиделио», и ты ему сказала, что в этот вечер ты занята.

— Честно говоря, не помню, чем я была занята.

— А я помню. Ты сидела у себя в комнате и читала «Улисса».

— Тара, Ронни Мур очень симпатичный человек, и я не сомневаюсь, что свою работу в банке он делает отлично. Но ему совсем не нужно проводить целый вечер с женщиной, которая все время думает, как ей недостает твоего отца. И точно так же мне не нужно проводить с ним целый вечер и слушать, как он обожал свою покойную жену — не помню, как ее звали.

— Элизабет, — сказал Стюарт, возвращаясь с утренней почтой. — Ронни очень милый человек.

— И ты туда же! — воскликнула Мэгги. — Пора бы вам обоим перестать беспокоиться о моей личной жизни.

Она поставила перед Стюартом еще больший омлет.

— Мне надо было бы жениться на вас, Мэгги, — Стюарт ухмыльнулся.

— И ты был бы мне более подходящим мужем, чем все, с кем ты пытаешься меня свести, — сказала она, погладив его по голове.

Стюарт засмеялся и начал сортировать письма; большинство из них было для него. Два письма он передал Таре и три — Мэгги; свои письма он отодвинул вбок, чтобы сначала прочесть спортивную страницу «Гералда».

Мэгги налила себе вторую чашку кофе и взялась за письма. Как всегда, она сперва рассмотрела марки, прежде чем решить, в каком порядке она вскроет письма. Две марки были с одинаковым портретом Джорджа Вашингтона. На третьей был изображен австралийский зимородок. Австралийское письмо она вскрыла первым. Прочитав его, она передала его Таре. Читая, Тара все шире и шире расплывалась в улыбке.

— Очень лестно, — Тара протянула письмо своему мужу. Стюарт быстро прочел его.

— Да, очень. Ну, и что вы ответите?

— Я отвечу, что я не ищу работу, — сказала Мэгги. — Но сначала я должна узнать, кого из вас мне за это благодарить. — Она помахала письмом.

— Не виновна, — сказала Тара.

— Mea culpa,[60] — признался Стюарт; он давно уже понял, что обмануть Мэгги ему не удастся: она всегда в конце концов узнавала правду. — Я увидел в «Гералд» объявление о конкурсе на эту должность и подумал, что у вас достаточный опыт для этой работы. Даже, пожалуй, чересчур большой опыт.

— Ходят слухи, что глава приемной комиссии в конце этого академического года уходит на пенсию, — сказала Тара. — Так что очень скоро они будут искать замену. Кто бы ни поступил на эту должность…

— А теперь послушайте меня, — сказала Мэгги, начиная убирать тарелки. — Я в годичном отпуске, а в августе я собираюсь вернуться в Вашингтон и продолжать свою работу в качестве главы приемной комиссии в Джорджтаунском университете. Так что Сиднейскому университету придется подыскать кого-нибудь другого.

Она села и начала вскрывать второе письмо.

Мэгги вынула из конверта чек на 277 тысяч долларов, подписанный министром финансов США. Как объяснялось в сопроводительном письме, это была «полная компенсация» за потерю мужа, который погиб при исполнении служебного долга в качестве сотрудника ЦРУ. Где им понять, что означают слова «полная компенсация»?

Ни Тара, ни Стюарт не сказали ни слова.

Мэгги быстро вскрыла третье письмо. Она припасла его под конец, узнав по старинной машинке, кто его написал.

Тара подтолкнула Стюарта локтем.

— Если не ошибаюсь, ежегодное любовное письмо от доктора О’Кэйси, — сказала она театральным шепотом. — Не знаю, как он ухитрился узнать ее адрес.

— Я тоже, — сказала Мэгги с улыбкой. — По крайней мере, с ним мне не нужно притворяться. — Она открыла конверт.

— Жду вас обеих на улице через час, — сказал Стюарт, взглянув на часы. — Я заказал столик в кафе у моря на час дня.

— Будет выполнено, господин и повелитель! — нежно вздохнула Тара.

Стюарт хотел было шлепнуть ее по голове газетой, когда Мэгги воскликнула:

— О Боже!

Стюарт и Тара посмотрели на нее с изумлением. В ее устах это было почти богохульство.

— Что такое, мама? — спросила Тара. — Он снова предлагает тебе руку и сердце, или после стольких лет он наконец женился на ком-то другом?

— Ни то ни другое. Ему предлагают работу на математическом факультете университета Нового Южного Уэльса, и он прилетает, чтобы поговорить с проректором, прежде чем принять решение.

