Симона Вилар

Рыцарь света

От автора

Высокое Средневековье — эпоха яркая, колоритная: возникают рыцарские ордена, устанавливается кодекс рыцарской чести и рождается культ прекрасной дамы, но в этот же период ожесточаются династические споры и в результате кровавых войн и хитроумных интриг перекраивается карта Европы. Для писателя это широкое поле для фантазии, а для историка — увлекательная работа. Роман «Рыцарь света» является продолжением «Леди-послушницы», но написан он мною как вполне самостоятельное произведение.

Главные герои моего романа — молодая пара Артур и Милдрэд. Юноше-сироте, воспитаннику монастыря, надо во что бы то ни стало получить рыцарское звание, дабы стать вровень с его избранницей леди Милдрэд Гронвудской, одной из самых завидных невест Англии. Девушке такого положения невозможно снизойти до простолюдина Артура ни по взглядам, ни по социальному статусу. Но сердце юной леди — вопреки законам и условностям — все равно принадлежит ее обаятельному возлюбленному, а потому Милдрэд готова поддержать Артура во всем, только бы однажды иметь право открыто объявить о своем выборе…

Судьбы вымышленных героев я показала на фоне реальных исторических событий. Вместе с ранее написанными книгами «Леди-послушница» и «Поединок соперниц» роман «Рыцарь света» дает представление об Англии первой половины XII века, о сложности взаимоотношений власть имущих потомков завоевателей острова — норманнов, и основного населения — саксов. Причем события происходят во время долгой гражданской войны, когда за трон сражаются две династии — дома Блуа, представителями которого являются узурпировавший трон король Стефан и его наследник Юстас, и их соперники из Анжуйского клана — кузина Стефана Матильда Анжуйская и ее выросший и настроенный добиться победы сын Генрих Плантагенет. Так что участие реальных исторических персонажей в сюжете — вполне оправданный прием для того, чтобы передать дух того времени, столь отличающийся от принятых нами сегодня правил и понятий.

Работая над книгой, я обращалась к документальным источникам и научным трудам, читала художественную литературу о том времени: мне нравилось изучать непростые характеры исторических лиц той далекой эпохи, хотелось составить о них собственное мнение, чтобы показать их живыми людьми, со слабостями и достоинствами. Ведь мои персонажи из прошлого — будь то вымышленные или реальные — такие же, как и мы с вами, пусть и жили они много столетий назад, иначе вели себя, добивались иных целей… Следуя за историей и хронологией, я стремилась сделать свое повествование динамичным, а сюжет — увлекательным, чтобы вы смогли окунуться в то далекое прошлое, ощутить аромат времени и сопереживать героям, которые станут вам понятными и близкими.

С уважением, Симона Вилар

Глава 1

Апрель 1150 года

Ворота закрылись с тягучим скрипом. Трое путников оказались на дороге среди ревущего над морем и скалистой пустошью ветра. Они стали подниматься по тропе, уводящей от похожего на груду камней мрачного замка.

— Вот мы и побывали в замке Тинтагель, — тонким фальцетом произнес один из них, стараясь перекричать шум ветра и грохот волн, бьющихся о скалы. — Ну что, Артур, доволен, что увидел замок, где родился твой легендарный тезка? [1]

При этом говоривший стягивал под подбородком завязки облегающей кожаной шапочки, а ветер трепал его выбившиеся рыжие волосы. Он щурился, отчего темные глаза казались щелочками, а очень светлую кожу даже холод не разрумянил, и веснушки на носу выглядели почти черными.

— Ну так как, Артур, — хлопнул он по плечу своего более высокого спутника, — веришь после этого легендам? А вот я не ожидал, что Тинтагель окажется такой дырой, да еще и у самого черта на куличках.

— Отстань от Артура, Рис, — одернул рыжего третий спутник, одетый в линялую бенедиктинскую сутану. — Мы сами согласились приехать сюда и передать послание Херефорда Реджинальду Корнуоллскому. Кто же знал, что граф покинет обжитый Лонсестон и переберется сюда? Здесь даже дорог подходящих нет. Вот и пришлось оставить наш фургон и шлепать среди пустошей в этакую глушь. А этот граф еще и оказался негодным христианином, взял послание и выставил нас за порог. Хорошо хоть покормили. Н-да, неприветливое местечко, клянусь задницей Папы и всеми чертями ада!

Монах ругался почти во весь голос, перекрикивая шум моря и вой ветра. Хотя и в обычной обстановке он был ворчуном. Его лицо, крупное и угрюмое, редко когда освещалось улыбкой. Он носил черную сутану бенедиктинца, но по сути давно уже не был монахом, поскольку предпочитал странствовать по свету, перебиваясь случайными заработками. Но сейчас, в начале апреля, его толстая шерстяная сутана с капюшоном и плотным скапулярием [2]неплохо ему служила, оберегая от порывов резкого ветра.

Третий спутник, Артур, ничего не ответил. Длинноногий и гибкий, он опередил своих спутников и шел, одной рукой удерживая у горла капюшон плаща, а второй опираясь на окованный металлом длинный шест. Сильный ветер бросал на глаза темные пряди, но, несмотря на мрачное выражение лица, он казался привлекательным: прямые как стрелы брови, правильной формы нос, красиво очерченные губы, выразительные карие глаза. Правда, сейчас взгляд Артура был несколько отрешенным и он, не отзываясь на голоса спутников, глядел только вперед.

— Артур, да не беги ты так! — крикнул ему вдогонку монах. — И если уж Реджинальд Корнуоллский не дал нам приюта, то, может, стоит поискать убежища там. — Он махнул рукой в сторону жавшихся в отдаленной низине хижин.

Артур обернулся и отрицательно покачал головой.

— Послушай, Метью, и ты, Рис, у меня такое чувство, что не стоит нам тут задерживаться. Не понравилось мне, как нас принял граф Корнуоллский. Я ведь ранее уже бывал тут посланцем, и он вел себя совсем по-другому. А теперь… Забился в эту глушь, принял нас так, словно опасался чего-то, да и послание прочитал украдкой, будто не хозяин в собственном замке и его что-то страшит. И похоже, я понял, что его пугает. Вернее — кто. Видели стоявшего за креслом графа крестоносца? Заметили, как на него оглядывался высокородный Корнуолл? Нет, друзья, чует мое сердце, тут что-то неладно. И чем скорее мы унесем отсюда ноги, тем сохраннее будут головы на наших плечах.

В отличие от спутников он говорил негромко, и ветер унес половину его слов. Но и то, что они услышали, заставило их поторопиться. Артур лучше их разбирался в перипетиях этой многолетней борьбы за трон Англии. В прошлом году он даже сражался за одного из претендентов, Генриха Плантагенета, пока тот не оставил свои попытки и не уехал в Нормандию. Королем же остался Стефан Блуаский.

Некогда сей монарх захватил корону Англии вопреки воле умершего короля Генриха I [3]. Однако правление его не было мирным. Сначала дочь и наследница покойного монарха вела с ним войну за свои права, потом борьбу продолжил ее подросший за эти годы сын Генрих. И это помимо прочих могущественных лордов, которые становились на сторону то одного претендента, то другого и вели войну на свой страх и риск.

Одним из таких лордов был граф Роджер Херефорд, союзник молодого Генриха. Именно по его поручению прибыла в Корнуолл эта троица, передав тайное послание. Задание было опасное, однако Херефорд хорошо платил. Другое дело, что там, где вершат дела сильные мира сего, простым исполнителям лучше держаться в тени.

Когда посланцы удалились от замка Тинтагель и поднялись на взгорье над морем, ветер резко стих. Подобные перемены погоды не редкость в Корнуолле. И теперь путники шли по тропинке среди цветущих кустов дрока, унизанных сверху донизу золотистыми цветами, словно зажженными крохотными свечками. Воздух вокруг стал мягким, наполненным запахами с наскальных пастбищ и ароматом морской соли. Солнце уже садилось, и небо над морем розовело нежными закатными красками.

Рыжий Рис даже запел, так хорошо стало на душе. Артур тоже замедлил шаг и, откинув капюшон, тряхнул своими длинными черными волосами. Только Метью по-прежнему ворчал: дескать, уже вечереет, к ночи они все одно никуда не попадут, так не лучше ли поискать где-то укрытия, пока неверная корнуоллская погода опять не преподнесла новый сюрприз. Да и тучи на востоке ему совсем не нравятся.

Туча настигла их скорее, чем они могли ожидать, и вновь заревел ветер. Путники уже удалились с побережья и брели через вересковую пустошь, вокруг которой росли одинокие нагие деревья, принявшие причудливые, вымученные на непрестанном ветру позы. Порой среди верещатников виднелись странные каменные столбы, казавшиеся на фоне неба сломанными зубами сказочного чудовища.

Быстро темнело. И с темнотой усиливался ветер, вскоре превратившийся в настоящий шквал. Уже трудно было что-либо разглядеть, а потом пошел ливень, холодный и пронизывающий.

Шедший впереди Артур едва не упал, ощутив под ногой пустоту. При вспышке молнии он заметил, что стоит на краю оврага, по дну которого к морю течет бурный поток.

— Надо где-то укрыться! — крикнул Артур и начал осторожно спускаться.

В овраге ветер не так набрасывался на путников, но пробираться в темноте было весьма рискованно. И тут при вспышке очередной молнии Артур разглядел в стороне от бурлящего потока нависавшую над землей широкую скалу, под которой можно было укрыться. Кое-как добравшись туда, они обнаружили, что среди углублений в камнях было немало нанесенных ветром веток. Значит, им удастся развести костер и обсушиться. Именно это они и сделали.

— Все же Господь нас любит, если вовремя послал такое убежище, — весело заметил Рис.

Они сгрудились возле небольшого костерка, поворачиваясь к огню то одним боком, то другим. Когда грохот стихии усилился, монах Метью определил, что дождь перешел в град.

— Вы только поглядите, что творится! — Он показал спутникам одну из градин, величиной с голубиное яйцо. — Наверное, его милости Реджинальду Корнуоллскому сейчас сладко почивать на меховых покрывалах, небось и думать забыл об отправленных в ночь посланцах графа Херефорда.

— С чего бы это он нас вспоминал? Выгнал — и сразу забыл. Так, Артур?

Юноша не отвечал. Присев у огня, он смотрел на языки пламени, отражавшиеся в его темных глазах, как в слезах. А может, это и были слезы?

Его приятели переглянулись.

— И когда его попустит? — вздохнул Рис. — Пора бы уже смириться. Клянусь истинной верой, эта синеглазая саксонка околдовала нашего Артура.

— Да и он хорош. Надо же, влюбился в благородную! Сколько раз я ему твердил, что гронвудская леди не для него. А он все места себе не находит.

Они негромко переговаривались, стоя под навесом скалы, их голоса заглушал рев стихии и шум протекавшего неподалеку ручья. Но Артур словно забыл о них. Он вспоминал.

Прошлым летом, вернувшись с Рисом и Метью после очередного задания в славный город Шрусбери, он встретил девушку, которая завладела его сердцем. Милдрэд звали ее. Леди Милдрэд Гронвудская, прекрасная саксонка, которая пребывала в обители Святой Марии Шрусберийской, пока шли переговоры насчет ее будущего брака с графом Роджером Херефордским. Что могло связывать бродягу Артура и невесту графа? Разве что необъяснимое чувство, какое вдруг нахлынет, подарит надежду, заставит мечтать и замирать в предвкушении счастья. Или от невозможности счастья…

Но тогда ни Артур, ни Милдрэд особо не задумывались, просто искали встреч, стремились быть вместе, ловили каждый миг краткого счастья… Краткого… Ибо хотя свадьба Милдрэд с графом Херефордом не состоялась, все равно наследница столь огромного состояния, земель и подвластных людей не могла стать женой безродного бродяги Артура. Она сама сказала ему об этом, как и дала понять, что у них есть небольшая лазейка для сближения. Артур может попытать счастья на войне, поступив в войско Генриха Плантагенета. И если он отличится, то однажды сможет стать рыцарем. Тогда, возможно, его причислят к благородному сословию и леди Милдрэд сама попросит за него своего отца, барона Гронвудского; она будет умолять его позволить им обручиться.

Сначала судьба как будто благоволила влюбленным. В той страшной разорительной войне, какую против короля вел Генрих, Артур смог выслужиться, и разговоры о его посвящении в рыцари и впрямь велись. Но неожиданно Генрих вынужден был все оставить и уехать. Для Артура и Милдрэд это означало крах всех надежд. Теперь юная леди должна была оставить Артура, и он в отчаянии упрекал ее, решив, что она недостаточно сильно любит его. И все же Милдрэд доказала свою любовь, когда спасла жизнь Артура ценой обручения с нелюбимым саксонским таном [4]Эдмундом.

Юноша упросил свою милую отложить венчание. Он надеялся добраться до Генриха Плантагенета, который покровительствовал ему и обещал рыцарскую цепь и шпоры. Девушка заверила Артура, что готова ждать, и он через штормовое зимнее море отправился к Плантагенету в Нормандию. Сначала он прибыл в Руан, где, по слухам, Генрих после смерти отца вступал в права герцога и должен был принимать оммаж [5]от вассалов. Но оказалось, что принц уже принял присягу и уехал. Артур проведал, куда он двинулся, и поспешил в Турень. В чужой стране, никого не зная, не имея связей, он все же достаточно быстро прибыл в столицу края, город Тур, но только для того, чтобы узнать, что неугомонный Плантагенет покинул графство и отправился на Рождество в Париж. Артуру пришлось тоже поехать туда, и хотя он видел Генриха, когда тот вместе с королевской четой праздновал Рождество в аббатстве Сен-Дени, пробиться к нему не смог. Слишком много людей окружали новоявленного герцога Нормандского, вокруг него вращались самые именитые вельможи; к тому же намечался отъезд французского короля и королевы в Витри, и не успел Артур опомниться, как узнал, что французские монархи отбыли в Витри, а Генрих тут же последовал за ними. Некогда юный Плантагенет уверял, что страстно любит королеву Франции, поэтому готов следовать за ней куда угодно. И это несмотря на то, что Элеонора примирилась с королем Людовиком и ждала от него ребенка.

Артур постарался опять нагнать их, но, увы, поспевать за королевской кавалькадой ему, иноземцу без средств и связей, было очень трудно. Но он не сдавался, вновь и вновь месил грязь на разбитых дорогах под холодными зимними дождями. Напрасно. Ибо теперь все вокруг говорили, что Генрих чем-то разгневал французского короля, разругался с ним и уехал в графство Мен, чтобы судиться с непокорным братом Жоффруа.

Это была какая-то нескончаемая гонка. Деньги Артура таяли, время шло, и он понимал, что, пока он тут гоняется за неугомонным Плантагенетом, время уходит и его милую могут выдать за другого.

В начале весны Артур вернулся в Англию. Он был в полном отчаянии, когда прибыл в город Шрусбери, к своей покровительнице аббатисе Бенедикте. Эта женщина всегда принимала участие в судьбе Артура и знала, что он мечтает получить руку Милдрэд Гронвудской. Но когда он, усталый, отчаявшийся и опустошенный, просто пал матушке Бенедикте в ноги и поведал о всех своих горестях, она утешила его, пообещав посодействовать. Как? Он не узнал, ибо вскоре после встречи с ним его покровительница отбыла в неизвестном направлении, никому ничего не сказав.

Итак, юноша опять остался ни с чем. Метью и Рис, друзья Артура, советовали ему забыть саксонку. Не судьба, их брак невозможен, нереален — убеждали они его. Потом Метью напомнил, что некогда граф Херефордский покровительствовал Артуру, а потому, может, у него на службе их приятель чего-то и добьется.

Действительно, некогда Роджер Херефорд благосклонно относился к юноше, даже обещал посодействовать его возвышению. И вообще, их троица ранее пользовалась покровительством графа и он их ценил, поскольку они выполняли для него самые щекотливые поручения. Так почему бы вновь не пойти к нему в услужение? Однако когда они прибыли ко двору графа, ранее благоволивший Артуру Херефорд больше не проявлял к нему прежней милости. Граф не забыл, что одной из причин разрыва их с Милдрэд Гронвудской помолвки как раз и был этот обаятельный бродяга.

Артур тоже понимал, почему лорд держится столь холодно, и впал в полное уныние. Милдрэд ждала… А он ничего не мог сделать, чтобы добиться права предстать перед ней и получить надежду расторгнуть ее помолвку с таном Эдмундом Этелингом, как называли того саксы [6]. И хотя при расставании девушка пообещала держаться сколько сможет… Но теперь даже самому Артуру ее обещание казалось маловероятным. Она — послушная дочь своих родителей, а они при всей своей любви к ней вряд ли станут долго потворствовать прихотям заневестившейся красавицы.

А потом граф Херефорд вызвал их троицу к себе, приказал отправиться в Корнуолл и лично в руки передать тамошнему правителю особое тайное послание. При этом сказал, что щедро их наградит. Но Артур уже не верил. И если отправился в такую даль, то только потому, что бездействие изводило его, а Рису и Метью нужны были деньги.

В итоге они справились с поручением без всяких происшествий. Менее чем за неделю они добрались до столицы Корнуолла Лонсестона, и только тут у них произошло первое недоразумение. Выяснилось, что его милость куда-то отбыл, и никто не мог сказать куда.

— Что за привычка уезжать, даже не поставив в известность о своем местонахождении! — рассердился Артур. — Сначала уехала мать Бенедикта, теперь этот сводный брат императрицы словно растворился в туманах своего полуострова [7]. Слушайте, друзья, может, бросим все это и отдадим послание Херефорда кому-нибудь из людей короля Стефана?

— Не похоже, чтобы ты, парень, согласился бы изменить покровительствующему тебе лорду, — рассудительно заметил Метью. — Да и не будем мы служить Стефану, против которого не так давно сражались. Давно ли казни избежал?

Да, три с лишним месяца назад Артура едва не повесили. Тогда его спасла Милдрэд Гронвудская. И она его ждет… Возможно, им и вправду более повезет у графа Корнуоллского и тот отметит столь рьяных посланцев?

Вскоре они выяснили, что граф Реджинальд укрылся в полуразрушенном, неуютном Тинтагеле, сумели к нему добраться, но, как оказалось, ни о какой милости с его стороны не могло быть и речи. Их просто выставили вон.

— Артур, ты что, заснул или грезишь? — Метью потряс задумавшегося парня за плечо. — Слышишь? Сюда кто-то едет.

Юноша медленно поднял голову, откинул упавшие на глаза пряди. Кто-то едет? Что с того? Они тут в укрытии, их вряд ли заметят, кто бы это ни был.

Но все же во время безвластия любая встреча в пустынной местности могла таить в себе опасность. Поэтому Метью спешно затоптал угли костра, и они с Артуром укрылись за большим валуном под навесом скалы, откуда за дорогой уже наблюдал Рис.

Стояла глухая ночь. После пронесшегося ненастья стало так тихо, что казалось, будто даже вечно дующие над корнуоллским плоскогорьем ветры ушли на покой. Небо очистилось, луна тускло светила сквозь тучи, вычерчивая неровные края оврага, где притаились путники. Рядом по камням шумел бурный поток, но все же чуткое ухо Риса уловило перестук копыт, звон металла, отдаленное ржание лошади.

— Едут человека четыре, если не больше, — определил он. — Путь держат от Тинтагеля и, кажется, едут по той же тропке, по которой шли мы.

— Другой же тут нет, — заметил Артур.

— И чего им не спится? — буркнул Метью и поежился. Он бы уже давно почивал, если бы мог согреться во влажной сутане.

Не то чтобы приятели чего-то опасались. У Риса и Метью были дубинки и длинные ножи, а у Артура — окованный металлом шест, которым он умел ловко отбиваться. Бродячая жизнь приучила друзей не только к опасностям, но к осторожности.

Вскоре наверху оврага мелькнул отсвет огня. Всадники ехали на местных пони, освещая путь факелами; все были в шлемах и накидках, под которыми поблескивали нашитые на дубленую кожу доспехов бляхи. Под одним из них был крупный светлый жеребец, да и одет мужчина был как рыцарь: его длинная черная котта [8]не скрывала кольчуги, видны были стальные наплечники, поблескивали, словно чешуя, длинные рукава. Рыцарь был без шлема (тот висел сбоку, притороченный к седлу), его голову покрывал кольчужный капюшон, оставляя открытым лицо. Другие, простые солдаты, были в округлых цервельерах [9]поверх плотных шерстяных капюшонов.

— Это тот самый рыцарь-крестоносец, который бы с Корнуоллом, — заметил Рис, но Метью лишь шикнул на него. При этом оглянулся туда, где за камнем слабо мерцали угли костра. Вряд ли его заметят, но запах дыма могут почувствовать. С другой стороны, чего им опасаться, когда они сами были сегодня в Тинтагеле и этот рыцарь видел их? Но Артур ведь не зря сказал, что в замке что-то неладно, да и граф вел себя с этим рыцарем как-то странно, словно зависел от него или… опасался.

Конники стали спускаться по крутому склону. Их оказалось семеро, факелы были в руках первого и третьего; рыцарь ехал вторым, его черная котта ниспадала складками, плащ был откинут, и в отсветах пламени виднелся большой белый крест на груди. Спускались они осторожно, лошади недовольно ржали на крутой тропинке. В какой-то миг рыцарь отвлекся, успокаивая своего храпящего жеребца, и его спутники быстро обменялись какими-то знаками.

— Мы точно доберемся к утру в Лонсестон? — спросил крестоносец.

— На рассвете будем там, — ответили ему с заметным корнуоллским выговором.

— Хорошо. Я бы хотел как можно скорее отплыть на континент.

— Ваша воля, сэр.

И при этом они опять незаметно обменялись знаками.

Затаившиеся за камнем приятели переглянулись. Было в происходившем что-то странное.

Первый из всадников уже спустился к ручью. Его лохматый пони заупрямился, не желая вступать в бурливший поток. Но в этом месте были уложены валуны, по которым можно было перебраться на другую сторону, и всадник спешился, взяв пони под уздцы. При этом он оглянулся, и один из ехавших за крестоносцем солдат подал ему какой-то знак. Похоже, рыцарь что-то заметил в падавшей от факела тени.

— Что такое?

Ему ответили, чтобы он тоже сошел с лошади. Дно ручья каменистое и неровное, животных лучше вести в поводу, а сами они могут перебраться по камням.

Артур и его приятели находились совсем недалеко от начавшего переправу крестоносца и его провожатых. Они видели, как первый корнуоллец, освещая путь факелом, стал переходить по камням, увлекая за собой фыркающего пони. Потом спешился и ступил на камень рыцарь. Пламя факела осветило его обвитую кольчужным чулком ногу, звякнула шпора. Его огромный конь оказался послушнее пони, он только потряс гривастой головой, но покорно двинулся следом.

И тут стало видно, как один из всадников осторожно вынул тесак и, пришпорив лошадь, сделал быстрый замах. Его пони прыгнул в ручей, взметнув фонтан брызг, а воин с силой ударил крестоносца. Нападавший явно был не самым умелым воином, поскольку его удар пришелся на покрытое стальными пластинами плечо крестоносца. Лязгнул металл, острие тесака скользнуло к шее, но рыцаря спасло стальное плетение кольчужного капюшона с оплечьем. И все же он пошатнулся, но при этом успел проскочить под мордой своего коня, спрыгнул с камня в ручей, и в его руке оказался длинный меч. Теперь, стоя почти по пояс в воде, он не рассуждал, а ударил туда, куда смог дотянуться, — и поразил лошадь напавшего. Та взвилась на дыбы, рухнула, и, пока всадник барахтался под ней, выныривая из шумящей воды, крестоносец быстро нанес ему разящий удар. В то же мгновение шедший впереди проводник воспользовался тем, что крестоносец стоял к нему спиной, и быстро нанес ему удар тесаком в спину. Рыцарь громко вскрикнул, но даже не повернулся корпусом, а только стремительно направил меч острием к напавшему и сделал ловкий выпад. Проводник закричал, рухнул в ручей, и оброненный им факел тут же погас в потоке. Испуганный пони рванулся в сторону, сбив крестоносца; тот упал, но успел подняться. Теперь на него насели уже четверо оставшихся убийц.

Сейчас только один факел освещал происходящее, но и этого мечущегося света хватало, чтобы видеть, как рыцарь-крестоносец, стоя в воде, умело отбивается от наседавших на него мужчин и при этом сам наносит удары. Он смог отбить атаку одного из нападавших, резанул по ноге другого. И так резанул, что солдат стал орать, опрокинулся, упал с лошади; мелькнул обрубок его ноги, брызнула темная кровь. Когда раненого уносило течением, он продолжал дико кричать, но вскоре его вопли заглушил шум воды. Крестоносец продолжал в одиночку сражаться с убийцами и отбивался настолько ловко, что было ясно: это отменный воин. Даже будучи раненым, сбиваемый с ног бурным потоком, он умудрялся теснить противников.

— Если рыцарь выберется из ручья, — негромко шепнул Рис, — я готов поспорить, что он победит.

Артур промолчал. Ему не нравилось, когда несколько человек нападают на одного, но какое это имело отношение к ним? Здесь происходило нечто, о чем им не следовало знать. Ночь, глухое место, люди графа Корнуолла убивают гостя своего лорда. Но вот справятся ли они? Их осталось трое против раненого рыцаря, хотя Рис, возможно, и прав — этот крестоносец наверняка одолеет их.

В какой-то миг крестоносец отбил выпады троих конников и, когда они отступили, постарался пересечь поток и выбраться на другой берег ручья. Его конь поспешил следом, загородив собой хозяина. И тут один из всадников вонзил в шею коня меч. Огромный боевой конь взвился, пронзительно заржал и с шумом упал в воду.

Рыцарь закричал. И вместо того чтобы выбраться на сушу, кинулся назад.

— Проклятие! Вы убили моего верного Плуэ!

Он переживал из-за коня, когда надо было спасаться самому. Ибо теперь его окружили трое конников, они атаковали все разом, и крестоносец едва успевал отражать удары и уворачиваться. Его движения затрудняли стремительные воды, но он бился с таким неистовством, что всадникам пришлось отступить. Внезапно они переменили тактику, убрали свои короткие тесаки и взялись за копья. Теперь они могли колоть его, даже не приближаясь. Рыцарь отчаянно закричал.

— Так, надоело мне все это, — сказал Артур. — Пора!

Он вскочил на камень, за которым они укрывались, и кинулся туда, где происходила схватка. Согласны или нет были Метью и Рис, но они тут же поспешили следом.

Размахнувшись, Артур опустил тяжелый конец шеста на одного из всадников, и тот беззвучно рухнул. И пока Артур отскакивал от его разворачивающейся храпящей лошади, Метью что есть силы ударил по колену другого всадника. Тот взвыл и невольно склонился, а монах, обрушив на стальной цервельер противника следующий удар, оглушил его, а потом быстро добил парочкой сокрушительных ударов в висок. Оставшийся всадник с факелом, увидев, что к рыцарю подоспела подмога, попытался ускакать, но на него сверху со скалы прыгнул Рис, спихнул с лошади, а пока корнуоллец поднимался, к нему кинулся Артур. Он быстро повалил мужчину на землю и полоснул по горлу ножом.

Когда оглянулся, то увидел, что израненный крестоносец, пошатываясь, по-прежнему размахивает мечом, подступая к поспешившему было к нему Метью. Упавший факел давал слишком мало света, чтобы рыцарь мог рассмотреть, кто перед ним, а может, уже ничего не соображал, не слышал слов Метью, кричавшего, что они не люди графа. Артуру пришлось вмешаться. Перепрыгивая по темным камням переправы, он дотянулся длинным концом окованного шеста до крестоносца, оглушил его мощным ударом, и тот рухнул, а затем стал медленно всплывать. Метью тут же подхватил рыцаря под мышки, вытащил из воды.

Артур поднял слабо трепыхавшийся факел, взмахнул им, оживляя пламя, и огляделся. Кругом тела, фыркающие и мечущиеся вдоль ручья кони, оглушенный рыцарь. Вот в какую передрягу они попали.

Метью уложил бесчувственного крестоносца под навесом скалы, Рис кинулся ловить лошадей, а Артур стал разводить огонь. Когда костерок разгорелся, Метью уже обнажил голову рыцаря, побрызгал ему в лицо водой. Это был еще нестарый мужчина, с породистым привлекательным лицом и спутанными черными волосами. Он на миг приоткрыл темные глаза, поглядел на них, будто хотел что-то сказать, но потом голова его бессильно откинулась, а из уголка рта потекла темная струйка крови.

Вернулся Рис, таща за поводья лошадей, стал их привязывать. При этом говорил, что хорошо, что он подсуетился, а то один из этих пони уже потрусил по дороге на Тинтагель, а им сейчас совсем нежелательно, чтобы граф проведал о том, что в его планы кто-то вмешался.

— Да и лошадки нам достались трофейные. — Рис огладил одного из коренастых корнуоллских пони. — Жаль, что коня рыцаря убили. Роскошная была животинка.

И он поглядел туда, где к камням переправы прибило труп белого коня крестоносца. Потом, подумав, пошел к нему, стал отвязывать тюки у седла и закрытый цилиндрический шлем.

Рыцарь все не приходил в себя, а на губах его по-прежнему выступала кровавая пена.

— Плохо дело, — заметил монах. — Артур, помоги мне раздеть его. А ты, Рис, будь настороже. Мало ли кого еще принесет нелегкая из замка.

Они стали расшнуровывать на боку рыцаря котту. Она была из прекрасного черного сукна, на груди был нашит большой белый крест. Плащ у рыцаря был тоже черный, с роскошной бархатной подкладкой.

— Что у него за облачение? — спросил Метью. — Чем-то напоминает одеяние тамплиеров.

— Это рыцарь ордена госпитальеров, или иоаннитов, как их еще называют, — пояснил Артур. — Я встречал таких на континенте. Это тут, в Англии, обосновались только храмовники, а госпитальеров можно встретить и в Париже, и в Анжу. Тамошняя знать покровительствует этому ордену не меньше, чем наши вельможи храмовникам.

Они наконец сняли с рыцаря котту, и Метью сокрушенно покачал головой, увидев, что в нескольких местах сквозь кольчугу рыцаря сочится кровь. Когда они попытались стянуть ее и приподняли госпитальера, тот застонал и открыл глаза. При этом рыцарь закашлялся и из его рта полетела кровавая слюна. Но смотрел он теперь осмысленно.

— Кто вы?

— Мы друзья, — отозвался Артур. — На вас напали люди лорда Корнуолла, мы случайно оказались рядом и решили вмешаться. Ну а теперь, сэр, лежите спокойно. Наш брат Метью — отменный врачеватель, и он окажет вам помощь.

Однако рыцарь вдруг забеспокоился, стал озираться, пока его взгляд не упал на лежавшую неподалеку чересседельную суму и шлем. Он протянул к ним руку, и Артур подал ему шлем и суму. Не обратив на шлем никакого внимания, рыцарь попытался ослабить завязки сумы. Но тут его стал душить кашель, он задыхался, стонал, сплевывал кровь, но каждый раз отводил руку брата Метью, когда тот хотел напоить его. Сплюнув сгусток крови, рыцарь тяжело произнес:

— Оставьте, брат. Я госпитальер и разбираюсь во врачевании. Поэтому знаю, что меня уже не спасти. Похоже, задет какой-то жизненно важный орган, и…

Последовал новый приступ кашля, столь сильный, что крестоносец едва не подавился хлынувшей изо рта кровью. Но все же он вновь попытался привстать, продолжил возиться с сумой, пока не упал. Артур и Метью переглянулись, и монах выразительно повел бровями в сторону сумы. Но тут рыцарь заговорил уже более спокойно:

— Я узнал вас. Вы посланы к Корнуоллу от графа Херефорда. И я благословляю Небеса, что именно вы оказались сейчас со мной. Ибо теперь… Это дело моей чести, без этого душа моя не найдет успокоения. И я прошу вас… Заклинаю именем Девы Марии… Сожгите эту суму!

Артур какой-то миг переглядывался с Метью, потом взял суму и повернулся к костру. Взметнулись искры, и стало темнее, когда он положил ее в огонь.

— Слава Богу!.. — выдохнул госпитальер.

Артур заслонял собой костер, но рыцарь, голову которого уложил себе на колени монах, продолжал наблюдать, как пламя корежит кожаный мешок.

— А теперь, брат, — поднял рыцарь глаза, — я вам исповедуюсь.

— Я не священник, — поспешил сказать Метью.

Рыцарь слабо улыбнулся.

— Счастье, что хотя бы монах рядом. Выслушайте же мою исповедь. Мое имя — Артур ле Бретон.

— Артур? — переспросил Метью.

— Да. Это имя распространено в графстве Бретань, где я родился. А вот прозвище ле Бретон мне дали уже в ордене Святого Иоанна. Мое родовое имя совсем иное, но я отрекся от семьи, когда вступил в братство иоаннитов. С тех пор я стал Артуром ле Бретоном. Нашему ордену в графствах Анжу и Мэн весьма покровительствует императрица Матильда. Она вызвала меня и велела отправиться в Англию. Я ранее никогда не бывал на острове, и неважно, в чем состояла моя миссия… Но теперь мне надо только исповедаться. Мое время вышло.

Тут он умолк и перевел взгляд на Артура. Юноша понял и побрел прочь.

Он разыскал на вершине обрыва Риса. Там дул ветер, почти незаметный в овраге, тучи разошлись, месяц освещал окрестности достаточно ясно. Рис подпрыгивал на холодном ветру, слушая Артура, который сообщил, что рыцарь, оказавшийся его бретонским тезкой, впервые в Англии и что здесь ему придется умереть. Услышав, что Метью исповедует крестоносца, Рис только хмыкнул. Его куда боле волновало, что подумают в Тинтагеле, если в ближайшее время никто из посланных с госпитальером убийц не вернется в замок. В любой миг могут появиться другие посланцы Корнуолла, и, если их обнаружат тут с умирающим рыцарем… Поэтому им лучше как можно скорее закопать трупы людей графа, забросать камнями тела убитых лошадей, а самим сматываться, пока не поздно.

Это была здравая мысль, и они тут же занялись похоронами. В стороне, под скалой, по-прежнему горел костерок, был виден силуэт склоненного над рыцарем Метью: монах приложил ко лбу Артура ле Бретона небольшой крестик и бормотал в уже оглохшие уши рыцаря отходную молитву. Когда он поднялся на склон, Артур и Рис заканчивали работу: закопав тела воинов, теперь они заваливали камнями трупы лошадей. За всеми этими похоронными делами они провозились довольно долго, небо уже начало сереть, но, осмотрев свою работу, остались довольны. И если когда-нибудь какой-то пастух, бродя со своими овцами, и сможет обнаружить под каменистой насыпью останки людей и животных, то произойдет это нескоро. Крестоносца они погребли отдельно, закопав и привалив сверху огромным камнем. Правда, предварительно сняли с него рыцарское облачение, чтобы никто не мог опознать тело. Метью на этом особенно настаивал. Говорил, что чем дольше граф Корнуолл не будет знать, куда пропал посланец императрицы, тем сохраннее будут их головы и тем тише будет вести себя сам лорд Реджинальд.

При этом Метью выглядел так, словно он знал нечто такое, что позволяло ему приказывать своим приятелям. Артур относился к этому спокойно, а вот Рис стал нервничать.

— Ты хочешь извести меня, Метью? Не забывай, что ты изгнанный из Шрусберийской обители монах, а вовсе не рукоположенный священник. И то, что ты принял исповедь умирающего, вовсе не дает тебе права что-то скрывать от нас. Я правильно говорю, Артур?

Юноша молчал. Они сели на доставшихся им лошадей и потрусили по вьющейся вдоль Корнуоллского хребта тропе. Дорога была вполне сносной, они ехали быстро и к полудню уже разглядели башни Лонсестона. Тут было решено разделиться: Метью должен был забрать их возок из местной обители, а Рис и Артур, объехав город, ожидать приятеля на дороге к Экзетеру.

Подобное решение исходило от самого Метью. Этот монах был самым здравомыслящим, и обычно друзья всегда поддерживали его. Но теперь Рис, уязвленный значимым видом Метью, опять стал жаловаться, что тот ведет себя так, как будто что-то узнал, но таится от них. Разве они имели тайны друг от друга?

Артур какое-то время молчал, но потом, когда они остановились среди нагромождения скальных обломков за Лонсестоном, юноша снял с лошади чересседельную суму, весьма объемную после того, как туда уложили снаряжение рыцаря, и извлек из нее небольшой кожаный футляр.

— Думаю, все дело в этом, — произнес Артур, показав его Рису.

Рис удивленно выгнул брови. Он сразу узнал футляр, который именно они и доставили лорду Корнуоллу. Но тогда он выглядел не таким помятым и забрызганным и его обвивал шнурок со свисающей печатью Роджера Херефордского.

— Я ничего не понимаю, — растерялся Рис. — Откуда он у тебя, если вчера мы вручили его графу.

— А тот передал футляр иоанниту. И уж поверь, дружище, послание это таково, что мы весьма рисковали жизнью, доставляя его. Как рисковали и те, кто поставил тут свои подписи.

При этом Артур невозмутимо раскрыл футляр и извлек из него свиток, испещренный многими подписями и печатями на разноцветном воске.

— Столько имен, — хмыкнул Артур. — Столько подписей и печатей — и рыцари, и бароны, и священнослужители, и высокородные лорды… И все они клянутся встать на сторону Генриха Плантагенета при первой же возможности. И тут не только имена известных союзников анжуйского принца, но и немало неожиданных подписей: Арундел, Оксфорд, даже родной брат короля Генри Винчестерский. Даже Корнуолл, ранее не желавший вмешиваться в ссору претендентов за трон, и тот поставил свою подпись.

— Откуда у тебя это послание? — почти взвизгнул Рис. И умолк. Похоже, он наконец начал догадываться.

Артур заметил это и согласно кивнул.

— Ты прав, дружище. Реджинальд Корнуоллский поставил под ним свою подпись с печатью и вручил его посланцу императрицы. А Артур ле Бретон — мир его праху! — просил меня сжечь его вещи и, соответственно, это послание. Он не хотел, чтобы кто-либо пострадал. И уж поверь мне, если подобный список заведомых врагов короля попадет к Стефану, вся Англия умоется кровью. Ибо он никого не пощадит. И будет по-своему прав. Причем сможет ссылаться на этот документ, когда начнет карать отступников.

Он объяснил оторопелому Рису, что после военной кампании прошлого года, несмотря на то что Генрих уехал и оставленные без своего предводителя лорды были вынуждены признать власть Стефана, многие вельможи и церковники возмущались действиями Стефана, особенно после того, как король взял на вооружение тактику «выжженной земли». Рис и сам видел, что тогда творилось в Англии: по приказу короля сжигались целые деревни, жителей убивали, а урожай уничтожали, дабы он не достался противнику. Пострадали и монастыри: замки разрушили, а все их защитники были безжалостно казнены. И все это сделал король Англии. Но короли так себя не ведут — это тактика завоевателей. Подобной жестокостью Стефан и отвернул от себя многих лордов, ранее готовых стоять за него горой. Похоже, даже пытавшийся оставаться до этого в стороне граф Корнуолл был возмущен действиями монарха, и теперь его подпись и печать стояли в документе, в списке людей, на которых Плантагенет сможет рассчитывать, когда продолжит борьбу со Стефаном.

Вот почему они прислали к графу Корнуоллу своего человека — госпитальера Артура ле Бретона. На первый взгляд, было похоже на то, что орденские братья не вмешиваются в дела сильных мира сего, но на деле они тщательно за всем следят и принимают живейшее участие. Поэтому Артур ле Бретон и привез подобный документ с воззванием Матильды к английским лордам. Если они подпишутся, то ее сын вскоре сможет опять приехать в Англию, а связанные клятвенными обязательствами лорды и их вассалы выступят на его стороне. Вообще-то ловко придумано. Но и опасно. Ибо попади такой документ к Стефану…

— Судя по всему, наш трусоватый Корнуолл понял, что вляпался в неприятную историю. Но с ним был госпитальер, а он непростой парень, ты сам видел. Милорд Реджинальд побаивался его, не смел ему перечить, тем более что его имя тоже значилось в документе. Но вот когда документ был передан Артуру ле Бретону и тот готовился отправиться на континент… тогда Корнуолл и решил, что лучше избавиться как от компрометирующего его списка, так и от самого посланца. Он отправил с госпитальером убийц, ну и… Дальше ты сам все знаешь. Славный все же был парень, этот крестоносец. Уже умирающий, он, конечно, понимал, кто приказал его убить, но прежде всего настаивал, чтобы сожгли документ, уличающий сторонников его госпожи. А вот я… Скажем так: мне стало не менее любопытно, чем тебе при взгляде на зазнавшуюся физиономию Метью. И когда я заметил в суме госпитальера знакомый футляр, то успел выхватить его, прежде чем бросил остальные пожитки рыцаря в огонь. Что, нехорошо грабить умирающего?

Рис только моргнул несколько раз.

— Зачем ты взял этот документ, Артур? Он может навлечь на нас беду.

Произнеся эти слова, он едва не впал в истерику. Да понимает ли Артур, чем им это грозит? Если Корнуолл что-то заподозрит, он пошлет за ними гонцов, устроит на них настоящую охоту…

— Как мы докажем, что ничего не ведаем про этого проклятого Артура ле Бретона?

— А какое мы имеем отношение к госпитальеру? — Артур оторвал от себя цепляющегося Риса. — Мы покинули Тинтагель еще засветло, мы понятия не имели, что граф приказал убить своего гостя из Франции. Приободрись, приятель! Да, я взял послание… хотя и сам не ведаю, на кой черт оно мне понадобилось. Ну ладно, потом решу. Что же касается исчезнувшего для всех госпитальера… Мало ли что могло с ним приключиться по дороге? Возможно, он сам разделался с убийцами и ускакал подальше от владений его милости Корнуолла, унесся куда глаза глядят, скрылся, чтобы переждать опасность. Мог отплыть во Францию, мог просто утонуть при переправе через Канал [10]. А что послание у нас, никто не узнает. Зато теперь Корнуолл напуган до смерти. И никакой погони он не вышлет. Наоборот, спрячется у себя в Тинтагеле и будет молиться, чтобы его самого не припугнули пропавшим документом.

— Но ведь мы были последними, кто покидал Тинтагель! — волновался Рис.

— Что с того? Мы выполнили свое поручение и теперь возвращаемся к Херефорду.

Рис какое-то время размышлял, но постепенно успокоился. И когда из своего убежища за скалами они увидели двигавшийся по дороге возок брата Метью, Рис даже пошутил: пускай теперь толстый бенедиктинец важничает, что кое-что прознал, ему на это плевать, он сам в курсе событий!

Когда они уже садились на лошадей, Рис неожиданно сказал:

— Все же хорошо, Артур, что ты проведал эту историю. По крайней мере, это отвлечет тебя от твоей бесконечной тоски по саксонке Милдрэд.

Глава 2

Лучше бы Рис так не говорил. Ибо Артуру вдруг стало безразлично, что в его суме за плечами свиток, который может перевернуть всю Англию и погубить множество людей. В том числе и его самого. А вот мысль о том, что Милдрэд все еще бесконечно далека, порождала в его душе холодное неприятное чувство, в каком было и разочарование в себе самом, и тоска по любимой, и тихое отчаяние, с которым он ничего не мог поделать.

Рис ничего не сказал подъехавшему Метью, но согласился, когда тот предложил им как можно скорее убраться из владений Реджинальда Корнуолла. Для пущей безопасности они съехали с проложенной еще римлянами дороги, свернули на так называемый Аббатский тракт и долго ехали, петляя по унылой коричнево-серой местности среди вереска и колышимого ветром папоротника. Они понимали, что если граф вышлет погоню и начнет наводить какие-либо справки, то их могут выдать только корнуоллские пони. Стоило бы от них поскорее избавиться, но рачительный Метью отказался от предложения Риса сбыть животных в ближайшей из усадеб. Нет, они это сделают в Экзетере, где живет много людей и трудно напасть на след, даже если посланцы графа начнут расспрашивать, откуда эти лошади.

— А как мы поступим с доспехами и оружием рыцаря? — спросил Метью. — Покойный госпитальер был прекрасно обмундирован, за такую кольчугу мы можем получить целое состояние. Но и с головой выдать себя. Ибо если корнуоллские пони в этих краях не диво, то такой выделки кольчужная рубашка, да еще меч и этот похожий на бочку закрытый шлем… Как с ними быть? Эй, Артур, ты слышишь, что я говорю, или опять грезишь о саксонке?

Артур не отвечал. У него на душе было так же серо и безрадостно, как и на окружавших их пустошах. Ни тепла, ни солнца… ни лучика надежды.

Правда, когда они подъехали к Экзетеру, столице Девонширского графства, погода несколько смягчилась. Беспросветные до самого горизонта облака развеялись, и город предстал перед ними в мягких отблесках заката. На фоне темных небес он казался почти багряным из-за выстроенных из местного красного песчаника зданий, а возвышавшийся над городом замок Ружмон со своими зубчатыми башнями и мощными красными стенами производил грозное впечатление. Это была первая нормандская цитадель, некогда возведенная в Англии Вильгельмом Завоевателем, который, как поговаривали, сам мерил шагами землю для обозначения ее размеров.

Когда путники подъехали к деревянному мосту через речку Эск, Метью отложил вожжи, предоставив лошадям самим тащить возок, и с удовольствием потянулся своим большим тучным телом.

— Ну вот, сейчас снимем флигель у той же вдовы, что и в прошлый раз, поужинаем, а затем обсудим, как быть. Хотя что там обсуждать: продадим пони и поедем в Херефорд, чтобы отчитаться и получить полагающуюся плату. Неплохо мы заработали, клянусь заповедями святого Бенедикта.

Метью всегда был очень расчетлив, оживал, когда дело касалось денег. Он растормошил не только Риса, но и Артура, говоря, что сон и отдых совсем не помешают нахохлившемуся, как сыч, парню.

Артур огляделся. Невдалеке от моста, в гавани, располагалось немало добротных судов. Это место называлось Уотергейт — водные ворота, откуда открывался доступ к пристани и заходившим с моря в реку Эск кораблям. После зимы там сейчас кипела работа, стелился дым от просмолки, сновали люди, слышался стук молотков. Несколько человек стояли на причале, обсуждая оснастку нового судна, и вид одного из них заставил Артура вздрогнуть. Этот мужчина, судя по всему, был судовладельцем, ибо выделялся среди окружающих своей богатой одеждой: опушенный светлой лисой плащ, расшитый капюшон, а сбоку свисал меч в бархатных ножнах с серебряной обкладкой. Явно из рыцарского сословия, но при этом невысокий, плотный, короткошеий. Разговаривая, он повернулся, и стало видно его лицо — молодое, полное, с мягким, утопающим в пухлых щеках носом и маленькими глазками под рыжеватыми бровями. Он лишь скользнул взглядом по Артуру, проехавшему мимо него по мосту, но темноволосый незнакомец в дорожной накидке его не заинтересовал. А вот Артур не мог отвести от него глаз. В отличие от полного рыцаря он сразу узнал его и едва не заскрипел зубами от досады. Эдмунд Этелинг, жених его Милдрэд. Тот, кому она сказала «да», чтобы Артура не предали казни.

Они уже расплатились у городских ворот и собирались проехать, когда Артур спешился и бросил приятелям повод лошади, сообщив, что придет позже. Сам же, пройдя вдоль берега и свернув к причалам Уотергейта, стал наблюдать за Этелингом. Пока его не отвлек подкативший к нему на тележке безногий калека.

— Подайте Христа ради, добрый юноша! Если Господь явил вам свое милосердие, не откажите в милости и обездоленному калеке.

Артур скосил на него глаза. После многолетних войн в Англии было немало таких бедолаг, пострадавших в стычках вельмож. Этот же чем-то неуловимо походил на бывшего солдата: что-то в его выступающем подбородке, сердитых глазах и худых, но все еще широких плечах указывало на то, что некогда и он хотел поправить свои дела в набегах и разорении, но, видать, не повезло. Что ж, бывает.

— За кого ты воевал, приятель? — спросил Артур.

— За императрицу. Но она далеко, а я вот теперь побираюсь. Так как, добрый господин, есть у вас милосердие?

— И ты с тех пор подвизаешься тут, в Экзетере?

— А куда еще мне было податься? Тут немало сторонников императрицы, мне здесь сочувствуют и прикармливают.

— А этот господин, — Артур указал в сторону Эдмунда, — он тоже сторонник Анжу?

— Этот? О, этот сражался как раз за Стефана. Даже не за него, а за принца Юстаса. Небось знаете, сколько саксов встало на сторону королевского сына, когда он пообещал им привилегии, как у норманнов. Однако, мой добрый господин, — хитро прищурился калека, — я со вчерашнего дня не имел во рту ни крошки, а вы тут со своими расспросами… и никакого милосердия!

Артур усмехнулся.

— Ладно, приятель, я сам сражался отнюдь не за Стефана Блуаского. Так что… если ты не против откушать со мной, а заодно потешить меня новостями, то… Где тут неподалеку корчма?

Таковая оказалась поблизости. Заведение было грязным, дымным и продуваемым всеми ветрами, но из окошка виднелись причалы и стоявший там Этелинг. Жених Милдрэд… или уже муж? Артуру надо было это выяснить.

Довольный кормежкой калека с готовностью поведал, что Эдмунд Этелинг — один из самых богатых и именитых людей в округе, даже местные нормандские бароны вынуждены считаться с ним. Ведь в Этелинге течет кровь прежних саксонских королей, к тому же он весьма возвысился в прошлогоднюю военную кампанию. Мог бы и дальше служить принцу Юстасу, но по натуре он человек мягкий, скромный и невоинственный. Он сам ведет хозяйство, не нанимая управляющего, поэтому вернулся в Девоншир, разводит тут своих свиней, пасет овец, торгует шерстью, а еще неплохой доход Этелингу приносят его оловянные рудники, и он даже вывозит олово в Нормандию. Так что человек он небедный и вполне может позволить себе отправиться на большой турнир, который состоится в июне в Лондоне. Об этом турнире сейчас много говорят, ведь известно, что король устраивает его по случаю бракосочетания своего младшего сына Вильгельма с юной Изабеллой де Варен. Однако и Этелинг тоже собирается сыграть в Лондоне свадьбу. Тан не скрывает, что его избранница из Денло [11], дочь одного из тамошних баронов, и они должны обвенчаться сразу по окончании рыцарских игрищ.

Артур выставил говорливому калеке еще кувшинчик пива и вышел. Теперь он знал, что Милдрэд все еще держится своего обещания и сумела уговорить отца отложить свадьбу почти на полгода. А что смог сделать за это время Артур? Ничего. Зачем же он так настаивал, раз не смог справиться? И все, что он может, это явиться к отцу Милдрэд и заявить, что тот сделает свою дочь несчастной, если разлучит их. Какое нелепое требование, какая самонадеянность! Благородный Эдгар Гронвудский, должно быть, просто рассмеется ему в лицо!

Погруженный в свои горькие мысли, Артур отправился в дом, где должны были остановиться его приятели.

— Долгонько же тебя не было, — сказал Рис, открывая дверь небольшого флигеля под самой городской стеной. — А тут Метью едва не поколотил меня, когда я намекнул, что знаю, что в том проклятом документе.

Разумеется, Рис не удержался и поведал монаху о том, что сделал Артур. И теперь Метью, сидевший на низком табурете, словно нахохлившийся филин, тут же стал порыкивать на Артура, что тот согрешил, раз осмелился обокрасть умирающего рыцаря.

Юноша молча протянул ему футляр с посланием.

— На, сожги и успокойся.

— И ты не побоялся бродить с ним по Экзетеру? Да любой воришка мог его у тебя стянуть, и тогда бы наши головы не стоили и ломаного пенса!

Метью был просто не в духе и поэтому решил, что его приятеля так уж легко облапошить. Артур ничего не сказал монаху, молча растянулся на лежанке под бревенчатой стеной. Сейчас их с Милдрэд будущее было для него важнее целого королевства. Да и Метью он неплохо знал; тот, получив футляр с документом, долго вертел его в руках, но все же не стал жечь, бормотал что-то сокрушенно. Артура его негромкое бормотание усыпило не хуже маковой настойки.

Ему приснилась Милдрэд. Она была такой, как в их последнюю встречу: в светлом свободном одеянии, с распущенными по плечам волосами, отливающими лунным светом. Ее прозрачные глаза ярко блестели. Она смотрела из окна высокого дома, но вдруг неожиданно оказалась рядом и спросила:

— Ты стал рыцарем? Мы сможем быть вместе?

— Да, моя прекрасная леди.

Судя по всему, это было сказано Артуром, хотя он понимал, что молчит, что уста его будто облиты свинцом и он не может их разомкнуть.

А Милдрэд словно прошла сквозь него. Вот только что она стояла перед ним, а теперь уже в стороне, и к ней приближается чей-то силуэт в черном. Миг — и они обнялись: девушка в светлом и темный рыцарь. Он не мог видеть лица этого рыцаря, ибо его полностью скрывал закрытый цилиндрический шлем. Артуру хотелось кинуться, вырвать ее из объятий незнакомца, но он лишь стоял и смотрел.

— Я рада, что ты это сделал, — услышал Артур голос Милдрэд, столь узнаваемый, что он предугадал даже ее легкий негромкий смех.

Да, она была счастлива и обнимала своего рыцаря в черном. Но Артур все же успел заметить, что у того на груди нашит большой белый крест. Госпитальер? Артур из Бретани… или как там его? Артур ле Бретон?

Юноша гневно окликнул его по имени. Как смеет этот орденский брат, этот рыцарь… уже умерший рыцарь! Как он смел обнимать его возлюбленную?

Артур бросился на крестоносца. Он так и не понял, куда пропала Милдрэд, и все бил и бил рыцаря. Но эти удары не нанесли тому никакого вреда. Тогда Артур решил снять с него шлем. Рыцарь не препятствовал, шлем легко снялся, и Артур увидел его лицо. Увидел себя! Себя в облачении госпитальера, себя, имевшего право обнимать Милдрэд Гронвудскую!

Юноша очнулся, сел на лежанке.

— Ты долго спал, — услышал он рядом голос Риса.

Рыжий валлиец что-то помешивал в котелке над огнем, дверь была открыта, и в домик врывались потоки яркого дневного света.

— Метью велел не трогать тебя. А сам он отправился продавать корнуоллских пони.

Артур молча взял у него черпак, окунул его в котелок и попробовал бобовую похлебку. Слушал Риса, говорившего о том, что с продажей доспехов госпитальера пока лучше повременить.

— Такое тут будет в диковинку, привлечет внимание. Погляди-ка, Артур! — Рис откинул покрывало на соседней лежанке. — Я с самого утра протирал их, пронизывал в колечки шерстяную нить и полировал. Мало что мне доставляло такое удовольствие, как эта работа! Смотри, еще и полдела не сделано, а как кольчуга сияет!

Артур приблизился, просунул руки под спаянный из мелких двойных колечек доспех, приподнял. Кольчуга была великолепна! Мягкая, как ткань, переливающаяся, она напоминала чешую дракона. Неудивительно, что Артур ле Бретон продержался в ней так долго, хотя его рубили тесаками и кололи копьями.

Словно зачарованный, Артур потянулся к мечу. Меч! Оружие и знак рыцаря. Он легко выскользнул из ножен простой черной кожи, едва Артур взялся за крестообразную рукоять. Меч был длинный, атласно-серый, с широким бороздчатым клинком. Оценил Артур и рукоять, безо всяких украшений, но обтянутую кожей акулы, шероховатую и не позволявшую скользить в руке. Еще был пояс из наборных, украшенных черненой эмалью пластин, а также шлем, полностью закрытый, вороненой стали, с узкими, с обводкой из бронзы прорезями для глаз и множеством отверстий для дыхания в нижней его части.

Артур никогда еще так внимательно не разглядывал вооружение, причем был удивлен тем, что во сне видел его точно таким же, даже этот шлем он уже держал в руках… И под ним было его лицо. Не знак ли это?

К кольчуге прилагались кольчужные чулки. В них обычно затягивали ногу и сзади завязывали на множество прочных шнурков. Сейчас чулок был разложен полностью, и когда Артур приладил его к своей ноге и попытался завязать, даже Рис заметил, что он ему как раз впору. Да, Артур был такого же роста, что и погибший крестоносец, почти такой же комплекции… и звали его так же — Артур.

Заинтересованный Рис стал помогать приятелю облачаться и даже присвистнул, когда и кольчуга тоже оказалась Артуру впору, да и выглядел он в доспехах крестоносца так, словно те были предназначены именно для него.

Тут на пороге появился Метью. Увидев, чем заняты его друзья, он резко захлопнул дверь.

— Похоже, корнуоллские ветры совсем выветрили ум из ваших голов! — Он постучал себя кулаком по лбу. — Я только и думаю, как избавить нас от малейших подозрений, а они тут играть в ряженых затеяли.

Но отведав бобовой похлебки и пива, Метью успокоился. Он был доволен, что удалось выгодно сбыть лошадей, закупить продуктов в дорогу и что теперь они могли ехать без остановок до самого Херефорда.

— А что ты сделал с документом? — спросил Артур, с явным сожалением снимая и упаковывая в суму доспехи госпитальера.

Монах молча жевал. Значит, ничего не сделал, понял Артур. К тому же Метью сейчас куда больше интересовало другое: стоит ли им сообщать отправившему их с заданием Херефорду о событиях в корнуоллских пустошах?

— Ничего не надо сообщать! — сразу же ответил Артур. — Мы отвезли послание и больше ни о чем не ведаем. Однако… Было бы неплохо выяснить, что наш лорд знает про этого госпитальера ле Бретона. Знаком ли с ним, видел ли его, да и вообще, с кем встречался посланец императрицы, кто о нем слышал? Для меня очень важно разобраться в этом.

— С какой стати? — спросил монах.

И тогда Артур поделился с приятелями своим планом. Если в Англии мало кто знает посланца императрицы… то, может, Артуру имеет смысл выдать себя за этого рыцаря-крестоносца и под его именем предстать перед родителями Милдрэд? Ведь это его шанс: если он явится как опоясанный рыцарь, он получит право просить ее руки, ибо станет ей ровней!

— Ты обезумел! — воскликнул Метью.

Однако Артур не унимался. Ле Бретон — это всего лишь прозвище. Никто не знает настоящего имени госпитальера, следовательно, его не станут искать. А он, Артур, под личиной иоаннита вполне может появиться в Лондоне.

Артур говорил горячо и убедительно, и в итоге Метью решил, что план не так уж плох. Он задумался, а потом сказал:

— Вот что, парень, ле Бретона действительно мало кто знает, а те, кто с ним встречался, скорее предпочтут сделать вид, будто не ведают о таком. Больше я ничего не могу добавить, дабы не нарушать таинства исповеди, однако то, что вряд ли кому-нибудь взбредет в голову оспаривать, что ты не Артур ле Бретон, верно. Меня смущает иное: если известные нам английские храмовники не имеют права вступать в брак, то разве это допустимо в ордене Святого Иоанна?

— Нет. Но я могу выйти из ордена. И тогда брак с Милдрэд не будет для меня чем-то невозможным.

Метью опять погрузился в размышления. Он сидел, склонившись над очагом, широко расставив колени, и по привычке перебирал деревянные четки.

— А ты что, без саксонки совсем не можешь?

Артур не ответил, а Рис за его спиной жестом показал Метью, что даже спрашивать не стоит о таком. И монах сокрушенно вздохнул.

— Что ж, рискни. Но вот тебе совет: езжай в Уэльс к своему другу Гаю де Шамперу. Он хоть и объявлен в Англии вне закона, но, будучи опоясанным рыцарем, лучше нас разбирается во всех тонкостях рыцарских положений и сможет тебе помочь. Ну а мы с Рисом поедем к графу Херефордскому и отчитаемся перед ним.

Артур благодарно пожал Метью плечо. А тот вдруг сказал:

— Только, ради Бога, забери у меня этот треклятый документ, он словно жжет меня.

Путь в Уэльс занял у Артура не более недели, но по дороге он все же решил наведаться в Шрусбери. Была у него надежда, что мать Бенедикта уже вернулась, и он хотел с ней посоветоваться. Однако настоятельницы по-прежнему не оказалось на месте, и это озадачило юношу. К тому же мать Бенедикта, в миру Риган де Шампер, приходилась родной сестрой Черному Волку и могла поведать Артуру, где его искать. Но с этой проблемой он справился и сам: в прошлом году Гай де Шампер женился на принцессе Гвенллиан, дочери правителя кантрефа Поуис [12], и, как узнал юноша, ныне проживал с молодой женой в собственной усадьбе близ городка Пул. Артур хорошо знал те места и прибыл в имение Черного Волка еще засветло.

Усадьба располагалась в лесистой местности, на берегу реки Северн — самой длинной английской реки, берущей начало в горах Уэльса. Чтобы подъехать к ней, надо было миновать перекинутый через реку деревянный мост. Уже на переправе Артур заметил людей Гая, помахал им, но был несколько озадачен, когда они, прекратив работу, с каким-то особым интересом уставились на него и стали перешептываться. Когда же он въехал в широкие ворота усадьбы, его поразила необычная тишина. Ни привычного оживления, ни снующих во дворе слуг. Тихо.

Широкая лестница вела на второй этаж большого господского дома. Это было внушительное, по местным меркам, строение с огибавшей дом галереей на резных подпорах, с высокой дерновой кровлей и расположенными поодаль хозяйственными службами. Богатое поместье для Уэльса, но женатый на дочери Мадога Гай мог позволить себе такое, и именно тут он собирался продолжить свой род, ибо, пока Англией правил король Стефан, у объявленного вне закона Черного Волка не было надежды на возвращение. От настоятельницы Бенедикты Артур знал, что леди Гвенллиан еще в начале этого года родила Гаю сына. Причем аббатиса сокрушалась по этому поводу, так как по одной известной ей причине вбила себе в голову, что ее любимец Артур — сын Гая. Когда Артур рос, ему нравилось слушать эти речи, представляя, что он и есть родной сын прославленного разбойника. Но когда позже он познакомился с самим Черным Волком, когда влюбился в него со всей подростковой верой, что это его отец, Гай мягко пояснил: такое невозможно. Его не было в Англии, когда Артур родился и был подброшен под двери шрусберийской обители.

И все же они были очень похожи внешне, и, когда мужчина и юноша сблизились и подружились, многие стали поговаривать, что эти двое — отец и сын. В итоге однажды сэр Гай довольно резко заметил парню, чтобы тот не бахвалился их родством, ибо он считает, что они чужие, и не желает, чтобы безвестный подкидыш навязывался им с Бенедиктой в родню.

Это было больно. И все же Артур продолжал любить и почитать этого человека. И когда однажды Черный Волк попал в беду, он, не задумываясь, пришел ему на выручку и спас от предстоящей казни. С тех пор Гай де Шампер был его должником. Именно на это и рассчитывал Артур, приехав сюда и надеясь, что Черный Волк не посмеет ему отказать.

И вот он тут, а вокруг пустота, лишь где-то на заднем дворе, в кузне, раздаются удары молота, в земле роются куры да старый слуга разгребает вилами навоз у ворот конюшни.

— Куда все подевались, Ианто? — обратился к нему Артур на валлийском.

— Хозяин на выпасах, объезжает лошадей, а леди Гвенллиан…

Тут старик умолк, потому что в галерее появилась сама госпожа. Артур, завидев ее, сразу заулыбался, но улыбка застыла на губах, когда он заметил, что Гвенллиан в трауре. Да и смотрела она на него с явной неприязнью и, едва юноша двинулся к ней, вопреки всем законам валлийского гостеприимства резко отвернулась и ушла в дом.

— Не удивляйся ее грубости, Артур, — пробормотал старый Ианто. — Пару седмиц назад умер маленький Мадог ап Гай, и господа тяжко переживают его кончину.

— Сын Гая умер? Бедный малыш…

Ианто сокрушенно потряс слипшимися лохмами.

— И то горе. Леди Гвенллиан рожала тяжело, едва сама не преставилась, а повитуха еще сказала, что вряд ли у них с Гаем будут еще дети.

Артур помрачнел. За что же Небо так немилосердно к его другу Гаю? Всю жизнь он был волком-одиночкой, и вот наконец у него все устроилось. Но теперь…

А старый слуга вдруг добавил:

— Все тогда говорили, что хорошо, что у него хоть ты есть. Ну… многие ведь так думают.

Артур смолчал. Теперь ему стал понятен интерес челяди к его приезду, да и Гвенллиан наверняка решила, что бастард ее мужа прибыл требовать своей доли наследства. Ведь в Уэльсе при отсутствии законных сыновей наследство можно оставить незаконнорожденному отпрыску.

И как теперь Артуру являться к Гаю? Но черт побери! Если у Гая свои проблемы, то у Артура свои! Так что пусть выслушает его, что бы там ни болтали за их спиной.

Даже не перекусив, Артур отправился на выпасы. Он еще издали увидел Гая. Тот объезжал крепкого каурого двухлетку. И хотя диковатый жеребчик рвался и брыкался, Гай сидел на нем цепко, рвал ему мундштуком рот, натягивая поводья, сжимал потные бока сильными коленями.

Артур забрался на изгородь загона и издали наблюдал за Черным Волком. Тот, в одной пропотевшей рубахе, растрепанный, с налетом темной щетины на щеках, но сильный, ловкий, уверенный, был поистине воплощением силы. И хотя в его упрямых попытках покорить строптивое животное чувствовалось стремление отвлечься от горя, Артур сам не заметил, как заулыбался. Черт побери, он был рад встрече с этим человеком!

Если глянуть со стороны, то было понятно, отчего люди говорили, что они родня: оба были гибкими, но широкоплечими, оба отличались высоким ростом, что выделяло их среди невысоких, коренастых валлийцев. В движениях Гая, как и у Артура, таилась некая животная грация, у обоих были длинные черные волосы, ровные темные брови и такие же темные глаза с густыми ресницами. Даже носы у них были похожи — правильной формы, прямые, с красиво очерченными ноздрями.

Гай давно заметил сидевшего на перекладине Артура, но никак не показал этого. И коня он оставил только после того, как тот, весь в мыле и поту, остановился и позволил своему новому господину спешиться, даже принял из его рук торопливо принесенную кем-то из слуг морковку.

— Поводи его шагом до захода солнца, не давай воды до полуночи, — приказал Гай своему подручному. И только после этого повернулся к Артуру.

Юноша прихватил переброшенную через изгородь овчинную накидку рыцаря и направился к нему.

— Возьми, а то вон какой ветер.

Гай молча оделся, не сводя с Артура глаз. А тот вдруг увидел, что горе оставило на рыцаре свой след: его лицо было осунувшимся, а под глазами залегли тени. Обычно очень аккуратный, всегда следивший за своей внешностью, Гай сейчас даже не поправил растрепавшиеся волосы, в которых Артур с болью заметил несколько длинных седых прядей.

— Сочувствую твоему горю, — негромко произнес Артур и пожал Гаю плечо.

Они всегда держались приветливо, без церемоний, и Гай ответил крепким пожатием. Затем он развернулся и пошел прочь. Артур двинулся за ним следом.

— Нам надо поговорить, сэр.

— Так срочно?

— Да. Стал бы я вас иначе тревожить.

Они устроились на склоне холма, среди лилового вереска. Неподалеку от них, внизу, шумел между каменных осыпей ручей, и под его звонкое журчание Артур поведал Гаю все. И про то, как Милдрэд Гронвудская отказалась от брака с Херефордом и умолила Артура увезти ее из замка графа. И что у Артура появилась возможность возвыситься, и что Милдрэд сама подсказала ему этот путь в надежде, что однажды они станут ровней и она сможет представить Артура родителям как своего избранника. Да, они полюбили друг друга, это была чистая любовь, и Артур всеми силами старался стать достойным своей леди. У них даже появился шанс, когда Артур стал приближенным Генриха Плантагенета, но все изменилось, едва тот уехал из Англии. А Милдрэд вынуждена была обручиться с богатым таном из Девоншира. Да, она стала его невестой… но не женой! Она пообещала отложить венчание и сдержала слово. Но в начале этого лета в Лондоне состоится большой турнир, куда приедет и Милдрэд с родителями, и ее жених Эдмунд Этелинг. И если Артур к тому времени ничего не добьется, если останется человеком без роду-племени, то Милдрэд уже не сможет оттягивать венчание.

— Она будет несчастна в этом браке, поймите, — втолковывал юноша, заметив, что Гай сидит с безразличным видом, и мелькание форели в ручье между камней интересует его куда больше, чем то, о чем говорил Артур.

Но оказалось, что Гай все понял.

— Я сочувствую твоей несчастной любви, парень. Но добиваться женщины, которая гораздо выше тебя по положению, не самая выигрышная затея. Уж поверь мне. А все твои попытки возвыситься при Плантагенете, конечно, заслуживают уважения, однако ты не на того поставил. Этот Анжуйский клан… Матильда, ее сынок Генрих… Они видят только свою цель, им нет дела до простых смертных вроде нас с тобой. Говоришь, юный Плантагенет обещал сделать тебя рыцарем? Так что же ты хочешь от меня? Езжай к нему, добивайся с ним встречи, умоляй, выслуживайся.

— Я пробовал, но…

И Артур рассказал все, что с ним приключилось. И постепенно перешел к тому, чему он стал свидетелем в Корнуолле.

Теперь Гай слушал внимательно.

— Госпитальер. Хм… Они хорошо зарекомендовали себя в Святой земле, знаю, что в Италии и Испании они пользуются известной репутацией и их уважают не меньше, чем храмовников. Да и во Франции они добились ощутимого влияния. И это не очень нравится тамплиерам, которые видят в возвышении еще одного ордена своих соперников. Между этими двумя орденами немало противоречий, и думаю, что, прибыв в Англию, этот твой тезка из Бретани весьма рисковал. Но, с другой стороны, попадись рыцарь-иоаннит людям короля Стефана, его вряд ли бы осмелились задержать или обыскать. Говоришь, его направила императрица?

— Да, так он сказал перед смертью.

Гай потер запястьем скулу, усмехнулся.

— Она всегда была разумницей, эта рыжая Матильда. И даже глупости совершала с блеском. По сути, ей было плевать на своего поручителя и его судьбу. Но если он должен был что-то передать ей… Ты не знаешь, о чем речь?

Артур поколебался минуту, а потом протянул рыцарю футляр со свитком.

И Гай, ознакомившись с его содержанием, впервые вышел из своего отрешенного состояния. Он был поражен и взволнован. И тогда Артур решился спросить:

— Могу ли я рассчитывать на рыцарские шпоры, если доставлю это послание вместо госпитальера? Или же наоборот: я отвезу это послание королю и потребую награды за то, что перехватил донесение у вражеского лазутчика.

— Нет у тебя никакой чести, мальчишка! — вспылил Гай. Он поднялся, посмотрел сверху вниз на Артура, и в глазах его загорелся огонь. — Ты — ничтожество и плут. Мне горько, что я много лет считал тебя другом, если ты в угоду своим корыстным целям готов погубить стольких людей!

— Высокородных людей! — тоже перешел на крик Артур. — Ах, ах, блистательные лорды, лучшая кровь Англии! Вельможи, которые по своей воле созывают войска, а потом без зазрения совести бросают своих людей на произвол судьбы. Сколько бродяг сейчас в Англии? Сколько оставшихся без надзора наемников? Сколько калек клянчат ныне подаяние, а их былые господа даже не хотят о них знать. Ах, какое благородство! Я готов описаться от уважения к этим неподражаемым милордам.

Гай внимательно слушал его, потом опять сел, плотнее запахнул овчинную накидку.

— Не все так просто, Артур. Каждый лорд — правитель в своей земле, за каждым стоят подчиненные, о которых он должен заботиться. И если Стефан не справляется, то лорды имеют право выступить за более достойного претендента.

— Вашими устами да мед пить, сэр Гай. Выходит, все они настоящие благодетели, которые только и делают, что думают о благе подданных?

— В чем-то именно так. Но с другой стороны… мы живем под их властью. И если не хотим на них равняться, то должны заботиться о себе сами.

— Этого я и хочу — позаботиться о себе и своей судьбе. Поэтому… Отдайте мне письмо! — Он резко вырвал его из рук Гая и, свернув, спрятал в футляр. — Либо я постараюсь получить за этот список награду от того, кто согласится принять мои условия, либо…

— Либо тебя просто прикончат, чтобы не путался под ногами, а твоя милая вынуждена будет стать женой иного. И если мое слово для тебя хоть что-то значит, откажись от этого плана. Ради Бога, парень, неужели нет ничего лучше, чем так рисковать собой?

— Есть, — тихо отозвался юноша.

Он все еще не решался сказать Гаю, что готов выдать себя за другого и предстать перед Милдрэд и ее родней.

— Говори, — сказал Черный Волк, видя, как у Артура заблестели глаза, как он побледнел и нервно откинул с лица пряди растрепанных ветром волос. — Говори, малыш, раз уж у тебя на душе наболело.

Его интонация теперь изменилась, в голосе чувствовалось участие. Но лучше бы Гай по-прежнему оставался холоден, тогда Артуру легче было бы рассказать о жульничестве, которое он задумал ради прекрасных глаз саксонки.

Видя его замешательство, Гай заговорил первым:

— Некогда я тоже хотел возвыситься, быстро и сразу. У меня была надежда, что императрица Матильда вспомнит о моей службе у нее, вспомнит, что я был одним из ее приближенных рыцарей, даже принимал ее сторону во время их ссор с супругом Жоффруа Анжуйским. В итоге по его приказу я был изгнан, за мою голову назначили награду и я оставил императрицу. А когда узнал, что она начала войну за свои права в Англии… О, как мне хотелось поскакать к ней, преклонить колена у ее ног… Но так просто я не мог этого сделать. Матильда была владычицей и воительницей, у нее было воинство, ее преданные лорды, а я… Ведь ей наверняка было известно, что я скрываюсь в Уэльсе и стал, по сути, разбойником… и нищим. Увы, с такой славой не явишься к наследнице английской короны. Приняв меня, она бы только повредила своей репутации. И я решил примкнуть к ее войскам только после того, как они двинулись на Линкольн. Ты ведь наслышан о тех событиях? И знаешь, что туда пошли валлийцы из Поуиса во главе с принцем Мадогом. С ними был и я со своим собственным отрядом. И хотя битва тогда окончилась победой, даже Стефан Блуаский оказался в плену, но…

Гай умолк и опустил голову. Налетевший порыв ветра растрепал его темные, с проседью волосы, взволновал мех накидки.

— Я знаю, — негромко произнес Артур. — Все рассказывали, что валлийцы тогда вышли из повиновения.

— Не то слово! — вскинулся Гай. — Они учинили в захваченном Линкольне настоящую резню. Никто, в том числе и я, не мог совладать с этой бандой распоясавшихся в своей вседозволенности дикарей. После того, что произошло, я не посмел явиться к Матильде. Поэтому я уехал. Решил, что, видимо, нам не суждено больше встретиться. Однако потом моя госпожа Матильда попала в беду. Это было через год по истечении событий в Линкольне. К тому времени короля уже освободили из плена и он жаждал реванша, поэтому смог осадить императрицу в Оксфорде, где она, будучи отрезана от своих союзников, уже ни от кого не ждала помощи. Вот тогда-то я помчался к ней. Хотел ли я возвыситься? Скажем так: и это тоже. Но главное для меня было выручить из беды лучшую даму на свете! И я пробрался сквозь лагерь осаждавших, проник в башню, представился ее людям и попросил отвести меня к Матильде. А она… Она была мне рада, клянусь честью! Я же был счастлив вновь увидеть свою госпожу. Очень счастлив… Я на все был готов ради нее. В тот год была лютая снежная зима, осаждающие на таком холоде не очень хорошо себя чувствовали и не очень следили за Оксфордским замком, где с толикой верных людей засела императрица. Поэтому я предложил Матильде и ее охранникам дерзкий, но выполнимый план: облачиться в белые одежды и темной безлунной ночью спуститься по веревке из башни. Скажи мне, парень, много ли ты знаешь женщин, способных на такое?

Артур слегка улыбнулся. Глаза его стали мечтательными… Грозовая ночь, шквалы обрушивающейся с небес воды, и они с Милдрэд спускаются по веревке со стены замка Форгейт в Шрусбери.

— Ну, кое-кого и я знаю.

Однако Гай не заметил, как он произнес это, ибо сам был во власти воспоминаний. Да, он все помнил: безлунную ночь, мороз и снег, а он с императрицей и парой ее людей спускаются по веревке на лед, покрывший замерзшую Темзу. Вокруг был мрак, но не плотный, а такой, какой бывает среди снега, когда все кажется призрачным и нечетким. И Гай провел Матильду через лагерь неприятеля, накрыв ее своим белым плащом, они прошли мимо палаток ее врагов, миновали охранников, не слишком внимательных и коротающих время, греясь подле разведенных костров. У дальней рощи беглецов ожидали люди Гая с лошадьми. Матильда сразу решила, куда они направятся: в Уоллингфорд, огромную крепость на Темзе, расположенную всего в десяти милях от Оксфорда. Гаю тогда это казалось разумным: Уоллингфорд — неприступная цитадель, в которой распоряжается верный сторонник императрицы Брайан Фиц Каунт.

Но то, что для самого Гая это решение было ошибкой, он понял, когда они въехали во двор Уоллингфорда и императрица прямо с коня рухнула в объятия Брайана Фиц Каунта. Они стали целоваться. А сэр Гай стоял и смотрел на них, не в силах вымолвить ни слова…

— А чего вы ожидали, сэр? — иронично заметил Артур. — Слухи, что между Матильдой и этим Брайаном из Уоллингфорда что-то есть, ходили давно. Я был тогда ребенком, но помню те разговоры. А что? Муж ее далеко, он оставил ее на произвол судьбы, а сэр Брайан — один из ее самых верных сторонников. Уж не рассчитывали же вы, что леди Матильда влюбится в вас из одной только благодарности? Но она хоть отблагодарила вас? Эй, Волк? Вы слышите меня?

Он спросил, потому что Гай сидел с каким-то отрешенным видом, но когда Артур повторил вопрос, все же заставил себя ответить. Благодарность Матильды? Да, конечно же. Правда, когда она вспомнила о Гае, тот был уже далеко. Ибо он уехал из Уоллингфорда сразу, как только доставил туда императрицу. Возможно, это было неразумно, поскольку в награду за спасение он вновь был бы принят ко двору, влился бы в английское рыцарство и его разбойное прошлое было бы забыто. Но он ускакал и даже после того, как его догнали люди Матильды и стали просить вернуться, отказался. А Матильда, которая будто знала, что он не вернется, велела передать ему кошель с монетами. Правда, монеты те были не бог весть какими. Артур припомнил, как Гай передавал их ему, когда он сопровождал леди Милдрэд.

— Странно все это, — задумчиво пробормотал Артур. — Вы говорили об императрице как о даме сердца. Да вы плут, сэр, раз возмечтали о самой Матильде Анжуйской!

Гай поднялся и пошел прочь. И когда Артур догнал его, снова заговорил о том, что он решительно не советует Артуру ввязываться в интриги с этим документом. Лучше свиток вообще уничтожить или спрятать подальше и забыть о нем.

— Хорошо, я так и поступлю. Более того, я отдам вам его на хранение. Годится? И за это… Сэр, не могли бы вы меня обучить рыцарскому бою, чтобы я смог принять участие в лондонском турнире и подняться до звания опоясанного рыцаря?

— Ну вот! — Гай резко повернулся к нему. — Один план лучше другого. Мальчик мой, опомнись! На турнирах не добиваются рыцарского звания. На турнир прибывают уже опоясанные рыцари.

— Вот я и хотел выдать себя за одного из них.

И Артур поведал о своем плане. Ведь они сохранили доспехи похороненного ими госпитальера, а у сэра Гая есть некогда подаренный Артуру конь. И вот теперь, когда у него есть оружие и лошадь, не мог бы Гай обучить Артура премудростям конного боя, чтобы он мог сражаться наравне с иными рыцарями. Да, он намерен под именем Артура ле Бретона явиться на лондонский турнир, выступить там, и, когда Милдрэд представит его своим родителям, у тех даже подозрения не возникнет, что он простолюдин и не достоин их дочери.

— Ты говоришь глупости, парень, — жестко оборвал его Гай.

Он остановился на вершине холма, тяжело дыша после крутого подъема.

— Ты хочешь развлечься и покрасоваться на турнире перед своей леди, но учти, на турнирах есть герольды, которые строго отслеживают участников поединков, к ним не допускают никого из простонародья, а знатность рыцарей требует подтверждения и обсуждения. И если откроется, что ты самозванец, тебя ждут прилюдная порка, колодки и глумление толпы. Как после такого ты взглянешь в глаза леди Милдрэд? К тому же… Да ты и жизни лишиться можешь!

— Да что мне моя жизнь!.. Без нее…

Гай замолчал и посмотрел на Артура, лицо которого заливала бледность. И столько муки было в глазах парня, столько надежды и одновременно столько отчаяния, что Гай не вынес его взора. Он вдруг шагнул к нему и прижал к себе, похлопав по плечу. В другое время Артур растерялся бы, но сейчас ему было все равно. Если Гай ему не поможет, то что значит вся их долгая дружба?

Он резко вырвался из объятий рыцаря.

Когда они вернулись в усадьбу, лицо леди Гвенллиан исказилось от гнева. Но Гай ее понимал: потеря ребенка, горькое предсказание, что она больше не сможет иметь детей, да еще все эти слухи, что Артур его внебрачный сын. Однако Гай никогда не считал Артура сыном и об этом же сказал жене, когда она стала выговаривать ему за Артура. Но она не унималась. Выпалила, что все вокруг только и твердят, что этот бродяга прибыл как раз вовремя, чтобы его объявили наследником.

Одно ее немного утешало: Артур сидел в самом дальнем углу за деревянной подпорой, почти не обращая внимания на происходившее, и был молчалив и мрачен. Потом к нему пробрался старый Ианто, что-то сказал, и юноша удалился. Но не успела Гвенллиан обрадоваться, как тот вернулся вместе с Рисом и Метью. Ну вот, теперь опять вся эта троица в сборе, опять будут хлебать их овсянку, есть их хлеб. А прокормить такого, как Метью… да с десяток неприхотливых валлийцев едят меньше, чем этот прожорливый бродяга-монах.

Но Метью не только ел, но и сообщал последние новости. И новости были неожиданными: оказывается, большинство вчерашних противников Стефана вдруг пожелали с ним примириться и выразили желание отправиться в Лондон, дабы присутствовать на свадьбе принца Вильяма и поглядеть на рыцарские состязания.

— С чего бы это они вдруг все вместе пожелали изменить Плантагенету? — удивился Артур. — Что, даже Херефорд готов поехать в Лондон? Ведь он глава английской баронской оппозиции против короля.

— Я сказал только то, что сказал, — пережевывая кусок баранины, пробурчал Метью. — Когда мы с Рисом были в замке милорда, туда прибыл какой-то гонец, а уже вечером милорд Роджер Херефордский объявил, что готов пойти на мировую со Стефаном.

А тут еще и Рис вмешался:

— Скажи же ему, Метью! Ну да ладно, я сам. Дело в том, что на ливрее прибывшего к Херефорду гонца был герб графа Корнуолла. И после этого граф вызвал нас и спросил, не случилось ли чего-либо странного, когда мы были в тех краях. Ну, мы-то, понятное дело, только плечами пожимали, и нас оставили в покое.

— А еще Херефорд спрашивал, почему ты не явился, — добавил монах. — Ну а мы сослались, что у тебя свои дела есть.

Слушавший рядом Гай положил руку на плечо юноши.

— Вот видишь, Артур, как опасно вмешиваться в дела сильных мира сего. Сегодня они готовы на одно, завтра — уже на другое. Это называется политика. И если этот Артур ле Бретон в чем-то замешан…

— Конечно, замешан, — подал голос Метью и вытер блестевшие от жира губы. — Мы разузнали кое о чем, когда подпоили брата Херефорда, молодого Вальтера Фиц Миля. И он сказал, что этот госпитальер ездил по замкам, встречался с лордами и церковниками, о чем-то с ними говорил, но… его лица никто не видел. Рыцарь действовал очень осторожно, видимо, он ловкий парень, клянусь бородой Христовой!

— Но если его толком никто не знает… то что помешает мне явиться под его личиной?

— Забудь! — резко произнес Гай.

Артур повернулся к нему, глаза его блестели.

— Ну уж нет! Да и необязательно мне на весь Лондон кричать, что я и есть Артур ле Бретон. Я представлюсь просто госпитальером, и даже герольды не посмеют посчитать меня недостойным участия в рыцарских состязаниях, ибо в сей орден принимают только людей из благородных семейств. А имя… Да будет вам известно, что я недавно был во Франции и узнал, насколько там популярно нынче являться на турниры инкогнито. О, сэр, взгляните, какое вооружение мне досталось от погибшего рыцаря! — Он достал мешок с вооружением крестоносца. — Вы только посмотрите, какой отменный шлем! И весь закрытый. Кто узнает меня под этим стальным горшком?

— Это не горшок, — строго произнес Гай. — Подобный шлем называют топхельм — великий шлем. Их изобрели в Палестине, ибо они хорошо защищают от стрел из лука и арбалета, с какими имеют привычку внезапно нападать на христиан сарацины. Но сейчас подобные шлемы стали носить и у нас. Да, для турнира такой шлем был бы великолепен…

— Вот видите! — Артур сверкнул глазами, уже предвкушая, что Гай готов поддержать его задумку.

Но лицо рыцаря будто окаменело.

Огонь в глазах Артура медленно погас. И он лишь криво усмехнулся, когда Гай заявил, что не станет ему помогать уже потому, что не намерен потворствовать лжи, так как основной целью этого бродяги было ложным путем заполучить у его друзей из Гронвуда их единственную дочь.

— Если Милдрэд не будет против, вам-то что?

— А если будет?

Артур с силой отбросил топхельм в сторону, едва не задев бродившую между столами курицу, и та с кудахтаньем бросилась прочь, развеселив возившихся по хозяйству домочадцев. Они не знали нормандской речи, на какой велась беседа господина и этих троих, хотя и поняли, что те решают что-то серьезное. Уж Гвенллиан не сомневалась, что Артур убеждает ее мужа выделить ему наследство. Но и она не отказала себе в удовольствии разглядеть необычный шлем, вокруг которого собрались челядинцы. Они оттирали блестящий металл от куриного помета, в котором тот измазался, пока катился по полу.

Артур же смотрел на Гая, и глаза его вновь горели.

— Мои отношения с Милдрэд — моя забота, сэр! Ваше дело — поддержать меня. И вы… вы — мой должник, Волк! Или вы забыли, как некогда я спас вас от казни? За все это время я ни разу не напомнил вам об этом, никогда ничего не просил. Теперь же прошу. Но… клянусь светлым именем Бога, если вы не проявите себя как друг… Я все равно поеду в Лондон. Не знаю, что меня там ждет без вашей помощи, но в одном я уверен: я больше никогда не назову вас своим другом и вы больше никогда меня не увидите.

Гай побледнел. Он и сам не ожидал, как больно ему станет от этих слов. Да и кто ему Артур? Никто. Но при мысли, что тот затаит обиду и они никогда не свидятся, Гаю показалось, что он может потерять кого-то бесконечно дорогого.

— Я подумаю, Артур. Дай мне время.

— Пару дней, не больше, сэр! — жестко процедил сквозь зубы Артур.

Гай никогда еще не видел его таким разъяренным.

Юноша резко повернулся, забрал у слуг шлем и быстро вышел из дома.

— Вот горячая голова! — молвил Рис, глядя ему вслед. — А вам бы, сэр, и впрямь стоило понять, что он не отступит и что только вы можете ему помочь. Да, Гро? — И валлиец потрепал по загривку своего маленького лохматого пса.

А через день в усадьбу Гая неожиданно прибыла аббатиса Бенедикта.

Рис как раз сидел на мосту над рекой и удил рыбу, когда дремавший подле него Гро вдруг встрепенулся, зашелся лаем, а потом, радостно поскуливая, помчался к приближающейся на муле аббатисе. Рис тоже поспешил навстречу, стал отвечать на вопросы. Да, они оба тут, и Гай, и Артур.

Правда, они увидели этих столь похожих мужчин, когда те, стоя у дверей конюшни, отчаянно ругались: Гай говорил, что хоть он, как и обещал, отдаст парню коня, Артур все равно никудышный наездник, а юноша уверял, что эти сведения давно устарели и на службе у Плантагенета он давно уже поднаторел в этой нехитрой науке. Причем юноша был в таком гневе, что даже отпихнул принявшегося скакать возле него пса.

— Отстань, Гро!

Но тут он обернулся и увидел Риса, ведущего под уздцы мула, на котором восседала аббатиса. Уставшая, в запыленной, помятой сутане, она так и просияла при взгляде на него и Гая. И хотя мужчины обрадовались ее приезду, они, будучи разгоряченными, просто молча смотрели, как она спешилась и идет к ним неуверенной после долгой поездки верхом походкой и протягивает руки. Лицо ее при этом было одновременно и счастливым, и мокрым от поливших его слез.

— Артур, мальчик мой! Гай!.. Хвала Небесам! Как же я рада вас видеть. Вас обоих!.. Вместе!..

Им пришлось поддержать ее, ибо казалось, что Бенедикта вот-вот упадет. Она почти повисла на них, рыдая и повторяя их имена.

Как же это было непохоже на всегда сдержанную и достойную настоятельницу Бенедикту! Несмотря на свое плотное телосложение, небольшой рост и грубые черты лица, она всегда умела держаться с таким достоинством, что казалась внушительной. Теперь же она походила на простолюдинку, которая не стыдилась проявлять чувства при людях, висла на мужчинах и даже голосила, подвывая. Они пытались ее успокоить, о чем-то спросить, но она то прятала опухшее от слез лицо на груди брата, то кидалась на шею своему любимому воспитаннику.

— Да что случилось, ради всего святого? — Гай даже слегка тряхнул сестру, заставляя ее опомниться.

Бенедикта подняла к нему лицо. Вся привлекательность их рода досталась именно ее брату Гаю, но у них были одинаково красивые глаза — темно-карие, почти черные, в обрамлении густых загнутых ресниц. Такие же глаза были и у Артура. И сейчас три пары почти одинаковых темных глаз по очереди смотрели друг на друга.

Наконец аббатиса сумела совладать с собой, вытерла краем черного монашеского покрывала глаза, поправила крест на белом апостольнике [13].

— Все в порядке, мои дорогие. Просто я долго пробыла в пути, устала и все такое…

Она действительно выглядела утомленной. Гай отвел ее в дом, но Бенедикта стала поклевывать носом, уже когда ела овсянку. Ее уложили тут же, на лавке у стены, так как отдельные покои имелись только у хозяина усадьбы и его супруги. Но Бенедикту не тревожили шум и голоса в усадьбе, и она сладко проспала до самого вечера.

Артур большую часть дня провел возле коня; он оглядел его, проехался, а когда поставил в стойло и прошел в дом, то оказалось, что Черный Волк с Бенедиктой покинули усадьбу. На вопрос, где они, Гвенллиан сухо ответила, что брату и сестре понадобилось переговорить наедине и они ушли, ибо к вечеру с лугов и пастбищ в дом сошлось немало народа.

В зале дома действительно было людно и дымно от пылавших в очагах поленьев; гости ели, разговаривали, по рукам ходил мех с медовухой, слышался перезвон арфы. Все это раздражало Гвенллиан. Ее горе, боль утраты никого, похоже, не волновали. Даже Гай с приездом Артура как будто ожил. А теперь еще и сестрица его пожаловала. И они покинули усадьбу, несмотря на то что к вечеру пошел дождь.

Леди Гвенллиан послала за ними служанку, но та вскоре вернулась, сообщив, что хозяин и преподобная мать все еще стоят на мостике над рекой. Причем шепотом сообщила хозяйке, что выглядят они как-то странно: господин словно бы опечален, даже склонил голову на плечо аббатисы, а она его утешает.

Гвенллиан закусила губу, а потом зло окликнула проходившего мимо ее хозяйского места Артура.

— Эй, ты! Что, твоя покровительница явилась уговаривать моего мужа, чтобы он выступил на собрании кантрефа и огласил тебя наследником? Слетелись хищники: сначала ты, потом эта святоша. Ишь как нацелились на наше добро!

Артур помрачнел. Неужели это та самая милая хохотушка Гвенллиан, которая ранее радовалась его приездам, и они вместе так забавно шутили?

— У вас еще будут дети, миледи, верьте в это. К тому же у Гая, как вы знаете, есть две внебрачные дочери, которым явно что-то перепадет от его щедрот, как бы вы ни стремились удержать в своих маленьких ручках ваше богатство. Я же на него не претендую. И я не родня Гаю.

Но тут на пороге появился сам Черный Волк, подошел и вопреки тому, что только что сказал его юной супруге Артур, стремительно обнял юношу.

— Мой мальчик… Мой… Артур.

Растерявшийся Артур только глядел через его плечо на искаженное гневом лицо Гвенллиан. Она резко отвернулась и ушла наверх, где громко стукнула дверью.

Но Артур, пораженный видом Гая, уже забыл о ней. А тот смотрел на него, как никогда ранее. Лицо его было взволнованным, грудь бурно вздымалась, а глаза, казалось, ощупывали лицо юноши, будто он впервые как следует его разглядел, будто хотел изучить и навсегда запомнить. И при этом… Артур был потрясен, заметив, что всегда такие холодные глаза Гая блестели слезой. Невероятно, Черный Волк плакал! А за ним стояла его сестра, нервно теребила в руках четки и тоже заливалась слезами.

— Что происходит? Может, и мне есть повод заплакать?

Гай засмеялся сквозь слезы, сильно хлопнул Артура по плечу.

— Такой же, как всегда. Он ведь славный у нас, да, Риган?

Аббатиса шагнула вперед, достала из рукава какую-то вещицу, ярко блеснувшую в свете горевшего у входа факела, и Артур увидел крошечный, усеянный мелкими алмазами крестик. Медленно и как-то торжественно мать Бенедикта надела его на Артура.

— Носи его, мой милый, он твой. Он всегда был твоим, только я не решалась его тебе отдать.

— Кажется, я наконец повзрослел, раз мне доверили носить такую изысканную вещицу, — заметил Артур, разглядывая тонкую работу.

— Да, ты совсем взрослый, Артур, — как-то задумчиво произнес Гай. — Двадцать два года. По сути я мог бы и догадаться… О Господи, если ты хочешь наказать нас за грехи наши, то воистину делаешь слепыми, глухими и неразумными.

— Аминь, — озадаченно произнес Артур.

Гай серьезно смотрел на него и говорил негромко, причем непонятно было, обращается ли он к Артуру или к самому себе. Он сказал, что счастлив, что узнал Артура еще мальчишкой, что видел его проказы и шалости, наблюдал, как он растет, учится, счастлив, что они так много времени провели вместе. И что он сам учил этого мальчика — учил разбираться в людях, учил быть мужчиной, владеть оружием.

— Может, ты и конному бою меня обучишь? — напомнил Артур.

Черный Волк расхохотался — громко и счастливо. Челядинцы, дивясь, стали переглядываться, так как в последнее время видели своего господина понурым и замкнутым.

— Конечно, научу, парень! Кто же еще, если не я? И сделаю все, чтобы ты как можно скорее смог стать настоящим рыцарем. Слышишь меня? Мы добьемся с тобой рыцарского пояса. И уж никак не упустим твою прекрасную саксонку из Гронвуда.

Артур не верил своим ушам. Но все же постарался воспользоваться моментом, пока Черный Волк был настроен так благодушно, и спросил, когда они начнут обучение. Ведь до турнира осталось не так уж много времени.

Гай с улыбкой посмотрел на сестру.

— Что скажете, преподобная мать? Разве он вам кое-кого не напоминает?

Она не ответила, что Артур напоминает ей брата. И всегда напоминал. Но говорить юноше о том, что она узнала во Франции и о чем поведала Гаю, еще рано. Брат сам попросил ее обождать: ему было стыдно, что ранее так решительно отрекался от сына. Да и заводить речь о его матери пока рановато. Если вообще имеет смысл когда-либо говорить о родившей его женщине.

Глава 3

— Я отдам это тебе, Риган, — сказал Гай де Шампер, протягивая сестре кожаный футляр с опасным документом. — Храни его в тайне, моя милая, и никогда не читай. Поверь, тебе самой лучше не ведать, что там написано. Надеюсь, твое женское любопытство не заставит тебя вскрыть его? О, думаю, что не заставит, — усмехнулся он, видя, как аббатиса, машинально пряча свиток в суму, при этом продолжает смотреть туда, где на изумрудной от зелени долины гонял своего вороного Артур.

Бенедикта выглядела счастливой, и, казалось, кроме успехов ее дорогого мальчика, женщину ничего больше не волновало. Но это и впрямь было красивое зрелище: вороной, с белой звездочкой на лбу жеребец резво скакал, выбрасывая ноги и потряхивая гривой, в свете солнца была видна упругая мощь его атласно переливающихся мускулов, а на нем, чуть покачиваясь в седле, сидел стройный всадник в свободной светлой рубахе и с отлетающими при скачке длинными черными волосами.

— Надо заставить его поездить без седла, — задумчиво произнес Гай. Отметил он и другое: юноша по старинке старался править лошадью удилами, хотя Гай лично занимался выездкой вороного, и тот вполне мог слушаться нажима коленями. — Да, мне надо будет еще поработать с ним. Рыцарю незачем цепляться за удила, ему нужны свободные руки, чтобы держать оружие. Вот этим мы с парнем и займемся. Этим и многим другим. Поэтому какое-то время мы поживем там. — Он указал на небольшой домик в конце долины и добавил: — Там нам никто не помешает.

Бенедикта внимательно посмотрела на брата.

— Неужели у вас с Гвенллиан все так плохо?

Гай чуть повел плечом.

— Ее можно понять. Да я и сам не находил места, пока ты не поведала, что Артур — мой сын. А Гвенллиан нечем утешиться. К тому же она заметила, что парень сейчас для меня все. Хотя… Что там говорить, она и моих дочерей не жаловала. Моей старшей Кейлин пора собирать приданое, а Гвенллиан цепляется за любое покрывало, какое я хочу отдать девочке. А недавно, когда малышка Нест хворала, жена не хотела, чтобы я даже съездил ее проведать. А тут еще и Артур… Ко всему прочему ее неистовый, как у всех валлийцев, характер…

— Она ревнует, — сказала Бенедикта и сурово поджала губы. Для нее любой, кто мог бросить на ее родного племянника хотя бы косой взгляд, казался едва ли не исчадием ада.

Внезапно она ахнула, потому что конь Артура, несколько тяжело взяв барьер из жердей, едва не ткнулся носом в землю и парень чуть было не вылетел из седла. Однако лошадь и всадник каким-то чудом избежали падения.

Бенедикта испуганно запричитала, но Гай резко заметил: если она так переживает за мальчишку, то лучше бы приобщила его к ремеслу бродячего менестреля или отдала в монахи — там было бы спокойнее. Но тогда Артур должен забыть про такой трофей, как Милдрэд Гронвудская.

Аббатиса вздохнула.

— Господь свидетель, я всегда считала, что они с этой девушкой пара. Гай, пообещай мне, что посодействуешь их союзу. Я понимаю, что Милдрэд уже помолвлена и это налагает на нее обязательства не намного меньшие, чем сам брак. Но разве может кто-то сравниться с нашим Артуром?

Гай улыбнулся.

— Слышал бы он тебя сейчас — руки бы кинулся целовать.

Но Артур их не слышал, он лишь на миг подскакал, чтобы чмокнуть Бенедикту в щеку, и опять погнал своего вороного Султана к дальнему краю долины. Он назвал жеребца Султаном по совету Гая, который объяснил, что крестоносцам свойственно давать лошадям такие вот восточные клички, а Артур теперь должен полностью преобразиться в рыцаря, к тому же госпитальера.

Позже он говорил парню:

— Сражаться верхом на коне — отличительная черта рыцаря. Они одно целое с конем, да и животное должно получать удовольствие от вашей скачки не меньше тебя. А ну, поехали!

И они понеслись — опытный наездник Гай и только входивший в раж от единения с лошадью Артур. И как же нравилось юноше скакать с Гаем, когда встречный ветер оглаживает щеки, грива коня хлещет по луке седла, а дробный топот копыт сливается со свистом ветра!

Когда они вернулись, Рис и Метью уже скрутили из травы некое подобие снопов и установили их на воткнутых вдоль низины шестах. Гай вручил Артуру меч и велел на полном скаку рубить их. Он остался доволен, когда парень прекрасно справился с заданием. Что ж, похоже, его сыну и впрямь пришлось повоевать и кое-какого опыта он набрался.

Вечером, когда они устроились на расстеленных у костра овчинах и Метью захлопотал над варевом в котелке, Гай начал рассказывать юноше о Святой земле. Если парень будет изображать из себя крестоносца, то нужно, чтобы у него были знания о Леванте [14].

Юноша внимательно слушал, пытаясь представить эти далекие земли. Он запоминал названия таких княжеств, как Триполи, Антиохейское, Эдесское, изумлялся мощи и красоте великого града Иерусалима, где бьют удивительные фонтаны, оставшиеся после римского водопровода, какой починили арабы. Он узнал о развалинах храма царя Соломона, где ныне расположена резиденция ордена тамплиеров, выслушал, когда и кем был основан орден Святого Иоанна Иерусалимского. Изначально иоанниты заботились о постое прибывавших в Иерусалим пилигримах, но постепенно стали предоставлять им и охрану, так что теперь они разделились на лекарей, среди которых могли служить и женщины, и на вооруженных рыцарей. Причем между госпитальерами и храмовниками особой любви не наблюдалось, и это объяснялось тем, что тамплиеры вначале были как бы под покровительством и властью ордена Святого Иоанна, но сумели отделиться, забрав у иоаннитов часть их владений для своего ордена. Соперничают рыцари и за влияние в Европе. Ну да Гай уже говорил про это.

Рассказывая, Гай неизменно переходил на французский язык, который отличался от англо-нормандского, и на этом же языке заставлял отвечать и юношу.

— Поверь, чтобы тебя приняли за госпитальера, ты должен держаться и говорить, как иноземец. А то, что у тебя будет акцент… так ты ведь родом из графства Бретонь, вот на это и можешь ссылаться.

На следующий день они опять устраивали тренировки; Гай заставлял Артура ездить на Султане без седла и поводьев, пока не удостоверился, что сын вполне может править конем при помощи колен и наклона корпуса. После этого по наказу Гая Метью и Рис установили так называемый квинтин — вращающийся на шарнирах деревянный столб с поперечной перекладиной. На одном конце этой перекладины был подвешен на веревке мешок с песком, на другом укрепили небольшой щит. Артуру надо было на полном ходу попасть по этому щиту копьем и ускакать, пока перекладина не повернулась и его не сбило мешком. В первый день у него не очень-то получалось, и тяжелый мешок так бил его, что он выпадал из седла, а один раз удар был настолько сильный, что Султан покачнулся под ним и рухнул, при падении придавив юноше ступню. Артур даже взвыл от боли.

Хорошо, что рядом был Метью, он осмотрел его ногу, вправил вывихнутый палец, но сказал, что Артур вряд ли сможет продолжать учения, пока не поправится. Однако парень не желал тратить время попусту, отлеживаясь в доме, и уже на другой день вновь был в седле, не придавая значения боли, продолжал учиться, гонял Султана и штурмовал опасный квинтин.

По вечерам, несмотря на усталость, он настойчиво учился говорить по-французски и как-то попросил Гая рассказать ему о родителях Милдрэд. Со слов Черного Волка выходило, что это милейшие люди. Юношу это обнадеживало. И когда остальные отправлялись отдыхать, Артур еще подолгу лежал на войлоке у костра, смотрел на звезды. Они были такими ясными и такими далекими. Далекий свет… Как и его Милдрэд. Но Артур всей душой рвался к своей желанной звезде, мечтал о встрече и о том, что он сможет разрушить разделяющую их сословную преграду. И тогда он вновь прижмет ее к себе, запустит руки в ее серебристые кудри, ощутит вкус ее сладких губ, заглянет в ее лукавые, как у игривого котенка, лучистые глаза… О, какое это будет счастье! Ведь ему не нужна никакая иная, кроме нее. Даже приносившие им в эту долину провизию хорошенькие валлийки, постоянно заигрывавшие с Артуром, казались ему такими обычными и простенькими в сравнении с его саксонской принцессой. И он добьется ее! Гай пообещал помочь ему в этом! Кстати, а с какой это радости он вдруг так переменился? Ну да неважно. Главное, что Черный Волк на его стороне.

На другой день опять были учения. Гай пояснял:

— Когда направляешь копье, старайся, чтобы оно не качалось, дай ему точку опоры. Во время скачки следи за нужной длиной копья: если оставишь длинный конец, удар будет слабый. Возьмешь так, что оно будет короче, будешь в опасности. А теперь отправляйся на исходную позицию, и — вперед!

Артур пришпоривал коня, несся, бил в щит на шесте и быстро отъезжал, чтобы при развороте его не сбил тяжелый мешок. Юноша даже радостно кричал от восторга, чувствуя, что все увереннее ведет себя при ударе.

Гай глядел на юношу светящимися от гордости глазами.

— Способный парень, весь в меня, — бормотал он, пряча в усы улыбку.

К вечеру Артур полностью выдыхался, но Гай не давал ему расслабиться, опять поучал, что-то советовал. Черный Волк не сомневался, что на турнире в Лондоне будут и тамплиеры, которых не может не заинтересовать появление рыцаря соперничающего ордена, однако Артуру нужно постараться избегать подобных встреч. Да и вообще, ему лучше держаться в стороне от всех и особо не выделяться. Пусть уж за госпитальера Артура все будут решать и обговаривать его оруженосцы, роль которых надлежало выполнять Метью и Рису.

Кроме того, Гай неоднократно беседовал с Артуром о роде де Шамперов, и это озадачивало Артура. Ну зачем ему, скажем, знать, когда первые де Шамперы прибыли в Англию, кто из них получил земли на границе с Уэльсом и чем они отличились? Правда, рассказывал Гай с воодушевлением, и даже Метью и Рис внимали каждому его слову. Артур тоже слушал, но, уставший за день, он просто хотел отдохнуть, помечтать о предстоящей встрече с Милдрэд. Однако Гай настойчиво вырывал его из царства грез, заставлял повторять, что деда Черного Волка звали Юон де Шампер, что он женился на валлийке Тринихид верх Эйнид, что отца тоже звали Гай, а мать была из благородной нормандской семьи Бертевелле и звалась Роэза.

За этими разговорами и учениями как-то незаметно пролетел сырой ветреный апрель, наступил май. По утрам долину еще окутывал туман, но когда поднималось солнце, все вокруг начинало сиять. Склоны долины пестрели цветами, среди холмов начинали свою перекличку кукушки, а по вечерам на дальних выпасах блеяли овцы. Мир был прекрасен, однако у Артура не было времени любоваться этой красотой. Он продолжал тренировки, и ссадины и ушибы у него не проходили. Гай приказывал делать все меньше и меньше щит на квинтине, и, хотя Артур уже ловко попадал в него, наставник теперь требовал, чтобы он выбирал на щите только одно определенное место и бил именно в него. Изобретал рыцарь и иные способы, чтобы выработать у юноши ловкость: то подвешивал на бечевке кольцо, и Артур должен был на полном скаку попасть в него копьем, то юному всаднику предлагалось с ходу разбить само копье о деревянный столб квинтина, но так, чтобы от силы удара его не откинуло на круп лошади. Гай пояснял: чем сильнее выпад, чем на большее количество частей разлетится копье, тем более удачным будет признан удар. И он вновь и вновь отправлял Риса и Метью изготавливать из ясеневого древка турнирные копья, а местному оружейнику заказал щит — деревянный, каплевидной формы, обитый плотной кожей, с крепким металлическим умбоном [15].

В промежутках между тренировками Гай рассказывал о правилах рыцарских состязаний. Объяснил, что, когда рыцари выезжают один против другого на конной сшибке, это называется «хейстилъюд», но есть еще и общий бой поединщиков, когда они собираются группами, и это по-французски звучит как «моле». С его слов выходило, что «моле» мало чем отличались от настоящей битвы, хотя и были ограничены рядом правил, дабы избежать увечий или гибели. Ранее, когда Гай сам принимал участие в турнирах «моле», правил было куда меньше, все выглядело почти как в настоящем бою, но Гай справился.

Артур хитро усмехался.

— Послушать стариков, только в их время все было достойным восхищения.

И тут же получил подзатыльник от Гая.

— Кто это старик? Я? Ну что ж, завтра ты узнаешь, на что способен этот старик. Ибо завтра я выеду против тебя в конной сшибке. Время пришло. На тренировках ты наносил хорошие удары, но теперь получишь отпор.

Артур понял, что имел в виду Черный Волк, когда рыцарь нанес ему встречный удар. Причем сам усидел в седле, а Артур был опрокинут на круп Султана и, как он ни старался удержаться, пока конь доскакал до конца поля, все же сполз и покатился по траве. Однако обескуражен не был. Снял шлем и, улыбаясь, посмотрел на Гая.