— Отлично! — воскликнула Тара. — В конце концов, он красавец ирландец, и он всегда тебя обожал. И, как ты нам не раз говорила, папа с трудом тебя у него отбил. Чего еще тебе желать?

— Боюсь, это не совсем так, — сказала Мэгги.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Тара.

— Это правда, он был красивый, и он отлично танцевал, но он был такой зануда!

— Но ты всегда говорила…

— Я знаю, что я тебе говорила, — сказала Мэгги. — И нечего на меня так смотреть, юная леди. Я уверена, ты иногда дразнишь Стюарта, когда рассказываешь ему о том молодом официанте из Дублина, который…

— Мама! Во всяком случае, он теперь…

— Теперь он — что? — спросил Стюарт.

— Лектор в Тринити-коледж в Дублинском университете, — сказала Тара. — И, мало того, он счастливо женат, и у него трое детей. Ты вряд ли сможешь сказать такое про большинство твоих бывших подружек.

— Верно! — признал Стюарт. — Так скажите мне, — он обратился к Мэгги, — когда доктор О’Кэйси прибывает в страну Оз?

Мэгги снова развернула письмо и прочла:

— «Я лечу из Чикаго четырнадцатого, прибываю пятнадцатого».

— Но это сегодня! — воскликнул Стюарт.

Мэгги кивнула и продолжала:

— «Я проведу в Сиднее ночь и на следующее утро встречусь с проректором, а потом вернусь в Чикаго».

Мэгги подняла голову от письма.

— Он улетит назад, прежде чем мы вернемся домой после уик-энда.

— Жаль, — сказала Тара. — После всех этих лет я бы хотела познакомиться с преданным доктором Декланом О’Кэйси.

— У тебя еще есть возможность с ним познакомиться, — Стюарт взглянул на часы. — Когда приземляется самолет?

— В одиннадцать двадцать сегодня утром, — сказала Мэгги. — Боюсь, мы не успеем. И он не написал, где он остановится, так что я не смогу с ним связаться до того, как он улетит домой.

— Не отчаивайтесь, — сказал Стюарт. — Если мы выедем через десять минут, то домчимся до аэропорта как раз к прибытию самолета. Можно пригласить его пообедать вместе с нами.

Тара посмотрела на мать, которая, судя по ее виду, была не в восторге от этой идеи.

— Даже если мы успеем его встретить, он наверняка откажется. Возможно, он будет плохо чувствовать себя после такого длинного полета, да еще через столько часовых поясов, а ему еще нужно подготовиться к завтрашней встрече с проректором.

— Но попытка — не пытка, — улыбнулась Тара.

Мэгги сложила письмо, сняла передник и сказала:

— Наверно, ты права, Тара. После стольких лет это наименьшее, что я могу сделать.

Она улыбнулась дочери, вышла из кухни и поднялась наверх.

У себя в комнате она открыла шкаф и выбрала свое любимое платье. Она не хотела, чтобы Деклан воспринял ее как пожилую женщину — хотя это было глупо, потому что она была пожилой, такой же, как и он. Она посмотрела на себя в зеркало: вполне прилично для пятидесяти одного года. Она не прибавила в весе, но за последние полгода у нее на лбу появилось несколько новых морщин.

Спустившись вниз, Мэгги увидела, как Стюарт расхаживает взад и вперед по прихожей. Она знала, что машина уже будет готова: даже двигатель наверняка будет запущен.

— Тара, пошли! — закричал он, похоже, что уже в третий раз.

Тара появилась на лестнице, улыбнулась, и нетерпение Стюарта в момент улетучилось.

Забираясь в машину, Тара сказала:

— Я жду не дождусь встречи с Декланом. У него даже в имени есть что-то романтичное.

— В свое время и мне так показалось, — сказала Мэгги.

— «Что значит имя?»[61] — улыбнулся Стюарт и вывел машину из подъездной дорожки на улицу.

— Очень много значит для урожденной Маргарет Дейдре Берк, — ответила Мэгги; Стюарт засмеялся, и Мэгги добавила: — Когда я была студенткой, я однажды написала письмо самой себе, адресованное «доктору и миссис Деклан О’Кэйси». Но это не сделало Деклана более интересным.

Она нервно поправила прическу.

— Но, может быть, — спросила Тара, — после всех этих лет доктор О’Кэйси стал остроумным, мужественным и практичным?

— Вряд ли, — ответила Мэгги. — Я думаю, он скорее стал морщинистым и напыщенным и все еще остался девственником.

— Откуда вы знаете, что он был девственником? — спросил Стюарт.