— Ну, сэр!.. Ну, волчище валлийский!.. На меня будто башня наскочила.

Но Гай, наоборот, помрачнел и тут же завалил Артура советами: главное — сконцентрироваться на направленное в тебя копье, не бояться закрывать глаза перед ударом, когда уже выбрал цель, — иначе щепы от разлетевшегося копья могут попасть в глаза. И копье надо опускать в последний момент. Если опустить слишком рано, оно начинает ходить вниз-вверх. И еще перед ударом важно слиться с конем: конь, копье и всадник при ударе должны стать как бы одним снарядом. Поэтому надо следить не только за копьем, но и уметь управлять лошадью, чтобы не дать животному шарахнуться или встать на дыбы. На турнирах менее постыдным считалось упасть вместе с конем, чем потерять над ним управление.

И он опять повелел Артуру идти на сшибку.

Юноша и не ожидал, что это будет настолько сложно, утомительно и болезненно. Треск от копий раздавался такой, что, казалось, трещат кости. Поначалу это пугало Артура, но потом он перестал обращать внимание на какие бы то ни было звуки. Зато когда они с Гаем после учений разделись и стали мыться в ручье, юноша увидел, что все его тело покрыто синяками.

— Ну что, не передумал еще учиться? Стоит ли твоя саксонка, чтобы ради нее идти на все это?

— Стоит! — Артур упрямо мотнул головой и тут же поморщился от боли. И все же решительно добавил: — Когда кому-то отдаешь свое сердце, то отдаешь его навсегда.

Гай отер мокрое лицо и внимательно поглядел на юношу.

— Я понимаю.

Он развернулся и пошел прочь. Да, его сын был такой же, как и он сам когда-то. Гаю ведь тоже всю жизнь нужна была только одна… та, которой он некогда без остатка отдал свое сердце. А другие… Они просто другие. С ними можно жить и даже испытывать какое-то удовлетворение. Но лишь одна оставила неизгладимый след в его душе. Им не судилось быть вместе, но она родила Гаю сына. Какой еще подарок он мог желать от судьбы? И он сделает из парня рыцаря, это его долг!

К началу лета Гай де Шампер считал, что его ученик уже готов к турниру. Особенно он убедился в этом, когда Артур стал регулярно выбивать его из седла. В последний раз это не прошло бесследно, и рыцарю пришлось пару дней отлеживаться. Артур даже испугался, но сам Гай был доволен.

— Теперь не стыдно выставлять тебя в поединках, клянусь честью! Но все же ты — горячая голова, и мне будет спокойнее, если я тоже поеду в Лондон и стану приглядывать за тобой. Да и представить Артура ле Бретона судьям-распорядителям должен знающий человек.

— Но не опасно ли вам появляться в Лондоне? — заметил Артур. — Вы ведь объявлены вне закона.

— Ну, если тебе не опасно появиться там под видом госпитальера, то и я могу выйти под чужим именем. Не думаю, что за проведенные мной в Уэльсе годы имя Гая де Шампера настолько уж было в ходу и меня кто-нибудь помнит. Так что мы едем вместе!

То, что в Англии все только и говорят о предстоящем турнире, они поняли уже в дороге. И хотя мнимый госпитальер и его спутники избегали главных трактов, большое лондонское состязание обсуждали даже в небольших селениях и отдаленных монастырях. Причем монахи едва ли не первыми уверяли, что этот турнир наконец-то сплотит всех рыцарей и вельмож Англии. А ведь обычно Церковь выступала против столь жестоких и азартных игрищ: считалось, что христианским воинам необязательно рисковать на турнирах и что лучше бы они проявили свою доблесть в Святой земле, сражаясь с сарацинами. Но в этот раз все было по-другому; нынче король Стефан согласился на перемирие со своими вчерашними врагами, да и они с готовностью ехали в Лондон. И если что-то и удивляло Артура и его приятелей, так это странное единодушие, с каким поспешили к королю все его вчерашние противники, совсем недавно охотно поставившие свои подписи под неким документом, о котором им самим надо было забыть, раз о нем забыли изменники.

Пока путники были в дороге, они только и слышали о том, что теперь никто не захочет воевать, что вновь оживет торговля и люди перестанут прятаться от любого проезжающего мимо отряда. Год сулил надежду. Турнир казался праздником. Измученная войнами, ограбленная, обессиленная Англия оживала.

Такое же воодушевление царило и в Лондоне.

Ранее Артур никогда не бывал в столице. Теперь же он прибыл сюда на зафрахтованном близ Оксфорда судне, стоял на носу корабля и с интересом озирал окрестности.

Темная лента широкой Темзы, по которой сновало множество барок и лодок, уходила далеко вперед; ее берега соединяли несколько паромов, действовавших с тех пор, как сгорел большой деревянный мост через реку. На правом берегу виднелись высокие, устремленные к небу башни Вестминстерского аббатства, блестели на солнце крытые свинцовыми плитками кровли королевского дворца с его многочисленными окнами, башенками и флюгерами. От Вестминстера вдоль берега, среди раскинувшихся садов, виднелись крепкие, похожие на замки дворцы знати, а далее можно было различить Сити, древнюю колыбель Лондона, окруженную старыми, еще римскими стенами, кое-где уже разрушенными или подлатанными, а где и возведенными заново и сверкавшими белизной свежей каменной кладки.

По мере приближения к Сити оживление на берегу усиливалось: гарцевали на прекрасных лошадях верховые, гордо следовали отряды стражей, слуги несли портшезы с дамами или духовными лицами. Вдоль спускавшихся к реке пристаней двигались толпы людей, слышался многоголосый гомон, рев труб, крики, скрип канатов, взрывы смеха. Над городом, над огромным скоплением домов поднимались столбы дыма, а над крышами, словно каменные монолиты над вереском, возвышались башни и кровли церквей и монастырей. С реки был виден главный собор города Сент-Пол, весь укутанный строительными лесами: несколько лет назад он сгорел, что случалось с ним уже не впервые, и лондонцы с присущим им упорством в очередной раз возводили свою самую главную церковь на прежнем месте.

Кормчий в ладье переговаривался с матросами, решая, где им лучше пристать, когда сзади раздался рев трубы. Капитан налег на рулевое весло, сворачивая в сторону и позволяя проплыть широкой барке какого-то вельможи. От резкого крена лодку качнуло, и Артур едва успел ухватиться за канат, а затем принялся успокаивать взволнованно забившего копытами по палубе вороного Султана. При этом он оглянулся, и лицо его помрачнело.

— Принц Юстас!

Старший сын короля Стефана стоял на носу барки, его голову привычно покрывал большой черный капюшон, сзади ниспадал широкий бордовый плащ, сверкала на плечах дорогая цепь с подвесками. Когда баржа стала причаливать к одной из пристаней, принц повернулся к расположенному по центру барки шатру, что-то сказал, и один из его людей вывел оттуда закутанную в покрывала женщину. Юстас взял ее за руку, стал увлекать к сходням. Со стороны казалось, что он ее почти тащил.

— Его высочество Юстас взял с собой на турнир свою супругу Констанцию Французскую, — пояснил Артуру капитан. — Я ведь сам из Оксфорда, там все знают, что принцесса несколько лет томилась в заключении и, говорят, совсем помешалась. Но ныне в Лондон прибудут послы от ее брата короля Франции, вот Стефан и приказал сыну привезти супругу.

Гай заметил, какими глазами Артур смотрит на Юстаса, и негромко спросил:

— Он может узнать тебя?

Юноша отрицательно покачал головой.

— Но ведь в Лондоне будет и Милдрэд. А его высочество проявлял к девушке совсем нездоровый интерес.

Гай не забыл, как год назад Юстас насильно забрал саксонку из монастыря Святой Марии Шрусберийской. И если бы Артур вовремя не помог ей бежать…

— Успокойся, парень. Не забывай, что леди Милдрэд прибудет со своими родителями, весьма значительными людьми, замечу. Да и не посмеет Юстас проявлять свой нрав там, где собралось столько народа. Так что лучше смотри, чтобы ты сам не встретил кого-то, кто может узнать тебя. Поэтому будет лучше, если мы расположимся вон там. — Он указал на противоположный от лондонского Сити берег. — Это Саутворк. И пусть это лишь предместье, которое куда беднее самого Лондона, однако там для нас меньше вероятности с кем-либо столкнуться. Ну а зарегистрироваться на участие в турнире мы сможем и в Саутворке.

Гай оказался прав. Когда они подошли к мощной, как глыба, старой саксонской церкви Марии Заречной, там уже стояли несколько рыцарей, а под галереей церкви писцы выводили длинными перьями имена, девизы и родословную участников.

Когда же Артур и его спутники приблизились, один из писцов с уважением поглядел на темное с белым крестом одеяние Артура и осведомился:

— Из Святой земли, сэр?

Мнимый госпитальер кивнул. Гай со стороны наблюдал, как держится юноша. В одеянии крестоносца, в сопровождении двух оруженосцев, один из которых вел его вороного белолобого коня, он выглядел как истинный рыцарь.

Оставив парня отвечать на вопросы распорядителей турнира, Гай отправился на поиски подходящего жилья. Он почти час бродил между домами, пока не отыскал для них небольшой флигель с конюшней при монастыре Святого Олафа. Гай выплатил задаток за жилье, при этом стараясь говорить с валлийским акцентом. И хотя прошло уже больше двадцати лет, как он в последний раз был тут, Гай помнил, что осторожность превыше всего. В который раз он вопрошал себя, не разумнее ли было бы постараться разыскать в Лондоне Эдгара? Однако рыцарь не знал, как к нему после стольких лет отнесется слывущий едва ли не другом короля гронвудский барон.

Погруженный в размышления, Гай вернулся на подворье церкви Марии Заречной и заметил, что рядом с лошадьми остался только Метью.

— А где Артур? — озираясь, спросил рыцарь.

Метью вздохнул и почесал свой зад. За долгие годы ношения сутаны он отвык от мужского одеяния. И теперь все время жаловался, что кожаные штаны то жмут ему, то спадают.

— Думаете, в моих силах было удержать парня, когда он только и думает о встрече с саксонкой? Вот и отправился на ее поиски. Я велел Рису пойти с ним и приглядеть. Но думаю, что и от Риса сейчас мало пользы — этому тоже хочется поглазеть на столицу. Так что если, как сказал Артур, они вернутся после повечерия, то и это уже будет хорошо.

Гай опешил. Какое безрассудство! Он стал ругать Метью, говорил, что рассчитывал на него, зная, что тот рассудителен и может повлиять на Артура. Да и что за блажь — пытаться отыскать девушку в незнакомом городе, особенно когда тут такое скопище народа! И это при том, что сейчас в Лондоне находятся графы Херефорд и Глочестер, с ними их свита, да и мало ли кто может узнать парня в одеянии госпитальера с белым крестом!

— Не орите вы на меня, — отмахнулся Метью. — Артура не удержишь, когда ему вожжа под хвост попадает. Вот и со мной он повел себя так, словно и впрямь рыцарь, а я его слуга и должен в рот ему глядеть, ожидая приказов. Да будет вам известно, что я едва не дал ему по шее. Удержало лишь то, что люди вокруг, а их бы позабавила стычка между крестоносцем и его человеком. Так что Артура было не удержать. Он даже Гро с собой взял, рассчитывая разыскать Милдрэд, а нюх у этого терьера, как у ищейки. Может, они и найдут саксонку. Нам же пока лучше подкрепиться с дороги, раз все равно придется ждать до вечера.

Тем временем Артур и Рис спустились к Темзе, где лодочники у причалов ожидали пассажиров и привычно выкрикивали: «Эй, кому на восток?» или «Кому на запад?» Мнимый госпитальер нанял лодку и велел переправить их туда, где обычно селятся прибывшие на турнир рыцари со своими домочадцами.

— Ну, тогда вам надо в Сити, — не раздумывая, отозвался лодочник. — Там кого только нет. Правда, и разыскать нужного человека не так-то просто.

То, что этот малый был прав, Артур с Рисом поняли, когда оказались среди шумных, полных гомона улочек Сити. Город был наводнен не только приезжими, но и торговцами, солдатами, шлюхами, мастеровыми — короче, всеми, кто мог извлечь выгоду от такого скопления народа. И пока приятели пробирались в толчее, они несколько раз теряли друг друга, а Рису даже пришлось взять Гро на руки, чтобы маленького пса не задавили в толпе. Потом к Артуру пристал какой-то подвыпивший рыцарь; он тыкал пальцем в его грудь с белым крестом и все твердил, что тоже бывал в Святой земле, где был ранен и где его вылечили братья ордена Святого Иоанна. При этом рыцарю непременно хотелось угостить госпитальера, он был неимоверно навязчив, и в итоге Артур просто усадил его в какую-то бочку с водой и поспешил скрыться, пока тот, громко кряхтя, выбирался из нее.

Риса все это забавляло. Он с интересом рассматривал незнакомый город, отметил, что большинство зданий тут были каменными в отличие от привычных ему деревянных каркасных домов под тростниковыми крышами. Артур пояснил: в многолюдном Лондоне столь часто случались пожары, во время которых выгорала половина Сити, что жителям велели строиться из более огнестойкого материала, причем снижали налог для тех, кто селился в каменных строениях. А так как лондонцы весьма богаты, то многие и впрямь предпочли строить более прочные каменные дома — и престижно, и выгодно. Да и вообще, лондонцы, получившие от нормандских королей столько свобод и привилегий, вели себя более независимо, чем жители иных городов, и на прибывших из глуши рыцарей с их домочадцами смотрели едва ли не с насмешкой. Но при этом не забывали приветливо завлекать гостей то в оружейную лавку, то в кабачок, то посмотреть уже готовую на продажу одежду, самую модную, с замысловатыми фестонами [16], шелковистой шнуровкой, а то и с тесьмой из блестящей константинопольской парчи — не чета тем грубым домотканым туникам, какие производились в сельских поместьях.

Бродя в этом кипучем людском водовороте, Артур все время поглядывал по сторонам. Но его привлекали не мастерские оружейников или шорные лавки, а люди, вернее женщины. Вдруг одна из них окажется его саксонкой? И он задерживал взгляд на силуэтах закутанных в легкие вуали девушек, разглядывал модниц у торговых лавок, бросал взоры на личики выглядывавших из окошек красавиц. А так как Артур с его горделивой осанкой, красивым лицом, да еще облаченный в необычную для здешних мест черную тунику с большим белым крестом, тоже привлекал внимание дам, то его порой даже игриво затрагивали. Он отвечал с изысканной сдержанностью рыцаря-крестоносца и проходил дальше: увы, никто из окружающих дам и девиц не был его возлюбленной. И Артур начал понимать, что его надежды отыскать Милдрэд были всего лишь наивной надеждой влюбленного.

Через какое-то время они с Рисом зашли перекусить в небольшой трактир. Артур заказал яичницу и пиво, которое оказалось весьма недурственным. К тому же у хозяина заведения Артур стал выспрашивать, как им пройти к дому ордена Храма.

— Вы, благородный сэр, хотите пройти к старой прецептории в Холборне или к новой церкви у Западных ворот? — уточнил трактирщик.

Артур был озадачен.

— А где они обычно располагают своих гостей?

На это трактирщик не мог ответить ничего конкретного. Ну что ж, придется продолжить поиски.

Рис слушал этот разговор, угощая Гро кусками жирной яичницы. Но едва трактирщик отошел, негромко заметил Артуру:

— Неужели ты забыл, что говорил тебе Гай? Мнимый госпитальер должен избегать встречи с храмовниками.

— Все я помню, — отмахнулся Артур. — Однако знаю и то, что Эдгар Гронвудский дружен с тамплиерами. Поэтому не исключено, что он мог обосноваться в Лондоне именно под их покровительством.

— Ты считаешь, что такой вельможа, как барон Эдгар, нуждается в чьем-то покровительстве? Или думаешь, что леди Милдрэд поведала отцу, как ее домогался сын короля?

Артур покачал головой. Нет, он не думал, что Милдрэд сообщила родным о Юстасе: вряд ли она хотела рассорить их с королем, сообщив о домогательствах принца. Да и узнай родители подробности, вряд ли бы они решились на поездку. Но откуда у него самого уверенность, что они и впрямь приедут? Из разговора с каким-то нищим, уверявшим, что Эдмунд Этелинг едет на свадьбу в Лондон? Но именно это заставляло Артура переживать и торопиться.

Прецепторию в Холборне они отыскали, когда солнце уже стало скатываться к горизонту и в церквях ударили в колокола. Оказалось, что орден Храма занимал весьма значительный участок: длинная каменная стена скрывала внутренние постройки, сады, церковь и даже кладбище. Но ворота были закрыты, хотя вокруг и крутились нищие, каких обычно прикармливали орденские братья. Артур дал одному из нищих монету, расспросив, кто из мирских гостей поселился у тамплиеров. Ответы его не обнадежили: оказалось, что в странноприимном доме тамплиеров не было никого, кто хоть отдаленно напоминал саксонского барона с семьей. Зато Артур выяснил, что под защитой тамплиеров устроился молодой граф Глочестер, недавний соперник короля. А так как встреча с ним не устраивала друзей, они сразу же поспешили прочь.

Рис уже начал ныть: мол, давай вернемся, все эти поиски зря, да и Гро уже притомился. Пес и впрямь больше не сновал вокруг, а плелся за ними шаг в шаг, почти натыкаясь на обтянутые толстыми шерстяными чулками ноги Риса. Артур сказал, что сначала они посетят новый Темпл у реки. Даже если они снова ничего не узнают, то все равно там, у пристаней, смогут нанять лодку и переправятся обратно в Саутворк.

Новый храм тамплиеров они заметили издали: весь еще в строительных лесах, он имел непривычную для Англии форму — не крестообразную, обычную для церквей, которые тут возводили, а имевшую вид круглой башни. И хотя от нее отходил длинный прямоугольный неф с уже возведенным рядом стрельчатых окон, все же основное внимание привлекала именно ее круглая ротонда.

Неподалеку от входа в храм Артур заметил трех тамплиеров в белых одеждах с алыми крестами. При появлении иоаннита они разом повернулись. Проклятие! И что ему теперь? Подхватить полы своей длинной котты и бежать? Да какого черта! И Артур решительно двинулся в сторону тамплиеров.

— Слава Иисусу Христу! — произнес он, прижав руку к груди.

— Во веки веков, — отозвались те.

Они выглядели еще нестарыми, хотя у каждого была длинная борода и коротко постриженные волосы. Голову одного из них венчала шапочка с плоским верхом, и он первый заговорил с Артуром:

— Что привело вас, собрат по вере, в английскую столицу?

— То же, что и других рыцарей. Турнир.

Они переглянулись.

— Это все?

— Разве этого мало? Весть о лондонском турнире дошла и до Парижа.

— Вы из Парижа, сэр?

В первый миг Артур ощутил лишь удовлетворение, оттого что эти гордые тамплиеры назвали его «сэр», обратившись к нему как к рыцарю. Это придало ему уверенности.

— Я из Бретани.

— И ваш туркополье знает, что вы прибыли в Лондон на рыцарские игрища?

Артур лихорадочно вспоминал, кто такой этот туркополье? Кажется, так величают главу госпитальеров в туркополиях — домах ордена иоаннитов в Европе.

— Я прибыл не как представитель своего ордена, — осторожно подбирая слова, начал он. — Я знаю, что лондонский турнир сейчас служит для примирения враждующих партий, и буду принимать в нем участие инкогнито. Поэтому прошу вас не ставить меня в неловкое положение и не вынуждать отвечать там, где мне надлежит молчать.

Но они не унимались.

— Давно ли рыцари ордена Святого Иоанна настолько отделились от своего основного дела — врачевания и охраны страждущих пилигримов, — чтобы развлекаться на воинских игрищах?

— Не ожидал, что собратья по вере встретят меня упреками. — Артур гордо выпрямился. — И разве английские тамплиеры отказали себе в удовольствии состязаться на турнире?

Похоже, он попал в точку, ибо храмовники явно смутились. Они тоже стали говорить, что этот турнир особый, что даже высшие священнослужители Англии — примас Теобальд Кентерберийский и епископ Винчестерский Генри — взялись поддержать его и почтить своим присутствием. К тому же у местных рыцарей ордена Храма есть приглашение самого Стефана, и они не могли отказать королю.

И тут один из тамплиеров указал на крутившегося под ногами Артура Гро и спросил:

— Как вышло, что рыцарь-иоаннит взял с собой собаку? Разве эти животные не считаются у госпитальеров нечестивыми? [17]

— Это пес моего оруженосца. — Артур кивнул в сторону Риса, который даже приосанился в своей кожаной куртке с нашитыми бляхами. — А для меня это просто Божья тварь, какая имеет такое же право жить под солнцем, как и все созданное нашим Творцом.

— Аминь.

Возникла неловкая пауза. Они смотрели друг на друга, и Артур надеялся, что справляется со своей ролью госпитальера с достоинством и спокойствием, каких в его душе не было и в помине.

Старший храмовник, выдержав паузу, произнес:

— Раз уж вы тут, то я готов предоставить вам пристанище в нашем Темпле. Мое имя Осто де Сент-Омер, я командор английских тамплиеров.

Артур поспешил поклониться, понимая, что ему теперь будет непросто отказаться от приглашения. И пока он размышлял, как бы повежливее улизнуть, один из тамплиеров указал на Гро.

— Вы только поглядите на собаку!

В самом деле, до этого смирно сидевший подле Риса Гро вдруг стал метаться, уткнувшись носом в землю, а потом со всех ног кинулся в церковь Темпла.

— Гро! — крикнул Рис и бросился следом.

— Возмутительно! — воскликнул кто-то из тамплиеров, и они поспешили за валлийцем и собакой.

Артур тоже решил войти.

В церкви было достаточно светло, так как еще не застекленные сводчатые окна пропускали вечерний свет, в розоватых лучах которого плыли завитки густого ладана. И хотя кругом еще были леса и груды щебня, сюда уже пришло довольно много прихожан из мирян. Вот среди них и пробирался за своевольным псом Рис. И конечно же, вышла некоторая заминка, когда валлиец кого-то толкнул, кого-то потеснил; прихожане стали озираться, некоторые нахмурились, другие даже заулыбались, найдя в происшествии некое развлечение во время долгой службы.

А вот тамплиеры не скрывали своего возмущения, и Артур предпочел благоразумно отойти, скрывшись за одной из каменных колонн. Отсюда он видел, что Рис пробрался почти к самому алтарю, где шустрый Гро и обнаружил того, к кому привел его острый нюх. Вернее, ту. Ибо пес стал прыгать вокруг прихожанки в легком голубом плаще и белой вуали. Она склонилась, потом присела на корточки, лаская прильнувшего к ней Гро, но рядом уже оказался Рис, схватил собаку и хотел уйти, как вдруг прихожанка громко и взволнованно окликнула его по имени.

Рис вроде бы кивнул, но не задержался, а поспешил к выходу. Леди оглянулась. Артур замер. Перед ним была она. Его звезда, его далекий свет, Милдрэд Гронвудская!

Артуру показалось, что он и дышать перестал, лишь чувствовал, как оглушительно бьется сердце. Он видел, что девушка, не осмелившись покинуть храм, по-прежнему озирается, смотрит на выход. Затем стоявшая подле нее женщина сделала Мидрэд замечание, и она замерла, покорно опустившись со всеми на колени. Но даже в ее коленопреклоненной позе чувствовалась напряженность.

Артур почти не следил за ходом богослужения, хотя тоже преклонил колени и молитвенно сложил руки. Он был в смятении. Милдрэд тут! Он нашел ее! Ему хотелось зарыдать, его сердце переполняла отчаянная, невыразимая любовь к девушке.

И все же Артур постарался взять себя в руки, остался в своем укрытии за колонной и стал приглядываться к спутникам Милдрэд. Увы, он увидел слева от нее тучную, косолапую фигуру Эдмунда Этелинга. Женишок, разрази его гром! И нарядный какой — в длинной желтой тунике и малиновом, переброшенном через плечо бархатном плаще, в сверкающем каменьями обруче на кучерявых рыжеватых волосах. С другой стороны от девушки стояла ее спутница, явно достойная леди в богатом одеянии и накинутой на саксонский манер шали. Был и еще один мужчина, высокий, представительный, в богатом венце на ниспадавших на плечи светло-каштановых волосах.

Итак, Милдрэд прибыла в Лондон с родителями для встречи с женихом. И хотя Артур наконец нашел ее, ему еще предстоит немало постараться, чтобы получить право приблизиться к ней.

Наконец под сводами прозвучало:

— Ite, missa est condo [18].

Прихожане задвигались, направляясь к выходу. Артур из-за колонны видел, как Милдрэд тоже хотела выйти, даже опередила своих спутников. Ему надо было окликнуть ее, но он не осмелился, ибо к спутникам девушки подошли тамплиеры и стали что-то любезно говорить им. Милдрэд тоже пришлось остановиться, хотя она не участвовала в разговоре и стояла, кусая губы и нервно теребя шнуровку рукавов у запястий.

Артур мог только смотреть из-за колонны. Но, вероятно, в его взгляде было нечто такое, отчего девушка повернулась. И увидела его. Ее глаза вспыхнули, как две свечи.

Этот рыцарь… весь в черном, с откинутыми со лба длинными темными волосами и горящим взором… Артур!

Это было бесконечное мгновение. И такое короткое!..

— Душечка, вы идете? — приблизившись к выходу, окликнул ее тан Эдмунд.

Тамплиеры и родители Милдрэд уже вышли, а она, казалось, не могла сдвинуться с места. Но вздрогнула от оклика жениха, повернула к нему застывшее лицо — столь же белое, как и ее легкое головное покрывало. Только ее голубые глаза ярко сияли, как звезды.

— Я… Идите без меня, Эдмунд. Я вас догоню.

Она повернулась и направилась к алтарю, где служители начали убирать в ризницу священные сосуды. Там она опустилась на колени, словно желала еще помолиться.

Эдмунд какое-то время потоптался на месте, потом вышел. Артур смотрел на коленопреклоненную фигурку своей милой. Она не шевелилась, пока последний служитель не скрылся за дверью ризницы.

В тот же миг Милдрэд стремительно поднялась — как крылья взлетели полы ее длинной вуали. Она почти бегом кинулась за колонны, где в полумраке стоял Артур. Он подхватил ее, прижал, и оба замерли, будто все еще не верили в такое счастье. Сердца их стучали так близко, и им казалось, что в мире нет ничего, кроме этих объятий, дыхания, пульсации крови.

Наконец Милдрэд подняла голову, и Артур тут же накрыл губами ее сочный, как согретые ягоды, рот. Он целовал ее страстно, отчаянно и все не мог остановиться. Девушка с готовностью отвечала. О, она была все той же, все еще его Милдрэд! Да ради нее он бы и мир, и небо перевернул!

У входа раздались чьи-то негромкие шаги. Молодые люди замерли, прильнули к колонне, сдерживая дыхание. Но вошедший постоял немного и вышел. Они даже не знали, кто это был.

— Послушай, кошечка моя…

— Как славно, что ты все еще зовешь меня так! И, Артур… Ты стал рыцарем! Ты… О, ты великолепен!

Артур мягко отстранился.

— Выслушай меня! Где мы можем встретиться? Нам надо поговорить.

Да, их могли заметить в любой миг, а между ними еще ничего не было решено.

— Где мне тебя найти, котенок?

Она быстро оглянулась на выход.

— Мы остановились в резиденции епископа Винчестерского в Монтфичере. Это на Стренде по пути к Вестминстеру.

— Я найду.

— Хорошо, я буду ждать. Завтра венчание принца Вильгельма и леди Изабеллы. Мы приглашены на торжество, и я не смогу не присутствовать. Однако я постараюсь улизнуть со свадебного пира и после вечерней мессы буду прогуливаться по Стренду между Монтфичером и соседним Байнард Кастлом. Там у дороги растут большие ивы.

— Я приду.

Он отпустил ее, но она вновь потянулась к нему, прижалась.

— О Боже, все это так непросто! Я ведь помолвлена, да и дата венчания уже объявлена. Как нам быть, Артур?

— Нет ничего невозможного, если мы будем заодно. Завтра спокойно обсудим все… Если я смогу быть спокойным рядом с тобой! — добавил он, не сводя глаз с ее манящих улыбающихся губ.

Милдрэд видела его взор и, уже не владея собой, опять прильнула к Артуру. Но тут у входа в храм раздались шаги, легкий перезвон кольчуги, и молодые люди отпрянули друг от друга. Девушка накинула на лицо тонкую вуаль и поспешила к выходу. Однако замешкалась, когда дорогу ей преградил высокий тамплиер. Он лишь мельком глянул на нее и отступил. А потом стоял и ждал, когда появится иоаннит.

Артур помедлил немного и вышел. Изысканно поклонился командору тамплиеров.

— Благодарю за предложение стать гостем вашего ордена, мессир, — по-французски произнес Артур, надеясь, что голос его звучит достаточно ровно. — Но, увы, я вынужден отклонить ваше предложение.

— Я понял, — сухо отозвался тот.

Артур даже не мог вспомнить его имени, но посмотрел с вызовом. Если этот рыцарь-монах начнет чесать языком… Но, говорят, тамплиеры не болтливы.

Рыцарь и впрямь не промолвил ни слова, когда Артур выходил.

Близ церкви Темпла уже не было ни Милдрэд, ни ее спутников. Да и не стоило их высматривать под надзором храмовников. Артур махнул ожидавшему его Рису, и они стали спускаться к набережной — им уже давно надо было вернуться к Гаю с Метью, поведать обо всем, посоветоваться. Столько всего… А душа просто пела! И мир казался ласковым, мерцающим, дивным!

Артур был счастлив. Милдрэд ждала его, она его любит! Юноша чувствовал себя легко, как летний ветер над Темзой.

Уже сидя в лодке, он притянул к себе Гро и чмокнул пса в мокрый нос.

— Ты хорошая собака, Гро! Ты самая лучшая в мире собака!

Глава 4

Наставницей при Милдрэд Гронвудской была почтенная мистрис Клер. Происходившая из небогатой нормандской семьи, она отличалась хорошими манерами, искренне любила свою воспитанницу, хотя и была с ней в меру строга — как и полагается наставнице. Причем с годами уже мало кто вспоминал, что сия достойная матрона в свою бытность молодой и незамужней отличалась весьма вольным нравом. Но это осталось в прошлом. Зато у мистрис Клер всегда был свой взгляд на происходящее. Переубедить ее обычно было трудно, так что матушка юной Милдрэд, благородная Гита Гронвудская, в конце концов перестала пенять наставнице за то, что та с самого начала невзлюбила жениха своей воспитанницы Эдмунда Этелинга.

— Твое дело молчать, Клер, — сказала ей баронесса Гита. — Это решение самой Милдрэд. Тан Эдмунд оказал нашей дочери услугу во время прошлогодней войны, она ему признательна и хорошо к нему относится. Ну а моему мужу Эдмунд давно пришелся по душе. К тому же ты не сможешь не признать, что для Милдрэд он станет добрым и снисходительным супругом. Разве ты не видишь, как он заботлив и предупредителен с нашей девочкой?

Что тут было возразить? Богатый жених, землевладелец, хозяин оловянных рудников, да и кровь в нем течет благородная. И все же Клер недовольно ворчала, что вовсе не такой увалень должен был стать женихом гронвудской наследницы. Пусть он и рядится щеголем, но все равно ни тебе достойной внешности, ни полагающейся благородной стати. И такому достанется Милдрэд? Эта изысканная красавица с роскошными белокурыми волосами и осанкой, как у королевны! С прозрачными лазурными глазами и губками, как лепестки розы! О, Клер от всей души желала для своей девочки кого-то более достойного.

Поэтому она и была так взволнована, когда узнала, что у Милдрэд есть на примете еще один жених. И какой! Клер даже перестала ворчать на подопечную, отказавшуюся идти на свадебный пир королевского сына, когда увидела, с каким красавцем она встречалась.

— Вот это рыцарь так рыцарь! — не сдержалась она, как только Милдрэд распростилась с обворожительным незнакомцем и под руку с Клер направилась в резиденцию епископа. — Что же ты молчала о нем, деточка? Это ведь не какой-то косолапый сакс из глуши, когда за версту видно: мужлан!

— Так тебе мой Артур понравился, Клер? — едва ли не подпрыгивая от счастья, спросила Милдрэд. — О, он лучше всех! И я так люблю его!

— Мудрено не полюбить такого. Но как теперь быть с Эдмундом? Ведь уже все решено насчет вашей свадьбы.

Милдрэд пожала плечами.

— Отец принял Эдмунда, когда я попросила его об этом. И он не станет меня неволить, если я кинусь ему в ноги и упрошу расторгнуть нашу помолвку.

Она сказала это беспечно, но сама помрачнела.

Такой же задумчивой Милдрэд оставалась и когда они подошли к воротам укреплений особняка Монтфичер. Этот замок был построен еще при Вильгельме Завоевателе, в духе, какой тогда был принят: окруженный мощной стеной и рвом, он стоял на берегу Темзы как неприступная цитадель. Каменные башни, узкие, как бойницы, окна, низкие закругленные арки сводов, толстые, окованные железными решетками двери — все указывало на то, что при его строительстве перво-наперво думали об обороне, а не об удобствах. И все же в этот приезд епископ Генри Винчестерский выбрал Монтфичер своей резиденцией. Хотя и постарался придать этому суровому строению некий изысканный лоск: повсюду по углам расставили на треногах изящные курильницы, разгонявшие стылый запах ароматом курившихся трав, подфакельники начистили до блеска, грубые плиты пола покрыли свежим тростником, вдоль стен расставили украшенную резьбой мебель. Так что старый замок стал казаться вполне приемлемым обиталищем как для любящего комфорт епископа, так и для приглашенных им гостей — гронвудской четы и их дочери.

Родители Милдрэд были польщены подобным приглашением своего давнего покровителя, приходившегося родным братом королю Стефану. Особенно если учесть, сколько народу прибыло в Лондон. Знать едва ли не дралась за каждое более-менее приличествующее их положению жилище, поэтому барон Эдгар и леди Гита считали внимание епископа Генри особой милостью. Что же до Милдрэд, то у нее были свои догадки внезапного расположения его преподобия, но она предпочитала помалкивать.

Да, не все было просто в жизни Милдрэд, считавшейся одной из первых невест Англии и так удивившей всех, отказав в руке могущественному графу Херефорду, но дав согласие стать невестой малоизвестного тана из Девоншира. Саксы, что от них ожидать, говорили об этом союзе знатные нормандцы, потомки тех, кто некогда огнем и мечом завоевал Англию. А вот саксонское население, прослышав, что Милдрэд Гронвудская и Эдмунд Этелинг, эти потомки прежних саксонских королей, готовы пожениться, были просто в восторге. К тому же Эдмунд Этелинг сейчас был в почете еще и потому, что отличился в прошлом году, сражаясь за принца Юстаса. Да и сам Юстас среди саксов пользовался популярностью, особенно после того, как позволил им собирать отряды, которым неизменно покровительствовал.

Но о сыне короля Стефана Милдрэд сейчас меньше всего хотелось думать. И все же, поднявшись в свои покои в Монтфичере, оглядев мощную кладку выходившего в сад окна-бойницы, девушка отметила, как хорошо, что этот замок так укреплен. Да и епископ Генри позаботится о том, чтобы принц Юстас не доставил ей хлопот. Юстас… Милдрэд передернуло при воспоминании, как некогда он глядел на нее глазами голодного волка.

Девушка постаралась отвлечься от неприятных мыслей, жестом отпустила служанок и, сев подле узкого окошка, стала расплетать свои длинные светлые косы.

Итак, то, что ей сообщил Артур… О, все еще было далеко не просто. Ведь несмотря на его рыцарское облачение, оказалось, что ее возлюбленный так и не стал по-настоящему благородным человеком и даже в Лондон прибыл под чужим именем. Артур не скрыл от нее ничего, но пояснил, что пока это единственное, что может их сблизить.

По сути это было обманом. Но Милдрэд уже поняла: без Артура она словно бы и не живет. Сколько раз за прошедшие полгода она предавалась отчаянию, сколько раз пыталась смириться, что останется с Эдмундом… Пока жениха не было рядом, она еще как-то терпела эту неизбывную тоску, но вот он приехал… и девушка поняла, что ей трудно даже находиться подле него. Им не о чем было говорить, ее раздражало его смущение и неуклюжие попытки ухаживания. Милдрэд заметила, что, если Эдмунд бывал на подпитии, он держался более уверенно, но и становился более настырным. Он ее утомлял. И этот его смех!.. Лучше бы он никогда не смеялся, ибо, когда он так громко ржал, тонко и визгливо, девушка еле сдерживалась, чтобы не зажать себе уши… или Эдмунду рот.

Но все же она помнила о своем долге, помнила о данном слове. Отец говорил, что Эдмунд неплох, что он сражался за короля, а нынче даже решил принять участие в рыцарских состязаниях. Но когда отец говорил все это, у Милдрэд появлялось ощущение, будто он уговаривает ее найти в женихе что-то приятное.

Другое дело мать. Она понимала, что Милдрэд несчастна.

— Ты сама его выбрала, вспомни. А любящий и покладистый муж — это не так и плохо для семейной жизни. Чувства же придут с годами, когда вы свыкнетесь и узнаете друг друга получше.

Милдрэд согласно кивала. Ведь и впрямь, именно Эдмунд привез ее к родителям в Гронвуд-Кастл, сопровождая через разоренную войной Англию. Тогда она сказала отцу и матери, что предпочла Эдмунда Этелинга, дабы не стать женой графа Херефорда, семья которого видела в ней только саксонку и относилась к ней враждебно. И родители приняли доводы дочери, хотя и заподозрили, что с ее обручением с Этелингом не все ладно, когда она стала упрашивать их отложить венчание на полгода. И это в ее восемнадцать, когда она уже считалась заневестившейся, ибо большинство ее ровесниц уже были просватаны, стали женами и хозяйками в своих поместьях. Но Эдгар с Гитой любили свое единственное дитя и уступили Милдрэд. Они часто говорили, что не станут неволить дочь в выборе супруга, однако лишь в том случае, если ее избранник будет человек достойный и подходящий ей по происхождению. Ибо за Милдрэд давалось немало земель, на которых жили подвластные ей люди, и необходимо было, чтобы ее мужем был человек, который станет им добрым хозяином и господином.

Безродный простолюдин Артур не мог считаться таким. Вот если бы он был из благородного сословия… И он предстал перед ней в таком облике, хотя и признался, что это всего лишь обман. Что ей было делать? Отказаться от него? О, это было выше ее сил! К тому же Артур сказал, что сделает все, чтобы отличиться на турнире. Пусть родные Милдрэд увидят, что он достоин называться рыцарем. Ему был необходим успех, дабы о нем говорили и он прославился. Артур уверял, что готов к подобному испытанию. Хвастунишка Артур! Однако Милдрэд знала, что он и впрямь умелый воин и что в этом бродяге благородства поболее, чем кое в ком высокорожденном, но на деле оказавшемся подлым и хитрым. Опасным.

Был уже поздний вечер, когда Милдрэд услышала, как вернулись родители и епископ Генри. Похоже, отец и епископ были немного навеселе, громко разговаривали, смеялись. В какой-то миг прозвучал и голос матушки, уговаривавшей мужа идти отдыхать. Потом стало тихо. Но Милдрэд все еще не спалось, она ворочалась и вспоминала сегодняшнее свидание с Артуром, да и губы ее сладко ныли после их бесчисленных поцелуев. А еще Артур сообщил девушке, что им неожиданно вызвался помочь Гай де Шампер. Надо же, Черный Волк оставил свое логово в Уэльсе, чтобы похлопотать за Артура перед ее родными! Очень мило с его стороны. Особенно если вспомнить, как ранее он выговаривал девушке за ее увлечение неравным ей по положению Артуром. Что же изменилось за это время? Ах, неважно! Главное, что Артур тут и они любят друг друга! И ради этого она готова даже солгать родным. Ибо и отец, и мама не смогут не оценить ее Артура. Такого способного, такого смелого, такого… любящего ее. Ведь желают же родители ей счастья, в конце концов!..

Ну а Эдмунд? Что Эдмунд? Она сумеет разорвать с ним помолвку, даже сама скажет Этелингу, что не желает видеть в нем спутника жизни. Конечно, это не совсем благородно, да и Эдмунд будет переживать. Какое-то время. Пока не утешится с кем-то еще. Ведь он богат и знатен. Невеста для него всегда найдется.

От мыслей Милдрэд отвлек послышавшийся за дверью взволнованный, недовольный голос наставницы Клер:

— Ради всего святого, преподобный отец, девочка уже давно почивает. Да и пристало ли являться к юной леди в столь поздний час?

Итак, Генри Винчестерский все же решил пообщаться с ней не при родителях. А она уже надеялась, что епископ не станет ее донимать.

Быстро откинув полог над постелью, она вскочила и торопливо набросила длинный бархатный балахон с беличьей опушкой.

— Я готова принять вас, ваше преосвященство. — Распахнув дверь, девушка присела в поклоне, все еще торопливо поправляя длинные разметавшиеся волосы.

Епископ прошел и невозмутимо опустился в широкое кресло. Если он и был выпивши, то сейчас это не было заметно. При свете висевшего на цепи под сводом ночника Генри Винчестерский казался бледным; он все еще был в нарядном облачении, его лиловая пелерина сверкала множеством золотых нашивок, тонзуру на голове покрывала лиловая скуфья. Темные волосы епископа были зачесаны углом на лоб и напомажены; даже свои тяжелые перстни он еще не снял, и они мерцали на его холеных пальцах, казавшихся странно тонкими, особенно по сравнению с внушительной комплекцией самого епископа, с его крупным полным лицом и стекающим в меховую опушку ворота подбородком.

— Не самое подходящее время для визита я выбрал. Но мне все же необходимо переговорить с вами, дитя. Как я понял, вы остались верны клятве, какую некогда принесли на святом Евангелии?

— Какую вы вынудили меня дать, — уточнила девушка.

Это было год назад. Тогда принц Юстас, воспылав к Милдрэд нездоровой страстью, обманом увез ее в Винчестер и хотел силой овладеть. Епископу Генри удалось замять ту историю, но он угрозами и посулами обязал Милдрэд молчать о случившемся. И она молчала. Ей хотелось верить, что, будучи под защитой отца, она избежит дальнейших посягательств со стороны Юстаса Блуаского. К тому же ей не хотелось огорчать родителей и обострять их отношения с сыном и наследником короля Стефана.

— Я ничего не сказала отцу — ни о том, как Юстас обманом увез меня, ни о том, что по его приказу были убиты люди из моей свиты. Не сказала даже, что и позже Юстас домогался меня в Шрусбери и только благодаря смелости верного человека мне удалось избежать бесчестья.

Последние слова она произнесла даже с гордостью. Ибо тем смелым и верным человеком был ее Артур. Но епископу незачем об этом знать. Она вообще не хотела с ним разговаривать, памятуя, насколько он хитер и как умеет подчинять людей своей воле. Но ведь не откажешь в визите его преподобию, особенно теперь, когда они у него в гостях… и, что там говорить, под его покровительством и защитой.

Генри Винчестерский внимательно смотрел на девушку. Какие огромные горящие глаза, какая чистая кожа и этот яркий пунцовый рот! Хороша. Немудрено, что Юстас все еще не избавился от той пагубной страсти, какую она ему вольно или невольно внушила.

— Вы разумная девочка, Милдрэд Гронвудская. И то, что вы молчите, свидетельствует как о вашем уме, так и о вашей осторожности. Я не спрашиваю, что вы придумали, чтобы успокоить родных, но тем самым вы избавили их от немалых проблем. Барон Эдгар Гронвудский в прошлую военную кампанию поддержал короля, и за это ему великий почет и монаршая милость. И вы, надеюсь, понимаете, что должны и впредь утаивать, какую роль в отношении вас сыграл мой неразумный племянник Юстас…

— Вы излишне осторожны, ваше преподобие. Вы соглашаетесь устроить нас в своей резиденции, чтобы проследить, каково отношение барона Эдгара к вашей семье, вы пожелали убедиться, что я сдержала клятву, и теперь явились ко мне среди ночи, предостерегая, чтобы я молчала и впредь. И все для того, чтобы Эдгар Гронвудский по-прежнему оставался сторонником Блуаского дома.

— Отчасти я пришел за этим. Но есть и еще кое-что, принудившее меня побеседовать в столь неурочный час.

Он вздохнул.

— Признаюсь, я надеялся, что увлечение вами принца Юстаса уже в прошлом. Увы! Даже сегодня на пиру он расспрашивал о вас лорда и леди из Гронвуда, а меня одарил отнюдь не лестным взглядом, поняв, что именно моими стараниями вы укрыты в Монтфичере. Однако как же изменилось его лицо, едва он узнал, что вы помолвленная невеста Эдмунда Этелинга и по прошествии турнира собираетесь с ним обвенчаться! Хорошо, если это только его досада и он смирится с этим. Однако я знаю, как упрям мой племянник, как он не любит отступать. Поэтому прошу: постарайтесь как можно меньше привлекать его внимание. Так будет лучше и для вас, и для ваших близких.

Милдрэд бессильно опустилась на крытую ковром ступеньку подиума, на котором стояло ложе. Ее только что такое надменное лицо стало взволнованным.

— Но ведь принц прибыл на турнир со своей супругой Констанцией Французской!

Епископ сложил на своем объемном животе руки, и перстни его зловеще сверкнули.

— Да. Нам сейчас как никогда нужно сблизиться с королем Луи. Ибо наш основной враг Генрих Плантагенет стал герцогом Нормандии, он набирает силу, и нам нужен союзник на континенте, дабы Генрих не думал о своих правах на английский престол, а стремился уберечь свои континентальные владения. Но чтобы расположить к нам Людовика, нужно, чтобы Юстас прилюдно появился с Констанцией и тем самым развеял слухи, что с принцессой дурно обращаются. Поэтому Стефан и настоял, чтобы сын привез супругу на турнир.

Милдрэд слушала, не особенно вникая. Ее волновало другое: наследник короля Стефана — страшный человек, для которого не существует ни божеских, ни человеческих законов. И то, что он прибыл с законной женой, с Констанцией, для Юстаса это только досадное препятствие, какое он легко обойдет. Присутствие в Лондоне короля и высшей английской знати? Здесь для Милдрэд все же была определенная надежда: Юстас — наследник Стефана, он нуждается в расположении высших лордов королевства.

Помедлив, она сказала об этом епископу.

Генри пожевал своими пухлыми губами, размышляя.

— Все так, дитя. Но неужели я зря выбрал для вашего укрытия Монтфичер? Зря расположил тут столько охраны? Надеюсь, Юстас поймет, что исчезновение благородной леди из-под опеки английского примаса [19]вызовет настоящий переполох. Однако, милая девушка… Внемлите моему совету и постарайтесь не привлекать к себе внимания королевского сына. Более того, я пришел просить вас не присутствовать на предстоящем турнире.

Даже так? Милдрэд задумалась. Как она объяснит подобный отказ родителям? К тому же на турнире будет Артур! И Милдрэд нужно сделать так, чтобы отец и мать обратили на него внимание. Артур будет сражаться за их любовь, и ее родные должны видеть, что их дочь выбрала достойного. Об этом они и условились сегодня с возлюбленным. И вот ее вынуждают отказаться от их планов, выкручиваться и лгать родителям, что может вызвать их подозрение, ибо они не привыкли, чтобы Милдрэд вела себя подобно монахине, когда предлагается такое увеселение, как большой рыцарский турнир.

Она ответила епископу отказом. Генри Винчестерский вздохнул. Что ж, именно этого он и ожидал. Рыцарский турнир слишком привлекательное зрелище, чтобы юная леди отказала себе в удовольствии посетить его. И он только сказал, что постарается устроить гронвудских гостей в конце трибуны, так чтобы Юстас не мог видеть их со своего центрального места, а саму девушку попросил вести себя тихо, не устраивать вокруг себя водоворот поклонников, что, как он слышал, ей присуще, и не раздражать Юстаса излишним вниманием к жениху.

К Эдмунду? Милдрэд заверила, что она будет сама скромность.

На том они и распростились. Причем Милдрэд, нравился ей Генри Винчестерский или нет, вынуждена была поблагодарить его за заботу.

Рыцарские поединки должны были проходить на большом Смитфилдском поле за пределами Сити. Это место издавна было местом ярмарок и торгов лошадьми, а само поле в древности носило название Смусфилд — гладкое место, пустырь.

Большая арена Смитфилда располагалась между длинными амфитеатрами с местами для зрителей. Трава на арене была выкошена, а в торцах ограждений были устроены ворота для выезжающих на поле поединщиков. За воротами виднелись пестрые шатры рыцарей-участников, вокруг которых крутились оруженосцы, проводившие лошадей конюхи, суетились оружейники и кузнецы, готовые подлатать или исправить огрехи в вооружении и доспехах рыцарей. Да и вообще, все огромное пространство Смитфилда казалось донельзя оживленным из-за сновавших туда-сюда людей. Это были продавцы снеди и лоточники с напитками, торговцы мелким товаром, бродившие в толпе продавцы священных реликвий, а также воришки, шлюхи, обычные зеваки — все, кто рассчитывал извлечь выгоду или просто повеселиться при таком скоплении народа. Их даже приходилось отгонять от шатров рыцарей, дабы те могли спокойно собраться перед началом состязаний, облачиться в доспехи, опробовать коней или помолиться.

Ближе к полудню к ристалищу потянулась знать. И каждый, кто прибывал, вызывал интерес зрителей; их разглядывали и обсуждали, как принято обсуждать известных людей.

— Смотрите, смотрите, граф Херефорд прибыл! Как он хорош, как искусно правит своим великолепным скакуном!

— Говорят, он не будет принимать участие в состязаниях.

— Не будет, однако его пригласили стать одним из судей турнира. Не только же этим французам из-за моря судить наши поединки.

— Но у французов турниры проводятся постоянно. Говорят, сама королева Элеонора покровительствует подобным состязаниям и разбирается в них не хуже иных знатоков.

— Да что нам до этих лягушатников за морем? Поглядите лучше, кто едет — целый отряд тамплиеров! А они воины из лучших!

— А я слышал, что на турнире будет сражаться и рыцарь из соперничающего с тамплиерами ордена Святого Иоанна. Вот было бы славно, если бы он сбил спесь с храмовников.

— А из-за чего они соперничают?

— Кто их разберет. Но его шатер вон там, возле желтого, с извивающимся драконом шатра Эдмунда Этелинга, потомка саксонских королей.

— Этелинга? О, он славно воевал против анжуйцев прошлой осенью. Даже новоявленный граф Уилтширский Геривей Бритто его хвалил.

— Ах, что нам эти похвалы заносчивых норманнов! Главное, чтобы Этелинг показал, что и саксы обучены нормандской забаве преломлять копья.

— А вы слышали, что благородный Хорса отказался принять участие в турнире и уехал неизвестно куда?

— Чтобы наш Хорса да потворствовал нормандским забавам? Он слишком горд. Зато я знаю, что главным судьей-распорядителем турнира будет Уильям д’Обиньи, граф Арундел по прозвищу Сильная Рука. Причем он даже сам решил сразиться на ристалище, хотя и настоял, чтобы ему выбирали достойных поединщиков, но никак не юнцов, которых немало приехало на турнир и победа над которыми не принесет ему чести. Да и неинтересно.

— Так уж и неинтересно. Эти молодые и рьяные сынки рыцарей еще покажут себя. Ведь надо же парням где-то отличиться. Да и выгодно им участвовать в турнире, учитывая, что оружие и лошадь побежденного достаются по праву выигрыша. А это целое состояние.

— Да ладно вам. Вон, смотрите, Гуго Бигод появился. Забавно, еще год назад он сражался с нашим королем, а теперь едет подле благородного Лестера как ни в чем не бывало.

— А вон прибыл и сам Генри Винчестерский. Ишь как вырядился — сплошной шелк и атлас. И этот человек стремится доказать, что он все еще клюнийский монах? Но кто это с ним?

— Это Эдгар, барон Гронвудский. Благородный сакс, с которым считаются даже надменные норманны. А его дочка отвергла сватовство самого Херефорда, чтобы сочетаться браком с Эдмундом Этелингом! Того и гляди, они возродят старую королевскую династию.

— А где же она сама? Может, это та красавица в саксонской шали и узорчатом венце, что едет подле барона Эдгара?

— Да нет, это супруга Эдгара, леди Гита Гронвудская. А красавица Милдрэд… Ба, ба, ба, да милашка прячет свою красоту под вуалью. Это что — гордость или скромность?

Милдрэд и впрямь удивила родителей, пожелав одеться на турнир в скромное блио [20]из дымчато-серого бархата и покрыв голову голубой вуалью, легкой, как дуновение ветерка. Это так не походило на модницу Милдрэд, что ее родители озадачились, а леди Гита еле уговорила дочь украсить голову узким обручем с молочно-голубоватым камнем по центру, называемым «лунным».

Но сейчас, подъезжая к ристалищу, озираясь и рассматривая все это великолепие, девушка не удержалась, чтобы не откинуть складки вуали и получше все рассмотреть. Столько людей явилось в своих лучших нарядах и украшениях, как ярко украшены помосты для знати! И повсюду развевались пестрые штандарты, трепыхались на ветру флажки, а центральная королевская ложа была увита гирляндами цветов.

Генри Винчестерский, как брат короля, отправился к этому помосту, а барону с семьей надлежало занять места ближе к западным воротам ристалища.

— Это неплохое место, — отметил Эдгар. — Отсюда хорошо видно место сшибки и мы сможем рассмотреть любого из въезжающих в ворота участников турнира.

К тому же рядом находилась ложа графини Арунделской, бывшей королевы Аделизы, ставшей после кончины супруга Генриха Боклерка женой Уильяма д’Обиньи. Гронвудская чета дружила с этим семейством, они радостно приветствовали графиню, а Милдрэд обнялась с ее старшими дочерьми.

— Вы сегодня в сером! — удивлялись девушки. — А мы-то опасались, что известная щеголиха Милдрэд Гронвудская затмит нас своими нарядами. А как вам наши блио? Смотрите, у нас вдоль рукавов даже нашиты парчовые фестоны!

И пока Милдрэд расхваливала их одеяния, барон Эдгар и графиня Аделиза стали обсуждать принятые на этом турнире правила.