— Он постоянно об этом говорил, — ответила Мэгги. — Для него романтический уик-энд заключался в том, чтобы сделать научный доклад по тригонометрии на математической конференции.

Тара рассмеялась.

— Хотя, честно говоря, твой отец был не опытнее, чем Деклан. Нашу первую ночь мы провели на скамейке в парке, и единственное, что я тогда потеряла, — это мои шлепанцы.

Стюарт так хохотал, что чуть не ударил машину о бортик тротуара.

— Я даже узнала, как Коннор потерял свою девственность, — продолжала Мэгги. — Это была девушка по кличке «Безотказная Нэнси», — прошептала она с притворной доверительностью.

— Не может быть, что он сам вам это сообщил, — недоверчиво сказал Стюарт.

— Конечно, нет. Я об этом никогда не узнала бы, если бы как-то вечером он не опоздал с футбольной тренировки. Я решила оставить записку у него в шкафчике и на внутренней стороне дверцы нашла нацарапанное имя Нэнси. Но я не имела права жаловаться. Когда я обследовала шкафчики других футболистов, я увидела, что у Коннора было нацарапано меньше всего имен.

Тара чуть не лопнула от смеха и попросила мать перестать шутить.

— Когда твой отец в конце концов…

К тому времени, как они доехали до аэропорта, Мэгги исчерпала весь запас своих историй о соперничестве между Декланом и Коннором и стала тревожиться о том, как она встретит своего партнера по танцам после стольких лет разлуки.

— Мама, хочешь, я пойду с тобой? — спросила Тара.

— Нет, спасибо, — Мэгги покачала головой и быстро пошла к автоматическим дверям, чтобы не иметь времени передумать.

Она проверила расписание прибывающих самолетов. Самолет рейса 815 компании «Юнайтед Эйрлайнз» приземлился вовремя, в одиннадцать двадцать. Сейчас было почти одиннадцать сорок. Ни разу в жизни она не приезжала в аэропорт встречать кого-нибудь так поздно.

Чем ближе она подходила к выходу для прилетающих, тем медленнее она шла — в надежде, что у Деклана будет время выйти до ее прихода. Она решила должным образом подождать пятнадцать минут, а потом вернуться к машине. Она стала рассматривать выходивших пассажиров: молодых — радостных и взбудораженных, с досками для серфинга под мышкой; людей средних лет — деловитых и озабоченных, следящих, чтобы дети не разбежались; старых — медлительных и задумчивых. Мэгги начала беспокоиться, узна́ет ли она Деклана. А может быть, он уже прошел мимо? В конце концов, они не виделись больше тридцати лет, и он явно не ожидал, что его кто-нибудь встретит.

Она снова посмотрела на часы. Пятнадцать минут уже почти прошло. Она начала думать о том, как в Кронулле она съест тарелку спагетти, выпьет бокал шардоне и подремлет, пока Тара и Стюарт будут заниматься серфингом. И тут она увидела, как из дверей выходит однорукий человек.

У Мэгги подкосились ноги. Она смотрела на человека, которого не переставала любить, и боялась упасть в обморок. У нее на глаза навернулись слезы. Ей не нужно было никаких объяснений. Это будет потом, много позже. Она побежала к нему навстречу, не видя никого вокруг. Как только он ее увидел, он улыбнулся знакомой улыбкой.

— О Боже мой, Коннор! — сказала она, протянув к нему руки. — Скажи мне, что это правда. Боже, скажи, что это правда.

Коннор крепко сжал ее правой рукой; левый рукав у него был пустой.

— Это правда, дорогая Мэгги! — сказал он с сильным ирландским акцентом. — К сожалению, хотя президенты могут сделать почти все, что угодно, но если они тебя похоронят, приходится на некоторое время исчезнуть и взять другое имя.

Он отпустил ее и посмотрел на женщину, которую он мечтал обнять вот уже целых шесть месяцев.

— Я решил взять имя Деклана О’Кэйси — университетского преподавателя, который получил новую должность в Австралии. Я помню, как ты мне однажды сказала, что больше всего на свете ты хотела быть миссис Деклан О’Кэйси. Я также уверен, что австралийцы не будут слишком усердно проверять мои математические способности.

Мэгги посмотрела на него сквозь слезы, не зная, смеяться ей или плакать.

— Но письмо, письмо! — сказала она. — Буква «е» со щербинкой. Как ты…

— Да, я подумал, что тебя это позабавит, — сказал Коннор. — После того как я увидел в «Вашингтон Пост» твою фотографию у могилы напротив президента и потом прочел душещипательные восхваления твоего покойного мужа, я подумал: «Деклан, мой мальчик, это — твой последний шанс жениться на молодой Маргарет Берк из Ист-Сайда». — Он улыбнулся. — Ну, так как же, Мэгги? Ты выйдешь за меня замуж?