Основная цель конно-копейной сшибки заключалась в том, чтобы выбить противника из седла или «преломить» свое копье о его щит. В первом случае демонстрировались сила и ловкость, во втором рыцарь показывал свое умение выдержать удар копья, не упав с лошади. Было известно, что рыцари, коим выпало сражаться друг против друга, должны участвовать в трех конных сшибках. Это при условии, если первая же из сшибок не покажет, кто сильнее. Распорядители турнира, чья ложа располагалась по самому центру напротив королевской, будут следить за боями и определят, кто выиграл, а также отмечать, чтобы не нарушались правила, какие были приняты на турнирах. К примеру, надо, чтобы лука седла была определенной высоты, нельзя наносить удар ниже пояса противника, нельзя целить в коня — это вообще позор.

Все эти правила сводились к одному: уменьшить увечья и избежать гибели кого-то из участников. Для этого на острия копий были надеты деревянные брусочки. Король Стефан лично настоял на подобном усовершенствовании, причем все копья изготовляли его мастера и за них заставили заплатить рыцарей — участников состязания. Это вызвало множество нареканий. Люди приезжали на турнир за славой, связями и возможностью обогатиться, а тут плати еще до того, как все началось. Да и за право состязаться велено было внести определенный налог. Поговаривали, что королевская казна вконец опустела, раз Стефан прибегает к подобным мерам. Но обыватели всегда любили поворчать насчет своих правителей, зато, когда заревели трубы, возглашая, что король с семьей приближается к ристалищу, все от души принялись орать и славить Стефана, устроившего для них столь желанное развлечение.

Король Стефан и его королева Мод неспешно ехали на прекрасных белых андалузцах [21]и смотрелись отнюдь не как правители, у которых пустая казна. На обоих были изысканные короны с зубцами из крестов и лилий, алые мантии с горностаевым оплечьем. Однако многие отметили, каким усталым выглядел Стефан: он исхудал, под глазами темнели мешки, да и сами глаза казались какими-то тусклыми, словно даже сияние этого праздничного дня его не сильно ободрило.

Рядом с ним королева Мод держалась с большим самообладанием. Она была волевой женщиной и не раз приходила на помощь мужу в самые трудные минуты, собирая войска, расплачиваясь с наемниками, отправляя отряды. Король любил и ценил свою супругу, и это при том, что она была далеко не красавицей: коренастая и невысокая, с резкими чертами лица и вечно нахмуренными бровями, рано состарившаяся, но все еще энергичная. Правда, ходили слухи, что в последнее время королева стала прихварывать. Тем не менее в этот день она держалась бодро и приветливо, махала своему народу рукой и улыбалась. Не так часто в последнее время можно было увидеть Мод улыбающейся.

Зато ехавший за королевской четой принц Юстас был по своему обыкновению мрачен. Он был одет в длиннополый бархатный камзол рыжего цвета, но с черной пелериной, на которой особенно выделялась великолепная золотая цепь, сверкающая на солнце. У пелерины был жесткий высокий ворот, и принц ехал, слегка склонив голову, словно стараясь скрыть нижнюю часть лица. Но всем было известно, что у Юстаса нездоровая кожа, что шея и нижняя часть лица изъедены рубцами и шрамами от залеченных язвочек, отчего даже довольно приятные черты лица не делали его привлекательным. Одно время поговаривали, что сын Стефана едва ли не прокаженный, однако он так рьяно сражался в прошлом году, что эти слухи как-то постепенно сошли на нет. И все же в народе болтали, что мало кто способен выдержать его взгляд и мало кто может не опасаться за свою жизнь, если в чем-то не угодил ему.

В Юстасе была какая-то сила, приковывающая к нему внимание настолько, что почти никто не смотрел на Констанцию Французскую, находившуюся подле него. Да и что там смотреть? Ну разве чтобы убедиться, что слухи о ее помешательстве преувеличены, конем она правит умело, а если и знали, что она хорошенькая, то в ее широком лиловом одеянии и опущенной на лицо вуали мало что можно было рассмотреть.

Зато следовавших за ними новобрачных приветствовали от всей души — криками, аплодисментами и пожеланиями счастья. Второго сына Стефана Вильгельма Блуаского в народе прозвали Вильям Душка. У него были круглые румяные щеки, длинные золотистые кудри, приятная улыбка… и никакой значимости в лице. Так мог бы смотреться и сыночек лавочника или крестьянина с короной на голове. Было известно, что Вильгельм добр и обходителен, но этим его добродетели и исчерпывались. Ни ума, ни воли, ни желания править.

Зато доставшаяся ему в жены графиня Суррей, шестнадцатилетняя Изабелла де Варен, была наследницей самого крупного в Англии состояния. Она была прехорошенькая: нарядная, улыбавшаяся, темноглазая. Подле нее ехала младшая дочь Стефана Мария, одетая просто и непрезентабельно, и, как шла молва, сия принцесса больше всего желала стать монахиней.

Когда члены королевской семьи заняли свои места, Стефан поднял руку, и тотчас трижды прозвучали фанфары, призывая к тишине. Стефан сказал короткую речь, заявив, что очень рад тому, что столько славных рыцарей прибыло на лондонский турнир, а потом дал знак лорду-распорядителю начинать парад участников состязаний. И когда с новым сигналом труб одетые в броню рыцари на великолепных лошадях стали въезжать на арену, зрители каждого встречали громкими овациями и пожеланиями удачи. Маршалы, надсаживая горло, выкрикивали их имена и девизы, сообщали, кому с кем выпало сражаться по жребию.

— О, сколько тут новомодных закрытых шлемов! — заметила баронесса Гита, разглядывая участников состязаний, многие из которых и впрямь были в скрывавших лица топхельмах. — Но как же тогда различать их в бою?

— По гербам на щитах, — пояснил ей муж. — Видишь, большинство рыцарей велели не просто оббить металлом свои щиты, но и разукрасить их специальными опознавательными знаками.

Графиня Аделиза склонилась к Эдгару и Гите:

— А известно ли вам, что несколько участников состязаний пожелали остаться неузнанными? И будут выступать инкогнито.

— Я слышал, что такое бывает, — отозвался Эдгар. — Говорят, на континенте это стало обыденным явлением… если такое вообще может быть обыденным. Ибо ничто так не интригует зрителей, как рыцарь без имени, особенно если он отменно сражается и рассчитывает на приз. Но, возможно, так пытаются выделиться и малоизвестные рыцари, опасающиеся, что они не столь достойно проявят себя на рыцарских состязаниях.

— Но как же тогда можно учесть, что участник принадлежит к достойному роду, если он не называет свое имя? — спросила леди Гита.

Графиня Аделиза с уважением взглянула на эту саксонку, которая только недавно приехала из отдаленного Норфолкшира, но так разумно рассуждает о порядках рыцарских состязаний.

— Ну, во-первых, сами доспехи, конь и воинская выучка вряд ли могут быть у простолюдина, будь он даже сыном золотых дел мастера. Благородные бои — это в крови рыцарства, всю жизнь посвятившего себя войне. К тому же, как бы ни скрывали свои имена пожелавшие остаться неизвестными рыцари, они обязаны назвать себя тем, кто вносит их имена в списки. Но тайна должна оставаться тайной, и эти списки не выставляются на обозрение без особой на то нужды. Хотя…

Тут бывшая королева с теплотой посмотрела на своего мужа, принимавшего парад участников.

— Уильям сказал мне, что в состязаниях примет участие некий рыцарь-госпитальер. Его имя священник не записал. Да и незачем это. Ведь в рыцарский орден поступают только дети из благородных семей.

— Я слышал об этом крестоносце от командора Осто де Сент-Омера, — заметил Эдгар. — И это его не порадовало. Ибо госпитальеры становятся все более популярными в Европе, ныне им покровительствует даже императрица Матильда, а это, возможно, означает, что госпитальер явился как ее шпион.

Взволнованная Милдрэд решила вмешаться.

— Просто твои тамплиеры, отец, переживают, что госпитальер прибыл просить короля покровительствовать еще одному орденскому братству. И самоуверенным храмовникам этого совсем не хочется, — заявила девушка. Она произнесла это излишне запальчиво.

Эдгар с удивлением посмотрел на дочь.

— С каких это пор у тебя столь нелестное мнение о тамплиерах? Ведь они даже простили тебе, что ты сбежала от них с острова Уайт. Если бы не это, они бы так не спешили бы в Бристоль, их корабль не потонул бы в водах Канала и твоя свита не погибла бы.

Милдрэд растерялась. Опять эта ложь… на какую вынудил ее епископ Винчестерский! И пока она размышляла, что ответить, ее отвлекла мать:

— Милдрэд, взгляни, Эдмунд подъехал. Следует дать ему отличительный знак, чтобы он мог сразиться в твою честь!

Девушка повернулась к арене, где перед их ложей на крепкой светло-рыжей лошади сидел ее жених. Он был в кожаной куртке, надетой поверх длинной кольчуги, и в округлом шлеме с опущенной пластиной забрала, скрывавшей верхнюю часть лица. Эдмунд склонил к перилам свое копье с шариком на острие и посмотрел на свою невесту.

— Вуаль, — подсказала дочери леди Гита. — Отдай ему вуаль. Тогда все будут знать, что Эдмунд Этелинг прославляет тебя своими подвигами.

Видя, что девушка медлит, обычно спокойная баронесса сама скинула с дочери головной обруч и передала ее вуаль Этелингу.

— Похоже, и вас, миледи, раззадорили эти состязания, — засмеялся барон Эдгар, глядя на свою воодушевленную и веселую жену.

Но не только леди Гита была оживлена в преддверии рыцарских игрищ. Ведь это были не только мужские состязания, но и возможность для дам показать, что и они что-то значат в этом мире. Ибо рыцарям полагалось прославлять красоту женщин. Недаром столько участников турнира, прогарцевав по арене, спешили к трибунам, посылали воздушные поцелуи, склоняли копья, высматривали прелестниц, расположением которых хотели заручиться. И уж тут надо было решить, ждать ли милости от своей супруги или постараться отличиться в глазах прекрасной незнакомки, которая снизойдет, чтобы отдать избраннику свой шарф, перчатку или вуаль. Иметь свою даму становилось так модно! О, сколько знакомств завязывалось во время турниров, сколько потом могло возникнуть браков, сколько родственных связей! Даже суровые саксонские таны, пренебрежительно относившиеся ко всяким куртуазным нововведениям, и те снисходительно смотрели на подобные правила и даже подталкивали своих родственниц: смотри — у того рыцаря нет еще дамского талисмана, отметь его, а там… Что может быть за этим «там», знала только женщина. Недаром они принарядились, недаром так желали блистать. Это вам не просто брачная сделка… это нечто более волнующее, приятное, многообещающее…

Пожалуй, в другое время и Милдрэд была бы переполнена этим общим женским ликованием. И не отворачивалась бы, когда тот или иной из рыцарей гарцевал перед ее ложей в надежде, что и ему пожелает удачи эта известная красавица. Сейчас же Милдрэд отметила лишь две вещи: во-первых, она увидела, что принц Юстас склонился через перила и наблюдает, как Эдмунд Этелинг мчится по ристалищу, гордо подняв копье с ее развевающейся голубой вуалью. А во-вторых…

— Смотрите, сюда едет госпитальер! — воскликнула она, непроизвольно сжав руку матери.

Да, это был ее Артур. Милдрэд во все глаза смотрела, как он ловко выехал на арену, как вскинул копье, когда маршал турнира выкрикнул, что перед зрителями рыцарь ордена Святого Иоанна, пожелавший сражаться инкогнито. Многих привлекла такая таинственность, и они с любопытством смотрели на его черное облачение с белым крестом, на закрытый топхельм из вороненой стали. Ловкость, с которой всадник управлял конем, и непринужденная грация его движений сразу расположили к нему сердца зрителей. Проезжая вдоль галерей, госпитальер изящным движением склонил копье, приветствуя короля и вельмож; под ним гарцевал длинногривый конь с металлической пластиной на лбу, звенела его упряжь. Барон Эдгар, хорошо разбиравшийся в лошадях, отметил, что такой конь явно имеет благородную примесь арабских кровей, но изумленно умолк, когда госпитальер пронесся мимо трибун и… склонил копье к перилам ложи, где сидела Милдрэд.

Девушка опешила. Ну и озорник ее Артур! Или забыл, что орденские рыцари не должны проявлять внимание к прекрасным леди? Однако все равно она была счастлива, когда торопливо срывала с руки длинную шелковую перчатку. На турнире многие дамы, надеясь на внимание рыцарей, принесли с собой по нескольку вуалей, лент и шарфов. Милдрэд же, как обрученной девице, подобное не полагалось. Но то, как она накинула перчатку на копье крестоносца, свидетельствовало о ее искренней радости.

— Он не должен был делать этого, — заметил Эдгар. — К тому же у тебя есть жених, которому ты уже дала знак своей благосклонности.

Но Милдрэд было все равно. Она так и сказала: все равно! Она желает удачи этому крестоносцу в черном!

У шатра Артура поджидали Гай, Рис и Метью, и, когда он спешился, тут же получил легкий тумак от Гая.

— Я ведь велел тебе не выделяться! А вы… двое безрассудных детей!

Гай облачился в одежду оруженосца: на нем были кожаный доспех с округлым металлическим шлемом и наглазье, скрывавшее лицо. Почти так же были одеты Рис и Метью. Причем Метью уже давно надоело носить это наглазье, он откинул его, как козырек, и невозмутимо сказал Гаю, что он в последнее время отпустил такую бороду, что вряд ли кто узнает в нем бывшего монаха. Даже Херефорд, который сидел среди судей-распорядителей турнира.

Сейчас Метью с интересом рассматривал коней и упряжь крутившихся вокруг рыцарей, даже давал советы Артуру: если уж его приятелю выпало по жребию выступить против того рыцаря из Лестершира — и Метью указал на него рукой, — то неплохо бы после выигрыша заграбастать его коня. Такой буланый стоит не менее стада коров. Ну и доспехи потянут не меньше. Бывшего монаха Метью в этих игрищах больше всего интересовала материальная выгода. Он даже сумел познакомиться с парой-тройкой торговцев, занимавшихся скупкой доспехов и лошадей.

Но тут парад рыцарей-участников подошел к завершению, громогласно протрубили трубы, призывая к тишине, а маршал-распорядитель вызвал на ристалище первых по жребию бойцов.

Этот поединок обещал быть красивым, ибо первым на ристалище выехал сам прославленный Уильям Сильная Рука, супруг Аделизы, а соперником ему был один из рыцарей-тамплиеров. Схватка наверняка будет увлекательной!

Едва маршал-распорядитель махнул ярким вышитым полотнищем, как оба противника, пришпоривая и понукая коней, понеслись навстречу друг другу, а трибуны заорали, зашумели, замахали руками. Рыцари сшиблись в самом центре арены, их копья разлетелись в щепы, а они, не замедляя бега своих скакунов, пронеслись до конца ристалища, приняли у оруженосцев очередные копья и вновь понеслись навстречу друг другу. Опять удар и сломанные копья. Так же блестяще оба рыцаря выдержали и третий удар.

Теперь судьям предстояло оглядеть их оружие, решив по обломкам копий, кто же все-таки более умелый боец. И так как копья д’Обиньи были более расщеплены, а их древки более короткими, то именно его удары посчитали сильнейшими и он был признан победителем.

— Примите мои поздравления, миледи, — улыбнулся Эдгар своей соседке по ложе.

Глаза Аделизы сияли.

— О, я знала, за кого выхожу замуж, что бы вокруг ни говорили, будто я уронила достоинство, став супругой графа после короля!

А ее дочери и младшие сыновья так прыгали и верещали, что доски на трибуне ходили ходуном, и Милдрэд даже заволновалась, выдержат ли они столь бурное ликование.

Но возводившие зрительские помосты мастера постарались на славу, ибо помостам предстояло выдержать не один приступ ликования толпы. И как же увлекательно было наблюдать за вновь и вновь сходившимися рыцарями-участниками, смотреть, как кто-то вылетал из седла после первого же удара, а кто-то выдерживал натиск и сражался во всех тройных сшибках, однако такой тройной бой выдерживали далеко не все. Некоторые с первой же сшибки были так оглушены, что во второй уже промахивались, не попадая в соперника, некоторые роняли от удара щит и сползали настолько, что лишь чудом удерживались в седле и доезжали до конца арены. Да и просто потерянное во время удара стремя считалось поражением. И уж совсем развеселились зрители, когда один из участников, загадочный, выступавший инкогнито, не просто упал с коня, а еще и запутался ногой в стремени и взбудораженный конь протащил его через всю арену, доставив оруженосцам уже в бессознательном состоянии. А когда с него сняли шлем, то оказалось, что это совсем молодой рыцарь из Суррея, это его первый турнир… и как бы не последний, так как у парня было сильно вывихнуто плечо и пошла ртом кровь. Ничего, монахи из расположенной неподалеку лечебницы Святого Бартоломью обязались взять на себя лечение изувеченных на турнире, и пострадавшего парня спешно отнесли туда на носилках.

— Ох, уж эти рыцари из захолустья, — заметил жене Эдгар. — Им так хочется славы, что они совсем не думают, чем для них может обернуться подобное состязание.

— А разве ты сам не был таким же? — лукаво улыбнулась леди Гита и коснулась пальчиками его руки, покоившейся за отворотом широкого рукава. — Разве и ты не начинал с таких вот опасных поединков? И все же… О, посмотрите, Эдмунд Этелинг готовится к бою.

Эдмунд и впрямь выехал на арену, опустил забрало и принял из рук оруженосца длинное копье. По первому звуку трубы он послал вперед своего сильного рыжего коня, так что легкая голубая вуаль невесты за его плечом взлетела, красиво развеваясь. И Эдмунд не опорочил славы своей избранницы, сбив соперника с коня с первой же сшибки. Зрители рукоплескали ему, и Милдрэд тоже пришлось улыбнуться, когда он подъехал и вздыбил дико храпящего, еще не отошедшего от поединка скакуна перед ее трибуной.

У дальних ворот арены Гай и Артур наблюдали, как довольный своей победой Эдмунд соскочил с коня и, скинув шлем, жадно пил принесенное оруженосцем пиво.

— Как бы вы посоветовали мне биться с ним? — спросил Артур. — Нет, он не значится моим соперником на сегодня, но в будущем…

Гай немного подумал.

— У этого сакса хороший, крепкий конь, да и сам он хоть и тучен, но достаточно мощный и ловкий. Его простым ударом не свалить, но если бить, скажем, в верхний край щита, чтобы тот ударил по корпусу у горла…

Он не договорил, так как примчался взволнованный Рис и сообщил, что маршал-распорядитель велел им подготовиться, ибо через поединок сшибка Артура с рыцарем де Ревеллем.

Гай наблюдал за сыном. Тот держался спокойно, правда, стал необычайно молчалив. Гай стоял возле его коня, подтягивал подпругу и давал последние наставления:

— Главное — следи за направленным в тебя копьем, пытайся предугадать, куда он будет бить. Я узнавал про этого де Ревелля, он сражался в войсках графа Глочестера, а ты знаешь, что большинство его людей скорее хорошие воины, нежели турнирные бойцы. Но я тебя достаточно подготовил, да и Султан будет тебе хорошим помощником. И ты справишься, сынок!

Слышал ли его Артур, было непонятно. Его лицо скрывалось за шлемом, а сам он напоминал черную с серебром, неподвижную статую. Он молча принял от своего наставника широкий, сужающийся книзу щит, на темном фоне которого белел широкий крест госпитальеров. Артур был самозванцем, и поражение грозило ему разоблачением и позором. Он не мог этого допустить!

— Не сробею, Бог поможет! — воскликнул он и вывел коня на положенное место.

Настроился, разглядывая своего соперника. И едва впереди взмыло и опало при взмахе алое полотнище распорядителя, он так пришпорил коня, что Султан заржал и понесся вперед, заглушив стуком копыт даже где-то гремевший глас трубы.

Первая сшибка прошла для Артура удачно. Но треск копья был столь резкий и оглушающий, что Артуру показалось, будто это затрещали его кости. Однако он не выпал, он усидел в седле! И теперь Султан нес его туда, где на другом конце арены стоял с длинным очередным копьем маленький Рис.

Разворачивая коня, Артур выхватил у него древко и поскакал на вторую сшибку. Опять топот, свист ветра и напряжение во всем теле. Копье уверенно приняло нужное положение. Артур постарался ударить прямо в край щита противника, как только что советовал ему Гай, говоря про Эдмунда.

Удар!

Второй раз это было не так страшно. Артур даже подался вперед, а не откинулся на заднюю луку, как было в первой сшибке. Но главное — он не промахнулся… и даже не ощутил удара противника.

Галопом домчавшись до края арены, он уже хотел принять у Черного Волка следующее копье, но Гай вдруг отбросил его, и они с Метью почти повисли на морде храпящего Султана.

— Артур, успокойся, ты победил! Этот де Ревелль промахнулся и потерял стремя. Это поражение для него! Это твоя победа, малыш!

Артур медленно переводил дух, даже слышал, как засвистел выдыхаемый им сквозь прорези закрытого шлема воздух. Он победил? О, он победил! Это его первая победа!

Он тут же посмотрел в сторону ложи Милдрэд. Хотел даже поскакать туда, но только что смеявшийся и хлопавший его по колену Гай решительно удержал вороного, взяв лошадь под уздцы.

— Не глупи! Хватит того, что у тебя на плече ее перчатка. А то скоро тамплиеры вереницей явятся сюда выяснять, разрешено ли иоаннитам только принимать женщин в свой орден или они еще и сражаются в их честь.

Юноше пришлось смириться, хотя он видел, как Милдрэд, склонившись через перила, так что ее длинные волосы повисли вдоль лица, машет ему рукой.

— Вы видели, как он победил! — почти кричала она изумленным родителям. — Отец, что ты скажешь по поводу его боя?

— Тебя так заинтриговал этот госпитальер, девочка? Что ж, неизвестное всегда привлекательно. А что я скажу? Да, он сражался с умом. Он не такой мощный, как Ревелль, поэтому думал о поединке, а не бил прямо, как таран. Ему было бы трудно свалить такого бойца и он рассчитал, куда нанести удар. Я видел, как рыцарь поменял упор копья во второй сшибке и оно пошло вверх. И он так оттолкнул своего соперника при ударе, что тот невольно отвел копье и промазал. Что ж, клянусь честью, этот парень провел хороший бой.

Восхищенная Милдрэд даже расцеловала отца. И почти не обратила внимания, что с арены чьи-то оруженосцы уносили тело очередного поединщика, который упал после удара Вальтера Фиц Миля, и теперь брат графа Херефорда с видом победителя объезжал арену.

Вновь звучали трубы, опять выезжали на поединки рыцари. И снова Эдмунд Этелинг ловко преломлял копья о своих противников и несся к трибуне невесты, показывали боевые умения тамплиеры, дивил мастерством и выучкой седой граф Арундел. Проиграл первый же поединок граф Глочестерский, чем вызвал довольную улыбку на лице короля Стефана. Он не любил родственника своих соперников анжуйцев, хотя и пригласил графа в свою ложу, чтобы как-то развеять его разочарование от поражения.

Артуру еще дважды пришлось драться. Причем первый раз он сразился с Фиц Джилбертом, рыцарем, которого неплохо знал и который даже подошел к госпитальеру, учтиво представившись перед поединком. Это было галантно, но Артур догадывался, что за учтивостью Фиц Джилберта скрывалось намерение разгадать, кто таков загадочный госпитальер. Ничего у него не вышло. Более того, в первом же поединке Артур нанес ему такой удар, что Фиц Джилберт откинулся на круп лошади, выронил копье и лишь чудом не свалился на землю, прежде чем его потерявшего управление коня поймали оруженосцы. Второй поединок Артур провел просто блестяще: трижды выехал на сшибку и трижды преломил копье с таким мастерством, что распорядители турнира даже не очень спорили, признав, что именно он превзошел своего противника в мастерстве.

— Кажется, я начинаю входить во вкус, — произнес Артур, зайдя в свой шатер. Он отпустил затянутые под горлом ремешки закрытого топхельма, снял его и жадно приник к протянутой Рисом чаше. Правда, невольно застонал от резкого движения.

Гай понял, в чем дело, и велел Артуру разоблачиться, чтобы помассировать ему спину.

— У тебя сегодня остался только один бой, — говорил он, разминая мышцы юноши. — И твоим соперником будет не кто иной, как Вальтер Фиц Миль. Ты ведь его знаешь, поэтому можешь предугадать, как он будет бить.

Они еще обсуждали, на что способен брат Херефорда, когда за пологом шатра раздался громкий голос Метью, с кем-то разговаривавшего. Гай прислушался и поспешил к выходу.

Его не было довольно долго, Артур успел передохнуть и вновь стал облачаться в доспех, когда вернулся озабоченный Гай.

— Вот что, парень, неважные дела, клянусь волосами Пречистой Девы! Похоже, тобой заинтересовался сам Вильям Ипрский, граф Кент. Он попросил распорядителей турнира дозволение поменяться с Вальтером для поединка с тобой. И будет лучше, если ты проиграешь ему.

Артур как раз шнуровал наручни. Он так и замер, услышав совет Гая.

— Я не ослышался, сэр? Вы предлагаете мне проиграть?

— Да. Ты, конечно, окрылен успехом, но учти, Вильям Ипрский — лучший военачальник короля Стефана и просто великолепный воин. Не стану утверждать, что он обязательно победит тебя, но… он и не должен тебе проиграть. Постарайся сыграть с ним вничью или даже уступить. Иначе… Видишь ли, твоим плащом госпитальера и так многие заинтригованы, а если ты сразишь этого прославленного вояку, тебе придется предстать перед королем и открыть свое имя. И если они станут вызнавать… Учти, даже если ты назовешься Артуром ле Бретоном, люди короля станут наводить о тебе справки и могут выяснить, что оный госпитальер состоял при императрице, а то и прознают, что ле Бретон был прислан с поручением в Англию.

Артур неотрывно смотрел на Гая. На его скулах напряглись желваки.

— Я не уступлю! Иначе как я смогу смотреть в глаза отцу Милдрэд? Как дам понять, что не хуже этого увальня Этелинга, который не проиграл сегодня ни одного сражения!

— При чем тут это? Учти, ты не должен привлекать к себе внимание, а для своей саксонки ты и так сделал достаточно.

Артур молчал. Его уже вызвали на поединок, и он спешно шнуровал топхельм.

Когда он сел на коня, граф Кент уже ждал его в противоположном конце арены на огромном буром жеребце. Артур окинул его взглядом. Очень сильный противник — широкий в плечах и груди, в добротной кольчуге со стальным нагрудником, закрытый щитом с изображением позолоченной башни на светлом фоне. Его горшкообразный топхельм был увенчан таким же изображением зубчатой башни, и она горела в лучах солнца, придавая рыцарю особенно устрашающий вид.

— Помни, что я сказал, — услышал Артур голос Гая. — Сам король заинтересован в победе Вильяма Ипрского.

Он еще что-то говорил, но Артур уже не внимал ему, полностью сосредоточившись на графе Кенте. Вокруг стало так тихо, что был слышен скрип песка под копытами Султана. Его вороной уже отдохнул, переминался, жаждая скачки. Но и Артур жаждал ее. Он успел почувствовать вкус победы, ему было до боли жаль терять добытое таким трудом и упорством. К тому же на него смотрит Милдрэд. А у плеча Артура приколота ее нежная голубая перчатка. Так неужели он не попытается прославить свою даму?

Рывок. Султан почти взвился на дыбы и рванул с места в карьер, быстро набирая ход. Навстречу несся мощный граф Кент. Казалось, сейчас он, словно былинку, сомнет стройного, менее крепкого госпитальера. Артур ударил в левый край щита графа, и того слегка развернуло при наскоке, так что ответный удар не был прямолинейным и лишь скользнул по щиту Артура, нанеся куда меньший урон. И все же сшибка получилась сильной, и лошади противников, взвившись на дыбы, стояли так какое-то время, отчего казалось, что оба всадника вот-вот опрокинутся вместе с лошадьми. Но поскольку Султан был под более легким наездником, он первый упал на все четыре ноги и, храпя, понесся дальше. Сзади тяжело бухнули и застучали копыта мощного жеребца графа Кента.

От волнения Милдрэд вскочила со своего места и громко вскрикнула. Кричали и другие зрители, восхищенные боем. В этом шуме девушка едва различила, как ее отец произнес:

— Под госпитальером просто отличный конь, он выиграл ему время. Теперь он успеет набрать больший разбег.

Артур стремительно выхватил у Риса протянутое ему следующее копье. Он был в таком азарте, что почти ничего не соображал. Вороной Султан упруго выбрасывал ноги, все больше набирая скорость. Кент только-только взял новое копье и понукал жеребца, чтобы тот поскорее выходил на сшибку. Уже в следующее мгновение он со всей своей мощью поскакал навстречу госпитальеру.

И тут Кент применил особо опасный прием. При встрече он не просто наскочил на противника — он сделал копьем выпад вперед, ударив первым. Артура рвануло в седле, он вскрикнул, но, тем не менее, нанес удар, так что его копье разлетелось. Когда он доскакал до края ристалища, Гай крикнул:

— Ты попал в луку его седла! Удар не засчитан. Все верно, теперь ты можешь биться с ним на равных.

Да, теперь Артур терял преимущество. И если противник выдержит и третью сшибку, именно госпитальер будет считаться побежденным. Но разве крестоносцы привыкли уступать?

Артура охватила ярость. Он забыл, кто он, забыл, против кого сражается, забыл все советы мудрого Гая. Он хотел победить. Он был рожден побеждать! И это было для него главным!

Нет лучшего способа сравнять очки, как выбить противника из седла. Но разве возможно свалить такую гору, как граф Кент? Лучшего и самого прославленного воина короля Стефана! Соперник приближался. Артур видел, как горит вызолоченная башня на его шлеме. И в последний момент направил наконечник копья на шлем.

Выпад в голову был верхом мастерства и считался самым трудным: можно было скользнуть по шлему и не попасть в цель. Но при удачном ударе он был, по сути, неотразимым. И хотя от силы выпада Кента Артур почти откинулся на круп лошади, вскрикнув от боли в спине и едва удержав щит, он краем глаза заметил, как взбрыкнул выпавший из седла соперник.

Есть! Он победил!

Артур даже не слышал топота копыт Султана — такой стоял вокруг шум. Зрители подскакивали и кричали, восхищенные красивым поединком. Все видели, как менее крепкий госпитальер благодаря своему мастерству смог свалить такого бойца, как фламандец Вильям Ипрский, настолько прославленный, что Стефан за отвагу наградил его английским титулом графа Кента. И все же фламандцев в Англии не больно жаловали. К тому же такая победа над главным сторонником короля обрадовала его соперников. Граф Херефорд аплодировал стоя, Сомерсет вскочил на скамью и кричал во все горло, Глочестер едва сдерживался, чтобы не возликовать подле мрачно насупившегося Стефана. А королева Мод сказала:

— Вам непременно надо принять этого рыцаря у себя, супруг мой.

И мало кого интересовало, что побежденный граф остался неподвижно лежать на земле, а его взволнованные оруженосцы старались снять с него шлем, ибо от удара Вильям задыхался и ему требовалось глотнуть свежего воздуха.

Артур почти упал с коня в объятия Гая.

— Ты видел? Это ты научил меня так сражаться! Я не мог подвести тебя.

Вокруг стояли аплодировавшие умелому бойцу рыцари, он даже круглую физиономию Эдмунда различил среди собравшихся. Но Гай уже тащил его в шатер, кричал обступившим их рыцарям и их оруженосцам:

— Там что, окончились состязания? Идите лучше смотреть следующие поединки.

— Но такой бой нам вряд ли еще удастся увидеть, — сказал стоявший где-то сбоку Вальтер Фиц Миль. — Мессир рыцарь, как ваше имя? Я хочу знать, как зовут крестоносца, с которым мне не удалось сегодня сразиться. А вдруг бы я вас победил?

Отстранить упорного Вальтера было сложнее всего. К тому же и Рис, и Метью при его появлении куда-то скрылись. И все же Гай сумел затащить сына в шатер, стал стаскивать с него шлем, скинул кольчужный капюшон и стеганую нижнюю шапочку. Волосы Артура мокрыми прядями упали на глаза.

— Скажи наконец, ты доволен мной?

— Доволен, доволен.

Гай потрепал юношу по голове и озабоченно промолвил:

— А теперь собираться. Ибо чем скорее мы исчезнем, тем больше надежды, что ты уцелеешь. Да и новое жилище нам придется подыскивать. Иначе… Я ведь предупреждал, что нам не нужны лишние вопросы и расследования.

Глава 5

В течение нескольких последовавших за этим единоборством дней на ристалище в Смитфилде проходили состязания менее прославленных поединщиков, по большей части сыновей рыцарей, которые не являлись старшими наследниками и вынуждены были сами находить себе способы к существованию [22]. Обычно таких было много, родители давали им вооружение и лошадей, снаряжали в путь и… езжай, голубчик, ищи себе путь в жизни. Вот и шатались такие молодые рыцари в поисках либо поживы, либо нанимателя. А по сути становились настоящими разбойниками на дорогах; азартные и рьяные, не гнушавшиеся даже нападением на путников, они считали, что таким образом можно проявить свою ловкость, приобрести сноровку. Да и денежки для хорошей жизни.

За годы войны в Англии такие безземельные рыцари стали настоящим бедствием. Они примыкали то к одной партии претендентов, то к другой; им было все равно, за кого сражаться. Некоторым везло, их принимали к себе тамплиеры и направляли в более благое русло — посылали сражаться с неверными в Святую землю.

Когда разнеслась весть о лондонском турнире, молодые сынки рыцарей стали являться в столицу толпами. И если они не были достаточно состоятельными, чтобы внести полагающийся взнос на участие в больших игрищах, если не были столь прославленными, чтобы во всеуслышание заявить о праве на бои с достойными соперниками, то не упускали возможности сразиться друг с другом. А что? Они, как и прочие, могли при удаче востребовать доспехи и коня побежденного противника, могли приглянуться какой-либо вдовой даме или понравиться какому-нибудь лорду, который искал себе наемников на службу.

К тому же многих воодушевил тот факт, что поглядеть на схватки безземельных рыцарей приходил сам принц Юстас. Он садился на одной из трибун и из-под надвинутого на лицо черного капюшона наблюдал за схватками. Потом уходил, так никого и не кликнув. Однако все равно было известно, что Юстас выразил желание принять участие в большом общем бое «моле», который завершал турниры и являлся ярчайшим зрелищем. А так как одно место в групповом бое освободилось — место так ярко проявившего себя и так неожиданного исчезнувшего госпитальера, — принц решил сам выступить в схватке и показать, на что он способен.

Однажды к ложе, где восседал Юстас, подъехал возвеличенный им граф Уитшир, бывший наемник Геривей Бритто. Несмотря на полученный им титул, над новоиспеченным графом посмеивались: титул-то титулом, но земля ему досталась полностью обескровленная после войн. Некогда одно из богатейших графств Англии ныне являло собой пустырь. Пройдет немало времени, прежде чем сэр Геривей сможет получать сливки с этой выжженной, пустой территории. Пока же он, как и прежде, бегал выполнять поручения королевского сына, преданно заглядывая ему в глаза.

Вот и сейчас он опустился на одно колено перед Юстасом, поцеловал полу его накидки.

— Милорд?

Юстас перевел тяжелый взгляд на Геривея.

— Ты узнал?

— Да, ваше высочество. Это ничтожество Эдмунд из Девоншира и впрямь помолвлен с саксонкой Милдрэд. Они собираются пожениться сразу по окончании турнира.

Глаза Юстаса оставались пустыми, но все же что-то в них изменилось. Они стали темнеть. Так бывало всегда, когда принц гневался: его зрачки расширялись, и от этого непроницаемые светлые глаза делались почти аспидно-черными.

Геривей заволновался. Он знал, что в минуты ярости принц бывает непредсказуем.

— Подумать только, — спешно заговорил он, лишь бы не выносить этого тихого бешенства, волнами расходившегося от принца, — ведь вы сами возвысили этого захудалого сакса в прошлом году, даровали ему право на беспошлинную торговлю оловом. И этот так называемый Этелинг теперь стал столь состоятельным и известным, что осмелился просить руки Милдрэд Гронвудской. Саксов это воодушевляет, они твердят, что леди Милдрэд и Этелинг смогут возродить их былую династию. Поэтому… Мессир, может, королю имеет смысл запретить подобный брак ради спокойствия в королевстве?

Геривей говорил торопливо. Он знал, как переживает принц из-за того, что понравившаяся ему леди достанется другому. Вот и советовал, хотя сам понимал, как нелепо вмешивать короля в подобную историю. Ибо Стефан не имел такой власти над подданными, чтобы разрешать или запрещать браки. Его власть в Англии только начала устанавливаться, и далеко не все верили, что это примирение продлится долго. К тому же Юстас сам дал столько свобод служившим ему саксам, что, вздумай он теперь разлучить столь популярную пару, многие саксонские соратники отвернутся от него. А сейчас, когда Генрих Плантагенет набирал на континенте силу, не время было распускать саксонские отряды.

— Хорса еще не прибыл? — неожиданно спросил принц о самом верном своем саксонском предводителе.

— Нет, милорд. Он все еще в Денло.

— Пусть остается там, я сообщу, когда он мне понадобится. И вот что, Геривей… Ты ведь являешься одним из распорядителей турнира, поэтому…

Тут Юстас задумался и сделал долгую паузу. Геривей ждал. Юстас глядел прямо перед собой, и глаза его были наполнены чем-то непередаваемо жутким. Но через миг он усмехнулся, скривившись в гримасе, отчего рубцеватые шрамы у его губ некрасиво взбугрились.

— Вот что, Геривей, проследи, чтобы в день большого состязания наконечник на моем копье был острым. Пусть насадку на нем склеят для видимости, однако непрочно: мое копье должно остаться смертоносным.

Геривей проглотил ком в горле. То, что предлагал принц, было недопустимо. И все же он сказал:

— Я все сделаю, мой принц.

Подумаешь, еще одно убийство. Ни принца, ни его верного приспешника подобное не смущало. Смерть — прекрасный способ избавиться от неугодных людей. И Геривей не видел ничего особенного в том, что Юстас замыслил избавиться от мешавшего ему сакса, сразив того в схватке. Если, конечно, справится с ним. Ибо хоть сын короля и отменный боец, но и Эдмунд Этелинг показал, на что он способен.

Принц поднялся, запахнулся в свой длинный плащ. И, уже уходя, указал Геривею на пару молодых рыцарей. Пусть Геривей с ними переговорит и предложит службу.

Юстас сел на коня и медленным шагом поехал от ристалища. На некотором расстоянии за ним двигались трое вооруженных до зубов телохранителей. Принц, оставив позади Смитфилдское поле, ехал по проезду, который назывался Старый Вал и огибал стены Сити. Некогда тут, возле укреплений, и впрямь были вал и ров, но с тех пор как город разросся вокруг старого Сити, ров давно обмелел, покрылся растительностью, а на его склонах под стеной горожанки выращивали травы. Выходящие к проезду Старого Вала улочки так и назывались: Полынный выезд, Ромашковый выезд. Когда-то давно тут, за стенами Сити, располагался район, где исстари селились саксы. Здесь они расчищали леса для своих построек, и именно тут был тогда Лондон, или Люндевик, Лондонское Поселение, как его называли в старину. Сам же Сити тогда был мало обитаем, ибо дикие саксы недолюбливали оставшиеся после римлян каменные жилища. Это позже, когда викинги стали завоевывать Англию, саксонское население вновь предпочло селиться за укреплениями, где не единожды выдерживало осады завоевателей с Севера. Но особенно разросся, похорошел и стал признанной столицей Лондон уже при королях-норманнах. Здесь стали венчаться на царство правители, здесь заседал королевский суд, ну и сам Лондон продолжал расти и богатеть.

Юстас подумал об этом, когда выехал на широкую Стренд. Некогда это была простая проселочная дорога, ведущая в Вестминстер. Ныне же вдоль нее высились замки знати, окруженные высокими оградами, а густые ухоженные сады спускались к самым причалам, ведь каждый особняк имел собственную пристань у реки.

Юстас еще издали увидел зубчатые парапеты особняка Монтфичер. Да уж, Генри Винчестерский постарался оградить прекрасную саксонку от племянника. Но и без этого Юстас не имел возможности предъявить права на столь знатную леди. И вот что странно: как оказалось, Милдрэд скрыла от родителей, какую роль в прошлом сыграл в ее судьбе сын короля. Юстас понял это, когда общался с ними на пиру в Вестминстере. Вряд ли такой человек, как Эдгар Гронвудский, был бы столь учтив с принцем, если бы знал, что тот посягал на честь его дочери. Почему же Милдрэд промолчала? Не желает ссоры родных с королевской семьей? Или… Юстас надеялся, что Милдрэд просто поняла, насколько сильно любит ее принц, и не захотела ставить его в неловкое положение. О, она была удивительная, эта веселая, светлая девушка, разбудившая в нем столь сильное чувство. Ранее Юстас и не предполагал, что может испытывать что-то подобное. Прежде в нем постоянно жили иные чувства: пустота, зависть и скука. Это было тяжело и беспросветно — знать, что ты вечный изгой, что, кроме страха и пренебрежения, ничего не вызываешь, что собственные родители скорее смирились с сыном, нежели привязаны к нему, что рядом нет никого, кто бы внес в жизнь радость. И вдруг она — Милдрэд. Изумительная красавица, которая однажды улыбнулась ему без страха и заискивания. И если бы он тогда сдержался, если бы не поддался этой вечно сосущей его изнутри черной бездне, которая требовала хватать все, что не хотят отдать добровольно…

И все-таки он не виноват, что он мужчина, а она красавица, манящая, как спелый плод, который так хочется попробовать. И пусть Юстас не имеет на нее прав, пусть не может предложить все, что хотел бы… Да и ничего достойного он бы не смог предложить этой солнечной девушке. Ибо он женат. Женат на высокородной Констанции, французской принцессе, которую запугал настолько, что она стала сумасшедшей. Милдрэд же достанется другому. Нет, не достанется! Потому что Юстас уничтожит, убьет, затравит любого, кто вознамерится хотя бы прикоснуться к его прекрасной, такой желанной леди.

Едва он подумал об этом, как увидел жениха своей избранницы. Тот стоял у приоткрытой калитки в Монтфичер и разговаривал с какими-то женщинами. Юстас остановил коня немного в стороне, за свешивающей длинные ветви ивой, и, чуть раздвинув их, стал наблюдать. Увы, Милдрэд он не увидел, зато стал свидетелем, как ее мать Гита Гронвудская премило беседовала с Эдмундом. Это была моложавая, довольно привлекательная женщина, имевшая привычку носить шаль на саксонский манер: легкая ткань покрывала ее голову и плечи, а спереди, на уровне ключиц, была собрана изящными драпировками с помощью сверкающих заколок в форме снежинок. Такими же ажурными снежинками был украшен и обруч, походивший на корону, который удерживал ткань на голове. Сама шаль была из серебристо-серого газа, в тон светло-серым глазам баронессы. Милдрэд мало походила на мать, но обеих женщин отличали непередаваемая грация и изящество. И с годами Милдрэд будет так же хороша, как и баронесса Гита. Недаром верный Юстасу тан Хорса и по сей день вздыхает по ней. Говорят, когда-то он неоднократно сватался к леди Гите, но она предпочла ему Эдгара Гронвудского. И Хорса настолько возненавидел Эдгара, что из мести готов был поспособствовать тому, чтобы Юстас заполучил его дочь. Что это и дочь Гиты, Хорса не думал. К тому же леди Милдрэд была очень похожа на отца.

Сейчас леди Гита мило улыбалась Эдмунду. Видимо, она куда-то собралась, за ней стояли несколько ее женщин и пара охранников. А вот Эдмунд, похоже, только приехал; он был в нарядном плаще и удерживал под уздцы лошадь в богатой наборной сбруе. И когда леди Гита отошла, жестом указав Эдмунду на открытую калитку, Юстас даже нервно дернул повод своего коня. К невесте приехал женишок, разрази его гром!

От резкого рывка гнедой принца вскинул голову, попятился и заржал. Леди Гита повернулась, и Юстасу ничего не оставалось, как выехать и продолжить свой путь по Стренду. Баронесса низко присела, кланяясь королевскому сыну, и он, проезжая мимо нее, милостиво кивнул. Но когда он уже миновал ее, одна из сопровождавших леди Гиту женщин сказала, осеняя себя крестным знамением:

— Точно демон. Всегда в черном и так зыркает своим недобрым глазом. Миледи, поговаривают, что встреча с Юстасом Блуаским сулит беду.

— Что за глупости, Клер! Это наш будущий король, и подобные речи можно приравнять к измене.

Она двинулась дальше, так как хотела успеть к началу вечерней мессы в церковь Святого Клемента Датского. Баронесса была очень набожной женщиной и старалась не пропускать богослужений, а вот дочери велела остаться и принять жениха. Ибо леди Гите казалось, что чем ближе становится срок свадьбы, тем старательнее Милдрэд избегает Эдмунда. Даже то, что Эдмунд отличился на турнире, не произвело на нее никакого впечатления. Зато как она восхищалась победой госпитальера! Она только и говорила о нем, расспрашивала отца об ордене Святого Иоанна, вызнавая, насколько его рыцари свободны общаться с женщинами, даже интересовалась, могут ли госпитальеры оставить свое братство, если захотят вступить в брак. Но едва Гита или Эдгар попытались выяснить, что означают эти вопросы, как девушка тут же начала отшучиваться; она говорила всякие нелепицы и все время смеялась. Милдрэд вообще в последние дни была необыкновенно весела, но и необыкновенно задумчива. Зато когда сегодня мать приказала ей отправиться на прогулку с женихом, у Милдрэд сделалось такое лицо, как будто ее хотели напоить горьким отваром из трав.

Баронесса размышляла обо всем этом во время мессы. В церкви Святого Клемента было немного прихожан. Здесь было полутемно, тихо потрескивали свечи, голубоватый дымок от ладана плыл между массивных, как столбы, подпор. Церковь была очень старая, выстроенная во времена, когда король Альфред [23]победил захвативших Англию датчан, однако позволил тем из них, кто принял христианство и женился на местных девушках, остаться в Лондоне. И эта церковь скорее походила на убежище, чем на Божий храм: узкие окна в неимоверно толстых стенах, массивные полукруглые своды, на капителях бочкообразных колонн скалились морды жутковатых драконов. Такими же искаженными масками была украшена и каменная чаша со святой водой у входа, к которой подходили верующие, макали в нее кончики пальцев и сотворяли крестное знамение. Когда по окончании мессы к чаше со святой водой приблизилась задумчивая Гита, чья-то сильная мужская рука уже опустилась в воду, а затем потянулась к ней. Гита, не поднимая глаз, слегка улыбнулась и коснулась поданной ей на пальцах незнакомца святой воды. Любезность — просто любезность. Обычно святую воду подавали, когда пытались галантно ухаживать или желали привлечь внимание. Но она уже немолодая женщина, у нее дочь на выданье. Хотя все же приятно…

Баронесса уже хотела отойти, когда негромкий мужской голос произнес:

— Здравствуй, Гита. Слава Иисусу Христу!

Удивленная баронесса увидела перед собой представительного высокого мужчину в длинной кожаной тунике и с мечом на поясе. Под полукруглой аркой выхода горел факел, и в его желтоватом свете она смогла рассмотреть, что рыцарь хоть и не молод, но еще привлекателен: длинные темные волосы с сединой на висках, небольшая ухоженная борода и усы, которые свидетельствовали о том, что он следит за своей внешностью, а глаза… темные, с пушистыми ресницами, и над ними брови — прямые и гордые. Гита была уверена, что знает этого человека, так фамильярно назвавшего ее по имени. Но не могла вспомнить.

— Во веки веков, — как и полагалось, ответила она и, обойдя его, двинулась из храма.

И тут мистрис Клер почти дернула ее за длинный рукав.

— Миледи, ну как можно быть такой неучтивой! Ведь некогда этого достойного рыцаря вы считали своим гостем и другом.

Больше она ничего сказать не успела, так как баронесса повернулась и поспешила назад. Надо же, Клер помнит его, а она…

— О, Гай, прости меня! — Гита протянула руки своему другу. — Ради всего святого… О Небо! Как же я рада тебя встретить!

Рыцарь улыбнулся.

— А я уже решил, что благонравная супруга гронвудского барона сочтет ниже своего достоинства общаться с объявленным вне закона!

Увы, Гита вспомнила, что Гай де Шампер все еще считается изгнанником и врагом короля. Но какое ей было до этого дело, если Гай когда-то оказал им с Эдгаром столько услуг [24], если он их верный друг! Просто они так давно не виделись, что она не узнала его в полутемной церкви.

Обычно по окончании службы прихожане не спешили расходиться: они собирались небольшими группами перед церковью, беседовали со знакомыми и родичами. Тем более что летний вечер был таким ясным и теплым, в воздухе с писком носились стрижи, а массивная колокольня церкви Святого Клемента еще розовела в закатных лучах солнца.

Гита и Гай стояли за столбами внешней галереи церкви, где их никто не мог побеспокоить. И все же Гай поспешил накинуть темный капюшон оплечья.

— Я сразу узнал тебя, Гита. Ты мало изменилась.

— О, Гай, ты тоже почти такой же. Даже странно, что я не узнала тебя. Сколько же лет прошло? И все же Клер вмиг распознала в тебе того красивого рыцаря, который некогда гостил в Гронвуд-Кастле и которому она некогда усердно строила глазки.

— Оказывается, Клер и поныне обращает внимание на мужчин?

— Не говори так, Гай. Клер — достойная супруга сенешаля Пенды, добродетельная матрона, и о ее бурном прошлом уже никто не вспоминает. Я даже определила ее наставницей нашей дочери. Ну а ты-то как? Как вышло, что ты в Лондоне? О, Пречистая Дева, от тебя ведь так долго не было вестей!

Гита была непривычно для нее разговорчива и все не могла насмотреться на Гая де Шампера. Пока он не прервал ее фразой:

— Простите, миледи, но мне и моему другу необходима помощь.

Глаза Гиты стали серьезными. Конечно же, он изгой. Английское рыцарство так и не приняло его в свои ряды. Но она сказала:

— Все, что в моих силах, Гай. Все, что смогу.

Приятно, когда давние друзья остаются таковыми и через годы. И Гай поведал, что он является наставником того самого госпитальера, который отличился на турнире. Казалось бы, молодой рыцарь прославился, однако есть причины, вынуждающие его не привлекать к себе внимание.

— Но, тем не менее, он это сделал, — заметила баронесса.

— Да, миледи. Молодость, неопытность, жажда успеха. Артур ле Бретон, как зовут моего подопечного, не подозревал, что его победа наделает столько шума. Но теперь встречи с ним желает сам король Стефан, что для госпитальера было бы весьма нежелательно.

У Гиты сразу возникли вопросы. Почему сей иоаннит не хочет предстать перед королем? Почему он скрылся, когда его имя у всех на устах? И как вышло, что английский рыцарь-изгой стал покровителем члена столь прославленного ордена, как братство Иоанна Иерусалимского?

Ей было неловко сразу обрушивать на Гая столько вопросов, но, к ее облегчению, он сам пояснил. Во-первых, этот молодой рыцарь во Франции был человеком императрицы. И его встреча с королем Стефаном может быть превратно истолкована покровительствующей иоаннитам Матильдой. Во-вторых, он прибыл инкогнито, чтобы не ставить в неловкое положение собратьев по ордену. К тому же Артуром ле Бретоном заинтересовались тамплиеры, которым, возможно, не понравится, что король собирается принять госпитальера, и они… Скажем так: будучи собратьями по оружию в Святой земле, в Европе оба ордена соперничают за свое влияние, а потому здесь крестоносцы могут не совсем благородно поступить с Артуром ле Бретоном. Поэтому Гай и просит, чтобы его подопечный пока укрылся у гронвудской четы… до тех пор, пока все не стихнет.

— А сейчас я со своим подопечным вынужден постоянно переезжать с места на место. Нас ищут как констебли короля, так и тамплиеры.

— Дорогой друг, я рада помочь, но я жена своего мужа, а он сам близок к ордену Храма. И вряд ли он станет утаивать от них…

— В том-то и дело, что нам с Артуром желательно, чтобы Эдгар замолвил за него слово перед храмовниками. Они не должны видеть в нем соперника, ибо молодой человек всерьез подумывает оставить орден. Он понял, что жизнь орденского братства претит его натуре. Артур намерен вернуться к мирской жизни и завести семью. Дело в том, что мой Артур влюблен.

— Ты сказал — мой Артур? — переспросила Гита.

— Да. Этот юноша дорог мне. Я настолько готов поддержать его, что даже осмелился тайно прибыть с ним в столицу. Но теперь нам непросто. Нам даже пришлось отослать его оруженосцев с конем, на котором выступал Артур, чтобы по нему нас не выследили. Последнюю ночь мы провели в Степни [25], а это место не самое изысканное и не подходящее для благородных людей.

Гита ужаснулась, услышав о подобном. О, конечно, она немедленно отправится к мужу и постарается его уговорить. Пусть и Гай пойдет с ней, ибо Эдгар наверняка обрадуется ему и не откажет в помощи. И пока Эдгар не сообщит обо всем храмовникам, они вполне могли бы укрыться у них в Монтфичере от людей короля. К тому же и епископ Генри в последнее время почти не появляется там, предпочитая проводить время в Вестминстере.

И Гита приложила столько усилий, так горячо просила за Гая де Шампера и его молодого друга, что, конечно же, сумела уговорить мужа. Эдгар даже сказал Гаю, когда тот уходил за своим спутником:

— Ни за кого иного моя жена не хлопотала бы так. Но она всегда к тебе очень тепло относилась. Знаешь, Гай, одно время я даже ревновал ее к тебе.

Но еще до того как гости прибыли в Монтфичер, с прогулки в сопровождении жениха вернулась Милдрэд. Причем раздраженная настолько, что едва выдавила из себя учтивые слова, прощаясь с Эдмундом.

— Ты излишне резка с ним, девочка, — заметил ей отец.

Но девушка продолжала кипятиться. Да знает ли отец, куда отвез ее жених? Сначала, как обычно, он пытался привлечь ее к обсуждению его рудников, потом рассказывал о свиньях в его поместье, а когда темы иссякли (между обрученными это случалось постоянно), Эдмунд предложил невесте посетить травлю медведей в Саутворке, заверив, что это презабавное зрелище. Однако когда Милдрэд насмотрелась, как разорванные медведем собаки волочат по песку свои кишки, и стала упрашивать жениха уйти, видя, что псов вновь и вновь натравливают на израненного мишку, а он ревет и рвется с цепи, Эдмунд даже не слушал ее. Видите ли, он поставил заклад, а потому ему не было дела до того, что его невесте стало дурно и что она еле выбралась из толпы. Да еще и публика там такая собирается… бррр.

Милдрэд рассказывала это отцу, когда они сидели подле обложенного камнем очага в холле Монтфичера. Вокруг них суетились убиравшие со стола слуги, которые прислушивались и посмеивались. Эдгару это не нравилось, но в Монтфичере было слишком мало места, чтобы уединиться: по сути этот особняк состоял из одного длинного высокого холла с более поздними пристройками по бокам, этаким башенкам, в одной из которых обустроился сам епископ со своими людьми, а вторую, красивую башенку с соларом [26], отвели для проживания Милдрэд. Правда, было еще помещение под скатом кровли над холлом, но оно оказалось довольно неуютным, и под вечер, когда накалялась черепичная кровля, там становилось очень душно. Поэтому барон и его дочь предпочитали нижний холл, хотя здесь трудно было уединиться и сделать так, чтобы слуги не совали свой нос в их дела.

В итоге Эдгар негромко произнес, обращаясь к дочери:

— Я догадываюсь, что ты не преминула высказать Эдмунду свое неудовольствие, Милдрэд. Хотя, будь ты мудрее, наверняка постаралась бы сдержать свой капризный норов, особенно учитывая, что ему завтра выступать в бое «моле», а это куда опасней одиночных поединков с копьями.

Милдрэд потупилась. Покосилась на слуг, гасивших в холле факелы. Теперь свет исходил только от очага, где недавно разогревали еду, да вверху, под деревянным потолком оставили так называемый ночной факел. Один из любопытных пажей все еще крутился рядом, пока барон жестом не отослал его. Милдрэд же пообещала, что завтра непременно подойдет к Эдмунду перед схваткой и пожелает ему удачи. Она хотела еще что-то добавить, но тут вошла непривычно оживленная баронесса и сообщила, что к ним прибыли. Эдгар сразу встал, но прежде чем выйти, повернулся к дочери:

— Сейчас мы пойдем в малый холл наверху. Не самое уютное место, но все же мы приказали там расположить наших гостей.

— Каких гостей? — полюбопытствовала девушка.

Ее родители заговорщически переглянулись.

— Ты помнишь Гая де Шампера, нашего дорогого друга, который помог тебе переправиться к графу Херефорду, когда принц Юстас объявил об осаде приграничных замков?

Милдрэд кивнула. Да, именно так она объяснила родным, почему ей пришлось оставить монастырь в Шрусбери и перебраться в Херефорд.

— Сейчас сэр Гай здесь, — негромко произнес Эдгар. — И будет нашим гостем, но об этом не стоит болтать, так как он так и не получил королевского прощения.

Милдрэд медленно привстала. Она помнила, что ей говорил Артур во время их встречи перед турниром, и сердце ее гулко забилось. Гай обещал за них похлопотать, и если он тут…

Сквозь бешеный стук сердца она услышала, что рыцарь прибыл не один, а со своим молодым другом Артуром ле Бретоном.

— Я знаю, — вымолвила юная леди побелевшими губами.

Ее родители переглянулись.

— Что ты знаешь?

Милдрэд пришлось собраться с духом, чтобы унять дрожь в голосе. Она машинально сняла и надела на запястье бренчащий подвесками браслет, и этот серебристый нежный звук немного успокоил ее.

— Я знаю этого Артура.

— Крестоносца?

Она посмотрела отцу прямо в глаза.

— Когда я его знала, он еще не был крестоносцем. По крайней мере, не говорил мне этого.

И не успели ее родители опомниться, как девушка едва не вприпрыжку кинулась к уводившей наверх лестнице. Им оставалось только последовать за ней.

Милдрэд, застыв на пороге верхнего помещения, смотрела на поднимавшихся с длинных скамей под скатом крыши рыцарей. В свете высокой свечи были видны их мечи на поясе, их схожие кожаные куртки… Да и вообще, они были очень похожи — один постарше, другой совсем молодой, но оба черноволосые и темноглазые, с одинаковой гордой статью.

Эдгар и Гита невольно переглянулись. Такое сходство…

Но Милдрэд уже шагнула к гостям, склонилась в приветственном поклоне, а потом повернулась к родителям. Лицо ее сияло.

— Я рада, что сэр Гай де Шампер — наш гость. Но не менее я рада, что с ним прибыл и Артур ле Бретон. Ибо этот человек оказал мне немало услуг, пока я пробиралась через охваченную войной Англию.

Она говорила быстро, чтобы из ее речи гостям было ясно, как им держаться и что они могут не утаивать. Да, продолжила Милдрэд, именно этому Артуру ле Бретону сэр Гай повелел переправить ее в Херефорд, а оттуда в укрепленный Девайзис. При этом рыцарь был учтив и заботился о ней. И она рада представить его родителям, потому что этот человек само благородство, смелость и… доброта, добавила она, не зная, какими еще эпитетами наградить мнимого крестоносца.

Поздно ночью, когда был съеден сытный ужин и гостям принесли тюфяки и подушки, а необычно разговорчивая и просто светящаяся от радости Милдрэд в сопровождении Клер удалилась к себе, Эдгар и Гита тоже отправились почивать. В тесном Монтфичере они занимали устроенную в толстой стене комнатку, по сути большую нишу, где не было окон и места хватало только для того, чтобы расположить их ложе и сундук с вещами. Дверей в комнатке-нише не имелось, и уединиться тут можно было, лишь занавесившись широкой драпировкой. Там супруги молча разделись и легли.

— Ты не спишь, жена? — шепотом спросил через время Эдгар.

— Как я могу уснуть, если я поняла, за кем столько времени так тосковала моя дочь.

Они помолчали еще немного. Из-за драпировки снизу, из холла, доносилась какая-то возня, кто-то из челяди еще разговаривал, но раздавался и громкий храп уснувших слуг, которые расположились на тюфяках, брошенных на пол. И когда Эдгар понял, что вряд ли кто поднимется на идущую вдоль холла галерею и станет подслушивать, он повернулся к Гите и сказал, что им следует все обсудить.

Они долго шептались в темноте. Вспомнили, как были удивлены, когда Эдмунд Этелинг привез к ним Милдрэд и дочь объявила, что они помолвлены. В тот день она сказала, что по доброй воле согласилась стать его невестой, но при этом упорно настаивала, чтобы венчание было отложено. Когда же Милдрэд спросили, как долго она намерена тянуть, дочь ответила: о, сколько понадобится. Ни Эдгар, ни Гита не понимали, что означает ее «сколько понадобится». Но они видели, что Этелинг, осчастливленный тем, что все же добился согласия желанной леди, готов был ждать. Тогда Эдгар решительно определил срок венчания. Гита с готовностью поддержала мужа, Эдмунд тоже согласился приехать в Лондон к положенному сроку. Одна Милдрэд была необычно молчалива и отнюдь не выглядела счастливой. Из скромности — решила тогда ее мать. Потрясение после опасного путешествия — подумал Эдгар. Но оба были рады, что их дитя наконец-то остановило свой выбор на достойном человеке. Да и проживавшие в Денло саксы ликовали; можно было даже Хорсу позвать на торжество, ведь именно он когда-то так ратовал за подобный союз. К тому же Хорса как-никак был сводным братом барона Эдгара, прижитым на стороне его отцом. Другое дело, что Хорса никогда не был другом гронвудской четы, да и Милдрэд знать о нем не желала, даже разгневалась, услышав шутки по поводу его присутствия на свадьбе.

Это возмущение девушки по поводу Хорсы было единственным сильным проявлением ее чувств. В остальном же обычно веселая и живая Милдрэд сама на себя не походила. Шли дни, недели и месяцы, а она уединенно сидела у себя, редко куда выезжала, много и горячо молилась. На попытки матери поговорить по душам дочь или отмалчивалась, или ссылалась на то, что повидала много зла и насилия и ей необходимо время, чтобы прийти в себя. И все же Гита заметила, что Милдрэд как будто кого-то ждет. Дочь интересовалась приезжавшими в Гронвуд-Кастл людьми, спешила на каждый звук трубы у ворот замка, однако сразу же, словно разочаровавшись, возвращалась к себе.

Родители тревожились: Милдрэд, нелюдимая и замкнутая, просто таяла на глазах. Вот тогда-то леди Гита и намекнула мужу, что, похоже, их девочка в кого-то безнадежно влюблена. Эдгар сначала лишь посмеялся: кто мог не ответить на чувство столь красивой, богатой и обаятельной девушки, как Милдрэд Гронвудская? Однако позже, перед самым отъездом в Лондон, барон все же попробовал поговорить со своей девочкой. Сказал, что они очень любят свое единственное дитя, желают ей счастья и хотят, чтобы она познала такую же радость в супружестве, как и ее родители. И если Эдмунд Этелинг при его несомненных достоинствах ей не по душе, если она имеет на примете иного достойного рыцаря, то они готовы выслушать ее.

— Я никогда не забуду тот ее взгляд, — шептал жене Эдгар, едва различая во мраке лицо Гиты. — Словно Милдрэд услышала что-то невозможное, что-то немыслимое, что ей горько и стыдно слышать. И твердо ответила, что поедет в Лондон и готова обвенчаться с Эдмундом Этелингом. Сказала, что это дело ее чести, ее долг. Но ведь она сама разыскала Эдмунда во время той своей поездки, сама заговорила с ним о браке. И, видит Бог, мне нравится этот союз. Мне по душе Этелинг!

— Но он не Артур ле Бретон, — так же тихо, но с нажимом произнесла Гита. — Ты видел этого рыцаря: он очень хорош собой, учтив, у него прекрасные манеры. Как же при его появлении сразу расцвела наша девочка! И я могу ее понять. Однако… Теперь мне ясно, отчего она так грустила и сама настояла на браке с Эдмундом. Крестоносец, рыцарь-госпитальер… Милдрэд не надеялась, что между ней и орденским братом Артуром ле Бретоном что-то возможно. Вот и надумала ему в отместку выйти за Этелинга.

Они помолчали какое-то время. Потом Эдгар почувствовал, как рука его жены шарит по вышитому покрывалу, ища его руку.

— Но ведь Гай сказал, что этот Артур собирается оставить орден Святого Иоанна и намерен жениться. Не для этого ли они прибыли к нам? Скажи, ты заметил, как они похожи? Может, Артур… сын Гая?

— Он ничего об этом не говорил, — холодно ответил Эдгар. — К тому же ты не понимаешь, Гита, насколько непросто рыцарю выйти из орденского братства.

— Но ведь и ты некогда оставил орден тамплиеров, — напомнила ему жена.

— У меня все было по-другому. Я был последним в роду Армстронгов, меня ждали почести и титул. Кроме того, меня поддержал на этой стезе сам магистр ордена. С этим же Артуром ле Бретоном не все ясно. Он скрывается точно беглец или преступник. Н-да, похоже, этот парень натворил каких-то дел или просто из самоуправства решил снять орденский плащ. За такое не похвалят. Это может принести немало проблем, грозит позором, опалой, разорением. Нет, не желал бы я такого супруга для своей дочери!

После довольно продолжительной паузы барон решительно добавил:

— Я дал Эдмунду слово. Их с Милдрэд помолвка освящена в церкви. Разорвать ее теперь, когда все о ней знают, когда уже созваны на свадебный пир гости, было бы бесчестьем для нас. Так что, кем бы ни был этот Артур ле Бретон, как бы ни смотрела на него наша Милдрэд, я не откажусь от принятого решения!

Баронесса ничего не ответила. Эдгар знал, что Гита никогда не пойдет против его воли. Она была хорошей женой, верной подругой и чудесной хозяйкой. Они вместе прожили много счастливых лет. Но даже она, заметив, как их взбалмошная дочь просияла при появлении крестоносца, готова была встать на сторону этого смазливого юнца. А парень действительно походил на Гая, да и Гай, как они с женой заметили, был очень привязан к нему. И Гай их друг. Однако и Эдмунд Этелинг за все это время проявил себя с самой лучшей стороны, даже на турнире прославился. Хотя и не так, как этот красавчик крестоносец, от которого млеют дамы. И все же Эдгар не станет ради какого-то сомнительного госпитальера разрушать уже продуманное благополучие собственной дочери. Нет.

Он произнес это вслух:

— Нет!

И тут неожиданно Гита придвинулась к нему и крепко поцеловала в губы. Эдгар не смог не ответить ей, обнял, запуская пальцы в длинные шелковистые волосы жены. Они вместе так долго, но все же не разучились находить упоительное счастье друг в друге. И Гита… такая достойная и сдержанная при всех, могла стать шаловливой и пылкой, когда они оставались одни. И такой ласковой, такой… бесстыдной! О, он обожал ее бесстыдство!..

Позже, когда они еще не отдышались от бурного соития и голова баронессы покоилась на сильном плече мужа, она вдруг негромко сказала:

— Пообещай, что твое «нет» не будет окончательным. Обещай, что еще подумаешь.

Эдгар улыбнулся, не размыкая век. Ну и хитрая же лиса! Соблазнила его, утомила ласками, а теперь, когда он, разнеженный и удовлетворенный, сжимает ее в объятиях, все же пробует настоять на своем. Хотя о чем она просит? Ведь пока этот госпитальер и словом не заикнулся, что имеет виды на их дочь.

Эдгар так и сказал: еще и проблемы нет. А когда Гита уже уснула, лежал в темноте и вспоминал, какими глазами смотрел этот госпитальер на их девочку. Словно сама Пречистая ему явилась.

Несмотря на то что Монтфичер был старым неуютным особняком, от него к Темзе спускался прекрасный ухоженный сад. И когда наутро баронесса пришла поторопить Милдрэд на турнир, ей сообщили, что юная леди решила прогуляться в зарослях над рекой.

Баронесса сама отправилась в сад за дочерью, прошлась по усыпанной гравием дорожке, высматривая, где может быть девушка, а когда спускалась по каменной лестнице с верхней террасы, неожиданно замерла. Ибо увидела их.

Там, на нижней террасе, виднелась красивая белокаменная беседка. Ее изящные колонны были увиты розами, и среди каскадов мелких бледно-розовых цветов проглядывали коралловые бутоны, а их опавшие лепестки покрывали ступени беседки. Милдрэд в легком светлом одеянии с распущенными волосами сидела на расположенной по кругу беседки скамье, а госпитальер в своем темном кожаном одеянии устроился на ступенях у ее ног. И все вокруг них сияло от солнечного блеска, легкий ветер покачивал завитки цветов, их тени колебались, а воздух вокруг наполнился ароматом роз и гудением пчел.

Баронесса видела, как ее дочь потянулась к госпитальеру и убрала с его лба длинные черные пряди, а он поймал ее руку, прижал ладонь к своей щеке. Гита постаралась сохранить хладнокровие, негромко кашлянула, привлекая внимание. Артур тут же поднялся и отвесил поклон. Милдрэд осталась сидеть, даже когда мать приблизилась и сказала, что ей пора собираться на турнир. Девушка как будто медлила, словно ей не хотелось уходить отсюда, из этого райского уголка, от этих запахов и гудения пчел, от рыцаря, который был создан для нее. И которого она дождалась. Теперь ее мать не сомневалась в этом.

Артур остался в беседке. Из Монтфичера до него долетали людские голоса, гомон, смех, ржание лошадей. Артура раздражал этот шум. Увы, он означал начало сборов; все были воодушевлены предстоящим турнирным боем, в котором он не может принять участие, а его Милдрэд поедет туда, чтобы с благословения родителей наблюдать за успехами своего жениха. Несмотря на то что они с Гаем были тут, в ее семье, Гай сказал, что пока не время говорить о разрыве помолвки. К тому же Артур видел, что родители Милдрэд рады Гаю, однако на него самого поглядывают озадаченно и отчужденно. Особенно отец Милдрэд. Тот, кто мог решить судьбу дочери.

Не в силах побороть бурлившее в нем волнение, Артур сбежал с террасы и взобрался на стену, окружавшую земли Монтфичер. Приливы и отливы Темзы заметно подточили ее, кладка тут разрушилась, так что залезть и усесться на ее вершине не составило труда. Он долго сидел на свежем ветру и смотрел на реку, пока его не отыскал Гай, сообщивший, что все уже отбыли.

— Конечно, — едко произнес Артур. — Им не терпится поглядеть, как отличится этот толстяк Эдмунд.

Стоя под стеной, Гай невозмутимо кивнул. Да, сегодня многие отличатся. Во время «моле» рыцари собираются в две группы, выстраиваются в шеренгу по обоим концам ристалища и ждут положенного сигнала. А потом, после сигнала, маршал — распорядитель турнира перерубает разделяющий арену канат — и всадники, взяв копья наперевес, всей гурьбой несутся навстречу друг другу. Происходит великолепная сшибка, многие падают, но те, кто удержится в седле, даже если сломают копья, вступают в схватки. И бьются, пока хватает сил. Распорядители строго следят за боем, но обычно все равно не удается избежать ранений и увечий. И тут особенно надо подсуетиться оруженосцам, которые должны следить за своими рыцарями и быть начеку, если те потерпят поражение и надо поспешно вывести их — или вынести — с арены. Конечно, бой «моле» — это не настоящая битва, но когда после конной сшибки всадники вступают в схватку, их очень трудно контролировать. Быть одним из рыцарей, сражающимся против стены рыцарей, — это нечто! Это ужас и восторг. При этом надо учесть, что сейчас в Лондоне в «моле» участвуют противники из только что примирившихся лагерей, с которых перед боем взяли клятву, что они будут сражаться только для совершенствования воинского искусства. Но, опять-таки, общий хаос, сшибающиеся и отбивающиеся рыцари, ржущие в общей сутолоке кони, пытающиеся выкрикнуть призывы командиры, звуки клинков, ворчание и рычание от усилий. К тому же правила во время «моле» весьма вольные: выбив противника из седла, победитель имеет право атаковать его и пешего, а несколько рыцарей могут напасть на одного. И тут уже надо действовать по обстоятельствам, спешить на выручку, скрываться или взывать к рыцарям из своего отряда, дабы получить помощь. Можно поступить иначе — отъехать в зону, которая считается недосягаемой для боя, скрыться за стеной маршалов-распорядителей. Но сделать это непросто. Обычно рыцаря, стремящегося передохнуть, сразу замечают, преследуют и побеждают. Усталого бойца легче свалить или заставить признать поражение. И тогда — выкуп. А это немалые деньги. Деньги и славу сулят участникам турниры. А слава дает рыцарю не меньше преимуществ, чем золото. Прославленный рыцарь становится почитаемым, его все хотят принять у себя или пригласить в свое войско.

Есть и еще одна любопытная деталь: десяти особо отличившимся рыцарям судьи раздают специальные призы. Причем обычно это женские украшения: изящные браслеты, ожерелья, серьги, роскошные пояса, головные обручи — все необыкновенно ценное, с богатой отделкой. Описание их сообщается повсеместно, так что любое такое украшение становится предметом зависти и славы. И хотя рыцарь, получивший в награду подобный приз, может его весьма выгодно продать, дабы покрыть издержки на турнир, подобное поведение не приветствуется и даже осуждается. А вот преподнести такое украшение избранной даме сердца — это почетно как для призера, так и для его леди.

Артур в конце концов не выдержал и резко перебил восторженный рассказ Гая:

— Вы рассказываете мне все это, чтобы я понял, какое я ничтожество, раз не могу участвовать в «моле»? Или чтобы уразумел, что неплохой боец Эдмунд из Девоншира обязательно отличится, получит роскошный приз и преподнесет его своей невесте? Разве после такого мы вправе просить у барона Эдгара отказаться от брака его дочери с этим саксом?

Гай неопределенно улыбнулся.

— Эдмунду надо будет очень постараться, чтобы ему повезло.

Но что Эдмунду настолько не повезет, ни Гай, ни Артур не могли и предположить.

Они узнали об этом ближе к вечеру, когда заметили прискакавшего в Монтфичер оруженосца барона, молодого Торкеля. Столпившиеся вокруг юноши слуги выглядели взволнованными. Когда Гай и Артур подошли, им тут же выложили: жених Милдрэд погиб на турнире. Надо же, сокрушались они, и это как раз за неделю до свадьбы!

Гай посмотрел на сына. Целая гамма чувств промелькнула на лице юноши: удивление, невольная радость и, наконец, растерянность. Затем он замкнулся и, повернувшись, ушел.

Гай принялся расспрашивать Торкеля, как все случилось.

Эдмунд Этелинг перед началом турнира был весел и находился в прекрасном расположении духа. Он подъехал к ложе невесты и ее родителей, голубая вуаль Милдред по-прежнему развевалась у него на предплечье. Эдмунд поведал, что хотел сражаться в отряде, который возглавил принц Юстас, однако судьи что-то напутали, и оказалось, что Эдмунд зачислен в отряд Роджера Херефордского, возглавлявшего другой отряд вместо предполагавшегося изначально графа Кента. Известно, что Кент, увы, не смог принять участие в большом бое, так как все еще не оправился после сшибки с госпитальером: у него головокружение и он неважно видит. Так что соперников Юстаса возглавил граф Херефорд. Эдмунду это не очень нравилось, поскольку он неожиданно оказался среди тех, с кем воевал в прошлом году. Но Эдгар его успокоил, сказал, что суть турниров — боевые тренировки, приобретение боевых навыков, но никак не сведение счетов.

Но на деле, видимо, не все было так, сокрушался Торкель. Ибо когда началась схватка, Эдмунду нанесли смертельное ранение. Кто это сделал, определить не удалось. Когда началось побоище, там такая пыль стояла! И это несмотря на то, что перед боем арену полили водой. Вот маршалы турнира и не смогли определить, кто победил Эдмунда. Именно победил, так как на турнирах всякое случается, и несчастный случай, приведший к смерти, вряд ли кто сочтет убийством. К тому же кроме Эдмунда на турнире погибли еще два человека, и это не считая увечий участников и раненых лошадей, хотя в правилах строжайше запрещается ранить или калечить животное. Да и людей тоже. Это ведь турнир… Всякое может случиться.

Гай с этим согласился, но про себя решил, что, видимо, молитвы его сына были истолкованы таким образом, чтобы убрать с пути соперника. Однако Гай не думал, что Артур желал такой участи незадачливому жениху Милдрэд. Он стал расспрашивать Торкеля, как к гибели Эдмунда отнеслась сама леди и ее родители, и оруженосец ответил, что сейчас они отправились в обитель Святого Бартоломью, где лекари обмывают и облачают тело Эдмунда, последнего потомка саксонской династии.

Да, невеселая участь выпала несостоявшемуся тестю Этелинга. Но об этом Гаю вечером рассказала леди Гита. Она уже успокоилась, хотя на лице женщины еще были заметны следы слез. Баронесса прибыла вместе с дочерью, которая тут же удалилась к себе и никого не принимала. Эдгар занялся предстоящим погребением. Маловероятно, что по такой жаре тело Эдмунда отвезут в Девоншир, вот барон и хлопотал, чтобы останкам Этелинга была оказана последняя честь и его погребли в Вестминстере. Королевская кровь как-никак, пусть и из побежденной династии. Еще Гита добавила, что ее мужу вызвался помочь в этом принц Юстас, за которого в прошлом году сражался тан.

Сам Эдгар вернулся поздно ночью. Они с Гаем спустились в сад, и барон сказал, что раз Милдрэд не стала женой Эдмунда, то его имущество будет передано в казну. Разрешение на погребение среди английских королей все же получено, завтра состоятся отпевание и похороны, на которые придет довольно много народу, ибо саксы, несмотря на то что они привыкли к норманнским королям, все еще хранили память о старой династии и хотели почтить последнего из нее.

— Ты разузнал, как случилось, что Эдмунд погиб? — спросил Гай.

Они сидели в той же беседке, где утром так счастливо и беспечно общались Милдрэд и Артур и где сейчас царила темень. Было новолуние, в вышине раскинулось пустое бездонное небо с мерцающими кое-где огоньками звезд. И все же летняя ночь была прекрасна. От мощной, поднимаемой приливом Темзы веяло свежестью, было слышно, как она журчит за огибающей сад стеной; время от времени долетал отдаленный крик лодочника. Аромат росистых трав и фиалок, растущих в саду, смешивался с запахом тины под стеной. А в ветвях груши соловей пел так упоительно, как будто в мире и не могло быть никаких бед.

Барон Эдгар заговорил не сразу. Сказал, что как бы он ни контролировал ход «моле», как бы ни высматривал Эдмунда в строю, но когда бой начался, очень трудно было проследить за ним в общей схватке: грохот копий, ржание лошадей, стальная лавина, схлестнувшаяся с другой стальной лавиной. Но все же в какой-то миг Эдгар рассмотрел Эдмунда. Тот как-то безучастно носился на коне вдоль дальних восточных ворот, он не держал в руках копья, но и не выхватил никакого иного оружия. Как позже понял Эдгар, он был уже мертв… или умирал. Но его безвольное тело еще оставалось в седле, удерживаемое высокими луками и застрявшими в стременах шпорами. Лишь когда Эдмунд все же упал, когда его оруженосцы пробились к своему господину и, прикрываясь большими щитами, смогли вынести его с ристалища, они поняли, что Эдмунд мертв. И все же они отнесли господина к лекарям в аббатство Святого Бартоломью. Там его раздели и осмотрели. Похоже, что Эдмунда пронзили во время первой же сшибки: копье глубоко вошло в область груди, сломав ребра, и острие вылезло наружу между лопаток, прорвав звенья кольчуги. Такой удар можно было нанести только острым оружием, и выходит, что кто-то выехал на ристалище, проигнорировав все существующие правила.

— Думаю, тебе не стоит никому говорить о своих подозрениях, — сказал Гай. — Наверняка завтра на погребение прибудут немало саксов, и лучше не возбуждать их подозрительность. Пожалуй, неплохо, что в Вестминстере не будет Хорсы. Вот кто не упустил бы случая поднять шум и потребовать дознания.

Эдгар сказал, что у него неспокойно на душе, что Хорса сейчас в Денло. Поэтому, едва будут завершены дела с похоронами, Эдгар намерен поспешить в Норфолкшир, чтобы приглядывать за своим незаконнорожденным братцем. Сделав паузу, он спросил у Гая:

— А ты, друг, куда поедешь?

Тот медлил с ответом, соображая, как в создавшейся ситуации поставить вопрос о сватовстве Артура к Милдрэд. Сейчас нельзя, но позже… Девушка все равно теперь свободна.

— По сути, Эдгар, мне некуда пока податься. Нам с Артуром просто нужен уголок, где мы сможем переждать некоторое время.

Эдгар все понял и сам предложил им погостить в Гронвуд-Кастле. Конечно, Эдгар не скроет от храмовников, что Артур ле Бретон станет его гостем, но сообщит об этом только лишь в Колчестерской комтурии, где всем заправляет его друг Ричард Гастингс, которому он может поведать о том, что Артур ле Бретон собирается выйти из рядов госпитальеров. И они вряд ли станут волноваться, что бывшийгоспитальер гостит у Эдгара Армстронга как частное лицо. К тому же у себя во владениях Эдгар — полный хозяин и только ему решать, кого звать в гости.

На другой день все отправились на похороны в Вестминстер. При отъезде Артур хотел переговорить с Милдрэд, но девушка прошла мимо, и он даже не мог разглядеть ее лицо под вуалью. Гай заметил его растерянность, но постарался успокоить:

— Лучше учись у девушки владеть собой. Нам надо выждать время, а теперь, когда твоей милой уже не угрожает поспешный брак, оно у нас есть. Нас пригласили в Гронвуд-Кастл, и все, что от тебя сейчас требуется, это понравиться ее родителям. Если сумеешь их расположить, считай, что полдела сделано. А пока что отправляйся за Султаном, которого прячут в лесу Рис и Метью. Сэр Эдгар любит добрых коней, так что тебе будет кем похвалиться перед ним. А когда пройдет положенное для траура время, мы сможем завести речи о сватовстве.

Об этом же времени думала и Милдрэд, пока стояла на отпевании Эдмунда в соборе Вестминстера. Ей было стыдно, что она чувствует облегчение и готова едва ли не благодарить Небо за то, что свадьба не состоялась. О нет, лучше бы, конечно, Эдмунд остался жив, пусть и с разбитым сердцем. Ибо едва она встретила Артура в Лондоне, как поняла, что не пойдет с таном под венец. Она была готова упорствовать и бороться. И вот она свободна. И Артур был с ней! Теперь, если их ложь удастся, она сможет воссоединиться с тем, кто ей милее всех на свете.

Грешно было думать о таком, когда священник пел над телом Requiescat [27]. Да и жаль было Эдмунда. Она вспоминала, как добр был к ней жених, терпел вспышки ее раздражения, старался добиться ее благосклонности. Но она… Даже в последний день на ристалище Милдрэд еле нашла в себе силы послать ему улыбку. И он… Заботливый, стремящийся угодить ей Эдмунд. Он оказал ей последнюю услугу, погибнув так вовремя.

Милдрэд расплакалась. Горько, надрывно, кусая губы, чтобы не разрыдаться в голос. И сквозь пелену слез не сразу различила, как кто-то склонился перед ней. Темная тень, негромкий знакомый голос, выражающий сочувствие. Но от звука этого голоса ее бросило в дрожь. Принц Юстас!

Она увидела прямо перед собой его неподвижное лицо с рубцами, устремленный на нее взгляд и едва не отшатнулась. Но сдержалась, ограничившись легким поклоном. Сквозь длинную тонкую вуаль девушка наблюдала, как он отходит, но даже когда принц удалился, еще несколько минут не могла унять дрожь.

— Хорошо, что принц почтил похороны Этелинга своим присутствием, — услышала она голос отца.

Да, ее родители стояли рядом, и Юстас не смел при них повести себя так, как он делал это раньше. Милдрэд была защищена от него. В этот миг больше всего на свете девушке хотелось надеяться, что Юстас ушел не только из храма, но и из ее жизни навсегда.

Отпевание подходило к концу. Гроб закрыли и на ремнях опустили в могилу. Милдрэд шагнула вперед и бросила на гроб букетик розмарина.

— Покойся с миром, Эдмунд.

Они покинули Лондон через несколько дней после похорон Этелинга. Барон Эдгар отбывал с многочисленной свитой, охранниками и оруженосцами, за верховыми двигались возы, где расположилась прислуга и хранилась поклажа. В одном из таких возков с удовольствием устроились Рис и Метью. Им до чертиков надоело скрываться в лесах севернее Лондона, словно каким-то преступникам, Метью наконец мог переодеться в привычное бенедиктинское облачение и, как степенный монах, явиться перед челядью барона. Теперь он устроился в одном из возов, даже понравился вознице и сам взялся править лошадьми. Рис тоже был рад расположиться на тюках с вещами и только смущенно сопел, когда его пытались задевать бойкие горничные леди Милдрэд.

Леди Гита ехала на коне подле супруга. Не часто покидавшая Норфолкшир, она скоро начинала скучать по родным местам и теперь волновалась, как там у них дома. Эдгар тоже желал поскорее вернуться. Да и Милдрэд казалось, что чем дальше они отъедут от столицы, тем скорее она избавится от чувства вины перед погибшим Эдмундом. Несмотря на то что она ехала в траурном одеянии, в такой погожий солнечный день не хотелось думать о горестном, хотелось верить в будущее, тем более что и Артур ехал с ними на своем вороном, белолобом Султане. С ним был Гай де Шампер, и присутствие этого рыцаря вселяло в девушку надежду. Она уже поняла, что ее родители считаются с ним, и верила, что ловкий Черный Волк найдет способ, как помочь им с Артуром. Пока же влюбленные ехали в отдалении друг от друга. Артур замечал, что сэр Эдгар смотрит на него, но держался невозмутимо. Сложнее стало, когда Эдгар подозвал его к себе и принялся задавать вопросы, на которые мнимому крестоносцу было непросто отвечать.

Барон интересовался, из какого рода Артур, и юноша начинал выкручиваться, скупо отвечая на вопросы о бретонской родне. Припоминая, что рассказывал настоящий Артур ле Бретон, он старался повторять его слова. Но когда Эдгар, как и некогда тамплиеры, спросил имя его туркополье, Артуру пришлось назвать первое пришедшее на ум имя, и он невольно занервничал. Хорошо, что Эдгар перевел разговор на Святую землю, и Артур в душе возблагодарил Черного Волка, который в свое время так много поведал ему о тех краях.

И все же Артур предпочел бы избежать этих разговоров, тем более что Эдгар вдруг сказал:

— Странно, сейчас вы говорили на прекрасном англо-норманнском, но совсем не как француз.

— Это потому, что я немало времени провел в Англии, милорд.

— В качестве госпитальера или как посланец императрицы Матильды?

— Как человек ее сына, — ответил Артур и перевел дыхание. По крайней мере, это было сущей правдой.

Эдгар хотел еще что-то спросить, но тут к ним быстрой рысью подъехала Милдрэд. Она издали наблюдала за напряженным разговором отца и возлюбленного и решила, что ей лучше вмешаться.

— Отец, мы будем двигаться до самого вечера или, возможно, сделаем остановку? Смотрите, вон там вполне неплохое место, чтобы немного передохнуть.

И она указала хлыстом в сторону раскидистых буков у небольшого пруда.

Они расположились под деревьями, расстелили скатерти, достали из корзин провизию, откупорили бочонок с пивом. Рис вскоре развеселил всех, заставив Гро выделывать забавные трюки, а потом взял лютню и, подсев к баронессе с дочерью, потешил их, сыграв плавную, красивую мелодию.

Перекусив, все заняли свои места, и обоз снова тронулся в путь. Но теперь Милдрэд, упредив порыв отца вновь приступить к расспросам госпитальера, сама поехала рядом с ним, болтая о всякой всячине. Артур же благоразумно отстал и двигался в середине кавалькады, по привычке проводника отмечая все вокруг.

Старая римская дорога, по которой они ехали, была довольно оживленной, мимо то и дело проезжали всадники, двигались телеги и возы, попадались группы пешеходов. В отличие от Западной Англии, где постоянно шли войны, здесь никто не страшился встретить путников, крестьяне продолжали работать на полях, пасшие свиней или коз деревенские подростки, наоборот, старались приблизиться, желая рассмотреть проезжавший кортеж. Когда же на пути попадались селения, никто не начинал бить тревогу, все было просто и обыденно: долетал звук ударов из кузницы, слышался людской гомон, кудахтали куры и ворковали голуби, а стиравшие у запруд белье поселянки даже лукаво улыбались проезжавшим мимо всадникам.

Молодой оруженосец Торкель не преминул сказать Артуру:

— Ты заметил вон ту кудрявенькую, у которой так высоко подоткнуты юбки и такие пухлые ножки? О, да с кем я говорю! Ты же почти храмовник!

Сам Торкель не упускал случая затронуть по дороге то одну, то иную из встречных поселянок. Он был весьма пригож собой, круглолицый, с вьющимися русыми волосами, ловкий и статный. К тому же Торкель был высокого мнения о себе и с важностью поведал ехавшему рядом Артуру, что он происходит из хорошего рода, что у него имеется богатая усадьба Ньюторп, но после того как его мать вторично вышла замуж и родила супругу целый выводок ребятишек, она посчитала, что старшему сыну будет неплохо стать оруженосцем в Гронвуде, дабы однажды он получил рыцарский пояс и смог привести в дом знатную жену.

Ближе к вечеру Эдгар выслал вперед людей, чтобы заранее позаботиться о хорошем ночлеге — многие придорожные харчевни совсем не годились для благородных дам. В итоге они остановились в большом цистерцианском монастыре, где Артур рассчитывал уловить момент для разговора с Милдрэд, однако девушка поспешила удалиться, хотя и послала ему долгий нежный взгляд. Юноша же удостоился беседы с леди Гитой. У Артура сложилось впечатление, что баронесса благосклонна к нему, поэтому с готовностью отвечал на все ее вопросы, рассказал, как сэр Гай жил в Уэльсе, поведал о его жене, и леди Гита посокрушалась, узнав, что Гай потерял недавно родившегося сына. То, что у Гая есть две незаконнорожденные дочери, не показалось ей существенным, и она спросила, кому же перейдет наследство после рыцаря? Похоже, ее это особенно интересовало, она испытующе смотрела на Артура, но не успел он ответить, как баронесса задала совсем иной вопрос: если Артур ле Бретон решил оставить орден, дабы вступить в брак, то есть ли у него уже на примете невеста? При этом Артур непроизвольно посмотрел на дверь, куда удалилась Милдрэд. Правда, он тут же спохватился, стал что-то говорить, но неожиданно запнулся под ироничным взглядом леди Гиты. Однако она ничего не сказала ему, просто улыбнулась и пожала руку. А когда ушла, Артур еще какое-то время стоял на крыльце монастырского странноприимного дома, с радостью понимая, что у него появилась союзница.

Чего нельзя было сказать об отце Милдрэд. Ох уж эти отцы! Как же они пекутся о чести своих дочерей! Артур заметил, что Эдгар всякий раз оказывался рядом, как только юноша подъезжал к облаченной в траурные одежды Милдрэд. И так было всегда до того дня, пока Эдгару не пришлось оставить обоз. Перед отъездом он подозвал Гая де Шампера и сказал:

— Мы приближаемся к Колчестеру, где, как я говорил, расположена комтурия храмовников. Мне придется заехать туда как по своим делам, так и для того, чтобы сообщить, что к моей свите примкнул рыцарь-иоаннит.

Гай понимающе кивнул. Что касается Артура, то он, едва барон отбыл, почувствовал явное облегчение. Тем более что леди Гита сама попросила молодого рыцаря догнать уехавшую вперед Милдрэд и охранять ее. Девушка же, заметив, что Артур ее нагоняет, тут же пришпорила свою вороную лошадку. Юноша настиг ее только в отдаленной придорожной роще, где они, скрытые за ветвями деревьев, склонились друг к другу в седлах и стали упоенно целоваться.

— Ты мой, — шептала Милдрэд между поцелуями.

— Да, кошечка, я твой без остатка. И все сделаю, чтобы мы всегда были вместе!

Они дождались подтягивающегося обоза, поехали впереди, негромко переговариваясь, или просто молчали, переполненные своим счастьем.

Опять ночевка, а затем снова в путь. Молодые люди теперь не разлучались. Метью и Рис, поглядывая на них, шептались, перейдя на валлийский: по всем приметам выходило, что их ловкий приятель все же сумеет добиться своей саксонки. Наблюдали за влюбленными и иные члены свиты. А строгая Клер даже обругала Торкеля, когда тот стал говорить, что любой орденский рыцарь забудет свои обеты, когда ему строит глазки такая красотка. Вот Клер и высказала Торкелю, чтобы не болтал лишнего. Сам еще недавно то и дело крутился вокруг молодой госпожи, а теперь… Теперь просто завидует! Вот уж Клер пожалуется на Торкеля его матушке Элдре!

Самим же влюбленным не было никакого дела до всех этих пересудов. Они словно плыли в упоении своего счастья и не рассуждали по поводу того, что пока ничего не решено. А еще они верили, что созданы друг для друга, верили, что само Провидение поможет им.

Мир вокруг был прекрасен. Легкие ночные дожди оканчивались с рассветом, и целыми днями светило нежаркое июньское солнце. Воздух благоухал ароматами цветущего льна и мальвы, был наполнен жужжанием пчел, собирающих мед на красно-белом ковре из клевера. На реках и озерах можно было увидеть лебедей, отражающихся в зеркальной воде, неподалеку от селений шумели колеса водяных мельниц, издали долетал благовест колоколов.

После остановки в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс путники свернули с большого тракта на дорогу к Гронвуду и прибыли туда на закате, когда все окрест сопровождалось игрой цветов от желтого до оранжевого и пурпурного. Теплые блики сумерек уже скользили по глади речки Уисси и поверхности рва, окружавшего замок, отражались на светлых стенах цитадели, на скатах крыш и на лицах высыпавших встречать их людей.

Артур с интересом огляделся. Конечно, Милдрэд рассказывала ему о Гронвуде, но все же он не ожидал увидеть такую мощь, такое оживление и ликование, царившие вокруг. Они проехали через раскинувшийся вокруг Гронвуд-Кастла городок, и всюду слышались приветственные возгласы. Миновали мост и мощный барбакан [28], проехали внешний двор, и наконец копыта коней зацокали по плитам внутреннего двора.

Когда они спешивались, в многоголосье собравшихся людей можно было различить и взволнованные речи. Кто-то спросил, отчего они прибыли раньше положенного срока, причем юная леди явилась не с женихом и вся в черном. Пока баронесса обращалась к собравшимся с приветственной речью, весть о том, что жених Милдрэд погиб на турнире, уже разошлась среди челяди. А одна толстая старуха даже довольно громко заметила:

— Неладно это. Что же, нашей леди теперь всю жизнь ходить в трауре по женихам? Того и гляди люди скажут, что она несет смерть своим избранникам.

Леди Гита даже запнулась и гневно взглянула на говорившую. Но поняла, что подобный слух и впрямь может распространиться, а людям рты не закроешь.

Что касается Милдрэд, то ее куда больше воодушевили разговоры молоденьких служанок, успевших рассмотреть, какой красавец приехал в свите леди, и решивших, что наверняка у него что-то намечается с их хозяйкой. Ведь все заметили, как он поспешил снять ее с седла.

На другой день в Гронвуд прибыл барон. И перво-наперво спросил, где его дочь.

— Она поехала показать Артуру ле Бретону усадьбу Незерби, — пояснила леди Гита. И добавила с неким вызовом: — Я сама им это позволила!

Позже барон переговорил с Гаем.

— Я поведал тамплиерам, что в моем замке будет гостить бывший иоаннит. Их это не особенно взволновало, поскольку они учли, что он и впрямь снимет орденский плащ и не прислан распространяться всюду о своем ордене.

— Да уж поверь мне, так все и есть, — усмехнулся Гай.

Милдрэд с Артуром вернулись ближе к вечеру. Эдгар с неким удивлением взирал на свою одетую в траур, но необычайно оживленную дочь. Да и ее спутник выглядел просто сияющим. Молодые люди почти не расставались, болтали, смеялись чему-то, а вечером в соларе просидели за партией в шахматы. Когда позже Милдрэд пришло время удалиться, Артур тоже поспешил откланяться. И все бы ничего, но немного погодя барон распахнул окно и, выглянув наружу, был неприятно поражен: на крепостной стене прогуливалась парочка — его дочь и Артур.

— Что все это значит? — Он указал Гаю и жене на молодых людей, которые, держась за руки, брели по зубчатой куртине [29]. — Что станут говорить о них люди?

— Разве они ведут себя предосудительно? — Гита с улыбкой смотрела в окно. — Ты только погляди, какая ночь, Эдгар! Какой воздух!.. И молодой месяц светит с неба.

Лицо барона оставалось суровым.

— Наша дочь только что потеряла жениха. Она обязана год носить по нему траур, прежде чем снова начнет морочить головы поклонникам.

И тут его обычно такая покладистая супруга вспылила.

— Опять год траура? Эдгар, опомнись! Милдрэд уже восемнадцать! Может, тебе хочется, чтобы твою дочь считали перезревшей невестой? Того и гляди пойдет весть, что с наследницей Гронвуда что-то не так. И люди станут говорить, что Милдрэд сопровождает злой рок и она приносит гибель любому, кто к ней посватается.

Эдгар, опешив, уставился на жену. Что за глупости? Кто осмелится опорочить гронвудскую красавицу? Да и на рынке невест Милдрэд по-прежнему будет считаться одной из самых завидных партий. Но при условии, что ее репутация останется незапятнанной.

— Сэр Гай, — довольно сурово обратился барон к своему гостю, — боюсь, что вашего молодого друга не научили сдержанности в присутствии юных леди. Вам бы следовало переговорить с ним и научить его учтивости.

— Мой Артур достаточно хорошо воспитан, чтобы честь леди не пострадала. И я не вижу вреда, если эти двое, так приглянувшиеся друг другу, и далее будут общаться. Ибо они влюблены, разве вы не видите? А я желаю счастья нашим детям.

Все. Это было сказано. И сначала Гита, а потом и Эдгар повернулись и удивленно посмотрели на Черного Волка.

— Наши дети? — переспросил барон. — Вы намекаете, что этот госпитальер ваш сын?

Они переглянулись с женой, и Гита сказала:

— Вообще-то, мы с мужем подозревали нечто подобное. Не так ли, Эдгар?

Гай как-то смущенно улыбнулся. Он отошел к столику, где остались расставленные молодыми людьми шахматы, взял фигурку белого ферзя и стал теребить ее, невольно выдавая этим свое волнение.

— Говорите, заподозрили, что Артур мой? А вот я, к своему стыду, долго не догадывался об этом.

Гай рассказал, как Артура подбросили младенцем в приют для подкидышей в Шрусбери, когда он сам еще был изгнанником в чужих краях. Тогда за ним охотились люди старого короля Генриха и за его голову была назначена награда. Эдгар и Гита помнили то время, ибо именно в тот момент он, изгнанник и беглец, появился в Денло [30]. Позже Гай отправился в графство Шрусбери, оттуда — в Уэльс, где сошелся с валлийцами и попытался отвоевать свои земли. Он и понятия не имел, что в аббатстве в Шрусбери растет его сын. А вот сестра Гая Риган, принявшая при пострижении имя Бенедикта, уже тогда обратила внимание на этого ребенка, который так был похож на ее брата. У женщин особое чутье на это. Вот почему она взялась опекать Артура, а позже постаралась свести его с братом. Но если Гай и проникся симпатией к смышленому пареньку, то все намеки Бенедикты вызывали у него одно лишь глухое раздражение.

— Но Риган не сдавалась, — продолжал рыцарь, глядя на внимательно слушавших его Эдгара и Гиту. — И недавно она выведала, что Артур все же мой сын. Причем привела такие доказательства, против коих я не мог возразить.

Гай не стал уточнять, какую жизнь вел все эти годы Артур, — незачем им знать о бродяжничестве его сына. Поэтому, все так же перебирая фигурки на шахматной доске, Гай сказал о том, что уже сообщил надежным людям в Уэльсе, что Артур его сын. Ибо в том краю не имеет значения, законнорожденный наследник или нет, главное — чтобы отец признал его своим, и тогда все его имущество, а также имя переходят указанному продолжателю рода.

— Я по-прежнему изгой в Англии, — говорил рыцарь Черный Волк, — но в Уэльсе я уважаемый человек и имею хорошее состояние. К тому же, если однажды Генрих Плантагенет сможет заполучить корону, у меня появится шанс отсудить свои приграничные земли. Но в любом случае мое родовое имя унаследует Артур. Конечно, если возвысится Плантагенет, это будет проще сделать, учитывая, что Артур был его приближенным и находился в милости. Но даже если Генрих Анжуйский откажется от прав на английскую корону, то мой сын однажды смело назовет себя именем моего рода. А род наш древний и уважаемый. Мой дед Юон де Шампер получил свои владения за службу Вильгельму Завоевателю, и отныне мы зовемся господа де Шампер, владельцы маноров Тависток, д’Орнейль и Круэл. И все это я завещал Артуру, как и свои валлийские усадьбы. Ну, за вычетом приданого моим дочерям.

Он повернулся и посмотрел на Эдгара и Гиту.

— Конечно, все это еще спорные земли, но кровь-то у моего сына благородная. И он искренне любит вашу дочь. Да и девушка неравнодушна к Артуру. Артуру де Шампер! — добавил он с гордостью. — Поэтому от его имени я хочу просить у вас руки Милдрэд Гронвудской из рода Армстронгов. Вы не потеряете достоинства, если не станете противиться привязанности своей дочери и моего сына!

Произнеся все это, Гай бурно задышал, и было видно, что он сильно взволнован и с нетерпением ждет их решения.

И тут Гита спросила:

— А кто же его мать?

Даже в золотистом свете свечей стало видно, как побледнел Гай.

— Вы поняли, что Артур — мое незаконнорожденное дитя. И та, что произвела его на свет, не моя супруга, никогда не была и не могла ею стать. Ибо она замужем. Да и род ее столь высок, что нас ничего не могло связать, кроме пылкого чувства. Не будь этого чувства, эта леди никогда бы не снизошла до меня. Но ее кровь… Благородная кровь, столь высокая, что она возвышает даже того, кто имеет положение бастарда.

Он опять стал передвигать фигурки на доске, волнуясь и не осмеливаясь досказать начатое. В итоге его рука так дрогнула, что он смел половину шахмат с доски на ковер, посмотрел на разбросанные фигурки, но не спешил их поднимать.

— Матильда, — произнес он негромко. — Императрица Матильда. Но тогда… Когда мы любили друг друга, она звалась еще и графиней Анжуйской.

Эдгар и Гита пораженно молчали, и в покое стало совсем тихо, только легко, как шелк, потрескивали свечи в высоких шандалах.

Наконец барон сказал:

— Я припоминаю какие-то слухи, что ты опозорил графа Анжу и он потребовал от короля Генриха твою голову. Так вот в чем была причина… Но как, ради всего святого, удалось скрыть подобное, когда Матильда всегда на виду и за ней следят столько глаз?

Гай как-то устало склонился над шахматным столиком, опустил голову на руки. Когда заговорил, голос его звучал глухо:

— Поэтому я и не мог предположить, что Артур мой, ибо связь у меня была только с императрицей, супругой Анжу. Правда, ведь и я слышал сплетни, что вроде Матильда родила бастарда, который вскоре умер. Но тогда мне это казалось нелепицей. Чтобы Матильда, замужняя дама, императрица, графиня, наследница престола — и смогла тайно родить?.. Но оказалось, что она особенная. И может все!

Гай вскинулся, глаза его засияли. Он словно забыл, что говорит с людьми, поддерживающими врагов его возлюбленной. Однако они не прерывали его, и Гай не стал таиться.

Это все его сестра. Как он говорил ранее, Риган всегда подозревала, что Артур их с Гаем родня. И когда она узнала, что юноша потерял голову и сердце от любви к прекрасной Милдрэд, решила сама во всем разобраться. Для этого ей понадобилось разрешение на отъезд, и она, покинув свою паству, уехала за море. Риган, когда-то давно бывшая фрейлиной императрицы, с превеликим трудом добралась до города Анжер и добилась встречи с последней. Но оказалось, что с тех пор как Матильда доверяла ей, прошло слишком много времени. С Риган она держалась холодно и отчужденно, а когда аббатиса стала делать некие намеки, то просто не пожелала ее слушать.

— Может, в этом была и моя вина, — рассказывал Гай. — Я ведь сопровождал императрицу, когда она совершила свой побег из оксфордского пленения. Тогда все было слишком сумбурно и сложно, но помнится, что Матильда с каким-то особым интересом осведомилась: есть ли у меня дети? Почему она не спросила напрямик? Увы, с тех пор как мы потеряли голову от любви, прошло слишком много времени, многое изменилось, Матильду обуревали иные заботы и… И она… уже любила другого человека. Бриан Фиц Каунт из Уоллингфорда занимал все ее мысли. Он и ее война за корону. Но все же Матильда спросила о моих детях. Помнится, я сказал, что имею двух внебрачных дочерей. А она все уточняла, есть ли сыновья? Но я не придал тогда значения ее вопросу. Отшутился, что, дескать, еще достаточно в силе, чтобы заиметь наследника. Императрица заметно расстроилась, но больше не стала допытывать меня. Лишь сказала, что, видимо, так было суждено. И словно потеряла ко мне всякий интерес. Еще бы, ее ведь уже ждал Уоллингфордский Бриан!

Гай произнес это с нескрываемым отчаянием. Супруги переглянулись. Они поняли, что Гай всю жизнь любил только одну Матильду, высокородную, но недосягаемую для него женщину. И эта любовь и поныне заставляла его страдать.

— Но разве Матильда сама не ведала, где ее сын? — осторожно спросил Эдгар, когда молчание Гая затянулось.

Тот перевел дыхание. И поведал все.

Оказывается, сколько бы Риган после своей встречи с императрицей ни пыталась добиться еще одной аудиенции, ей постоянно отказывали. А ведь она хотела предъявить Матильде алмазный крестик, который был на подброшенном в приют ребенке, и рассказать о судьбе малыша. Поистине упорству Риган, ее преданности Артуру можно только позавидовать. Но императрица не желала больше касаться этой темы, как и не желала вести речи с сестрой человека, ради любви к которому когда-то поступилась своей честью. Риган рассказала, как она ездила за двором Матильды, как ее гнали, но она, сильно поистратившись в пути, все же не отступала. Было в ее разговоре с императрицей что-то такое, что казалось недосказанным, чего та решительно не желала касаться. И это давало сестре Гая надежду. Наверное, она рано или поздно смирилась бы, но, видимо, ей слишком хотелось добиться цели, и Господь откликнулся на ее молитвы.

Нет, с Матильдой ей так и не довелось больше свидеться, однако как-то, уже в Ле-Мане, Риган заметила одна из придворных дам императрицы. Некогда они обе состояли в ее штате, и сия дама — звали ее Ивета де Кемвилль — узнала былую наперсницу, увидела жалкое состояние той и приняла ее к себе на постой. Ивета де Кемвилль все еще входила в окружение императрицы, была обеспеченной и довольной своей жизнью особой. Уже овдовев, она неплохо жила в Ле-Мане, и если ее что-то не устраивало, так это скука. Поэтому она была даже рада встретить знакомую из прошлого, они подолгу беседовали, причем облагодетельствованная за долгую верную службу Ивета жила в роскоши, пристрастилась к вкусной еде и вину… Именно благодаря излишнему пристрастию к этому напитку она как-то и проговорилась. Сначала она выспрашивала у Риган о брате, вспомнила, как Матильда настолько им увлеклась, что сделала своим любовником. И забеременела от него. Но тогда уже разразился скандал из-за Гая, и рыцарь вынужден был скрываться, а Матильда с двумя верными служанками — самой Иветой и еще одной дамой — под видом богомолья отбыла в один из уединенных английских монастырей, где втайне разродилась младенцем мужского пола. По ее приказу ребенка отправили в графство Шропшир, чтобы передать мальчика отцу. Но что-то там у них не сложилось, и в итоге никто не ведал, куда запропастился малыш.

Ивета, захмелев, призналась, что первое время Матильда очень сокрушалась, что не может отыскать ребенка, но потом у нее родились сыновья от супруга, жизнь пошла своим чередом, и она постаралась позабыть тот досадный инцидент, порочащий ее честь. Однако те милости, что императрица расточала Ивете, были связаны именно с тем, что та доказала верность госпоже в столь трудное для нее время.

— Представляете, что почувствовала моя сестра, услышав подобное? — Гай повернулся к внимательно слушавшим его супругам. — Все сходилось. И по срокам, и по деталям. А таковой деталью является нательный алмазный крестик, какой был на подкидыше Артуре. Когда Риган показала его захмелевшей Ивете де Кемвилль, та сразу узнала его. Сказала, что Матильде подарил его отец, король Генрих, и она потом велела сделать себе такой же. Теперь его носит старший сын императрицы Генрих Плантагенет. Ивета даже удивлялась, откуда такой же крестик у Риган. Ибо именно его надела на шею бастарда Матильда, прежде чем велела унести малютку.