— Коннор Фицджералд, тебе нужно многое мне объяснить.

— Да, миссис О’Кэйси. И у нас впереди целая жизнь.

Примечания

1

Х. Эскобар. Немедленный заем. Основано в 1946 году (исп.).

2

Площадь Боливара, пожалуйста (исп.).

3

Футбольные термины — «нарушение», «аут» и «гол» (исп.).

4

Большое спасибо (исп.).

5

Пожалуйста, прошу не беспокоить (исп.).

6

Боже храни Колумбию! (исп.).

7

Нет, сеньор, извините, нельзя войти (исп.).

8

Цокольный этаж (исп.).

9

United Press International — Объединенная международная пресса.

10

В Лэнгли (пригороде Вашингтона) помещается Центральное разведывательное управление.

11

Эллис-Айленд — остров в нью-йоркской гавани, на котором в начале XX века высаживались с кораблей и проходили проверку иммигранты, приехавшие в США.

12

Саут-Бенд — город в штате Индиана, где находится университет «Нотр-Дам».

13

Джованни Беллини (1430–1516), Лоренцо Бернини (1598–1680), Бернардо Луини (?–1532) — итальянские художники.

14

С высшим отличием (лат.).

15

Кэмп-Дэвид — воскресная резиденция президента США под Вашингтоном.

16

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) был директором Федерального бюро расследований с 1924 года до своей смерти.

17

Мать Тереза (1910–1997) — католическая монахиня, символ добросердечия и бескорыстия, активно занималась благотворительной деятельностью в пользу индийских бедняков, за что в 1979 году была удостоена Нобелевской премии мира.

18

Джорджтаун — пригород города Вашингтона.

19

Эллиптическая ограда, которая опоясывает Белый дом с южной стороны.

20

Генри Мур (1898–1986) — английский скульптор, создатель многих монументальных бронзовых и каменных скульптур.

21

Уинслоу Хомер (1836–910), Джордж Уэсли Беллоус (1882–1925), Эдуард Хоппер (1882–1967) — американские художники.

22

Огастес Сент-Годенс (1848–1907) — американский скульптор, создавший памятник полковнику Шоу и его солдатам. Роберт Гулд Шоу (1837–1863), командир 54-го массачусетского полка — первого негритянского полка в период Гражданской войны 1861–1865 гг., — погиб вместе с почти половиной своего полка в сражении 18 июля 1863 года. Этот памятник находится в парке «Бостон-Коммон» в Бостоне, а его копия — в Национальной галерее.

23

Александер Колдер (1898–1976) — американский скульптор, создатель, в частности, подвесных колышущихся фигур — т. н. «мобилей».

24

Кронулла — приморский пригород Сиднея в Австралии.

25

В США докторская степень (PhD.) примерно соответствует кандидатской степени в России.

26

Уолтер Сэвэдж Лэндор (1775–1864) — английский поэт и эссеист.

27

Тара — холм в Ирландии, игравший важную роль в ирландской истории. В частности, в первые пять веков нашей эры там был замок, в котором жили ирландские короли — в том числе король Кормак (правил в 254–277 гг.) — первый законодатель Ирландии.

28

Розовый сад — сад при Белом доме.

29

Нежелательное лицо (лат.).

30

Округ Колумбия — федеральный округ, в котором находится столица США город Вашингтон.

31

Промежуточные выборы — выборы всех членов Палаты представителей, части сенаторов и губернаторов, проводящиеся в середине четырехлетнего срока правления президента США.

32

День благодарения — праздник и выходной день в США в память о богатом урожае, который получили первые американские колонисты в 1621 году; отмечается в четвертый четверг ноября.

33

Ричард Уиттингтон (?–1423) — легендарная фигура в английской истории, трижды лорд-мэр Лондона на рубеже XIV и XV веков, завещавший свое огромное состояние на благотворительные цели.

34

Пласидо Доминго (р. 1941) — знаменитый испанский оперный тенор.

35

Леонард Слаткин (р. 1944) — американский дирижер, работавший в Сент-Луисском симфоническом оркестре, а в 1996–2004 гг. — дирижер Национального симфонического оркестра в Вашингтоне.

36

Галерея Коркорана и коллекция Филлипса — художественные музеи в Вашингтоне, основанные соответственно в 1870 и 1897 гг.