На другой день сия дама раскаивалась в своей пьяной откровенности, умоляла Риган забыть их разговор, чего-то боялась и даже призналась, что она и жива-то до сих пор лишь потому, что столько лет хранила все в тайне. Аббатиса пообещала молчать и сумела успокоить подругу, сообщив, что немедленно возвращается в Англию. Но как только Риган переплыла Канал, она спешно приехала ко мне в Уэльс и все рассказала.

Гай умолк. Молчали и его слушатели. Наконец Гита тихо спросила:

— А Артур знает?

Гай отрицательно покачал головой. Потом встал и приблизился к сидевшим в нише окна супругам.

— Я прошу вас ничего не говорить ему. Для всех мой сын должен оставаться рыцарем ле Бретоном. Однажды я ему все поведаю. Но пока… Вы же понимаете, кто его мать… И я рассказал вам это, несмотря на то что вы союзники короля Стефана, лишь потому, что верю в вашу честь, которая не позволит вам разгласить эту давно поглощенную временем тайную историю. Ведь это вопрос доброго имени дамы!

После раздумья Эдгар спросил, когда Артур вступил в орден Святого Иоанна, которому покровительствует Матильда, и не догадалась ли она, кто сей молодой рыцарь? Гай поспешил заверить, что не догадалась, да и Артур по большей части общался с принцем Генрихом. По сути так оно и было. Даже после своих признаний Черный Волк не спешил сообщать щепетильному в вопросах чести Эдгару, что Артур имеет к госпитальерам не более отношения, чем он сам. Особенно теперь, когда Эдгар хлопотал об отставном госпитальере перед храмовниками. Да, барон должен видеть в Артуре лишь рыцаря, равного по крови и положению его единственной дочери. Может, они с Артуром потом и сознаются в своем обмане. Но это будет позже, когда все уладится.

Эдгар отвернулся к окну. Снаружи порой долетали звуки ночи: отдаленный крик совы, голоса перекликающихся на стенах замка стражников.

— А эти все еще гуляют. И ночь им не ночь, — произнес он, заметив свою дочь и сына Гая, медленно прохаживающихся вдоль зубчатого парапета стены.

Эдгар догадывался, что именно по воле Милдрэд молодой рыцарь остается с ней. Вряд ли бы юноша осмелился на такое, а вот Милдрэд всегда была своенравной. Она часто прикидывалась покорной, но при этом умела настоять на своем. И Эдгар поощрял в ней это умение. Милдрэд слишком знатна и богата, чтобы находиться у кого-то в повиновении. Когда Эдгар узнал, что с его девочкой непочтительно обошлись в доме предназначенного ей в супруги Роджера Херефордского, он сразу решил, что не такой муж нужен для Милдрэд. Может, поэтому и дал согласие на ее обручение с Этелингом, ибо видел, что с таким супругом Милдрэд останется госпожой в своих владениях. Но было и еще кое-что; Эдгар даже самому себе не признавался, что втайне ревновал свою единственную обожаемую девочку к любому, кто бы ни стал ее мужем. Но дочери все равно вырастают, и их привязанность к отцам переходит на иного мужчину. Эдгар же хотел всегда оставаться для своей малышки единственным. Поэтому спокойно свыкся с мыслью, что Милдрэд не любила Эдмунда. Привыкнет, думал он, но именно отец всегда будет первым в ее сердце. Однако он ошибся, ибо Милдрэд уже тогда была влюблена. Гита первая поняла это. И вот этот возлюбленный дочери появился. А Милдрэд стала такой, какой никогда не была ранее: безмерно счастливой.

Это была потаенная отцовская ревность. Эдгар сам стыдился ее и убеждал себя, что если желает для дочери счастья, то должен ответить согласием Гаю. Гай — его друг, давний и верный, они с Гитой многим ему обязаны. И разве не счастье, что их дети нашли и полюбили друг друга, разве не замечательно, что они могут породниться с таким славным человеком, как Гай де Шампер?

Но Эдгар всегда был практичным и рассудительным человеком. Он понимал, что если сын Гая и его дочь станут парой, то при власти Стефана им придется содержать себя только за счет приданого невесты. Более того, молодой человек даже не сможет дать жене своего истинного имени. С ее рукой он получит титул барона Гронвудского, но пока она будет называться просто Милдрэд ле Бретон. Не самое почетное имя для его девочки. Однако пути Господни неисповедимы, и если по воле Провидения корона Англии однажды перейдет к Генриху Плантагенету, гронвудская леди, возможно, несказанно возвысится. Но кто способен предвидеть грядущее?

Опершись локтями о колени и закрыв ладонями лицо, Эдгар погрузился в размышления. Но вот он поднял голову и увидел, как пристально и взволнованно смотрит на него Гай.

— Во имя Бога, Эдгар, дай свое согласие! Сделай счастливыми наших детей!

Гита тоже выжидающе смотрела на мужа. Она не станет перечить любому его решению, но не думает ли она… Некогда Эдгар ради высокого положения избрал не ее, а куда более знатную особу [31]. И тот брак был полной противоположностью союзу, какой он познал, сочетавшись с Гитой, которую любил. Возможно ли, чтобы он не желал подобного счастья своему ребенку?

Эдгар резко поднялся и решительно вложил свои руки в ладони Гая де Шампера.

— Во имя Бога! — ответил он.

Глава 6

День в Гронвуд-Кастле начинался с раннего пения петухов. Потом страж на башне протяжно трубил в рог, возвещая приход утра.

Дочь гронвудского барона обычно не вставала в такую рань, ибо сейчас только начинали растапливать печи, а ночевавшая внизу дворня неспешно пробуждалась и приступала к уборке. Но даже в полусне юная леди начала улыбаться. Ведь этот день — как и каждый предыдущий и каждый последующий — стал для нее поводом для радости. Она засыпала и просыпалась с этим ощущением. Оно было таким же ясным и сияющим, как проникавшие в окно ее покоев лучи солнца. Милдрэд не запахивала занавески вокруг ложа, солнечный свет постепенно достигал ее, и девушка просыпалась сияющая и светлая, как и наступавший новый день.

Сбросив расшитое покрывало, она рывком соскочила с постели и, как была в одной рубахе, босиком подбежала к окну.

Внизу, во дворе замка, еще таился сумрак, но зубчатые парапеты стен Гронвуда уже озаряло солнце. Слышался людской гомон, на куртинах замка сменялась стража, издали веял теплый летний ветерок. Мир был прекрасен. Мир был полон счастья. Счастье, счастье, счастье — вот что ощущала Милдрэд Гронвудская с того самого момента, как отец объявил, что согласен на ее обручение с рыцарем Артуром ле Бретоном.

Милдрэд не смущало, что на пути к ее браку вставала эта ложь — рыцарское звание ее возлюбленного бродяги. Да и сэр Гай уверил, что он объявит Артура своим наследником, передаст ему свое состояние. Все остальное будет зависеть от самого Артура. Но в нем Милдрэд не сомневалась. Этот плут добьется своего, он обещал ей это, да и сам не захочет разочаровать будущих тестя с тещей. И Милдрэд радовало, что у ее избранника сложились столь теплые и дружеские отношения с ее родителями. Барон и баронесса с каждым днем убеждались в многочисленных талантах Артура, а сам он, впервые обретя семью, был тронут их благосклонностью и делал все возможное, чтобы их расположение только крепло.

С утра они все собрались на раннюю мессу в замковой часовне. Эдгар приветливо потрепал мнимого госпитальера по плечу, леди Гита улыбнулась, когда тот поцеловал ей руку. Все стали перед распятием: Милдрэд — подле своих родителей, Артур — между Гаем и сенешалем Пендой, — и капеллан начал читать молитву. И все же взгляды молодых людей то и дело встречались, и девушка не могла сдержать улыбку, когда Артур незаметно посылал ей воздушный поцелуй. Это мог заметить только стоявший у алтаря капеллан отец Джордан, но он отвел глаза, стараясь сохранить достойное выражение лица. Ибо даже он не пенял этой одетой в черные одежды юной деве, которая не пыталась углубиться в молитву, а то и дело косилась в сторону жениха.

Было решено, что, дабы соблюсти приличия, Милдрэд еще пару месяцев будет ходить в трауре, и только после этого состоится оглашение ее помолвки с рыцарем Артуром. Венчание же, по общему согласованию, должно состояться после Рождества Девы Марии — восьмого сентября. И хотя до указанного срока полагалось не распространяться по этому поводу, все в замке догадывались, что ждать момента, когда зазвучат свадебные колокола, осталось недолго.

После мессы присутствующие стали спускаться в зал. На повороте винтовой лестницы Артур умудрился обойти Гая и поймал ручку своей невесты.

— Ты сегодня словно солнышко! Даже в своем траурном покрывале.

— Фи, сэр. И это все, что вы можете сказать о моей красоте? Неважный вы трубадур, если не находите более нежных слов для дамы сердца.

Юноша не успел ответить, так как они уже оказались на лестничной площадке над залом и были у всех на виду. Но пока они спускались по ступеням, Милдрэд бросила на Артура лукавый, манящий взгляд. О, как же ей нравилось его дразнить! Теперь, когда она знала, что он принадлежит ей… а она ему… даже присущая ей ранее девичья стыдливость отступила. Ей хотелось быть с ним чаще и ближе… и чтобы он много чего себе позволял.

Артур заметил эту перемену в своей милой. Она сводила его с ума, но он должен был сдерживаться, ибо, облеченный доверием ее родителей, не смел да и не хотел переступать черту, какая полагалась в отношении обрученных в преддверии брака. Поэтому, когда все расселись на возвышении за столом, Артур был вынужден переключить свое внимание на одного из гостей барона, пожилого тучного Бранда, и слушал, что тот говорил о своих богатствах — мельницах, заливных лугах, отарах овец. Артур думал, каково этому толстяку похваляться тут, в замке, где все так роскошно и полно стремления сделать свою жизнь богатой, уютной и представительной.

Юноша поднял глаза к высокому голубому своду над залом с рисунком из золотых звезд, напоминавшему ночное небо. Стыки свода соединяли позолоченные, украшенные резьбой нервюры [32]. Все это было великолепно и походило на храм, и даже легкая копоть от каминов и факелов не могла погасить сияние неповторимой красоты. К тому же благодаря высокому тройному окну с одной стороны донжона [33]освещения в зале хватало почти до вечерней трапезы. Поэтому с наступлением летних дней здесь не зажигали камины — их было два, больших, выступавших у стен по бокам зала и расположенных один напротив другого. Колпаки-вытяжки каминов были украшены гербом лорда Эдгара — алой лошадиной головой на светлом фоне.

Такая же эмблема красовалась на больших щитах, развешанных на стенах. Щиты эти имели каплевидную форму и были столь велики, что Артур решил, что ими неудобно пользоваться даже коннику. Однако ему пояснили, что щиты эти скорее парадные, охрана использует их в особо торжественных случаях, когда в Гронвуд-Кастл прибывает некое значимое лицо. Тогда стражи выстраиваются в приветствии, удерживая их перед собой для внушительности. Однако щиты эти применяют и во время гронвудских турниров, сдерживая с их помощью наиболее ретивых зрителей, дабы те в пылу не выскочили на арену.

Кроме щитов, стены украшали и длинные тканые гобелены, на которых были вытканы различные картины из мирской жизни: охота, пахота, конный гон — или же турнирные сцены, напоминающие о тех ристалищах, какие бывали в Гронвуде. Приятно было разглядывать эту вышивку, сидя за длинными столами, расставленными вдоль зала. Эти столы были предназначены для не очень знатных гостей барона и челяди. Главный стол стоял на возвышении напротив входа в донжон и был покрыт прекрасной скатертью. Это был единственный стол с ножками, в то время как нижние столы представляли собой всего лишь уложенные на козлы столешницы, которые после трапезы протирали и устанавливали вдоль стен, отчего в зале сразу становилось много места, ибо тут не только трапезничали — тут жили, отдыхали, ожидали приказов, а по ночам спали, разложив тюфяки и овчины прямо на покрытом тростниковыми циновками полу.

Обычно в Гронвуде всегда бывало несколько гостей, и леди Гита с дочерью следили, чтобы тех хорошо приняли, расположили их свиту, а самих усаживали на полагавшиеся им места и развлекали беседой. Слуги несли к столам все новые кушанья, сверху, с деревянной галереи, доносилась негромкая музыка, снизу долетал гомон и смех, было слышно, как взвизгнула служанка, которую притянул к себе на колени один из ратников барона. Но на него тут же прикрикнул сидевший неподалеку Метью и потребовал отпустить девицу. Этого облаченного в сутану богатыря в Гронвуде уважали. Сейчас Метью уплетал за обе щеки запеченных в тесте угрей, хлебал сдобренную маслом овсянку. Метью любил хорошо поесть, и в Гронвуде, где всегда щедро угощали, он просто благоденствовал. Заметил Артур и Риса, оживленно беседовавшего с одной из горничных леди Гиты. Артур задержал на нем взгляд, когда увидел, как девушка что-то поясняет рыжему валлийцу, показывая вышивку по краю своей пелерины. Рис слушал внимательно, даже осторожно, словно прощупывал узор. А потом коснулся края пелерины, принял у хохочущей служанки ее чепец и примерил на себя. Это вызвало смех, но Артуру стало не по себе. А тут еще и сидевший рядом с ним Гай заметил:

— Ты бы переговорил с Недоразумением Господним. Похоже, его странная натура опять возжелала превратиться в девицу. Не хватало еще, чтобы о столь необычном поведении твоего оруженосца пошли сплетни и люди стали догадываться, что он… невесть кто.

Кажется, подобные мысли возникли и у Милдрэд, которая обменялась с юношей быстрым взволнованным взглядом. А потом они просто смотрели друг на друга, забыв об окружающих. Только когда Бранд стал рассказывать про Хорсу, оба отвлеклись и прислушались.

Старый тан говорил, что Хорса в своей усадьбе ведет замкнутую жизнь, ни с кем не общается, все больше занят по хозяйству. У Хорсы был взрослый сын, который все эти годы занимался усадьбой, но еле сводил концы с концами. Однако теперь, когда отец разбогател на службе у принца, у них появилась возможность поправить свои дела и в усадьбе чинят частоколы, даже камня навезли, чтобы вымостить двор.

— Все говорят, что Хорса наконец угомонился, — уверял Бранд. — Пора бы. Да и не молод он уже, чтобы вытворять очередные глупости. Поэтому ты бы простил его, Эдгар. Столько лет вражды! А ведь вы с Хорсой не чужие.

Эдгар не ответил, но лицо его посуровело. Да и Милдрэд стала хмуриться, особенно когда услышала, что Хорса намеревается приехать на большую Гронвудскую ярмарку, какую традиционно проводят в середине июля.

— Отец, где бы ни появлялся Хорса, там всегда смута и беспорядки. Вспомните, что он еще недавно хотел затеять в Норфолке мятеж и только волей Провидения удалось избежать этого!

— А мне Хорсу жалко, — неожиданно вступилась за былого поклонника леди Гита. — Всю жизнь он был изгоем, все время его планы терпели крах. Эдгар, если Хорса появится на Гронвудской ярмарке, возможно, это и впрямь будет поводом, чтобы наладить с ним отношения. Благородный Бранд прав: вы не чужие. К тому же нынче вас ничто не разделяет, ведь вы оба служите Блуаскому дому, а то, чего столь страстно добивался Хорса — обручения Эдмунда Этелинга и Милдрэд, — все же произошло. И не наша вина, что добрый юноша погиб, мир праху его.

Эдгару не нравилось, что жена просит за Хорсу. Но тут подала голос подруга баронессы аббатиса Отилия, сидевшая подле нее:

— Случится неладное, если Хорса приедет в Гронвуд-Кастл.

Она сказала это негромко, но все ее услышали и стали переглядываться. Эта невысокая миниатюрная женщина, вот уже много лет состоявшая настоятельницей монастыря Святой Хильды, слыла в народе святой и предсказательницей, а леди Гита дружила с ней с юности и порой приглашала погостить у них в Гронвуде. Сейчас баронесса специально вызвала настоятельницу Отилию, дабы та взглянула на жениха дочери и высказала о нем свое мнение.

Об этом они и говорили после трапезы, когда поднялись на красивую галерею, расположенную над главным входом в донжон.

— Ты напрасно полагаешься на мое мнение, Гита, — сказала аббатиса, не поднимая своих кротких глаз. — Кроме того, что сей рыцарь пригож и учтив, мне нечего добавить. Другое дело, что я вижу, насколько счастлива твоя дочь. Это ли не повод, чтобы выдать ее за этого пройдоху?

— Пройдоху? — удивленно переспросила баронесса. — О Небо! Что означает это твое определение по отношению к рыцарю-госпитальеру?

Преподобная Отилия выглядела смущенной. Стала извиняться за грубое слово, твердила, что сама не заметила, как оно сорвалось с уст. Нет, она ничего дурного не хочет сказать, она видит, что Артур ле Бретон — человек благородный, душа его светла и он искренне любит Милдрэд. Но… Отилия застыла на какой-то миг, словно прислушиваясь к чему-то в глубине себя, а потом изрекла:

— Чем скорее вы их обвенчаете, тем лучше. Я не могу это объяснить, но барон поступил неправильно, не соединив сразу эти две любящие души.

Леди Гита поправила сползшую ей на плечи легкую шаль, и руки ее при этом дрожали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нам надо поторопиться, чтобы… Ну, чтобы то тайное, что было между влюбленными, не стало явным? О, Дева Мария!.. Не беременна ли моя дочь?!

Аббатиса затрясла головой. Нет, нет, она не это имела в виду. Она сама не знает, почему какой-то внутренний дух порой заставляет ее говорить столь странные речи. Но ей кажется… Преподобная Отилия замялась, подбирая слова, и на ее бледном, рано постаревшем лице читалась мука. Наконец она решилась: ей кажется, что вокруг Милдрэд сгущается тьма. Но, возможно, ей это просто померещилось из-за того, что девушка слишком часто носит траурные покровы.

Едва она это сказала, как в галерее показалась сама юная леди. Она действительно была вся в черном, но шла так быстро, что широкие легкие рукава ее траурного блио просто летели за ней, а обрамленное черной барбетой [34]личико горело гневным румянцем.

— Матушка, отец опять увел от меня Артура. Мы только стали разучивать на лютне новую канцону [35], как он потребовал его к себе. Он что, хочет, чтобы я сторонилась Артура до самого венчания?

Гита смутилась такому проявлению пылкости дочери, да еще и перед сторонним человеком. И она стала говорить, что Милдрэд не следует забывать, что раз ее отец явил великодушие, приняв в семью человека без особых средств, то ей не следует вмешиваться. Эдгар всего лишь желает обучить юношу всем тонкостям ведения дел в Гронвуде и окрестных манорах.

— Отец хочет обучить Артура всему сразу? — проворчала Милдрэд. — У нас для этого вся жизнь впереди, а он целые дни держит подле себя Артура.

— Хватит! — решительно прервала дочь баронесса. — Твое поведение недопустимо! Постыдилась бы преподобной Отилии. А будешь вести себя неразумно, я отошлю тебя к ней в монастырь поучиться смирению! И уж там…

— Не надо этого делать! — неожиданно перебила ее настоятельница. — Я всегда рада вашей дочери, но вам и впрямь лучше не разлучать их с юношей. Это их спасет. И… И… Ради всего святого, гоните прочь Хорсу! — почти выкрикнула она, и лицо ее при этом приобрело несколько странное выражение. Потом Отилия быстро заморгала и стала трясти головой, как будто приходила в себя. Судорожно сжав нагрудный крест, она произнесла уже более спокойно: — Я ничего не могу объяснить, но буду настаивать, что вместе с Хорсой в ваш дом может прийти беда.

Милдрэд сильно побледнела. Связанная клятвой на Евангелии, она не могла сказать, какую роль в ее судьбе сыграл Хорса, выслуживаясь перед принцем Юстасом. Это было то страшное прошлое, от какого она хотела оградить родителей. И, видя, как взволнована мать после ухода преподобной Отилии, она сама отвлекла ее, когда со двора долетели голоса отца и Артура. Они куда-то уезжали, им подвели коней, и было приятно видеть, как эти двое прекрасно ладят и понимают друг друга.

Артуру и впрямь было интересно с Эдгаром Гронвудским: вместе они объезжали земли барона и тот объяснял, что и как тут устроено, что можно произвести в его владениях, а что лучше закупить на стороне. Он показывал будущему зятю табуны своих лошадей, они заезжали в окрестные усадьбы, и барон знакомил Артура со своими вассалами, говорил, сколько всадников или пеших сможет выставить в случае войны каждое поместье, какой доход дает то или иное крестьянское хозяйство, сколько арендаторов живет на землях гронвудского барона и с кого надо брать оброк натуральным продуктом, а кто в состоянии внести денежный вклад.

Но порой барон оставлял дела и звал Артура и Гая поупражняться с оружием на плацу. Это каждодневное занятие было обязательным для каждого воина, но мужчины получали от него особое удовольствие. Они ежедневно упражнялись то с мечами, то с секирами, а однажды Гай попросил юношу показать барону, как он ловок в обращении со своим длинным шестом. Причем и Гай, и Эдгар взялись наседать на юношу с оружием, но тот так ловко отбивал или уводил в сторону их выпады, так умело делал подсечки и выбивал оружие, что барон пришел в восторг.

Милдрэд часто наблюдала за их учениями, и ей было приятно, что отец наконец-то проникся симпатией к ее избраннику. И если сначала она волновалась, что Артур совершит какую-то оплошность, какой-то прокол и барон заподозрит его во лжи, то вскоре поняла, что ее возлюбленный слишком большой проныра, чтобы позволить отцу коснуться скользких тем. К тому же едва возникала двусмысленная ситуация, как тут же появлялся Гай и приходил юноше на выручку.

Да, все это было неплохо, если бы не одно «но». Ибо как бы ни хотелось Милдрэд проводить больше времени с женихом, как бы ни желала она остаться с ним наедине, рядом обязательно кто-то оказывался, их всюду сопровождали, за ними присматривали. Раньше девушка думала, что Гронвуд-Кастл достаточно обширный замок, где всегда можно укрыться, но на самом деле ничего подобного не было. Поэтому молодым людям почти не удавалось уединиться. В итоге, повстречавшись, влюбленные расходились… до следующего раза. Ибо следующий раз наступал непременно. Милдрэд ждала очередного свидания и все это время находилась в состоянии необыкновенной живости, этакой странной смеси напряжения и легкости, будто хлебнула крепкого вина. Все видели, как пылают ее щеки и сияют глаза, и как было не догадаться, что она влюблена и ищет встреч. Частенько обрученные, выбравшись из какого-то укромного закутка, были крайне взбудоражены: Артур выглядел растрепанным, глаза его блестели, а у девушки губы были кроваво-красными после поцелуев.

Милдрэд наслаждалась тайными краткими свиданиями и даже не подозревала, что после их пылких объятий и поцелуев ее возлюбленному порой приходилось туго. Не смея переступить определенную черту, он оставался охваченным таким возбуждением, что зачастую ворочался до утра, не в силах уснуть. А потом словно заведенный работал с оружием, желая хоть как-то утомить себя, почувствовать расслабленность.

И все же Артур пребывал в состоянии полного счастья. Любовь Милдрэд, возможность находиться подле Гая, уважение, какое он испытывал к Эдгару, приветливость леди Гиты — все это дарило ему такое ощущение, словно он впервые приобрел семью. И с ним были его друзья Метью и Рис, он сдружился с самоуверенным, но простодушным Торкелем, ему нравилось поддразнивать ворчунью Клер, он проникся уважением к степенному и деловому сенешалю Пенде.

По вечерам обитатели Гронвуда собирались в большом зале. С делами было покончено, и наступало самое любимое время, когда люди могли поболтать, попеть или, рассевшись на скамьях вдоль стен, заняться всякими поделками. Кто-то чинил домашнюю утварь, кто-то чистил снаряжение, женщины обычно рукодельничали, а молодежь затевала веселую возню, заигрывая друг к другу и смеясь. В последнее время Рис забавлял окружающих трюками, какие умел исполнять Гро, сенешаль Пенда беседовал о чем-то с братом Метью, а леди Гита обсуждала с Клер рисунок нового гобелена.

Артур сидел неподалеку от Гая и Эдгара, наблюдая за игравшей с маленькой белой собачкой Милдрэд, и при этом прислушивался, о чем беседовали барон и Гай де Шампер.

— Доходят вести, — говорил Эдгар, — что брак королевской четы во Франции вряд ли сохранится. Ибо все усилия советников короля и старания Папы не допустить развода Людовика и Элеоноры ни к чему не приводят. Но если ранее требования развода исходили только от взбалмошной Элеоноры, то теперь и Людовик серьезно подумывает об этом. Он заявил, что если за тринадцать лет брака королева родила ему только двух дочерей, то, видимо, в их союзе что-то не так и само Небо против этого супружества. Королева же, узнав о подобном заявлении мужа, еще более подлила масла в огонь, произнеся фразу, какую ныне повторяет вся Франция… если не вся Европа: «Я думала, что вышла замуж за мужчину, но оказалось, что за монаха!»

Гай отвечал, что если французская королевская чета пойдет на разрыв, то Людовик может лишиться половины своих владений, учитывая, что их владелицей является Элеонора. Но Артур уже не слушал, вспоминая своего юного покровителя Генриха Плантагенета, который всегда мечтал о французской королеве. Тогда он казался Артуру наивным юнцом, а его мечты — забавными, несбыточными и даже смешными. Но что будет, если Элеонора Аквитанская и впрямь освободится от уз брака? Тогда мальчишка Плантагенет окажется куда ближе к достижению своей мечты. И все же… Генрих намного младше Элеоноры, да и кто он в ее глазах? А она, что уж тут говорить, — самая прославленная женщина во всем подлунном мире.

Артур настолько задумался, что не сразу заметил, что к нему обращаются.

— Вы замечтались, друг мой? — окликнул его Эдгар.

Он погладил голову узкомордой борзой, ласкавшейся к нему, и стал пояснять:

— У нас в Англии многие считают, что, получив в наследство Нормандию, Плантагенет не станет более зариться на английский престол. Не совсем удачная для него прошлогодняя кампания и управление землями во Франции отвлекут его от нашего королевства. Поэтому все больше распространяются слухи, что теперь именно англичане станут наседать на Генриха, постараются отвоевать у него некогда утерянную Нормандию. Если такое случится, то к нам наверняка прибудут гонцы от его величества и я должен буду выполнить свой долг вассала и собрать войска, чтобы поддержать Блуаский дом. Вот я и думаю, Артур, не вступишь ли ты в мое войско? Твоя служба под знаменами Стефана может показать, что ты уже не принадлежишь к ордену иоаннитов, и они не смогут предъявить тебе никаких претензий, поняв, что ты стал рыцарем английского короля.

— Сэр, простите, но мне все же более по душе Генрих Плантагенет, — твердо ответил Артур, хотя и понимал, что это крамольные слова в доме союзника Стефана.

Сидевшая неподалеку от них Милдрэд даже заволновалась, но тут вмешалась ее мать, сказав, что ее супругу не пристало рассуждать о военной кампании, ведь вскоре состоится венчание молодых и неловко будет отправлять новобрачного в бой прямо после свадьбы. Гита была права, и Эдгар перевел разговор на предстоявшую вскоре большую Гронвудскую ярмарку.

О, эта тема волновала всех. Ярмарка! Конечно, она проводится в основном из-за конских торгов, какие устраивает Эдгар, но будут тут продавать шерсть и тростник, птицу и рыбу, гончарные изделия, оружие и всевозможные иноземные товары. Однако кроме торговли и мены, ярмарка еще и праздник, какой в Гронвуде умели делать с особым размахом. Вот и теперь Эдгар сообщил, что будет проведен небольшой рыцарский турнир, состоятся куртуазные посиделки, а затем они устроят великолепный пир. Следует еще позаботиться об играх и танцах для молодежи, а также имеет смысл позвать как можно больше веселых фигляров и даже пригласить кого-то из прославленных трубадуров.

Слушая отца, Милдрэд развеселилась и поспешила осведомиться, кто из знатных гостей посетит их в дни ярмарки. Многих из названных она знала и была рада предстоящей встрече. В какой-то миг барон сообщил, что давний соперник Эдгара, граф Норфолкский Гуго Бигод, выразил желание приехать в Гронвуд со своим семейством. При этом барон покосился на супругу, давнюю ненавистницу Бигода, однако, к его радости, Гита приняла новость спокойно, и он уже с явным облегчением добавил, что явятся в Гронвуд и рыцари-тамплиеры из Колчестера во главе со своим предводителем Ричардом Гастингсом. При этом Эдгар повернулся к Артуру и негромко произнес:

— А вот тебе, парень, вряд ли придется насладиться нашей ярмаркой. Если, конечно, ты не желаешь объясняться с храмовниками.

Бесспорно, Артур не желал этого и потому уныло кивнул, когда Эдгар заявил, что на время отошлет его в имение Тауэр-Вейк, расположенное среди заливных лугов фенов. Тут в разговор вступила леди Гита и настояла, чтобы и Милдрэд на какое-то время перебралась в фенленд.

— Ты ведь сам понимаешь, Эдгар, что девочке неприлично принимать участие в столь шумных увеселениях, когда она в трауре.

Это выглядело благопристойно. И Эдгар даже не догадывался, что, настаивая на приличиях, его супруга вспоминала советы своей подруги аббатисы: ни под каким предлогом не разлучать обрученных.

В любое другое время Милдрэд бы заспорила, узнав, что ее ушлют на время ярмарки. Однако известие, что они уедут с Артуром, только воодушевило ее. И это не укрылось от внимания отца. Он повернулся к Гаю де Шамперу:

— Друг, думаю, вам тоже стоит отправиться с молодыми людьми. Конечно, наставница Клер будет присматривать за ними, да и честь Артура будет порукой, что он поведет себя с Милдрэд достойно. Однако я еще и сам не так стар, чтобы запамятовать, как может вскружить голову любовь. Поэтому приглядывайте за ними. Тем паче что и вам, Гай, не стоит привлекать к себе внимание, когда в Гронвуде соберется столько именитых людей.

Старая кремневая башня Тауэр-Вейк располагалась на небольшом островке среди озера, и к ней вела длинная насыпная дамба. Это было мощное строение, созданное скорее как укрепление, нежели как жилище. И все же, когда сопровождавшие Милдрэд Гай и Артур вошли в нее, то поняли, что, несмотря на воинственный вид башни, это достаточно богатое жилище.

Здесь были очаги с хорошей вытяжкой, стояла добротная мебель, небольшие оконца были забраны тонкой слюдой, пол был покрыт свежим тростником, а верхние плиты верхних покоев устилали пушистые овчины. Правда, эти покои предназначались только для леди Милдрэд, ее наставницы Клер и прибывших с ними женщин, а все остальные расположились внизу, причем для Артура и Гая выделили на двоих одно широкое ложе, занавешенное красиво вышитой портьерой.

По прибытии Милдрэд выслушала отчет управляющего Хродерава, его жена Эйвота сытно накормила всех, а потом время текло за разговорами, песнями, шутками. Артуру нравилось, что и тут сохранялась та же спокойная и доброжелательная атмосфера, как и в Гронвуде. Другое дело, что его охватила грусть, когда он понял, что даже в этом замкнутом мирке они с невестой по-прежнему будут лишены возможности уединиться. Несмотря на то что они могли гулять вдоль берега озера или держаться за руки, сидя подле очага, вечером девушка под надзором Клер уходила в верхние покои, и ему только и оставалось, что ворочаться возле уже подремывающего Гая и мечтать о своей милой.

Гай сонно ворчал:

— Не вертись, спи. Завтра на рассвете поедем на охоту.

Они отправлялись на охоту почти ежедневно. Милдрэд тоже вставала с ними до восхода солнца; они садились на оседланных лошадей, ехали в предутреннем тумане по хорошо уложенной гати, направляясь в заливные луга фенленда.

Артур еще никогда не видел столь обширных пространств. Фены тянулись до самого горизонта, и над их отражавшими солнечный свет заводями лишь изредка вставали купы плакучих ив и ольхи на небольших островках. Артур решил, что от такой земли нет никакого прока — ни тебе сеять, ни устроить лов на зверя. Но, как оказалось, он ошибался: эти плоские влажные земли были превосходными пастбищами, тут паслись многочисленные отары тонкорунных овец, а еще Милдрэд поведала, что в фенах выкашивают столько сена, что его хватает до марта. К тому же фены давали тростник, которым крыли дома, из которого плели циновки на полы или просто устилали им пол, чтобы от холодного камня не стыли ноги. Местный тростник даже продавали в отдаленные маноры, а это тоже неплохая статья дохода.

Да и насчет охоты Артур был не прав: несметное количество птиц гнездилось на равнинах фенленда, охотиться тут можно было круглый год. Правда, Артура и Милдрэд огорчало то, что даже в это время им не удавалось побыть вдвоем, вечно рядом кто-то оказывался, не говоря уже о пристально следившем за ними Гае.

Однажды ночью, когда Артур лежал подле рыцаря и ворочался не столько от похрапывания Гая, сколько от своих неутоленных желаний, он ощутил, как кто-то осторожно потряс его за плечо. Это был охранник, которому надлежало нести дозор на смотровой площадке башни. Сейчас он стоял у их ложа, прижав палец к губам, а потом сделал юноше жест следовать за ним. И пока Артур заправлял рубаху в штаны, стражник попробовал монету на зуб, а едва молодой рыцарь приблизился к нему, негромко шепнул:

— Иди наверх. Леди ждет тебя на площадке башни.

Артур так и кинулся, едва не наступив на кого-то из слуг, спавших на полу. Быстро взлетел по огибавшей каменную стену башни лестнице, прокрался мимо дверей в женские покои и увидел над собой откинутый люк, ведущий на смотровую площадку.

Миг — и он был наверху.

Стояла великолепная ночь. С усыпанного мерцающими звездами неба проливала свой бледный свет луна, а у зубчатого парапета башни стояла и смотрела на него Милдрэд. Она была в накинутом поверх рубахи плаще, капюшон был отброшен, и ее длинные светлые волосы разметались по плечам. А вокруг — ни души, лишь где-то в селении на берегу порой лаяла собака да в фенах кричала ночная птица.

— Ну что? — весело прошептала Милдрэд. — Может, поболтаем о чем-нибудь?

Он шагнул к ней и прижал к себе.

Его прикосновение было уверенно-властным, остро-волнующим. Милдрэд почувствовала, что тает изнутри и ее переполненное сердце может не выдержать этого. О, она так полюбила его объятия!.. Ей нравилось ощущать его дерзкие уста у себя на губах, нравилось раскрывать губы ему навстречу, нравилось, когда их языки сплетаются и ласкают друг друга… И самой нравилось ласкать его… там, в вырезе рубахи, где расходилась шнуровка. Густые волосы на груди Артура были мягкими, а от ощущения под ладонью его мышц и бешено бьющегося сердца у нее кружилась голова.

Но напрасно молодые люди надеялись, что они одни. Поглощенные друг другом, они не заметили, как из проема люка показалась голова наставницы Клер. Показалась и исчезла. Ибо женщина отступила и села на ступеньку, подперев щеку рукой и прислушиваясь к быстрому шепоту и бурному дыханию влюбленных наверху.

Она их понимала. Но и помнила свой долг. Поэтому спала чутко и видела, как ее подопечная тихо выскользнула из покоя. Но не стала вмешиваться. Что ж, пусть обрученные немного потешатся друг подле дружки. Клер готова им это позволить. Но не более. Вот и будет сторожить их. И вмешается, если что.

Двое же наверху ничего не осознавали, кроме этих поцелуев и ласк, становившихся все более смелыми. И когда в какой-то миг Артур отклонился, любуясь запрокинутым лицом саксонки, ее закрытыми глазами и нежным полуоткрытым ртом, она тихо шепнула:

— Еще…

Руки Артура обнимали ее стан, проскользнув под плащ, он оглаживал ее тело, ощущая жар кожи под тонкой рубахой. Он чувствовал расслабленность девушки, ее полное доверие… ее покорность. Он даже сжал зубы — так ему хотелось ее, так оглушало желание уложить ее прямо здесь. Но нет, он не смел этого… пока.

Артур опустил голову ей на плечо и глубоко, протяжно вздохнул. Но едва он попытался отстраниться, как Милдрэд сама прижалась к нему и стала целовать. В полутьме поймала его руку и положила себе на грудь. О, как же ей это нравилось! Ей хотелось, чтобы он сжимал ее, чтобы был более дерзким, чтобы касался ее так, как до него никто этого не делал… Ей самой хотелось трогать его, оглаживать его плечи, лохматить длинные волосы, впиться в кожу. Ужасно, что на них столько одежды! И она проскользнула руками под его рубаху, стала гладить Артура по спине. Сама же пылко целовала возлюбленного в грудь, шею. Артур застонал. У него горела голова, горела душа. А Милдрэд сама помогла ему расшнуровать завязки на своей рубахе, и, когда губы Артура жадно и ласково сомкнулись вокруг ее соска, она едва не задохнулась.

В какой-то миг девушка не смогла сдержать невольный стон, выгнулась и прижалась к бедрам Артура. И ощутила, как он хочет ее. Когда-то это пугало и смущало ее, теперь же греховная острота этого ощущения заставила ее еще сильнее прильнуть к его восставшей плоти.

Артур резко отпрянул. Закрыв глаза, он отвернулся, постоял так какое-то время.

Милдрэд оставалась на месте, прислонившись спиной к каменному зубцу парапета, глаза ее были закрыты, грудь выступала в вырезе распахнутой почти до пояса рубахи. Руки девушки слабо свисали вдоль тела, и в этом было столько покорности, столько желания принадлежать…

— Продолжай… пожалуйста, — прошептала она. — Делай со мной все, что хочешь.

Но Артур должен был сдерживаться. Он шагнул к Милдрэд и запахнул ее откинутый за плечи плащ.

— Пойми, котенок, я безумно хочу тебя. И ты это знаешь. Как и знаешь, что есть еще нечто, что должно делать нас достойными того счастья, какое нам позволили. Мы не можем обмануть людей, которые делают все ради нашего же блага.

— Нам и не надо их обманывать, милый, — ответила Милдрэд. — Мы ведь всегда сможем остановиться. Разве нам просто не хорошо вместе? Я хочу еще… Еще, мой Артур…

Сидевшая на лестнице мистрис Клер покачала головой. Сколько же страсти в голосе этой невинной девочки! И она совсем не понимает, что Артур — мужчина, которого не удовлетворит любовь из воздуха и неги, ему нужна ее плоть и огонь… обладание ею. Бедный парень!

Клер поднялась и громко затопала по ступеньке, прежде чем появиться.

— Милдрэд! Это я. Я догадываюсь, где ты. Спускайся!

Быстрый шорох одежд наверху, потом нарочито спокойно прозвучавший голос юной леди. Она говорила, что ей просто хотелось показать Артуру, как красивы фены в лунном свете. И вообще, пусть Клер не пристает.

Как же не приставать, мысленно возразила наставница и поднялась на площадку башни. Она куталась в широкую шаль, ее голову покрывал лишь ночной облегающий чепец с болтающимися у ключиц завязками. Она стояла, сложив руки и поддерживая грудь, и осуждающе смотрела на влюбленных. Артур тут же постарался ее отвлечь, стал расспрашивать, что это за длинное строение у самой воды на берегу. Наивный! Знал бы он, что такую, как Клер, бывшую первую кокетку округи, не проведешь. И она просто позволила юноше подать себе и леди Милдрэд руку, пока они спускались с площадки в открытый люк, и при этом еще невозмутимо велела парню пригнать сюда того нерадивого стража, который столь легкомысленно оставил пост.

У себя в покое Милдрэд покорно взобралась на свое широкое, окруженное занавесками ложе. За ширмой, чуть в стороне, сладко сопели ее горничные, а вот девушке не спалось. И со своего места у стены Клер слышала, как она вздыхает, ворочается, садится и вновь падает на подушки.

Клер понимала, что происходит с ее подопечной. Девочка выросла у нее на руках, она видела, как Милдрэд взрослеет, как начинает испытывать силу своего очарования на поклонниках, но то была просто игра ощутившего свою силу звереныша. Теперь же Милдрэд созрела для любви. Хорошо, что ее выдают замуж. Самое время.

Наставница лежала так тихо, что Милдрэд и впрямь поверила, что та спит. Девушке же было неспокойно. Ее тело как будто не желало остывать, грудь была напряжена, живот ныл, а скользящая по бедрам сорочка щекотала и возбуждала. Милдрэд лежала с закрытыми глазами и вспоминала. О, ей так нравилось, когда Артур целует ее в ложбинку у ключицы! А как упоительно ощущать свою грудь в его крепкой мужской ладони! Девушка с наслаждением смаковала каждое мгновение их краткого свидания, вспоминала каждое прикосновение. О, она так хотела, чтобы это продолжалось вечно!

Милдрэд опять заворочалась, сбросила с себя одеяло и в каком-то безумном порыве стала сучить ногами, кататься по широкому ложу, обнимая себя, изгибаясь, и не понимала, как можно прекратить эту сладкую муку. Но замерла, заметив, что толстая Клер невозмутимо откидывает складки занавесей и усаживается подле нее.

— Что тебе надо, Клер?

Она резко села, скрестив ноги, и раздраженно уставилась на наставницу. А та при свете висевшего на треноге ночника разглядела нервное и напряженное лицо девушки.

— Понятно, — негромко произнесла она и хотела погладить Милдрэд по голове, но та резко отстранилась. — Понятно, — опять повторила Клер. — Цветку стало тесно в бутоне, ему хочется раскрыться. Да, деточка, вы и впрямь созрели для брака и всего, что он с собой несет. Отсюда это напряжение, вспышки раздражительности. Подумать только, плавиться в руках любимого… и остывать в одиночестве. А ему, думаете, легко? Вы все же невинная дева, а он, похоже, опытный мужчина, хоть и госпитальер. И мужчине после таких ласк ох как тяжело. Вы ведь замечаете, как встает его стержень? А ведь ваш Артур знает, чего лишает себя, он все время сдерживается, а это для мужчины, когда его желанная сама так льнет к нему, настоящая мука.

В темноте Милдрэд так и вспыхнула, даже губы обожгло. Чтобы Клер, эта почти по-ханжески строгая женщина, и о таком с ней заговорила, юная леди и помыслить не могла. А та вдруг поведала, что мужчина, когда его так распаляют, а потом отпускают, того и гляди что по девкам пойдет, чтобы облегчиться.

— Нет, нет, нет! — испуганно воскликнула Милдрэд. — А то, что ему плохо… Он мне этого не говорил. — И с каким-то вызовом добавила: — Ему нравится быть со мной!

— Нравится… — задумчиво повторила Клер. Она склонила голову и прищурилась. — Ладно… — Похоже, она на что-то решилась. — Я ведь твоя наставница, а леди Гита слишком благочестивая дама, чтобы поведать о таком. Кто же тебя еще научит, чтобы вам обоим было хорошо, но чтобы не было никаких ублюдков… ну, чтобы ты осталась девственницей до замужества. Есть ведь способы, как молодые люди могут утешиться, не доводя до соития, не лишая невесту девственности, но при этом получить удовлетворение. Исстари так делали.

Но прежде чем заговорить, Клер с удивительной для ее комплекции легкостью скользнула за ширму, где почивали служанки, и, убедившись, что обе они спят (одна даже похрапывала во сне), вернулась и стала обучать благородную леди тем сельским способам, когда молодые люди могут доставить друг другу удовольствие, не заходя дальше положенного.

Милдрэд слушала, и сердце ее неистово билось. Девушка, закусив губу, с трудом сдерживала дыхание. Так вот оно что… А ведь она и раньше со смехом наблюдала повадки животных, видела, как бык лижет промежность коровы, вместо того чтобы сразу забраться на нее, ну и все такое прочее. Но это делали животные, а в церкви учили, что утехи плоти — грех. Сближение и любовь должны быть направлены лишь на продолжение рода и позволительны только между супругами. Но ведь Милдрэд и собиралась стать женой Артура. И вот, оказывается, эти утехи могут быть не только для того, чтобы спариваться и зачать. Девушка внимательно слушала, где надо взять рукой мужчину, что делать, как его ласкать пальцами и губами или как тереться телами друг о друга, чтобы довести своего любимого до апогея, чтобы он ощутил удовлетворение, не мучаясь неутоленным желанием, но не проникал в женщину. Но и женщина от подобного может получить удовольствие, отдаваясь не тем способом, какой принято считать супружеским, а таким, когда можно полностью открыться, отдаться ласкам, но при этом не потерять девственность. Есть такие укромные места у женщины… мужчины о них знают. Особенно умелые мужчины. И, похоже, Артур из таких. Он знает и все сделает, если Милдрэд ему подскажет, чего ждет. Ну а там только ее разумение подведет к тому, чтобы остаться девственницей и без страха, с чистым сердцем стоять перед алтарем.

— Все, все, Клер, хватит! — остановила наставницу девушка, даже зажала ей ладошкой рот. — Довольно, я все поняла.

Она отвернулась, пряча пылающее лицо. Надо же… И это обычно такая строгая и благопристойная Клер! Милдрэд всегда считала ее едва ли не столпом добродетели. Выходит, правдивы те слухи, что некогда сия достойная матрона была… Но ведь за годы в супружестве с Пендой она никогда не давала повода для подобных сплетен.

Да и сейчас, задергивая занавески на ложе воспитанницы, Клер что-то бормотала про Пенду. Мол, соскучилась, мол, хочет к нему. Ибо он у нее еще мужчина хоть куда, несмотря на то что седой. Милдрэд было стыдно это слушать. И вообще, после наставлений Клер она теперь вряд ли уснет.

Об этом думала девушка, вслушиваясь в стук начавшегося в ночи дождя. И сердце билось, и в голове носился рой мыслей. А потом сразу уснула — сладко и глубоко.

На другой день Милдрэд отправилась с Гаем и Артуром смотреть, как продвигаются работы по осушению участков фенов. Вместе с работниками они поплыли на лодках-плоскодонках, причем девушка была странно молчалива и словно опасалась смотреть на Артура. После того, что посоветовала ей Клер… Ей все же надо было побороть свою девичью стыдливость, чтобы решиться на подобное.

Артур заметил, что Милдрэд держится с ним как-то скованно. Неужели смущена тем, что случилось вчера на башне? А ведь ранее она была лукавой и игривой после их объятий, переглядывалась с ним, будто их объединяла некая общая тайна. Сегодня же и глаз поднять не смеет, отвечает лишь краткими репликами, словно он ее чем-то обидел.

Юноша даже заволновался, однако, когда они прибыли на место и Милдрэд стала наблюдать за работами, она вроде как пришла в себя. Объясняла, как проводится осушение, указывала, где вдоль выбранного участка прорывались канавы, собирающие влагу и способствующие быстрому просыханию земли; рассказывала, как нужно направить вырытый желоб, чтобы придать тому или иному потоку нужное направление и тем самым отвести воду от осушаемого участка. Даже Гай заинтересовался, и они пошли смотреть, где достаточно прорыть траншею для оттока воды, а где надо использовать деревянные желоба. При этом девушка заметила, что им все же придется возвести плотины, используя бревна и камни, которые надлежит скрепить глиной, чтобы она удерживала воду, когда по весне заводи затопляют землю.

Артур был поражен, насколько много знает его будущая жена, казавшаяся такой легкомысленной и беспечной, а на деле давно готовая стать хозяйкой в поместьях. И он учился у нее, задавал вопросы, а наблюдавший за ними Гай посмеивался в усы, особенно когда управляющий Хродерав, не больно-то и общительный, заявил, какая из них получится ладная и согласная во всем пара.

По возвращении в Тауэр-Вейк они неожиданно застали там аббатису Отилию. Она выглядела странной, важной, но одновременно растерянной, хотя к ее такому порой необычному поведению все уже привыкли. Отилия в основном отвечала на расспросы о ярмарке в Гронвуде, откуда только что прибыла: там суета и оживление, много приезжих, много гостей, проводятся конные скачки и шумные торги, выступают фигляры. Преподобная Отилия ездила туда, чтобы продать шерсть со своих земель да прикупить для монастыря пару рабочих лошадей. Когда же ее спросили, почему она так быстро покинула ярмарку и приехала сюда, Отилия неожиданно замкнулась. Но дотошная Эйвота все же доняла ее расспросами, и Отилия ответила, что ее приоресса [36]лучше разбирается в торгах и справится и без нее. При этом аббатиса вдруг засобиралась, но во всеуслышание пригласила Милдрэд назавтра пожаловать в ее обитель на празднование Дня Тела Господня [37]. Приглашение было сделано вежливо, да и повод был подходящий, но все же Милдрэд была несколько удивлена, как настойчиво аббатиса требует, чтобы юная леди с женихом прибыла к ней в обитель. А когда девушка попробовала отказаться, пояснив, что у них иные планы, обычно тихая и покладистая Отилия вдруг рассердилась и опять несколько раз повторила свое приглашение. Что ж, если просьба исходит от столь почитаемой и святой женщины, лучше согласиться.

Однако когда Милдрэд вышла проводить аббатису на дамбу, та, склонившись с седла, неожиданно прошептала, чтобы слышала только Милдрэд:

— Все будут думать, что ты гостишь у меня. Но я не обижусь, если ты и твой рыцарь не прибудете. И не удивлюсь.

Девушка была озадачена и, едва не открыв рот от изумления, смотрела вслед удалявшейся на муле Отилии. И только позже сообразила, что подобное странное приглашение может сыграть ей на руку. Но говорить об этом никому не стала.

На другой день Милдрэд и впрямь собралась в обитель Святой Хильды. Было решено, что они поплывут через заводи фенленда на лодках, с ними отправятся несколько охранников, причем в последний момент Милдрэд попросила Гая остаться.

— Работы по осушению участка еще не окончены, тянуть с ними не следует, и мне бы хотелось, чтобы вы присмотрели там за всем. Конечно, Хродерав справился бы и сам, но должна признать, что он несколько медлителен и нуждается в понукании. Сделайте это для меня, сэр Гай, — попросила девушка. — Вы более опытный, чем Артур, и лучше управляете людьми. А Артуру я давно хотела показать сию прославленную в наших краях обитель. К тому же вы наверняка понимаете, что в столь достойном месте, как монастырь Святой Хильды, мне ничего не угрожает, — добавила она лукаво.

Вряд ли Гай что-то заподозрил. С Милдрэд и Артуром отплывали несколько человек охраны, в одной из лодок сидела наставница Клер, а лодкой, в которой отбыли его сын и девушка, правил смышленый паренек, один из сыновей Хродерава и Эйвоты. И если что и волновало рыцаря, так это разлившаяся в воздухе духота и темнеющая на горизонте дымка. Поэтому он настоятельно советовал отъезжающим поторопиться, ибо было похоже на то, что, возможно, разразится гроза.

И где уж ему было знать, что, едва они скрылись, уплывая по узкой петляющей среди тростника протоке, как Милдрэд тут же выгнала из лодки сына Хродерава.

— Брысь, — только и сказала она подростку, забирая у него шест, которым тот правил, упирая его в дно ручья. — Перебирайся в лодку к мистрис Клер. — Сама же обратилась к Артуру: — Хочу узнать, как ловко столь опытный проводник, как ты, найдет дорогу в заводях фенленда.

С этими словами она велела взявшему шест и направлявшему лодку Артуру свернуть в один из ручьев, уходящих в сторону от основной протоки.

Они уплыли тихо, как будто и не было их в караване из трех лодок. Правда, Артуру показалось, что мистрис Клер посмотрела в их сторону и как будто даже приказала одному из стражей не оглядываться. И если сия строгая дама столь спокойна, не станет волноваться и он. К тому же разве не чудесно прокатиться со своей милой среди этих блестящих под солнцем заводей, шуршащего тростника и высоких тополей, серебрящихся листвой на ветру?

Артур смотрел на девушку, которая скинула свою темную строгую шапочку и вуаль и теперь полулежала в лодке, играя переброшенными на грудь косами. Некогда он так же катал Милдрэд в лодке близ Шрусбери. Но тогда все было по-другому. Да и местность вокруг была совершенно другая.

Фены — огромный пресноводный луг, тесное сплетение рек, ручейков, прудов, заросших впоследствии травой и превратившихся в царство лягушек, водоплавающей птицы и ужей. Из густых зарослей тростника доносились крики уток, изредка трубно кричала выпь. Повсюду между зарослей тростника пробивались новые протоки, их русла оттеняли блеклую ольху и тусклый камыш. Невдалеке в воду нырнул зимородок, всплеснув алмазами блестевшей на солнце воды, и тут же всплыл с рыбешкой в клюве. Лодка медленно плыла по водному каналу. Когда среди осоки и тростника открывались заводи, вода в них отливала зеленью и жемчугом.

Артур отметил, что, хотя они уплыли достаточно далеко, местность не выглядела пустынной. Они миновали островок с возвышающимися на сваях домиками небольшого селения, на повороте ручья увидели сидевшего в узкой плоскодонке старика, который тащил из воды сеть, полную живых угрей. Потом заметили стоявшего на заливном лугу и опиравшегося на посох пастуха в овчинной накидке; неподалеку паслись овцы, некоторые из них спали на пригретом солнцем холмике.

Милдрэд спросила:

— Сможешь отсюда вернуться в ту протоку, где мы оставили своих спутников? А, проводник?

И засмеялась каким-то игривым русалочьим смехом, от которого юношу окатило волной жара. Да, его милая была все той же — шаловливой, дерзкой, манящей. Ему захотелось оставить шест, подсесть и обнять ее. Разве не для этого она увлекла его от всех? Но он только покрепче налег на него, разворачивая лодку, причем уверял, что помнит направление, откуда они прибыли, и скоро нагонит остальных. Однако… растерялся, поняв, что свернул не туда, когда, миновав островки с плакучими ветлами, они неожиданно выплыли к насыпи, по которой проходила крепкая гать.

Милдрэд сделала вид, что не заметила его смущения. Стала рассказывать, что это старинная дорога через фенленд, какую мостили еще римляне. И хотя в дождливую пору ее часто заливало водой, при умелом хозяйствовании ее все же удается содержать в хорошем состоянии, да и отходившие от нее многочисленные гати позволяли спокойно перемещаться среди фенленда, ездить от манора к манору, а когда стояла сухая пора, то вполне можно было поохотиться и по мелководью.

— Милдрэд, — прервал ее юноша, — должен сознаться, что я и впрямь негодный проводник в этих болотах…

— В заливных лугах, — поправила девушка.

— Хорошо, пусть так. Но нам все же надо как-то выбираться отсюда. Думаю, будет разумно плыть вдоль этой насыпи, где мы можем кого-то встретить и узнать дорогу.

Милдрэд хмыкнула. Неужели Артур думает, что она не знает путей в фенленде, где провела всю жизнь и где не единожды плавала, изучая окрестности? И юная леди решительно велела ему свернуть в очередной изгиб ручья, уверяя, что так они прибудут в обитель Святой Хильды даже раньше своих спутников.

Лодка двигалась среди зарослей тростника и небольших островков. Грациозные стрекозы опускались поближе к воде, выбирая для посадки цветы мяты. Цветов в этом влажном и солнечном краю было множество — белые, ярко-желтые, нежно-лиловые. В воздухе от них разливалось дивное благоухание.

На фоне блеклого неба, тяжело взмахивая крыльями, пролетела большая цапля. В озерах плавали дикие лебеди, кричали чибисы, рядом в камышах гнездился их молодняк. В фенах находились богатейшие охотничьи угодья, и Милдрэд сказала, что, когда пройдет пора линьки соколов, они обязательно поохотятся тут с птицами. Знакома ли Артуру такая охота? О, тогда ему еще предстоит узнать, какое это азартное и упоительное развлечение!

Казалось, девушка была готова болтать о чем угодно: о соколах, о том, как некогда восставшие тут саксы скрывались от преследования норманнов, а завоеватели не могли их разыскать и порой сами исчезали в фенленде целыми отрядами, их же осадные башни пришлось бросить — те просто увязли в болотах. Потом местные крестьяне разобрали их на постройку своих жилищ. А предводительствовал мятежными саксами предок самой Милдрэд, прославленный Хервард Вейк. Милдрэд ведь рассказывала Артуру о нем?

— Уже не единожды, — улыбнулся юноша.

Он опять спросил, как долго им еще плыть? Признаться, ему не нравилась погода: стояло полное безветрие, неподвижный воздух казался густым и тяжелым, а край неба начинали затягивать тяжелые тучи. И все вокруг — островки, купы ив, окна разлившейся воды — словно дрожало в мареве душного дня. А вокруг лишь пустынные места, полное бездорожье и множество мелких проток, где они петляли и, похоже, окончательно заблудились. Да и ранее встречавшегося жилья больше не наблюдалось. Артуру как-то не верилось, что они вот-вот, как уверяла Милдрэд, окажутся в окрестностях большого женского монастыря.

— Тебе что, так плохо со мной? — Девушка надула губки.

Артур вдруг отметил, что, несмотря на кажущуюся беспечность, она напряжена и даже нервничает. Он не стал ни о чем больше спрашивать, послушно свернув в протоку, на которую она указала.

Стало еще более душно. И тихо. Даже птицы как будто угомонились. Сверху же надвигался мрак, тучи наползали темной бесконечной вереницей, протянувшейся до самого горизонта. Где-то вдали зловеще загрохотало.

Милдрэд по-прежнему оставалась молчаливой, лежала в лодке, покусывая травинку. Позади плоскодонки появлялась среди ряски темная борозда, потом исчезала, когда водоросли медленно сходились. С двух сторон протоки росли большие плакучие ивы, их длинные ветви ниспадали до самой воды, и юноша с девушкой как будто плыли вдоль бесконечного зеленого коридора. И вдруг ветви всколыхнулись под порывом сильного ветра, взлетели, заполоскались, превратившись из зеленых в серебристо-белые. Где-то совсем рядом снова громыхнуло.

Все же Артур отметил, что такое наличие ив указывает на то, что местность тут несколько суше и, возможно, они вскоре куда-то приплывут. Девушка указала рукой на высохшую кривую ветлу в конце протоки.

— Туда! И поскорее, если ты не хочешь промокнуть под дождем.

Артур налег на шест, склонившись под хлещущими по лицу ветками. А когда выплыл… то даже растерялся и едва не упал: конец шеста не коснулся дна. Они выплыли в небольшое и глубокое озеро, посреди которого, будто окруженный полноводным крепостным рвом, высился остров. И там, отражаясь в воде, под замшелыми стволами бузины виднелся уютный, оплетенный зеленью дом с высокой тростниковой кровлей.

— Где это мы? — удивился Артур.

Домик словно сулил им приют среди волновавшихся и гнувшихся на ветру деревьев. Казалось, последний луч солнца под наползавшей тучей горит на его побеленных, оштукатуренных стенах.

— Это охотничий домик моего отца, — улыбнулась Милдрэд. — Он часто приезжает сюда отдохнуть с друзьями, когда охотится на птиц в фенах. И мы сможем переждать тут ненастье.

Юноша внимательно посмотрел на нее, но она невозмутимо приказала ему браться за весла и грести к берегу. Однако даже в ее невозмутимости чувствовалось напряжение. И когда на острове раздался собачий лай и выскочили две лохматые большие собаки, Милдрэд даже перевела дыхание, довольная, что может теперь отвлечься. Она стала звать собак, а затем, выскочив на берег, потрепала их по лохматым загривкам.

Тут из зарослей появился слегка прихрамывающий мужчина с большим тесаком за поясом. Он был крепким и не очень общительным. Молча помог Артуру втащить на бережок лодку, ни о чем не спрашивал, лишь кивнул, когда леди сказала, что они собираются переждать тут грозу.

Артур неспешно прошел в дом, огляделся. Внутри было даже роскошно: чисто выскобленные, без следов копоти бревенчатые стены, мягкие овчины на полу, посередине — очаг с вытяжкой, а рядом с ним — крытый алым сукном столик; в стороне, изголовьем к стене, стояло широкое ложе, застеленное ярким узорчатым одеялом. Артур задержал на нем взгляд, пока Милдрэд громко говорила Тунору — так звали немногословного охранника, — чтобы тот принес им перекусить.

— Это старый солдат моего отца, — пояснила она, когда Тунор вернулся и расставил на столе угощение — кувшинчик с пивом, жареных угрей и ячменные пирожки с медом. Поклонившись, он удалился, а девушка продолжила: — Тунор был ранен в стычке, стал калекой, но все еще силен, вот отец и пристроил его охранять это пристанище. На противоположной стороне островка располагается его хижина. Тунор нелюдим, и ему хорошо тут только с собаками.

Говоря это, Милдрэд не спешила закрывать дверь. Девушка стояла у порога и смотрела на быстро темнеющее небо, на удаляющегося Тунора, который шел через волнуемые ветром заросли и уводил за ошейники псов. Сказала, как хорошо, что они оказались подле охотничьего домика, где можно будет переждать грозу. Вон как небо потемнело, будто уже настал вечер. И молнии то и дело полыхают в туче.

— Милдрэд, — прервал ее быструю, нервную речь юноша. Сделал паузу, когда в вышине раздался оглушительный раскат грома, потом подошел к девушке и взял ее руки в свои. — Кошечка моя, ты ведь не просто так привела нас сюда?

Она молчала, глядя на него снизу вверх мерцающими ярко-голубыми глазами. В проем двери врывался ветер, колыхал завитки волос у ее лица, развевал легкую траурную вуаль, скрепленную на плече брошью. И тут ветер стих, настала немая тишь и стало слышно, как по воде застучали первые тяжелые капли дождя, который уже в следующее мгновение усилился и пошел плотной стеной, заполонив все вокруг, налетел шквалами под пахнувшим холодом ветром.

Артур закрыл дверь, и сразу стало тихо. Он повернулся к девушке, но она торопливо отошла.

— Я поняла, что нам не успеть в монастырь до дождя, и решила, что тут мы вполне сможем переждать грозу.

Говоря это, она принялась чиркать кресалом, высекая искры, потом зажгла свечи. В покое разлился теплый, ясный свет.

Артур по-прежнему стоял у дверей. Опять загрохотал гром. В маленькие окошки с закрытыми ставнями стучал дождь, потом стук усилился, стал оглушающим.

— Милдрэд, нас будут ждать в монастыре, — негромко произнес юноша. — Там будут волноваться и поднимут тревогу.

— Не поднимут. Преподобная Отилия предупредила меня, что не огорчится, если мы вдруг не явимся.

Она резко повернулась, перебросила светлые косы на грудь и крепко их сжала.

— Преподобная Отилия сама хотела, чтобы я осталась наедине с тобой. Можешь верить мне, можешь нет, но это так!

И не успел юноша ответить, как Милдрэд кинулась к нему, обняла, прижалась всем телом, покрывая его лицо, губы, шею быстрыми, жадными поцелуями. В первый миг Артур не смог не ответить, но потом вдруг почти оттолкнул ее. Отвернулся к двери, прижался к ней лбом, бурно дыша.

— Нет, — глухо произнес он и глубоко вдохнул, постепенно успокаиваясь. — Я желаю тебя до умопомрачения, но…

Он резко оглянулся. Пряди черных волос упали на остро блестевшие глаза.

— Я не могу так поступить с тобой, котенок. Ты — моя невеста, и я должен заботиться о твоей чести. Ты должна предстать перед алтарем чистой и непорочной. Чтобы я мог прямо глядеть в глаза твоим родителям. Они готовы верить мне, а мы и так им лжем. Не стоит присовокуплять еще одну ложь. И я… и мы… Мы подождем своего часа!

Он смотрел на девушку почти с вызовом, но она лишь улыбнулась, не поднимая глаз.

— Артур, но нам и не нужно заходить так далеко. Ах, эта потеря невинности в преддверии венчания! Как это всех пугает! Но видишь ли… Ой, мамочки, где мне взять силы, чтобы сказать… сказать такое!.. — Она топнула ножкой и, сжав кулачки, подняла голову, устремила взгляд на низкий бревенчатый свод, словно искала там вдохновения.

И заговорила быстрым шепотом, не глядя на него. О старых обычаях, о том, как можно любить друг друга, не доводя до соития, что исстари повелось, что можно ласкать друг друга… особыми способами… ласкать тело друг друга… губами и руками, как тереться друг о друга, и… и… Артур ведь знает это! Разве она должна его учить тем ласкам, каким предается молодежь в селениях…

Ей было стыдно. И когда новый грохот сверху заставил ее умолкнуть, она почувствовала, как дрожит от напряжения. Это напряжение ощущалось везде: в небе, в воздухе, здесь… В распиравшем грудь сердце и пылающих губах. Милдрэд сказала эти бесстыдные речи и теперь… была напугана собственной смелостью, но и возбуждена до ломоты во всем теле. Она просто вибрировала от сознания, что сама предлагает сделать такое с собой мужчине… что сама готова сделать с ним это. Ибо все в ее мире изменилось: она была иначе воспитана… она никогда не считала себя похотливой крестьянкой… до сего момента.

Артур шагнул к ней. От ее бесстыжих, великолепных слов его охватило жгучее желание. И он сжал ее лицо в ладонях. Глядел в блестящие, широко открытые глаза.

— И ты сделаешь для меня это?

— Сделаю, мой Артур. Я не хочу, чтобы тебе было плохо после моих объятий.

— Да мне с тобой рай!

Он подхватил ее на руки, закружил, потом стал целовать, не опуская. И она то сама целовала его, то вдруг слабела, откидываясь в его руках, готовая позволить делать с собой все, что угодно.

Когда Артур поставил ее, она едва могла стоять. А он медленно опустился подле нее на колени и стал приподнимать подол ее платья. Милдрэд пошатывалась, закрыв глаза и запустив пальцы в его длинные мягкие волосы, невольно сжала их. Почувствовала его губы у себя над коленом, а потом он, целуя ее, стал подниматься все выше, скользя руками и губами по внутренней поверхности бедра. Он оглаживал ее ноги, поднимая подол все выше. И вдруг…

Милдрэд широко раскрыла глаза, пошатнулась и, если бы он не подхватил ее, наверное, рухнула бы.

Она почти не заметила, что он уложил ее на постель. Все вокруг плыло и мерцало. Она уходила в темноту, прикрыв веки и наслаждаясь обрушивающимися на нее ощущениями, а затем приподнималась, умоляя, чтобы он продолжал. Милдрэд и не ожидала, что может испытывать такое. Ее сердце неудержимо билось, в животе что-то дрожало, ей казалось, что она переполнена бурлящими соками, что вся она горячая и влажная. И когда юноша, тяжело дыша, приподнялся и стал распускать шнуровку на ее груди, она принялась помогать ему непослушными, дрожащими пальцами.

Милдрэд рада была выскользнуть из такой ненужной, такой тяжелой сейчас одежды. Ей нравилось, как он смотрит на нее — восхищенно и страстно. Ей всегда говорили, что она изумительно сложена, и ей хотелось показать себя Артуру. Себя всю… И эти упоительные ощущения, когда он ласкал и целовал ее тело. Его прикосновения были легкими и умелыми, он знал, как ласкать женщину. Милдрэд задохнулась, когда Артур стал гладить воспаленные кончики ее сосков… и там, внизу, отчего ее сотрясала крупная дрожь…

Не спуская с нее глаз, Артур стал торопливо раздеваться, и она с радостью помогала ему стягивать одежду.

Не думая больше о стыде, девушка скользила взглядом по его золотистой коже, задержалась на широких плечах и длинных, с сильными мышцами руках, где кое-где светлели полоски старых шрамов. Она смотрела на его крепкую грудь, покрытую темными волосами, которые редели, переходя в узкую полоску на тугих квадратиках мышц живота. Худощавый в кости, Артур был весь словно вылит из таких тугих мускулов. А внизу, ближе к паху, темные волосы опять густели. Милдрэд, затаив дыхание, смотрела на его твердый вставший член. Она была взволнована и даже сквозь оглушающее ее возбуждение почувствовала, как в ней опять рождается стыдливое смущение. Это ее рассердило. Ведь перед ней был ее Артур, роднее и дороже которого для нее не было никого на свете! И она так хочет доставить ему радость!

С этой мыслью девушка протянула руку и ощутила его горячую шелковистую плоть в своей ладони…

Артур наблюдал за ней, потом вскинул голову, закрыл глаза и втянул со свистом воздух. Нет, это было больше, чем он мог выдержать! И, рывком опрокинув Милдрэд на ложе, Артур навалился сверху, лаская и бешено целуя ее.

Милдрэд слабо понимала, что происходит. Как сквозь бред вспомнила, чему ее учили. Сейчас надо прижаться телами близко-близко, скользить, тереться друг о друга. И она подалась вперед, стала прижиматься, как вдруг почувствовала, что он уже в ней. Что-то напряглось и сломалось внутри нее под его напором, уступило, впуская его… и это было так желанно!

Они оба замерли. Милдрэд приоткрыла глаза, понимая, что этопроизошло. Не должно было бы… Но как же славно, что так случилось! Что она вся его, что отныне принадлежит ему. И почему говорят, что должно быть больно? Да, боль была, слабая и тягучая, но еще больше было желание, чтобы это продолжалось. И хотя ее этому не учили, она волнообразно колыхнулась, подалась вперед бедрами, с радостью ощущая, как его горячий стержень проникает глубже…

Артур застонал.

— Милдрэд…

— Умоляю…

Она не ведала, о чем молила. Но он понял и качнулся ей навстречу.

Они были вместе, были настолько близко, как не бывали никогда ранее, но давно оба жаждали этого. И вместе им стало так невообразимо хорошо!

В объятиях Артура Милдрэд словно уплывала куда-то, растворяясь в неге. В какой-то миг, разомкнув тяжелые веки, она увидела, что он смотрит на ее запрокинутое лицо и нежно улыбается. Она попробовала улыбнуться в ответ, но лишь восхищенно всхлипнула, закрыла глаза, вслушиваясь в себя, стремясь за упоительным наслаждением. И все больше погружалась в жаркую истому, растущую в ней, заполняющую все ее тело. Ничего больше не было, кроме разгоравшегося в ней огня.

Словно молния пронзила Милдрэд до самых кончиков ног. Она тихо застонала. Ответный стон-рычание прозвучал намного громче. И все… Они исчезли, они растворились в любви… упоительном наслаждении… оглушающем счастливом покое… обладании…

Ибо они обладали друг другом. Приходя в себя, Милдрэд с радостью осознала это. Как же давно она об этом мечтала!

Артур приподнялся на локтях и посмотрел на ее мечтательное отрешенное лицо, на ее полузакрытые умиротворенные глаза.

— Кошечка моя…

— Я всегда хотела быть твоей. Хотела, чтобы это был именно ты…

Их лица были так близко… «Я люблю тебя!» — говорил ее взгляд. И она видела в его глазах такой же ответ. И это сознание взаимной любви делало Милдрэд сильной, уверенной и даже гордой.

Артур лег рядом, устроив головку девушки у себя на плече. А ей вдруг стало так уютно и удобно в его объятиях. Она постепенно приходила в себя, различила шум дождя снаружи.

— А дождь все идет.

Да, вокруг них был реальный мир, в который они вернулись. И в этом мире жили люди, которые не должны знать о том, что между ними произошло.

Они заговорили об этом одновременно. И оба разом умолкли. Потом Милдрэд лежала и слушала, что говорил Артур. Это он виноват, он не сдержался, не смог остановиться до того, как… Однако Милдрэд была такая… И теперь он испытывает чувство вины. Но не сожаление, быстро добавил он, когда она вздрогнула. Да, он счастлив… и виноват перед ней бесконечно. Ведь они и впрямь могли ограничиться только ласками. Но так уж вышло… У них не хватило воли и понимания подождать определенного срока. И если Милдрэд была невинна, то Артур теперь корил себя за случившееся.

В его голосе звучала тихая грусть. Милдрэд слушала не перебивая, пока ее молчание не стало пугать Артура. Он вновь принялся извиняться, просить прощения, но она прервала его негромким смехом.

— Только посмей сказать, что сожалеешь о случившемся!

И она укусила его за плечо.

Девушка казалась такой счастливой и беззаботной, что Артур почувствовал облегчение. И тогда Милдрэд сказала, что ничего не изменилось. Они прежние, двое людей, посмевших любить вопреки всем устоям и правилам. Добиваясь своей любви шаг за шагом, являя миру искренность своих чувств, они должны были пойти на обман, которым заслонились во имя своего желания стать парой. Ведь оба обманывали близких, выдавая Артура за рыцаря, но оба приняли эту ложь как защиту и не думали о ней. Так что же случится, если к одной лжи прибавится другая? Зачем кому-то знать об их тайном свидании и о том, что Милдрэд уже стала женой Артура? Через полтора месяца состоится их свадьба, они получат законное право друг на друга, и тогда… Тогда придет их время покаяться. И они вынесут любое порицание. Ибо они уже будут вместе, а вместе они многое смогут.

Артур слушал ее, и когда девушка подняла голову и посмотрела на него, она увидела, что его глаза полны слез. Но он тут же прижал ее к себе и пылко поцеловал.

— Я люблю тебя, моя Милдрэд. Ради тебя я готов на все. Ты — лучшее, что могла подарить мне судьба.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась она. И тут же взвизгнула, когда он стал ее щекотать.

Гроза уже миновала, но дождь все лил и лил, не желая оканчиваться и тем самым ограждая влюбленных от всего света. Когда Артур и Милдрэд умолкали и лежали обнявшись, то могли различить стук капель по крыше, по воде, а также звуки, какие ожили в фенах в эту сырую, свежую пору: кваканье лягушек, утиное кряканье, отдаленное буханье выпи, гоготание диких гусей. Гроза оживила болотный край, в нем все ликовало. И это нравилось влюбленным. Им сейчас нравилось абсолютно все. И уют их полутемного обиталища, и уединение, и то, что они все же нарушили все запреты друг ради друга.

А потом вдруг нашло небывалое воодушевление, они стали дурачиться и хохотать, гоняться друг за другом. Но Милдрэд засмущалась наготы, особенно когда заметила, что на внутренней поверхности ее бедра остались следы крови. Ахнув, девушка быстро задула свечу, а когда во мраке Артур стал к ней приближаться, она взвизгнула и кинулась из дома.

— Милдрэд! — Юноша ахнул, глядя, как она, нагая, выскочила наружу. — Сумасшедшая!

Смеясь, он поспешил следом. Девушка уже плюхнулась в воды озера, по которым тонкими непрекращающимися струями стучал дождь. Вода после грозы была теплая, как парное молоко, даже теплее воздуха. Они укрылись в ней, как в одеяле, брызгались, смеялись, ловили друг друга и целовались.

Заметив, что Артур нет-нет да и посмотрит в сторону зарослей, Милдрэд успокоила его:

— Тунор не посмеет явиться. Думаешь, мой отец только с охотниками навещает это укромное жилище? Уж поверь, мои родители любят порой тут уединяться. К тому же Тунор глухой. Считаешь, он просто так полюбил уединение? Ему надо прямо кричать, чтобы он разобрал слова, да и слышит он только собак. А они знают своих и не поднимут шум. Ну? — Милдрэд брызнула на Артура, видя, что он все еще озирается. — Ты будешь целовать меня или нет?

Они опять целовались среди струй дождя, пузырящейся воды и писка болотных обитателей. Небо над ними было еще темным, но по краям уже светлело, все вокруг заливал жемчужный неясный свет, ложился отблеском на влагу вокруг, серебрил легкие струи дождя, нагие тела влюбленных. Шептал что-то тихо и монотонно…

Артур взял девушку на руки и понес в дом. Укутав ее в одеяло, он устроился рядом, и они вновь целовались и катались по широкой кровати, ласкали друг друга дерзко и свободно, а затем, захмелев от ласк, вновь самозабвенно слились, и Милдрэд уже не сдерживала рвущихся горлом стонов.

— Ты великолепна, — тихо шептал ей Артур. — Ты создана для любви, и я сделаю все, чтобы раз за разом дарить тебе наслаждение.

Однако они понимали, что эти «раз за разом» им вряд ли удастся повторить в ближайшее время. И они обсуждали это, когда перекусывали и обдумывали, что скажут по возвращении. Решили все же отправиться в монастырь Святой Хильды, раз уж настоятельница готова взять их любовь под свое покровительство.

— Знаешь, милый, — облизывая липкие после медовых пирожков пальцы, серьезно произнесла Милдрэд, — мне кажется, что мать Отилия приезжала в Тауэр-Вейк, чтобы устроить для нас тайное свидание. И хотя, клянусь верой, у меня это в голове не укладывается… но ведь она почти настаивала! А Отилия — очень почтенная и строгая дама, к ее мнению прислушивается вся округа. Вот и я прислушалась. — Девушка засмеялась, мазнув Артура липким пальчиком по носу.

Милдрэд сейчас была счастлива, ей все время хотелось дурачиться. Но Артур все же уточнил: правильно ли она истолковала намеки настоятельницы? Может, та всерьез озабочена исчезновением юной леди и уже подняла на поиски всю округу?

— Не думаю, — после паузы сказала Милдрэд. — Преподобная Отилия вообще на нашей стороне и даже советовала матушке не тянуть со свадьбой.

— И все-таки теперь мне будет сложно смотреть твоему отцу в глаза. Знаешь, я его очень уважаю.

— Ну, я это заметила. И счастлива от этого! О, мой Артур, ты приносишь мне столько счастья, так неужели ради меня ты не сможешь сплутовать с моим отцом и держаться, как и ранее? Ну а если… если… — Она набрала в грудь побольше воздуха и произнесла: — Если наше свидание не останется без последствий, то всегда можно будет создать видимость, что я разродилась раньше срока. Ну что ты смотришь на меня? Такое порой случается, когда двое укладываются голышом в постель.

Но Артур надеялся, что до этого не дойдет. Он даже смутился, словно сейчас вспомнил, что ко всему прочему последствием любовного соития бывают дети. Раньше он старался вообще об этом не думать. Как и не вспоминал, что где-то у него уже имеются потомки. Да, раньше его жизнь была слишком беспечной и необдуманной. Теперь он это понимал. Теперь, когда должен был заботиться о Милдрэд. Поэтому, едва дождь перешел в легкую морось, Артур первый стал собираться и торопить невесту.

Все же у Артура была отличная память на приметы, и хотя уже вечерело и над фенами стал собираться туман, он уверенно направлял лодку в нужные протоки, пока они не выплыли к старой римской гати. И, продвигаясь вдоль нее, уже в сумерках молодые люди приплыли к монастырю Святой Хильды.

Когда Милдрэд оставила жениха в странноприимном доме и предстала перед аббатисой и взволнованной мистрис Клер, она держалась невозмутимо. И самым будничным тоном поведала им все, о чем они условились с Артуром: гронвудской леди захотелось показать жениху летние фены, а когда они заметили тучу, то предпочли укрыться в охотничьем домике ее отца. Глухой охранник Тунор может подтвердить ее слова. Ну, если уразумеет, о чем его спрашивают.

Обе женщины выслушали ее с предельным вниманием. Потом Клер отвернулась, пряча улыбку. Преподобная же Отилия продолжала смотреть на юную леди светло и спокойно.

— Можешь считать, что я тебе поверила, дитя. Однако рыцарю Гаю мы все равно ничего говорить не будем. Пусть считает, что вы провели все время под благословенным кровом Святой Хильды.

Да, Милдрэд не ошиблась: аббатиса была их с Артуром союзницей. И покидая ее покой, девушка подумала, что раз столь святая женщина покровительствует их любви, то в их с Артуром чувствах нет и не может быть ничего греховного.

Глава 7

После завершения лондонских торжеств Стефан Блуаский переехал в Оксфорд. Подобные переезды были необходимы, так как содержание короля и его свиты тяжким бременем ложилось на плечи окрестного населения: постоянные поставки ко двору, опустошенные лавки и фермы — ни одно графство не было в силах долго обеспечивать нужды правителя и его штата. К тому же передвижение короля давало ему возможность проверять власть на местах, следить за управлением и вершить суд. А оксфордский замок ко всему прочему был любимейшей резиденцией Стефана.

Некогда в Оксфорде на Темзе, еще при саксонских королях, возвели цитадель для защиты от беспрестанно хозяйничавших в стране викингов. Тогда это была грубая деревянная крепость с глиняными насыпями, но при королях-норманнах ее полностью перестроили в камне, и теперь она представляла собой одну из самых хорошо защищенных в Англии крепостей. И вместе с тем одну из самых комфортабельных, с множеством мелких и крупных покоев, большим залом, каминами и многочисленными окнами. Причем наверху, в башнях, окна больше походили на бойницы, зато внизу их сделали большими, впускавшими достаточно света.

Вот эти-то выходящие во двор, округлые по романской традиции окна и доставляли принцу Юстасу наибольшее неудобство. Они были не застеклены, лишь в холодное время закрывались деревянными ставнями, летом же, особенно когда принц работал, он вынужден был держать их открытыми. И сегодня доносившийся с внутреннего двора шум то и дело досаждал ему, отвлекал от осмысливания полученного недавно послания. В итоге он резко отложил тут же свернувшийся в трубочку свиток и выглянул, чтобы узнать, что там случилось.

Оказалось, что безземельные рыцари, нанятые Юстасом после турнира, затеяли очередную потасовку. Хотя чего от них ждать? Бывшие разбойники, привыкшие к своеволию, а теперь нанятые на службу, хотя им даже не заплатили задатка, чтобы они ощущали, что все же служат, слонялись по округе без дела и, ничем не занятые, ругались со всеми подряд. По договору найма их пока только кормили, они сходились в замок в положенное время, получали похлебку, а потом просто бездельничали. Юстас понимал, что это не самые лучшие условия для найма, но казна была пуста, и он рассчитывал, что нанятые им разбойники сами обеспечат себя, когда начнется военная кампания в Нормандии. Принц думал, что он выступит в поход вскоре после лондонского турнира, однако его планы разрушил король. Стефан поддался уговорам графа Херефорда, решив сначала захватить непокорный ему город Вустер. Но Юстас считал, что хитрый Херефорд только отвлекает их от войны с Генрихом. В Вустере ведь правил его человек, Уилл Бьючемп, который словно и не заметил, что его патрон перешел на сторону короля. Или ему было вверено так держаться самим Роджером Фиц Милем. Юстас неоднократно говорил об этом отцу, но тот не воспринимал предостережения сына и даже гневался, что принц не отправил в Вустер свою распоясавшуюся, мало кого слушавшуюся банду наемников и теперь те творят бесчинства прямо под боком короля и своего прямого начальника Юстаса. Зато принц был удовлетворен, когда пришла весть, что, как он и ожидал, Херефорд не взял Вустер, сославшись… на болезнь. И кто, спрашивается, поверит, что такой здоровяк, как Роджер, болен, да еще среди лета, когда и простуду подхватить непросто?

Юстас размышлял об этом, наблюдая в окно, как его полуголодные наемники донимают какого-то пытавшегося перейти двор священника. С одной стороны, Юстасу было все равно, намнут ли попу бока или нет. Таких святош в Оксфорде пруд пруди, особенно с тех пор, как тут организовали школу для священнослужителей [38]. Но Юстас не любил церковников из-за того, что Церковь уже который год отказывала ему в праве помазания при жизни отца. Однако если бедолагу отлупят, то опять пойдут жалобы и отец станет выговаривать сыну.

Юстас уже хотел крикнуть сержанту внизу, чтобы от священника отстали, когда его внимание отвлекли поданные к крыльцу замка конные носилки. Что ж, в городе звонят колокола и, видимо, его супруга Констанция собирается на очередной молебен в церковь Святой Фридсвайды. Это вызвало на рябом лице принца усмешку. Святая Фридсвайда слывет заступницей женщин от нежеланных поклонников, и, молясь ей, Констанция надеется, что супруг больше не тронет ее. Смешно, право! После того как Юстас наказал жену и, по сути, покалечил ее, она не вызывала у него ни малейшего интереса. Однако она покорно и тихо держалась, когда Юстасу пришлось появиться с ней в Лондоне, где были представители ее брата Людовика Французского. Теперь же ее опять посадили под замок, и она, как и прежде, распевает у себя в башне заунывные песни да молится, чтобы Святая Фридсвайда защитила ее от мужа.

Юстас видел, как его полусумасшедшая жена появилась на крыльце в окружении пожилых матрон. Закутанная с головы до ног в покрывала, она прошмыгнула в носилки, и ее женщины тут же поспешили задернуть в них занавески. Впряженные спереди и сзади в носилки лошади зашлепали копытами по раскисшему после недавних дождей двору, а следом двинулись трое охранников, что, однако, не сильно удержало подвыпивших наемников. Они оставили перепуганного священника и принялись швырять в занавески носилок подобранные во дворе конские каштаны. Один из охранников принцессы попытался прекратить бесчинства, но вояки просто стащили его с коня и принялись избивать. Во дворе поднялся страшный шум, от которого несшие носилки лошади стали биться, вставать на дыбы, и сквозь весь этот гвалт и суматоху было слышно, как за занавесками истошно вопит принцесса Констанция.

Это разозлило Юстаса. Пусть ему и плевать на жену, но она член его семьи, его собственность, и эти скоты не имеют права посягать на то, что он считает своим. Так они задевают его, своего командира.

Юстас торопливо сбежал по ступеням и прямо через стоявшие во дворе лужи кинулся туда, где шла потасовка. Он выхватил на ходу меч, ворвался в толпу и с налета зарубил первого же, кто попался под руку, полоснул по лицу другого, да так, что голова наемника оказалась рассечена пополам, кровь и мозги полетели в шумевших людей. И те отступили, притихли. Юстас же стоял среди них как безумный, в лице ни кровинки, отчего его болячки на лице проступили сильнее, меч в руке вибрировал. И такой беспредельной яростью веяло от принца, что повидавшие всякого вояки попятились: принц вызывал у них почти колдовской страх, они съежились под его тяжелым неживым взглядом, источавшим холодную, беспощадную ярость. Им казалось, что он опять сейчас кинется на них, как зверь, и будет рубить без разбору. К тому же за принцем появились вооруженные стражники, готовые в любой миг встать на защиту королевского сына.

В наступившей тишине слышались только вопли Констанции из носилок. Но даже этот пронзительный визг не помешал наемникам разобрать негромкие слова Юстаса:

— Зарублю всех! Покалечу… Вон отсюда!

Они отступили, стали отходить к воротам. Что ж, они были разбойниками, они уступали тому, кто был их сильнее. А в силу Юстаса они верили. Как и в его защиту, без которой добрую половину из них уже давно бы схватили и, припомнив старые прегрешения, вздернули на виселице.

У Юстаса все еще шумело в голове, когда, развернувшись к крыльцу, он краем глаза заметил, как от ворот сквозь толпу выходивших наемников пробирается высокий худой воин, ведущий в поводу взмыленного коня. И конь, и всадник были с ног до головы обляпаны грязью, однако Юстас вмиг узнал его. Хорса!

Он дождался своего поверенного у входа в башню, с виду спокойный, хотя давнишняя привычка натягивать и опускать ворот оплечья свидетельствовала о его нервозности.

Худощавый, поджарый Хорса опустился перед принцем на одно колено, но свою абсолютно лысую голову не склонил, смотрел как будто с некоторой усмешкой. Или так казалось из-за того, что уголок его губ оттягивал в сторону давнишний белесый шрам.

— Мне есть что вам сообщить, милорд.

Юстас сделал ему знак следовать за собой. По пути слова не молвил, только когда они оказались в его покое, резко развернулся и молча ожидал, что тот скажет.

Еще в начале этой весны Хорса по его наказу отправился в Денло. Для всех это должно было выглядеть так, будто мятежный сакс устал от войн и хочет вернуться к мирной жизни. На деле же ему было приказано следить за Эдгаром Гронвудским и изыскать способ, как можно избавиться от него. Ибо Хорса люто ненавидел влиятельного саксонского барона. Хорса был его незаконнорожденным старшим братом, но всегда уступал Эдгару, начиная с того, что норфолкские саксы предпочитали Хорсе своего соплеменника из Гронвуда, и заканчивая тем, что Эдгар увел у Хорсы его невесту. И Хорса поклялся отомстить. Пока он не очень преуспел, но именно на это делал ставку Юстас. Он понял: Хорса готов землю рыть, дабы свалить успешного брата. И, таким образом, он поможет принцу получить Милдрэд Гронвудскую. Юстас не скрывал, что хочет заполучить эту девушку не менее страстно, чем некогда Хорса добивался ее матери.

— Говори, — произнес принц, глядя на сакса своими светлыми, казавшимися незрячими глазами. — Тебе есть что сообщить или тебя опять изгнали по приказу младшего братца?

Щека Хорсы нервно дернулась: ему не нравилось, когда кто-то упоминал об их родстве с Эдгаром.

— Изгнали. В Гронвуде была большая ярмарка, но Эдгар велел не пускать меня туда. Пришлось пробраться под чужой личиной, пряча лицо под капюшоном. И это мне, одному из самых уважаемых людей в Денло, вождю прославленного воинства саксов!

Юстасу было плевать на самомнение Хорсы. Но он не перебивал его, слушал, опустив подбородок в складки своего бархатного оплечья. И вдруг встрепенулся.

— Что? Милдрэд Гронвудскую выдают замуж? Она ведь только что надела траур по погибшему Этелингу!

— Тем не менее люди говорят, что она снова помолвлена, — продолжил Хорса и растянул тонкогубый рот в еще более брезгливой усмешке. — Какой стыд! Не успели похоронить наследника саксонских королей, как эта вертихвостка уже нашла с кем утешиться. И родители потворствуют ее прихотям. Конечно, соблюдая приличия, они пока не оглашают новую помолвку, но я вызнал об этом, подпоив во время ярмарки одного парня, Торкеля, личного оруженосца Эдгара. За кружкой пива тот охотно поведал мне, что свадьба Милдрэд состоится в начале сентября. Вот я и говорю — какой стыд! И года полагающегося траура по Этелингу не прошло, а этой сучонке уже невтерпеж, чтобы ее покрыли под благовидным предлогом брака. И как на это пошла благородная Гита? Она ведь добронравная дама, но, видимо, полностью под властью мерзавца Эдгара, и…

Он резко умолк, когда Юстас вдруг завыл, зарывшись лицом в свое оплечье. Его надежды рушились. Если Милдрэд отдадут другому…

И он снова закричал, ибо понял, что теряет единственную женщину, какая могла привнести в его душу свет! А Юстас останется в своем мрачном одиночестве. По рождению он наделен властью, но он ничего не может сделать, чтобы употребить свое влияние там, где больше всего этого желает. И если он пойдет против всех законов и обычаев… Даже в своем безмерном отчаянии Юстас понимал, что это наверняка уничтожит его. Он должен оставаться принцем, должен получить корону отца, он обязан вести себя как лорд… даже если с потерей единственно желанной женщины больше никогда не узнает, что такое радость. А он, пойманное в мире людей чудовище, находился в капкане принятых людьми норм. Она же… Она по воле этих норм будет отдаваться другому.

Юстас выгнулся, подняв лицо к низкому сводчатому потолку, и опять издал вой раненого зверя, в котором уже не было ничего человеческого…

И вдруг его тряхнули. Зверь в нем рванулся, готовый загрызть любого, кто ему мешает, но тот, кто его держал, оказался сильнее. Юстас почувствовал, как его согнули пополам в резком рывке, и принц Англии уперся лицом в собственные депеши на столе. Сверху его удерживали, и чей-то шипящий голос у самого уха говорил:

— А ну, уймись, щенок! Что о тебе подумают твои люди? Что в наследника короны вселился злой дух? Мальчишка! Бабья тряпка! Бесноватый! Как раз под стать своей полоумной жене… Разрази вас всех гром, нормандские ублюдки!..

Хорса и ранее был свидетелем вспышек ярости Юстаса. Но они его не пугали. А вот молчаливого Юстаса — расчетливого, холодного до бесчеловечности — он побаивался, ибо понимал, что этот парень способен на все.

Но все же Хорса знал, что действует излишне грубо. Ведь он сам вызвался служить сыну короля. И даже находил, что неплохо устроился под его рукой. Пусть Юстас и нелюдь, но цель-то у них одна: уничтожить Эдгара Гронвудского.

Хорса все еще держал принца, когда понял, что Юстас успокаивается.

— Убери руки, пес! — уже спокойнее произнес принц глухим голосом, так как все еще задыхался в груде бумаг, в которые ткнул его сакс.

— Вот так-то лучше, — осторожно отпустил его Хорса.

Видя, как принц, пошатываясь, распрямился и смотрит на него — этот пустой, давящий взгляд мало кто мог выдержать, — Хорса постарался отойти как можно дальше. И принялся торопливо говорить, чтобы отвлечь принца. Ему это удалось. Юстас опустился в кресло, стал прислушиваться. То, что сообщил этот сакс, вновь вызвало у него интерес.

— Вам ведь желательно заполучить дочку Эдгара до того, как она станет женой рыцаря Артура ле Бретона? Так вот, сейчас такая возможность есть, клянусь святым Дунстаном. Конечно, в Гронвуде собралось очень много людей — ну чисто вавилонское столпотворение: епископы, аббаты, граф Норфолк со всей семьей, да еще и Арундел с бывшей королевой и выводком ребятишек. Но пока я был в пути, ярмарка уже должна была завершиться, а значит, гости разъедутся, замок опустеет. Но не это главное…

— Ты видел саму Милдрэд? — глухо спросил принц.

— Нет, ее услали. Оруженосец Торкель, напившись, сознался, что, пока красотка в трауре, родители услали ее в одно из своих имений. С женихом, Артуром ле Бретоном. И вернутся они только после окончания ярмарки. Это будет незадолго до того времени, когда в Денло отмечают старый праздник, День Лугнаса.

Тут Хорса значительно замолчал. Однако Юстас не понял.

— Что с того, что День Лугнаса? Я знаю, что саксы потворствуют этим мерзким языческим обычаям. У нас же этот день зовется Праздником святого Петра — первое августа.

— День Лугнаса, — упрямо мотнул лысой головой Хорса, — это наш древний праздник урожая. По старинной традиции в этот день все окрестные жители собираются у так называемой Белой Возвышенности, и там целый день и всю ночь идет шумное гуляние. Ранее и Эдгар с Гитой являлись почтить праздник своим присутствием. Но ныне все по-другому. Слишком горд стал Эдгар, постарел или уж больно религиозен, все печется о спасении своей души… чтоб дьявол утащил его душу в ад… Так вот, в этот день Эдгар, следуя традиции, не препятствует своим людям уходить до рассвета на гуляние. В самом Гронвуде остается совсем мало народа: горстка слуг, немного стражников. Я подробно расспросил об охране. Обычно Гронвуд охраняют больше ста с лишним человек, все больше вассалы Эдгара со своими людьми, есть и наемники, так что взять штурмом замок по сути невозможно. Но в День Лугнаса там остается немногим более двадцати стражников… Вы бывали в Гронвуде, милорд? Нет? Так я вам скажу, что и этих двадцати вполне хватит, чтобы удержать замок. Мощный барбакан, навесные бойницы, железные решетки на воротах, рвы, подъемные мосты, две крепостные стены — это все надежная защита. Другое дело, если въехать в замок как представитель власти. Особенно когда там мало людей, — добавил он со значением. — И если вы сможете… Милдрэд будет ваша.

Юстас медленно поднялся, подошел к окну. Багряные закатные отсветы очертили темный силуэт принца.

— Ты хорошо потрудился, Хорса, — проговорил он через время. — Но есть одно «но». Король с королевой просто так не отдадут нам Эдгара.

— Несмотря на то, что он завел шашни с этим псом Бигодом?

— Сейчас все ведут шашни со всеми, — огрызнулся Юстас. И поморщился при мысли, что опустился до простецкой речи этого сакса. — Связавшись с Бигодом, Эдгар не стал его союзником, даже помог сдержать его в прошлогоднюю кампанию. И хотя мне удалось нашептать в уши короля несколько негативных отзывов о его любимчике, Стефан тем не менее не станет его валить, ведь ему нынче выгоднее собирать вокруг себя лордов, а не показывать, что он готов схватить и лишить владений любого из них. А вот Милдрэд…

— Что Милдрэд? — разозлился Хорса. — Учтите, вы не получите девчонку, пока ее отец в силе. И если она выйдет замуж за этого Артура ле Бретона, если с благословения Церкви возляжет на перины со своим госпитальером, станет его законной супругой, вам вообще следует забыть о ней.

— Госпитальером? — переспросил Юстас. — Ты мелешь вздор, Хорса: госпитальеры дают обет безбрачия. Однако… — Он вдруг резко повернулся: — Как ты сказал, зовут жениха Милдрэд Гронвудской?

Взгляд его бесцветных глаз стал напряженным. Он не сразу обратил внимание на это имя, однако оно показалось ему знакомым. И когда Хорса повторил, что этого госпитальера зовут Артур ле Бретон, Юстас вдруг быстро шагнул к столу, стал перебирать какие-то свитки, пока не нашел один из них и внимательно перечитал. Причем склонился столь низко, что его отросшие русые волосы почти упали на глаза, он их сдувал, а сам все читал и читал. И вдруг расхохотался.

— Артур ле Бретон! Человек Матильды Анжуйской! Крестоносец, который служит не столько своему ордену, сколько этой жадной до чужих земель шлюхе! Ай да новость! Нет, Хорса, ты заслужил награду за такое сообщение.

— Вы знаете мои условия, — мрачно произнес Хорса. — Что бы ни было с Гронвудом, леди Гита — моя!

— Ах да, конечно, я помню. Что ж, мой верный сакс, нас обоих привлекают гронвудские леди. И, клянусь самим дьяволом, мы их скоро получим. Это так же верно, как и то, что я сын своего отца.

Последние слова Юстас произнес медленнее, взгляд его словно ушел в себя, сделавшись пустым, как у статуи. Какое-то время он стоял не шевелясь, потом, не говоря ни слова, стремительно вышел.

Он направился в королевские покои, по пути едва кивнул на неуклюжее приветствие стражника, стал подниматься по лестнице, пока не остановился перед широкой дверью. И пока о нем докладывали, он все еще был задумчив, стоял сгорбившись, уткнув подбородок в поднятое у лица оплечье. Так же, почти закрывшись складками капюшона, он вошел в покой и, ссутулившись, замер у двери.

У короля царила непринужденная, почти домашняя атмосфера. Сам Стефан разговаривал с неким священником и одновременно кормил с руки своего четвероногого любимца, огромного датского дога; в углу комнаты три придворные дамы вышивали алтарный покров, а королева Мод Булонская сидела в удобном, обложенном подушками кресле подле разведенного в камине огня — в последнее время ее величество все больше прихварывала, часто зябла и искала тепла. Она и сейчас продолжала кутаться в подбитую мехом пелерину, а обрамлявшее лицо белоснежное покрывало только подчеркивало нездоровый румянец на ее щеках, ранее смуглых, но в последнее время заметно поблекших.

При появлении принца на какой-то миг установилась пауза, но Юстас остался стоять в стороне, и король продолжил беседу со священнослужителем, дамы вновь взялись за вышивание, а Мод даже не повернулась.

Юстас понимал, что прежде всего следовало убедить мать. Мод была разумна и нещепетильна, но именно она могла повлиять на супруга. Не церемонилась Мод и с сыном, не медлила, если нужно было его осадить, иногда даже отпускала ему пощечины, но вместе с тем учила его интриговать, давать оценку ситуации. И если Юстас с кем-то и считался, то только с королевой. С отцом же он держался холодно и порой не скрывал своего презрения к нему. Они часто ссорились, и если Юстас никогда не испытал на себе королевского гнева, то только потому, что Стефан понимал: Юстас — его единственная надежда на продолжение рода в Англии.

Сейчас Юстас, глядя на родителей, отметил, как они постарели, выглядели утомленными, а их бедность трудно было скрыть. Бархатный камзол Стефана протерся на локтях, его парчовая оторочка поистрепалась, а мать уже давно перестала наряжаться и носить украшения, большую часть которых она заложила. Даже эту соболью пелерину, в какую она сейчас куталась, Юстас помнил сызмальства, словно мать не могла позволить себе потратиться на новые меха. Или не хотела? Для нее дело мужа всегда было куда важнее собственного величия и присущего дамам желания блеснуть. Прошли те времена, когда она ревновала своего красивого супруга к хорошеньким леди; король и королева давно уже стали одним целым, одной душой, всегда держались вместе, дабы не так тяжело было нести бремя этих бесконечных войн, ознаменовавших их царствование.

Королева Мод первой обратилась к сыну:

— Мы с его величеством видели сегодня, как вы заступились за свою несчастную жену.

Тут повернулся и король, жестом отпуская присутствующих. Он опять погладил дога и, когда закрылась дверь, произнес:

— Да, мы наблюдали, как вы вступились за Констанцию. Это было благородно и… жестоко. Даже будучи принцем Англии, вы не должны вершить самоуправство, дабы не уподобляться этим нанятым вами волкам, а действовать по христианским законам. Хотя… сколько раз уже вам подобное говорилось. — Он махнул рукой. — Однако в данном случае вы повели себя достойно: и усмирили этих волков-наемников, и защитили даму. Надеюсь, когда Констанция уразумеет, что произошло, это хоть немного послужит примирению между вами.

— Зачем? — резко спросил Юстас. — Какой мне смысл мириться с женщиной, которая уже ни на что не годна, кроме как выть у себя в башне, и которая никогда не подарит мне наследника.

— По вашей же вине, Юстас! — резко произнес король, перестав улыбаться, и только что лучившиеся в уголках его голубых глаз морщинки исчезли. — Это вы жестоко обошлись с Констанцией и покалечили ее. Что ж, остается ждать, что теперь Вильгельм и юная Изабелла подарят нам с Мод внуков и дадут Блуаскому роду наследников.

Юстас смотрел исподлобья.

— Нынче я заступился за Констанцию лишь потому, что эта прирученная мною стая разбойных вояк, этих волков, как вы их назвали, должна помнить, что я в ней вожак. Страх и сила правят миром, но отнюдь не законы. И уж поверьте, ваше величество, подобный метод более действенен, чем ваши попытки пригреть у трона предателей вроде графа Херефорда.

Стефан устало вздохнул.

— Порой вы воспринимаете политику в Англии как полную тиранию. Но вы забываете, что наши вчерашние враги — Херефорд, Глочестер, Солсбери — землевладельцы по закону и старинному праву. И нам следовало расположить к себе Херефорда, ибо он глава сторонников Плантагенета. Дав же ему полномочия, мы отвлекли его от анжуйцев. Я верю, что если бы не его прискорбное недомогание, то непокорный город Вустер уже был бы наш.

— Ха, а по небу мимо вашего окна летали бы свиньи. По крайней мере, это были бы равнозначные чудеса: летающие хрюшки и верный Блуаскому дому Херефорд. Осмелюсь спросить, чем так занемог наш славный Роджер Фиц Миль, что был вынужден снять осаду? У него насморк? Он растянул сухожилия на лодыжке?

— Он действительно болен, Юстас, — подала голос королева. — Скажи ему, Стефан.

И Юстас услышал, как графа Херефорда едва ли не на глазах всего воинства свалил приступ падучей.

— Ну, хоть одна хорошая новость сегодня, — усмехнулся принц. — Дерзкого Херефорда наконец-то покарала десница Господня, отметив его эпилепсией. Что ж, это не предел, но больной Херефорд уже не так страшен для нас. И не так выгоден для Анжу. Но все равно, если бы вы не испытывали жалость к таким особам, как изменник Фиц Миль, вас бы больше боялись и уважали.

— Что толку, если боятся тебя, Юстас, — заметила Мод. — Разве это добавило тебе уважения лордов и церковников? Разве кто-то из них хочет видеть тебя королем?

— Когда я одержу ряд побед в Нормандии, уважения ко мне прибавится. Вы знаете, я веду переписку с Людовиком, которому не нравится усиление Генриха Плантагенета у себя под боком. И еще…

— Я не очень верю, что нормандская кампания вообще состоится. — Король резко поднялся, оттолкнув ластившегося к нему пса. — Пойми, Юстас, англичане устали от войн и они только рады, что анжуйцы увязли в своих проблемах на континенте. Поэтому большинство лордов могут высказаться против того, чтобы выделять войска и деньги на войну в Нормандии. И с кем ты тогда выступишь? С этой бандой безземельных рыцарей-мародеров? С твоими саксами?

— Саксы вам нравились, милорд, когда в прошлом году отвоевывали пограничные крепости у валлийцев, — глядя исподлобья, мрачно изрек Юстас. — Что же касается Нормандии, то мы должны выступить, дабы мальчишка Плантагенет не окреп и не начал стяжать себе славу. И пока я буду сдерживать его на континенте, наш рьяный Генрих не решится соваться сюда.

Король и королева переглянулись. Мод выразительно подняла брови: пусть ее супруг поймет, насколько прав их сын. Но Стефана заботило иное.

— Подобная кампания обойдется нам необыкновенно дорого. Мы не в силах снарядить такое войско.

— Милорд, супруг мой, — неожиданно перебила мужа Мод. — Дайте сказать Юстасу. Мне кажется, у него есть что нам предложить.

И Юстас заговорил, начав с того, о чем он узнал через своих осведомителей, следивших за вельможами в их же замках. Многие из них восприняли прошлогодние войны молодого Плантагенета не просто как набеги; они увидели в нем опытного бойца. Но их симпатию можно поколебать, если нанести сыну Матильды ряд поражений в его владениях. Людовик Французский тоже считает, что с Генриха необходимо сбить спесь, и он готов выступить, объединившись с Юстасом. Что касается английских лордов, то среди них имеется и немало таких, кто ранее имел свои маноры в Нормандии, и они будут не прочь сделать попытку вернуть их. И теперь задуманное предприятие зависит от того, как все это преподнести на королевском совете. Ну а кто будет воевать в Нормандии? Нанятый Юстасом отряд разбойных рыцарей — только первый отряд этого воинства. К тому же, выслав их на континент, он обезопасит дороги Англии от разбойников, даст надежду отличиться младшим сыновьям баронов, которые не имеют ничего, кроме коня и вооружения, а получить собственный надел земли им ох как хочется.

— Все это верно, сынок. — Стефан с теплотой смотрел на принца. — Порой ты мыслишь разумно и с государственным размахом. Но ведь военная кампания стóит недешево.

— Я думал об этом, — произнес Юстас и, подойдя к камину, посмотрел на огонь. Он натянул на пол-лица оплечье, отвернулся, чтобы родители не заметили, как он напряжен. Ибо сейчас ему надлежало сказать о самом главном.

Он начал издалека, заявив, что если избавиться от пары-тройки лордов-изменников, продолжающих хранить верность Анжу, то это будет острасткой и для тех, кто подумывает о Плантагенете. А богатства и земли схваченных предателей могут стать подспорьем для предстоящей войны в Нормандии.

— Все это разумно, — поглаживая свою холеную бородку, заметил Стефан. — Но учти, наши мятежные графы владеют землей по исконному праву, и, захватив кого бы то ни было из них, мы можем настроить против себя остальных.

— А если человек, которого мы захватим, не будет столь могущественен? Разве кто-то из лордов-правителей возмутится этим или же только возрадуется, что чаша сия миновала его самого? Но нам нужно уничтожить человека известного и популярного, который слишком независим, чтобы за него вступился кто-то из лордов, но и который богат настолько, чтобы его владения и деньги — а такой человек должен владеть не одним земельным наделом — стали значительным вкладом в казну. Однако необходимо, чтобы этот человек и впрямь чем-то себя обесславил, тогда это будет выглядеть избавлением от неугодного. И, клянусь Небом, такой человек есть. Он независим уже потому, что Блуаский дом обязан ему и является его должником.

— Прямо идеальный кандидат на проявление монаршего гнева, клянусь Господом! — Король развел руками. — И ты почти уговорил меня, Юстас. Остается только подобрать столь желанную сейчас жертву. Может, у тебя в рукаве припрятано и имя изменника, который станет овцой, отданной на заклание?

— Он говорит про Эдгара Гронвудского, — пряча лицо в мех, негромко произнесла Мод.

Стефан решительно выпрямился. Его голубые глаза стали холодными как лед.

— Забудь, Юстас. Эдгар Гронвудский — наш давний друг и союзник.

— Тем прискорбнее вам будет узнать, что он перешел на сторону вашего врага Плантагенета.

Повисло напряженное молчание. Стефан побледнел прямо на глазах, Мод развернулась и пристально посмотрела на сына. Он стоял перед ними в своей темной длинной одежде как обличающий дух, как посланец дурных известий. И остался спокоен, когда Стефан вдруг резко выпалил, что он не верит в это, что Эдгар всегда помогал своим королям… Деньгами, тут же уточнил Юстас. И это сделало дом Блуа вечным должником выскочки-сакса. Что же касается поддержки короля оружием, то этот барон, прозванный Миротворцем, всегда находит способ, как увильнуть от войны. «Не всегда!» — не уступал Стефан и напомнил, что не так давно Эдгар сумел удержать в Норфолке стремившегося пойти на помощь Плантагенету Бигода. На что Юстас спокойно ответил, что, хоть Эдгар и исполнил приказ короля, он тем не менее не воевал с графом, все обошлось одними переговорами, как привык поступать этот барон-«миротворец». А с Бигодом они и поныне в приятельских отношениях, следовательно, если чаша весов качнется в сторону Плантагенета, хитрый сакс всегда сможет сослаться, что его противостояние Бигоду никогда не доходило до вооруженных стычек. И все же граф Норфолкский и барон Гронвудский, два самых влиятельных лорда в Денло, давние соперники, и Бигод вряд ли пожелает вступиться за него, если Эдгар навлечет на себя королевский гнев. Да и вообще, кто из лордов будет возмущаться по поводу падения гронвудского барона, ведь как бы высоко тот ни стоял, он все же остается выскочкой-саксом, по сути чужаком среди них.