37

Стадион Кука — стадион в Лендовере, штат Мериленд, неподалеку от Вашингтона, построенный предпринимателем Джоном Кентом Куком (1912–1997), владельцем популярной футбольной команды «Краснокожие», и открытый в сентябре 1997 года.

38

Как рассказывается в Библии, когда Моисей вел евреев из Египта, воды Красного моря расступились и пропустили их (Исход, гл. 14, ст.21–22).

39

Билл (Уильям Генри) Гейтс (род. 1955) — американский предприниматель, который создал «Микрософт» — компанию программного обеспечения компьютеров. В 90-х годах XX века Гейтс считался самым богатым человеком на свете (пока в 2007 году, по данным журнала «Форчун», его не опередил мексиканский миллиардер Карлос Слим).

40

Греческое блюдо — печеная баранина с баклажанами.

41

Спагетти алье-олья — спагетти с луком и оливковым маслом.

42

Эдуард Тернер (род. 1938) — американский миллиардер, владелец десятков газет, журналов и телевизионных каналов, крупный филантроп.

43

Хиллари Боукер — популярная американская тележурналистка — комментатор и итервьюер компании CNN.

44

Чарли (Чарлз) Гибсон (род. 1943) — популярный комментатор телевизионной компании «Эй-би-си», который в 1999–2006 гг. вел программу «Доброе утро, Америка».

45

Кевин Ньюмен (род. 1959) — в 1999–2006 гг. диктор последних известий телевизионной компании «Эй-би-си».

46

Лиза Мак-Ри (род. 1961) — тележурналистка компании «Эй-би-си», в 1997–2004 гг. выступавшая вместе с Ньюменом в программе «Доброе утро, Америка».

47

На Олимпийских играх 1998 и 1999 годов финский спортсмен Аки Парвиайнен (род. 1974) завоевал золотую медаль за метание копья.

48

Намек на детскую книгу американского писателя Лаймана Фрэнка Баума (1856–1919) «Волшебник страны Оз» (1900), где Оз — это волшебная сказочная страна. Так в Америке называют Австралию.

49

Страдивариус — латинизированное имя Антонио Страдивари (1644–1737), знаменитого итальянского скрипичного мастера, на инструментах которого играли (и играют) многие великие скрипачи.

50

Эмбарго — здесь: запрет журналистам публиковать речь до ее произнесения.

51

«Упаковщики из Грин-Бея» — американская футбольная команда, возникшая в 1919 году в городе Грин-Бей (штат Висконсин) на базе упаковочной компании «Экми Пэкинг Компани».

52

Стадион «Гриффит» построен в Вашингтоне в 1911 году, снесен в 1965 году. Он был базой команды «Краснокожих» 24 сезона, с 1937 по 1960 гг.

53

«Джамбо-Трон» — гигантский видеоэкран, используемый на стадионах и у концертных залов для показа крупных планов матчей или спектаклей. «Джамбо-Трон» был разработан японской корпорацией «Сони».

54

Тони Корнхайзер (рожд. 1948) — американский спортивный журналист, работавший для газеты «Вашингтон Пост», а также для радио и телевидения.

55

Винс Ломбарди (1913–1970) — знаменитый футбольный тренер. В 1934–1969 годах он был тренером «Упаковщиков из Грин-Бея» и сделал эту команду одной из лучших в стране. В 1969 году он стал тренером «Краснокожих», которыми руководил один год.

56

«Звездное знамя» (The Star-Spangled Banner) — американский национальный гимн.

57

Смитсоновский институт — научное учреждение в Вашингтоне, открытое в 1846 году на средства, оставленные правительству США по завещанию английским химиком и минералогом Джеймсом Смитсоном (1765–1829). Институт включает ряд музеев (Национальная художественная галерея, музей авиации и космонавтики, исторический музей и др.), а также устраивает выставки.

58

Плутарх в жизнеописании Цезаря рассказывает (как и Шекспир в трагедии «Юлий Цезарь»), что когда Цезарь шел по Капитолию в Сенат, где его ждали заговорщики, его по пути все время задерживали разные люди, передававшие ему прошения, но Цезарь в конце концов пришел в Сенат, где и был убит.

59

Уолтер Рид (1851–1902) — американский военный врач, который в 1900 году доказал, что малярию вызывает укус москита. Именем Рида назван военный госпиталь в Вашингтоне.

60

Моя вина (лат.).

61

«Что значит имя?» — слова Джульетты из трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта».

Content

Джеффри Арчер
Одиннадцатая заповедь

Часть первая Игрок в команде

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая В одиночку

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Часть третья Наемный убийца

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть четвертая Живые и мертвые

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Примечания