Да, у Юстаса были веские аргументы, и он настаивал, требовал, приводил довод за доводом. И когда королева Мод сказала, что в рассуждениях сына есть крупицы истины, Юстас понял, что мать на его стороне, а уж вдвоем они смогут уговорить короля.

Однако Стефан упрямо заявил:

— Я не отдам вам Эдгара! Он — мой давний друг и никогда не предавал меня.

— Кто нас только не предавал, — устало вздохнула Мод. — Честер, Оксфорд, Линкольн, многие другие. Даже ваш собственный брат Генри Винчестерский и тот одно время поддерживал Анжуйский клан. Однако, Юстас, если ты считаешь Эдгара Гронвудского предателем, то должен обосновать свое обвинение.

Темные проницательные глаза Мод внимательно смотрели на сына. Стефан же опустил голову на сжатые кулаки: он знал, что его сын не станет беспочвенно возводить напраслину на сакса, особенно после того, как сам взялся поддерживать в Англии это племя. Стефану стало горько и страшно. И он вздрогнул, когда сын сообщил, что Артур ле Бретон является гостем в Гронвуд-Кастле и весьма сблизился с саксонским бароном.

Увы, это меняло дело. Стефан и Мод знали, кто такой Артур ле Бретон. Еще этой весной их лазутчики донесли, что Матильда Анжуйская снарядила в Англию одного из своих доверенных рыцарей-госпитальеров. Его звали Артур ле Бретон, он должен был связаться с теми из лордов и церковников, кто готов принять власть ее сына. Также госпитальеру вменялось в обязанность составить список возможных сторонников Анжу, дабы знать, на кого рассчитывать в случае высадки Генриха в Англии. Причем сей рыцарь, как им сообщили, обладал особым даром убеждения. И если Артур ле Бретон стал гостем в Гронвуд-Кастле… Это указывало, что Эдгар готов примкнуть к врагам Блуаского дома.

— Не тот ли это госпитальер, который покалечил нашего славного графа Кента на турнире? — спросила после краткого раздумья Мод.

Стефан вздрогнул и помрачнел. Увы, после того поединка его лучший военачальник так и не оправился: его зрение все ухудшалось, бедняга по сути уже ничего не видел, а Стефан, таким образом, лишился своего верного сторонника и искусного полководца. Не с расчетом ли госпитальер постарался так покалечить графа Кента?

— Почему ты не отвечаешь, Юстас? — резко спросил король.

Принц усмехнулся.

— Не могу утверждать наверняка, однако и такое возможно. Недаром же иоаннит так неожиданно скрылся в дни турнира и даже не ответил на ваше приглашение явиться ко двору. Но учтите, если он у Эдгара, то, возможно, и тот список с лордами-предателями при нем. Он мог показать список гронвудскому барону, чтобы убедить его, и… Думаю, если мы захватим его у Эдгара, то сможем получить и сей документ. И, таким образом, узнать имена всех изменников.

Мод выразительно поглядела на мужа. Ее глаза остро блеснули. Если Эдгар предатель, заметила она, то не стоит сбрасывать со счетов, что этот сакс достаточно состоятелен, чтобы собрать немалое войско. В любом случае его связь с Артуром ле Бретоном свидетельствует о том, что он вполне мог быть переметнуться к Анжу, а значит, его следует захватить и выведать у него все.

— Хорошо, — наконец устало молвил Стефан. — Мне горько узнать подобное об Эдгаре Армстронге, но, видимо, ты прав, Юстас. Но как ты собираешься захватить его? Гронвуд-Кастл — один из самых неуязвимых замков в Англии, противостояние с ним может вылиться в настоящую войну.

Черные мелкие зрачки в бесцветных глазах Юстаса стали колючими, как острия булавок.

— Доверьтесь мне, отец. — Он редко когда так называл родителя. — И клянусь спасением души, много времени у меня это не займет. В случае же успеха выгод будет немало: мои разношерстные отряды получат дело и не будут разбойничать в Оксфорде и его окрестностях, а после взятия Гронвуда мне будет чем их наградить из закромов Эдгара. К тому же я смогу захватить и привезти к вам в цепях госпитальера Артура ле Бретона. Пусть этому ордену и покровительствует сам Папа, однако если иоаннит ввязался в политические дрязги, мы имеем право использовать его и уж найдем способ, как вызнать все о списке с именами изменников. Учтите и то, что Эдгар невероятно богат, и когда на его имущество будет наложен арест, это может поправить многие дела. А сам гронвудский барон…

— С его головы и волос не должен упасть, пока я с ним не поговорю! — Король вскинул указующий перст.

— Аминь. Однако при взятии замка многое может случиться.

Стефан помрачнел, но ничего не сказал. Юстас уже повернулся к двери, когда королева негромко спросила:

— Юстас, а как вы объясните своим саксонским воинам пленение одного из уважаемых представителей их народа?

— Вы хотите, чтобы я думал о саксах? — Принц с презрительной усмешкой взглянул на королеву. — Что ж, мои саксы сражались за меня, пока сам Эдгар был на побегушках у тамплиеров и пропадал по их поручениям. То есть он уже отдалился от них. А саксы вряд ли забыли, сколько я… Слышите, матушка, — именно я! — сделал для них. К тому же я подумываю назначить комендантом Гронвуда своего верного Хорсу. И это покажет, что я могу наградить верного человека… будь он даже саксом.

— А как быть с женой и дочерью Эдгара? — полюбопытствовала Мод.

Но Юстас не ответил. Даже не поклонившись родителям, он стремительно вышел. Громко стукнула тяжелая створка двери.

Король и королева переглянулась.

— Тебе бы немного решительности Юстаса, муж мой, — заметила Мод.

Король вздохнул.

— Хотелось бы верить, что наш мальчик не натворит бед.

Королева промолчала. Но про себя подумала, что, если не станет Эдгара, у них будет меньше кредиторов. И то хорошо.

Глава 8

У маленькой белой собачки леди Милдрэд был усаженный крохотными серебряными бубенчиками ошейник. И они мелодично звенели, когда собачка с лаем носилась за свалянным из шерсти мячиком, каким перебрасывались собравшиеся в соларе Гронвуд-Кастла.

— Мне кидай, мама, мне! — весело кричала Милдрэд, видя, как леди Гита, смеясь, дразнит разошедшуюся собачку, вертя у ее носа мячик. А когда та в пылу заскочила на обтянутые синим шелком колени баронессы, леди едва успела перебросить мяч стоявшему у дверей Пенде.

Солидный сенешаль, похоже, решил, что его госпожа откликнется на просьбу дочери, потому оказался неловок и мяч выскользнул из его рук, покатился по выложенному мозаикой полу под станок с вышиванием. Собачка тут же кинулась за ним, но перехватить у нее игрушку поспешили Артур, Торкель и Рис. Они затеяли настоящую возню под рамой станка с натянутой на ней тканью будущего гобелена, едва не опрокинув ее под шум и смех всех присутствующих.

— Дети, чисто дети! — сотрясалась от хохота Клер. И обратилась к Пенде: — Ну а ты, супруг мой? Кто мог знать, что ты, бывший крестоносец, окажешься столь неловок?

Артуру все же удалось забрать у болонки мячик, и он перекинул его Милдрэд. Смотрел, как девушка поймала его, а потом все же взяла на колени свою маленькую любимицу, отдала ей мяч и стала гладить по длинной шерстке, пока та ворчала, удерживая во рту уже изрядно обтрепанную игрушку, и с задором поглядывала на собравшихся. Милдрэд, как обычно, была вся в черном, но такая веселая, что на нее хотелось любоваться и любоваться. Вот и Артур глядел на нее сияющими любовью, нежностью и страстью глазами. Не так много времени прошло после их тайного свидания в фенах, и юноше порой трудно было скрывать свои чувства.

Гай заметил, как пылко смотрит сын на невесту, и поспешил отвлечь его, отозвал в сторону и стал говорить, что доволен, что Артур настоял, чтобы Рис остался в Гронвуде, а не ушел с остальными на эти полуязыческие гуляния в День Лугнаса. Гаю рассказывали, что там, у Белой Возвышенности, сегодня будет самое разудалое веселье: потасовки и состязания, старинные ритуалы и гадания, а еще много возлияний, пьянства и любовных игр, во время которых невесть что мог натворить столь непредсказуемый человек, как Недоразумение Господне. И так о нем всякое поговаривают, а некоторые оруженосцы барона даже игриво затрагивают Риса.

— Я подумал о том же, сэр, — посерьезнев, отозвался Артур и оглянулся на приятеля, который сейчас вместе с Торкелем пытался повесить на место сорванный с кросен гобелен. — А вот чтобы на праздник отправился наш Метью, настояла сама леди Гита. Она считает его рассудительным монахом, который к тому же достаточно силен, чтобы приглядывать там за расшалившейся молодежью. Хотя, клянусь стопами самого Господа, если там окажется кто-то из сынков тана Бранда, то они наверняка сумеют напоить нашего чревоугодника так, что он продрыхнет где-нибудь под кустом, не мешая молодым веселиться и вытворять все, что они задумали.

Последние слова он сказал достаточно громко, и Эдгар, услышав их, тоже вступил в разговор. Он напомнил, что у сельских жителей свои традиции и во время таких гуляний они ведут себя достаточно разнузданно и беспутно, что и отличает их от людей благородного сословия, коим надлежит всегда помнить о чести и своем высоком положении и тем самым давать смердам пример для подражания.

— Тебе бы следовало тоже отправиться туда, Артур, — заметил барон. — Ты стал бы там моим представителем и мог бы присмотреть за оруженосцами и рыцарями из Гронвуда.

Однако Артур решительно ответил, что ему куда спокойнее оставаться тут, особенно если учесть, что в Гронвуде осталось так мало людей для охраны.

Действительно, ныне в Гронвуде было необычайно тихо. Можно было даже услышать журчание фонтана перед входом в донжон, хотя обычно этот звук терялся среди гомона обитателей большого жилища. Но сегодня люди еще после обеда отправились к Белой Возвышенности, из зала не доносились привычные голоса, даже перекличка оставленных на стенах стражей раздавалась куда реже: пока какой-либо из них обойдет свой отрезок куртины и подаст голос следующему, можно было и песню спеть.

Что Артур и сделал. Сел с лютней у ног Милдрэд и стал перебирать струны.

Никто не ведает, лишь я,

Что взгляд твой сердцу говорит.

И полнится оно теплом,

Все знает, помнит и стучит.

Нам никаких не нужно слов,

Поймем друг друга в тишине.

И мой ответ тебе готов:

Ты знаешь, как желанна мне.

Артур пел для своей невесты, но его слушали все. Умиротворенно, спокойно, задумчиво. Тишина в Гронвуд-Кастле только способствовала тому, что песня звучала особенно проникновенно и мелодично. Оплывал воск на свечах, чуть колебались тени. Хозяевам замка было приятно провести некоторое время в тишине, особенно после недавних суматошных дней ярмарки и бесконечных пиров. И они не ждали никаких неприятностей, учитывая, насколько посетившие Гронвуд знатные гости остались довольны приемом, да и вряд ли в округе нашелся бы нынче хоть кто-то, кого можно было назвать недоброжелателем гронвудского барона. И это славно. Эдгару нравилось, когда в его землях царил мир, он гордился прозвищем Миротворец.

Артур допел, но продолжал перебирать струны; музыка постепенно умолкла, однако молодые люди смотрели друг на друга как зачарованные, словно ведали о чем-то таком, что оставалось их тайной, но до чего не должно быть дела никому из присутствующих. Барон Эдгар это заметил. Он подошел к супруге, которая стояла у открытого окна и смотрела вдаль, легкий ветерок колебал складки ее легкой шали. Уже сгустились сумерки, окрестности заволокло вечерним туманом, лишь у самого горизонта еще розовела полоска заката.

— Как тихо, — произнесла леди Гита, откидывая голову на надежное крепкое плечо мужа. — Я рада, что у нас будет тихий вечер.

— Думаю, что спокойствие до венчания Милдрэд нас не ждет, — отозвался он. — Порой наша девочка смотрит на этого парня так, что я опасаюсь, как бы в один прекрасный день не узнал, что она любит его больше своей чести.

Гита оглянулась на дочь. Девушка все еще держала на коленях высунувшую розовый язычок собачку и что-то негромко говорила Артуру. Однако при этом и впрямь смотрела на него отнюдь не взглядом невинной девы. В ее глазах пылал огонь, в улыбке было нечто откровенно страстное. Гита даже смутилась, словно подглядела некую тайну. Тем не менее она постаралась успокоить супруга: к чему это волнение? То, что эти двое — отличная пара, видно всякому. А во время их отсутствия и Гай, и наставница Клер, и даже преподобная Отилия, у которой одно время гостили обрученные, уверяли, что молодые люди вели себя вполне благопристойно.

И все же, чтобы успокоить супруга, она велела наставнице Клер проводить Милдрэд в ее покои и приготовить ее ко сну, раз уж юная леди отпустила на гуляние всех своих горничных.

После ухода девушки молодые люди тоже удалились: было слышно, как они шутят и смеются, спускаясь по лестнице. Отправился отдыхать и Гай. Пенда сказал, что пойдет проверить, как несут дозор охранники у ворот — внутренних и внешних. Пусть его лорд и считал, что нынче им ничего не угрожает, но Пенда лично хотел удостовериться, что ворота хорошо охраняются, решетки опущены, а мосты надо рвами подняты.

Эдгар и Гита остались в соларе, сидели друг против друга в удобных креслах с высокими спинками, подле них в напольных подсвечниках горели длинные белые свечи, освещая солар ровным золотистым светом. Эдгару и Гите всегда было хорошо вместе, они ощущали умиротворение друг подле друга, да и поговорить им было о чем. Особенно теперь, когда весть о скорой свадьбе их дочери уже разошлась. Супруги намеревались устроить пышное и великолепное празднество, которое, однако, потребует немалых затрат. Но Эдгар не хотел скаредничать, когда речь шла о венчании его любимой дочери, да и с ярмарки они получили неплохую прибыль. Часть вырученных денег он уже переправил в комтурию тамплиеров, где их пустят в дело под неплохие проценты, однако немало оставил в своей казне, собираясь употребить их на свадебные торжества. Леди Гита с удовольствием слушала, что ее муж уже условился о том, что венчание будет проходить в большом соборе города Или, причем обряд совершит сам епископ Илийский. Им же следовало обсудить, кого из знатных гостей пригласить на свадьбу; наверное, стоит отправить приглашение королевской чете, а там, во время торжеств и празднеств, у Эдгара наверняка будет возможность попросить короля за их друга и родича Гая де Шампера.

Гиту воодушевляли подобные планы. Эдгар видел, как она оживилась, рассуждая о том, какие увеселения должны быть на свадебном пиру, как было бы неплохо, чтобы потом молодые обосновались в усадьбе Незерби — и недалеко от Гронвуда, и возможность быть вполне самостоятельными, и…

Ее оживленная речь была прервана неожиданно раздавшимся у ворот замка звуком рога.

— Похоже, стражники подают сигнал о прибытии в Гронвуд какого-то гостя? — удивился барон.

Гита не почувствовала беспокойства, и Эдгар, стараясь не тревожить ее, вышел из солара, чтобы вызнать у Пенды, кто мог явиться к ним в столь неурочный час. Но в глубине души барон напрягся: бесспорно, Гронвуд-Кастл — неприступная крепость, однако сейчас тут так мало людей… И кто бы ни был прибывший, разумнее отказать ему в приеме.

Однако того, что в Гронвуд прибыл такой гость, Эдгар не ожидал. Он уже стоял у выхода в донжон, когда к нему примчался запыхавшийся Пенда и сообщил, что в замок приехал сам принц Юстас во главе большого отряда.

Эдгар был удивлен, но успокоился. Он был другом королевской семьи, да и принять у себя наследного принца — великая честь для Гронвуда. Поэтому он повелел Пенде поспешить к барбакану, опустить мосты и отворять ворота.

Верный сенешаль замешкался лишь на миг.

— Милорд, напомню, что с его высочеством прибыло немало вооруженных воинов. А замок сейчас по сути пуст.

Но Эдгар не заметил тревоги в его голосе, истолковав уточнение по-своему:

— Что ж, возможно, из-за этого у нас прибавится хлопот. А ты, после того как впустишь его высочество, поспеши распорядиться, чтобы в кухне разожгли печи и приготовили Юстасу и его людям что-то из снеди.

Он посмотрел, как Пенда, тяжело переваливаясь при своей внушительной комплекции, побежал к воротам, а сам вернулся в большой зал. На пороге он увидел столпившуюся горстку слуг, даже заметил среди них и этого неприятного Риса, вызывавшего в нем чувство легкой оторопи. Не будь рыжий валлиец оруженосцем Артура, он бы с удовольствием указал ему на дверь.

Сейчас именно Рис первым обратился к барону своим высоким, ломающимся голосом:

— Я правильно понял, милорд? В Гронвуд-Кастл прибыл сын короля?

Эдгар ограничился кивком. И тут же забыл о Рисе, когда тот бегом кинулся куда-то вглубь покоев. У барона же были иные заботы: он приказал кое-кому из слуг поспешить к гостю, принять у него и его свиты лошадей, другим велел зажечь побольше факелов, распорядился, какой покой приготовить для принца. Хорошо, что Гита еще не спала, и, когда жена появилась на верхней площадке лестницы, он, сообщив новость, принялся обсуждать, кого из челядинцев поставить в услужение к королевскому сыну. Решили, что это будет Торкель, и молодой сакс, узнав о решении барона, так и расцвел гордой улыбкой.

Когда в зал вбежал Артур, на ходу вправляющий рубаху в штаны, Эдгар лишь мельком отметил, что того, похоже, вызвал Рис — этот странный тип бежал следом за юношей, и лица у обоих были взволнованными.

— Я узнал о прибытии принца Юстаса, — кинувшись к Эдгару, заговорил Артур. — Разумно ли впускать его, милорд? Да еще со столь сильным отрядом.

Эдгар был удивлен его озабоченностью, но не придал ей значения. Артур же напряженно смотрел в сторону открытого входа в донжон. Было слышно, как где-то со стороны въезда в замок грохочут цепи — это опускали первый мост в Гронвуд.

— О, Всевышний! — Артур побледнел. Он бросился к барону, схватил его за руки. — Ради самого Неба, сэр!.. Вы впускаете к себе страшного врага! Святой кровью Христа умоляю, велите хотя бы поднять второй мост, прикажите запереться и пошлите всех имеющихся в вашем распоряжении людей на стены.

— Что за вздор! — Эдгар высвободился из хватки рыцаря. Он был возмущен и разгневан. — Вы еще не хозяин в Гронвуде, молодой человек. И мне виднее, кого тут принимать.

Артур перевел взгляд на стоявшую рядом баронессу. Леди Гита тоже выглядела недовольной, но поскольку она всегда благоволила к нему, он обратился к ней, стал убеждать, что им не следует доверять принцу Юстасу, что для него нет ни человеческих, ни божеских законов, и если он приехал среди ночи в Гронвуд, да еще когда замок пуст, да еще в сопровождении столь значительного эскорта…

— А вы бы хотели, чтобы королевский сын прибыл к нам в одиночестве? — Гита возмущенно отвернулась от него.

Артур был в отчаянии. Извне уже слышались звуки множества стучавших по мосту подков, во внешнем дворе раздавались громкие голоса. Юстас приближался, и хозяева замка сами впустили его! Они не понимали странного поведения Артура, не воспринимали его слова всерьез и вели себя так… как и должны были бы вести. Как верные вассалы Блуаского дома. Но они даже не подозревали, на какое коварство способен принц. И не знали, что он желает заполучить их дочь.

И юноша в отчаянии вскричал:

— Велите закрыть вторые ворота! Умоляю. Ибо Юстас приехал, чтобы забрать Милдрэд!

Супруги замерли, но никаких приказов не отдали. А он кидался то к Эдгару, то к леди Гите, пытался быстро и сумбурно объяснить, что Юстас и ранее добивался их дочери, он силой забрал ее из монастыря в Шрусбери, не скрывая, что возжелал ее, и тогда Артуру пришлось похитить девушку у принца. Но и потом Юстас преследовал гронвудскую леди, они скрывались… Да ради Милдрэд принц был даже готов взять анжуйскую крепость Девайзес, где она тогда укрылась.

— Не мелите вздор, юноша, — резко оборвал его Эдгар. — Милдрэд бы поведала нам о подобном. К тому же она недавно встречалась в Лондоне с его высочеством, он держался с ней вполне учтиво, как и она с ним.

И тут рядом возник Гай.

— Эдгар, Артур не врет. Вели немедленно поднять второй мост!

Эдгар оставался спокоен. И тогда Гай принялся торопливо объяснять, что Юстас и впрямь возжелал гронвудскую леди, что он похитил ее с острова Уайт, причем повелел убить как ее свиту, так и охранников-тамплиеров. Девушку бы ничто не спасло, если бы Юстас в то время не был отвлечен известием о вторжении Генриха Плантагенета. И Милдрэд бы все рассказала, но ее принудили поклясться и молчать. Гай уверен, что к этому ее принудил Генри Винчестерский, к которому обратилась за помощью девушка. Епископ же сделал все, чтобы дело не получило огласку. Он помог юной леди, но с условием, что она все скроет. Однако и потом Юстас охотился за дочерью Эдгара. Если бы не Артур, они бы, наверное, так и не узнали, куда пропала их девочка. Поэтому прибытие принца может принести им немало горя… а девушке особенно.

Последние слова Гай почти выкрикнул, а затем встряхнул Эдгара в надежде, что тот так лучше поймет.

— Пусть Милдрэд сама подтвердит твои слова, — заявил Эдгар и вырвался из его рук. — Немедленно пошлите за ней.

— Нет! — закричал Артур. — Если Юстас увидит ее, она пропала. Спасите ее, милорд, ради Пречистой Девы! Спасите свое дитя от чудовища, какое возжелало ее.

Теперь испугалась и Гита, стала просить Эдгара послушать их. Барон еще колебался. Перед сыном своего короля не так-то просто закрыть ворота. Да и ранее Юстас всегда был благосклонен к нему.

И тут в донжон, отдуваясь, вбежал Пенда.

— Эдгар, я видел с принцем Хорсу. И еще: принц оттеснил наших людей от башни барбакана и поставил там своих.

Эдгар вздрогнул. Глаза его расширились.

— Немедленно поднять мост! Решетка… Скорее опустите ее!

Он сам кинулся к воротам, но, не добежав, остановился посреди двора, стал отступать. Ибо понял: они опоздали. И хотя мост по его приказу стали поднимать, Юстас и его свита уже были прямо перед ним; в руках воинов горели факелы, и в их свете было видно, как люди принца карабкаются на тяжело поднимающийся конец моста, как они ринулись под решетку, которая уже опускалась, как им бросили какое-то бревно, и они успели поставить его под решеткой, так что она уперлась в его ствол, дрогнула и застыла. А люди Юстаса уже бежали к вращавшим ворот моста охранникам Эдгара. В отблеске огней мелькнула сталь выхваченных клинков, раздались крики.

Будь у Эдгара в Гронвуде больше воинов, он бы послал их вперед и они смогли бы отбить прорвавшихся в замок людей Юстаса. Но таковых не было, стражников у ворот зарубили, на зависший конец моста взбирались все новые солдаты принца, и вскоре мост стал опускаться. Сейчас они поднимут и решетку. Со своего места Эдгар видел Юстаса, который успокаивал вздыбившегося коня. Тот тоже заметил Эдгара, что-то крикнул ему, но среди шума трудно было разобрать его слова.

— Немедленно все ко мне! — закричал Эдгар оставшимся у ворот охранникам. — В башню, скорее!

Он взбежал по ступеням, впервые пожалев, что был излишне самонадеян, когда решил соорудить лестницу в донжон из камня. Это было представительно и красиво, однако теперь обитатели замка были лишены последней возможности отрезать путь врагам, как поступили бы, убрав деревянную лестницу, если бы таковая имелась. Оставалось только рассчитывать на массивные двери в донжон. Эдгар приказал своим людям спешно закрыть обитые крест-накрест железом створки, всем вместе налечь на них, захлопнуть и вставить засовы в пазы.

Эдгар повернулся и посмотрел на собравшихся. Он видел их взволнованные лица. Седой, но еще крепкий Пенда, юркий валлиец Рис, растрепанный Артур, взволнованный Торкель, решительный и суровый Гай, еще несколько слуг. Он посчитал их на ходу: человек пятнадцать прислуги, среди которых три женщины и пятеро успевших заскочить со двора охранников. Увы, этого было слишком мало, чтобы противостоять людям Юстаса, если тем удастся разбить двери в донжон.

А еще Эдгар увидел стоявшую в стороне леди Гиту. Белая шаль сползла с ее головы, в свете факелов ее высоко зачесанные светлые волосы будто испускали сияние, а глаза были расширены от страха. Она закусила губу, сдерживая слезы, поэтому казалась относительно спокойной среди окруживших ее женщин, которые начали голосить.

Эдгар шагнул к жене.

— Поспеши к Милдрэд, родная. Мы тут… попробуем договориться… Но ты с девочкой должна укрыться.

Он говорил негромко, к тому же его речь заглушали раздававшиеся позади сильные удары в дверь и громкие вопли наседавших. Гита взглянула туда, но Эдгар сжал ее руку, заставляя выслушать его.

— Отведешь девочку в тайный ход в читальне. О нем мало кто знает, и вас там не обнаружат. Мы же попробуем продержаться. Возможно… Я все еще надеюсь, что это лишь недоразумение. Подстрекательство Хорсы, который ныне в чести у Юстаса. Я попробую переговорить с сыном короля. Если же дело и впрямь касается нашей дочери, то я постараюсь убедить его, что Милдрэд тут нет, что она со всеми на празднике у Белой Возвышенности. Ты же пока спрячешь наше дитя. Ты сделаешь это, моя Гита?

Он говорил с женой на удивление спокойным тоном, странно контрастирующим со стоявшим вокруг шумом и напряжением. И это подействовало на леди Гиту. Она все поняла, кивнула и направилась к выходу.

Только после этого Эдгар повернулся к своим людям и принялся отдавать распоряжения. Большинство из них были без доспехов, и он приказал снять со стен большие турнирные щиты. Торкелю велел принести мечи из тех, что хранились в замке. Затем увидел Риса, который уже откуда-то притащил лук и стрелы. Удары в дверь усилились, и Эдгар понял, что напавшие пытаются вышибить ее тем бревном, каким ранее подперли решетку. Сколько выдержит дверь? Никогда прежде им не доводилось проверять ее на крепость перед тараном. Эдгар осознавал, что ситуация ужасная, однако он всегда умел находить с людьми общий язык, на что надеялся и сейчас.

— Гай, вооружи всех и держи тут оборону. Забаррикадируйте двери, подоприте их всем, что попадет по руку. А я поднимусь на галерею, что над входом, и попробую переговорить с Юстасом, узнать его намерения.

— Это очень опасно, — произнес Гай и подал другу большой щит, чтобы тот мог укрываться за ним во время переговоров. — И помни: Юстасу нельзя доверять.

Эдгар только кивнул и кликнул с собой Риса. Барон уже знал, что тот меткий стрелок, и пока они поднимались, предупредил, что, если он даст приказ, пусть Рис убьет сына короля. Без своего предводителя люди Юстаса не будут столь решительны. Думать об остальном сейчас не следовало. Но когда они вышли на галерею и Эдгар из-за колонны увидел возле принца восседавшего на коне лысого худого мужчину, он добавил:

— Или ты убьешь Хорсу.

Почему-то вспомнилось, как святая мать Отилия настаивала, чтобы Хорсу не допускали в Гронвуд, что с ним придет беда…

Тем временем леди Гита поднималась по винтовой лестнице в верхние покои. Свет от ее факела освещал шероховатую поверхность стен за каждым поворотом, но вот впереди появился ответный отсвет, и вскоре она увидела спускавшихся навстречу дочь и поспешавшую за ней мистрис Клер. Похоже, обе уже приготовились ко сну и теперь, набросив кое-какую одежду, торопились узнать, что за шум поднялся в замке.

Леди Гита, остановившись, смотрела на свою девочку. Распущенные и уже расчесанные волосы Милдрэд ниспадали поверх опушенного мехом темного халата, глаза возбужденно блестели, темные брови были нахмурены. Она была очень красивой, и Гита вспомнила, как ранее гордилась красотой своего ребенка. Теперь же баронесса понимала, что яркая внешность дочери служила и приманкой. Несмотря ни на что, Гите хотелось верить, что все это лишь недоразумение, ибо то, что говорили о Юстасе, было слишком опасным… и чудовищным. Гита не верила, что Юстас решится пойти против союзника своего отца, который столько сделал для Блуаского дома. И все же, едва она произнесла имя принца, лицо Милдрэд исказилось от страха, она пошатнулась, припав к стене, едва не выронила факел, который успела перехватить Клер.

— Итак, это правда, — осевшим голосом произнесла баронесса, чувствуя, как сжалось сердце, словно его сдавили холодными клещами. — О, девочка моя, если бы ты сказала нам раньше… если бы не таилась… О, тогда бы отец не впустил Юстаса в Гронвуд.

— Он уже здесь? — шевельнув побелевшими губами, глухо спросила девушка.

— Мы успели закрыться в донжоне. И постараемся продержаться столько, сколько это будет возможно. Есть надежда, что шум в замке привлечет внимание и к нам придет подмога. Ведь захват Юстасом замка союзника противоречит всем рыцарским законам.

— Юстас не рыцарь, мама. И… И… Я ведь думала, что все уже позади. Что он оставил меня в покое!

Последние слова она произнесла почти истерично, ее всю трясло. Но Гите надлежало оставаться спокойной. И она велела им следовать за ней в читальню. По пути Клер спросила, где ее Пенда. Там же, где и остальные мужчины, — внизу, в зале. Они готовятся к обороне. Или к переговорам, добавила баронесса, прислушавшись к звукам и различив голос мужа, что-то втолковывавшего людям принца. А еще Гита подумала, что если вместе с принцем явился Хорса, то ей, возможно, имеет смысл попробовать поговорить с ним. Гита знала, что все еще небезразлична Хорсе, что способна повлиять на него.

Она думала об этом, пока вела за собой дочь. Только в читальне Гита заметила, что с ними уже нет Клер. Не особо задумываясь на этот счет, баронесса подтолкнула Милдрэд к стене, передала ей факел и, откинув край гобелена, попыталась нащупать спрятанный в кладке рычаг. Нажала на него — и стена с глухим звуком начала поворачиваться. При отблеске факела женщины увидели темный проем, уходящие вниз ступени и свисающую сверху паутину.

Баронесса жестом указала дочери на открывшийся взору проход.

— Укроешься тут. И что бы ни произошло, не высовывайся. Если все обойдется, я приду за тобой. Если же…

Тут она умолкла, нервно проглотив подкативший к горлу ком.

— Если что, мама?

И баронесса резко закончила:

— Если случится дурное, если мы не справимся до того, как подоспеет помощь, то и тогда ты должна укрываться тут. Ибо Юстас прибыл за тобой.

Милдрэд тихонько заплакала.

— О, если бы я нарушила клятву! Если бы не побоялась поссорить отца с королевской семьей… Но я так опасалась, что это доставит ему неприятности…

— Вот и доставило. А теперь сиди тут и… Сама поймешь, что надо делать. В крайнем случае тихо спустишься вниз и постараешься незамеченной ускользнуть из замка.

Она почти втолкнула дочь в проем, дала ей факел.

— А вы, матушка? — цепляясь за нее, спросила рыдающая девушка. — А мой Артур? И где отец?

— Мужчины там, где им и надлежит быть. Я же попробую повлиять на Хорсу. Это с ним пришла беда в Гронвуд. Святая настоятельница Отилия была права.

Она нажала на рычаг, посмотрела в закрывающийся проем и дочь с факелом в руке. И молча перекрестила ее. Потом стена стала на место, баронесса набросила на нее гобелен и отошла к окну. Отсюда, сверху, она видела залитый огнями многочисленных факелов двор, могла рассмотреть собравшихся перед крыльцом всадников. Юстаса она не столько узнала, сколько различила по его черной накидке с капюшоном. А рядом с ним на коне гарцевал Хорса. О, как же Гита ненавидела его в этот миг! Ненавидела его мерцающую металлом длинную кольчугу, его костистое лицо под блестящим шлемом. А ведь еще недавно она его жалела, считая смирившимся и разочарованным во всех своих начинаниях.

А еще она заметила, как многие из прибывших с принцем воинов расхаживают по ее двору, выбивают двери в расположенных вдоль стен кладовых, как они направились в гронвудскую часовню. Они уже чувствовали себя тут хозяевами, хотя донжон был еще не в их власти, даже удары тарана как будто прекратились. Баронесса вслушалась в голос мужа. Он что-то говорил о Юстасе, который вторгся в замок своего сторонника и творит тут бесчинства, что вряд ли расположит к сыну Стефана лордов, особенно в нынешнее время, когда многие из них еще не определились, стоит ли поддерживать Юстаса как наследника Стефана, и подумывают о молодом Плантагенете. В ответ принц что-то кричал, говорил, что ему известно о том, что Эдгар сам переметнулся на сторону врагов короля, что он ведет переговоры с анжуйцами и принимает в Гронвуде посланцев от Матильды. Какая чушь!

Это же отвечал и Эдгар. Он сказал, что не запятнал своей чести, что если Юстас отзовет своих головорезов и оставит Гронвуд-Кастл, то он сам выйдет к нему и они все обсудят. На иное он не согласен. Особенно теперь, когда большинство его людей отправились сопровождать леди Милдрэд на праздник Лугнаса и в замке совсем мало охраны. Гита заметила, как при этом сообщении Юстас будто отступил, но Хорса что-то говорил ему, настаивал, а потом громко прокричал, чтобы воины продолжили таранить ворота, что они ворвутся в донжон и сами убедятся, где юная леди, а заодно и предатель Артур. Артур? Гита была удивлена, что они упомянули сына Гая. Но не успела обдумать эту мысль, увидев, что Хорса вдруг сильно махнул факелом и его конь, встав на дыбы, заржал, а затем рухнул на плиты двора, придавив собой всадника.

И тут же она заметила, что, пока велись переговоры, часть людей принца вскарабкалась на галерею, откуда барон разговаривал с Юстасом. В темноте этого никто не увидел, и теперь они появились на перилах, правда, тут же стали падать, сраженные меткими выстрелами. На галерею тоже полетели стрелы, послышались крики.

Гита в ужасе прижала ладони к щекам, глядя, как солдаты тащат к галерее лестницы, карабкаются, падают. Опять возобновились удары тарана и все пришло в движение.

Гита опустилась на колени и молитвенно сложила ладони:

— О, Пречистая Дева, заступись! Сохрани и помилуй мой дом, моих близких… мое дитя.

Затем она встала и решительно направилась к выходу.

Внизу Эдгар тащил с галереи раненого Риса. Парень едва не подстрелил Хорсу, но того прикрыла вздыбившаяся от взмаха факела лошадь. Потом Рису было не до Хорсы — он посылал стрелы, сбивая внезапно ворвавшихся на галерею людей принца. Правда, и валлийца задели, метнув копье, и теперь Рис слабо стонал, пока барон тащил его, прикрываясь большим турнирным щитом.

— Пенда, пошли стрелков на галерею! Там пытаются взобраться и…

— Я видел. Будем отбиваться, — спокойно ответил тот. И обратился к жене: — Шла бы ты отсюда, голубушка.

— Я останусь с тобой, — упрямо мотнула головой Клер. — Людей с вами мало, а я все-таки на что-то годна.

И с этими словами она приняла у барона раненого Риса и, почти взвалив парня на себя, потащила к столу на возвышении. Затем она уложила его и принялась осматривать торчавшее из бедра копье. Оно вонзилось возле паха, рана сильно кровоточила, однако, когда Клер хотела осмотреть саму рану и начала стаскивать с валлийца штаны, тот вдруг стал сопротивляться, отводил ее руки и умолял оставить его в покое. Но затем Клер решительно рванула копье, и Рис попросту потерял сознание. Вот тогда-то Клер и раздела его. Может, и удивилась, но не очень — не до того было. Приложив к ране валик из свернутого в рулон покрывала, Клер занялась перевязкой, лишь порой оглядывалась на происходящее сзади.

В зале царила суматоха. Те, кто не был воином — несколько слуг и женщины, — продолжали удерживать баррикаду у дверей. Все, кто мог пустить в ход оружие, поспешили на галерею, куда все еще пытались взобраться захватчики. Среди хозяйственных построек они обнаружили длинные лестницы и теперь приставляли их к галерее, карабкались по ним. Но и защитники донжона не сплоховали — они успевали обстреливать тех, кто находился внизу, и отбивались от лезущих наверх людей принца. Сенешалю Пенде, этому былому крестоносцу, еще не растратившему свои силы, удалось упереться в перекладину лестницы длинной рогатиной и повалить ее со всеми стоявшими на ней солдатами. В воодушевлении Пенда закричал, размахивая рогатиной. И тут же тихо осел, когда стрела вонзилась ему в ключицу у горла. Но он был еще жив, и молодой Торкель бережно усадил его под перила галереи.

Взволнованный Эдгар склонился над старым слугой, увидел, откуда торчит стрела, и понял: это конец. Барон тихо застонал от горя. Пенда был с ним с самого детства, всю его жизнь, он уже давно не считал его слугой, скорее другом.

Пенда тоже неотрывно смотрел на своего лорда. И Эдгар, сдерживая невольный всхлип, стал говорить, чтобы тот держался, что сейчас он отправит Торкеля за подмогой Гронвуду. Если парень сумеет выбраться и поспешит в любой из окрестных маноров… или даже к самой Белой Возвышенности…

— Да я смогу, я справлюсь! — рванулся Торкель, но Пенда, напрягшись из последних сил, удержал его. Прошептал, по-прежнему не сводя глаз с Эдгара:

— Не отправляй никого. У тебя тут каждый человек на счету, а в городке люди уже сообразили, что на замок напали. Там найдут, кого отправить.

Пенда уже захлебывался кровавой пеной, глаза его застилала пелена, и он не услышал, как Гай, находившийся рядом, произнес, что вряд кто-то поспешит за подмогой, не до того им. И указал рукой на зарево за стенами замка.

— Похоже, там все подожгли. И люди сначала будут спасать свое добро, своих близких.

Артур, отправив вниз очередную стрелу, в отчаянии опустил лук. Что ж, его последний выстрел был удачен — сразил одного из вояк принца, отходивших с тараном для разбега. А как бы хотелось подстрелить самого Юстаса! Но принц, когда все началось, успел укрыться в гронвудской часовне и оттуда, из укрытия, отдавал приказания. А вот Хорса, казалось, и самого черта не боялся, он успевал повсюду, хотя и заметно прихрамывал. Он то и дело выкрикивал приказы: заменить очередного павшего и продолжать таранить, вновь установить лестницы и карабкаться наверх, стрелять в защитников замка. Артур с ненавистью посмотрел на него и в досаде отбросил лук. Увы, стрел уже не осталось, а оружейная, где хранились боевые припасы и оружие, сейчас находилась во власти захватчиков.

— Отступаем в донжон, — приказал Эдгар.

Они успели укрыться за дверью, поспешили подпереть ее принесенной снизу из зала лавкой. В этот миг сверху стали сыпаться осколки большого витражного окна, послышался звон разбиваемых стекол. В образовавшиеся проемы наступавшие бросали зажженные факелы, и в зале сразу запахло дымом. И хотя каменный пол не пострадал, тростниковые циновки на полу загорелись. Люди, кашляя от дыма, спешно пытались затоптать их. А в дверь донжона продолжал неумолимо бить таран. Огромные створки ходили ходуном, так что сотрясалась вся наваленная у двери баррикада.

К Эдгару подскочила Клер.

— Где мой Пенда?

Она была всклокочена, ее темные, с проседью волосы, выбившиеся из узла, прядями свисали вдоль лица, щека была расцарапана осколком стекла.

Эдгар не стал отвечать, приказал женщинам перенести раненых из зала в верхние покои. Сам же не сводил взгляда с двери в донжон, видя, как тяжелое бревно уже разбивает доски, как гнутся крестовины металлических скоб, как под напором содрогающихся створок рушится баррикада. Сколько у них еще времени? Что можно сделать? Да и в верхнюю, выводящую из галереи дверь уже ломились. Но там хотя бы нет тарана. Эдгар, надеясь, что у них еще есть некоторое время, отдал приказ воинам укрыться за тяжелыми щитами и с оружием в руках постараться задержать тех, кто попытается прорваться в пролом главной двери. Ах, если бы знать, что весть о событиях в Гронвуде уже пошла по округе! Тогда есть надежда, что прибудет подмога. А еще Эдгар отчаянно надеялся, что если они сдержат первый натиск, то он все же попробует возобновить переговоры и выяснить, что можно предложить Юстасу в обмен на жизнь своих людей. Но только не Милдрэд! Только не дочь!

Эдгар огляделся. Рядом с ним стояли человек десять. У всех напряженные решительные лица, никто из них не отступит. И рядом Гай. Они быстро переглянулись, и Гай подмигнул ему, вытирая сжимавшим рукоять меча запястьем кровоточащую скулу. Подле него стоял Артур. Лицо суровое, глаза горят. Он тоже почувствовал взгляд барона, повернулся и вдруг подмигнул столь же лихо, как и Гай. Ну и похожи эти двое! Оба решительные и бесстрашные. Эдгар даже улыбнулся парню. Ну, этот никому не позволит отнять у него невесту!

Артур успел улыбнуться в ответ. Крикнул сквозь шум и грохот:

— Сейчас у нас начнется веселье! Клянусь спасением души, мы еще им покажем, на кого напали!

Да, он славный парнишка. Как бы у них все могло хорошо сложиться с Милдрэд…

И тут Эдгар едва не обезумел, заметив рядом Гиту.

— Я же велел тебе укрыться с дочерью!

— Она в укрытии. А я…

— Ко всем чертям! Убирайся!

Она опешила от подобной грубости, но Эдгару было не до того. Он видел, что баррикада вот-вот рухнет, толстый ствол уже пробил доски, снаружи слышался торжествующий вопль наседавших. И все же Эдгар в какой-то миг оглянулся, чтобы удостовериться, что жена послушалась его наказа. Увидел, как она, подхватив длинные юбки, взбегает по лестнице.

И тут случилось то, о чем он в этой суматохе забыл. У ведущей на галерею верхней двери упала подпиравшая ее скамья, покатилась с грохотом по ступеням, задев и повалив Гиту. Женщина пыталась встать, но створки двери на галерею распахнулись, в зал ворвались воины, и Гита оказалась прямо перед ними. Ее тут же схватили, она стала биться в их руках.

Эдгар бросился к ней.

— Нет! — вырвался из его груди дикий рык.

Он не заметил, как в одно мгновение пересек зал и схлестнулся со сбегавшими по лестнице врагами. Первого зарубил почти с лёта, с силой опустил меч на голову второго. Он прорывался сквозь них, как секач сквозь свору борзых, разбрызгивая кровь, расталкивая тела. Ему необходимо было спасти свою жену!

В пылу схватки Эдгар не обратил внимания на то, что двери зала разлетелись после очередного удара и в образовавшийся пролом прямо по обрушившейся баррикаде стали пробираться люди принца. Но тут же наткнулись на ряд щитов и яростный отпор охранявших вход защитников во главе с Гаем, которым даже удалось оттеснить ворвавшихся. Они разили любого и вскоре завалили трупами образовавшуюся брешь, по сути остановив натиск. Однако сзади на них теперь напали разбойники, пробравшиеся через галерею, и защитникам пришлось отступить. Сражались они отчаянно.

И тут Гай увидел, что леди Гиту оттащили к одному из каминов и окружили. Эдгар устремился к ней, но на него насели сразу несколько человек, и, несмотря на то что он отважно сражался и почти пробился к ней, они были окружены. Если им не помочь…

Гай крикнул сыну:

— Артур, веди людей наверх! Вы сможете сдержать их в узком проходе. А я к Эдгару и…

Он не договорил, почувствовав сильный удар в бок. Отброшенный к стене, Гай машинально провел рукой по телу и наткнулся на торчавший из-под ребер кованый наконечник болта. Ох, как некстати!..

И все же Гай заставил себя выпрямиться, рванулся к окруженному со всех сторон Эдгару, отбил чью-то атаку, столкнулся с кем-то щитами, подсек снизу. Он кричал и рычал от боли и ярости, он задыхался. Затем Гай увидел, как кто-то из воинов Юстаса кинул в Эдгара тяжелое кресло, и тот, потеряв равновесие, оступился. В тот же миг его меч был выбит сильным ударом длинной саксонской секиры. Гай даже понял, что на Эдгара вышел сам Хорса.

Что было дальше, ему некогда было смотреть. Он отбивался, с ужасом ощущая, как слабеет и вот-вот рухнет. Но не рухнул. Чье-то крепкое плечо не дало ему упасть, его тащили, толкали, принуждая подниматься по лестнице из зала. Артур! Как же он дрался, как разил их, давая Гаю уйти! Когда уже на самом верху лестницы Гай опустился на колени, Артур кинулся на напиравших противников и, прикрывшись большим щитом, толкнул их так, что воины стали падать и валить идущих вслед за ними. Они скатились по ступенькам, дав им некоторую передышку, и Артур успел взбежать наверх, подхватил осевшего Гая, почти вынес в проем. Люди Эдгара, прикрывая их отход, пятились, продолжали отбивать удары, падали…

Ступеньки лестницы стали скользкими от крови, наседавшие переступали через тела защитников, но те, даже раненые, продолжали хватать их за ноги, вгрызались, валили. В тесном проходе образовалась свалка, и это дало Артуру возможность уложить Гая в какой-то узкой нише в стене, а сам он кинулся на помощь своим. Гай стиснул зубы и старался не думать, что пробивший ему внутренности болт несет смерть. Он не мог пока умереть. Пока… Ибо знал, что Артур еще вернется. И тогда он скажет ему самое главное. Он запретил себе думать, что мальчишка не придет, не успеет прийти… Такой, как этот парень, и самого черта остановит! Он — его сын!

Артур и впрямь сражался так, что смог потеснить нападавших. Крикнул кому-то из последних защитников, чтобы уходили, чтобы спасались… если такое возможно. Да и не очень удобно было сражаться скопом в узком проходе лестницы. Как и положено, лестница была устроена так, чтобы оборонявшимся было удобнее рубить того, кто пытался подняться. И Артур сумел воспользовался этим преимуществом. Он подобрал чей-то меч, и теперь у него было два клинка: одним он работал как щитом, отводя выпады, другим, длинным мечом, доставшимся ему от госпитальера, разил ловко и уверенно. Артур сейчас не помнил, когда перенял у Гая эту манеру сражаться двумя руками, но бился он так, что наступавшие падали, катились вниз по ступенькам, мешая подниматься следующим. В какой-то момент Артур вдруг отметил, что враги больше не спешат напасть, они отступили, и теперь ему приходилось шагать по телам, чтобы достать их.

И тогда он остановился, посмотрел на них сверху вниз. Окровавленные мечи угрожающе подрагивали в его руках. И еще он увидел страх в глазах своих врагов.

— Уходим! — крикнул один из них. — Замок уже наш, а этого черта пусть убьет кто-нибудь другой.

Они попятились, исчезли за поворотом стояка, который обвивала лестница. Какое-то время были слышны их торопливые шаги, сопение, бряцание металла. Потом стало тихо.

Артур устало прислонился к стене, прижался к ее шероховатой поверхности лицом. Где-то сбоку горел факел, но света было так мало, что Артур только теперь отметил, что они, по сути, сражались в темноте. А еще подумал о том, что на нем только кольчуга госпитальера, а подкольчужницы нет, и хотя ее звенья выдержали удары, там, где его все же задели, они впечатались в тело и жгли, как огнем. Тем не менее он остался невредим, только очень устал. Артур вдруг вспомнил, что эту кольчугу успел притащить ему Рис до того, как все началось, и он надел ее почти машинально. Проклятие, а где же, во имя Неба, сам Недоразумение Господне? Артур смутно припомнил, что вроде бы раненого приятеля унесли наверх женщины.

Еще он подумал о Милдрэд. Как хорошо, что Эдгар поторопился ее услать… или спрятать. Значит, она в безопасности. А вот сам барон попал в руки людей Юстаса. Хочется верить, что безбожный принц все же не тронет давнего союзника своего отца. Хотя… Артур почувствовал, что боится продолжать думать об этом. Как и страшится думать о судьбе леди Гиты. Все, что он сейчас мог, это поспешить к Гаю. Тот ранен, и Артуру следует попытаться помочь ему.

Черного Волка он обнаружил там же, где и оставил, — в нише стены, в какой обычно хранят подставки для светильников. Артур присел подле Гая на корточки. Тут было темно и можно было не опасаться, что их обнаружат.

— Волк, ты слышишь меня? — шепнул он, нащупывая в темноте его руку. Но наткнулся на острие болта в теле друга и похолодел: после таких ран не выживают. Да и жив ли Гай?

— Волк, ответь мне во имя Господа!

— Ты пришел, мой мальчик, — слабо прошептал Гай, и Артур с ужасом уловил в его горле глухое клокотание. Потом Гай закашлялся, сплюнул кровь. Артур заговорил:

— Ты потерпи немного, старина, сейчас я что-нибудь придумаю. Найду кого-нибудь, тебя перевяжут и…

— Погоди, Артур. Мне надо успеть сказать тебе… Хорошо, что тут темно, иначе бы мне стыдно было смотреть тебе в глаза. Ибо я виноват перед тобой. Я не признавал тебя, а ведь ты мой сын. Слышишь, чертенок, я твой отец, я породил тебя, но так долго не знал об этом… Это все Риган, моя сестра. Она все выяснила и сообщила мне доказательства. А еще раньше… почувствовала своим сердцем. Она у тебя хорошая тетка, Артур. А я… — Глухой удушающий кашель не давал ему говорить. — Я стыжусь, что отрекался от тебя. Сможешь ли ты простить меня, сын?

Артур, казалось, онемел. Отец? Почему-то он подумал, что так оно и должно было быть. Да, Гай отталкивал его. Но сколько же он для него сделал!

— Артур, ты прощаешь меня? Ты принимаешь такого отца, как я? Ты станешь Артуром де Шампер?

— Да, — только и смог выдавить из себя юноша.

— Слава Богу! — вздохнул рыцарь. — Я люблю тебя, сынок… Мой сын.

Он в темноте нашарил руку юноши и сжал ее. Опять зашелся кашлем, захрипел. Артур прижал Гая к себе, ощущая, какой тот тяжелый и холодный. И неподвижный. Только сильно вздрогнул в последний раз и затих.

Юноше стало так больно, что он не смог сдержать слез. Сидел, прижимая к себе тело своего друга… самого лучшего друга, своего отца. Которого он только что приобрел. И потерял. Безвозвратно.

Артур кусал губы, давясь рыданием, но слезы все текли и текли, а он покачивался, будто от непосильной ноши, и, казалось, баюкал своего отца. Он вспоминал его таким, каким знал всегда. Когда только приехал к нему в Уэльс и Гай угощал его валлийскими оладьями, расспрашивал, как там поживает его сестра аббатиса; вспомнил, как Гай впервые дал ему в руки оружие, наставлял, учил отводить удар, делать выпад; вспомнил, как заступился за него, когда Артур обесчестил дочь какого-то валлийского землевладельца, а затем спрятал его у себя, взявшись замять это дело. Сколько же раз он помогал ему! Артур всегда находил у него приют и кров, однако и злился на Гая, когда тот насмешничал над ним, опровергая, что он его отец. А теперь Гай попросил прощения за то свое отчуждение. Но именно он сделал из Артура рыцаря.

— Отец, — прошептал Артур. И вдруг спросил у него, у мертвого: — Отец, а кто же моя мама?

Спросил и забыл о своем вопросе. Потому что сейчас для него это не имело значения. У него был только отец. Был… Однако Гай успел передать ему свое имя, и отныне он не был безродным подкидышем, он мог называться Артуром де Шампером, лордом Круэльским, владельцем д’Орнейля, хозяином Тавистока. Недаром Гай настаивал, чтобы Артур выучил все дающие ему имя маноры.

Артур не помнил, сколько просидел так, обнимая тело мертвого отца. И даже не пошевелился, когда мимо него кто-то прошел в темноте. Это были люди Юстаса, которые, рыская в потемках, ворчали, что зря не захватили с собой огня. Ибо все еще была ночь. Самая страшная ночь в жизни Артура. И в этой ночи ему еще нужно было разыскать свою невесту.

Мысль о девушке заставила его собраться. Он осторожно разнял обнимавшие Гая руки.

— Прощай, отец. — И поцеловал его холодеющее чело.

Оставляя тело Гая, Артур надеялся, что вскоре вернется, ведь ему еще предстояло позаботиться о погребении отца, отдать последний сыновний долг. Так он думал, покидая свое темное убежище.

Снизу, из зала, долетали гомон и шум. Артур осторожно спускался, держа оружие наизготовку, однако никого не встретил. Он знал, что наверх ведут две лестницы и люди принца наверняка уже нашли второй проход, не столь загроможденный трупами. Что они уже там, можно было не сомневаться: с верхних этажей доносились крики, что-то грохотало, где-то истошно визжала женщина. Артур на миг замер, но потом все же продолжил спуск.

Когда в пролившемся из зала свете юноша увидел заваленные телами ступени и остановился, он услышал голос Юстаса, который почти кричал:

— Я не верю, что Милдрэд уехала из Гронвуда! Она носит траур, а в такое время никто не ездит на гулянья. Ты пытаешься меня обмануть, Эдгар.

— О, я не посмел бы солгать своему принцу.

Артур почувствовал облегчение, услышав голос барона. Даже уловил нечто похожее на иронию в его интонации.

Сбоку от места, где затаился Артур, был малозаметный проем; в конце его находилась дверь, выводившая на небольшую галерейку над залом, на которой обычно играли музыканты. Юноша осторожно протиснулся к ней, отворил узкую створку и прямо перед собой увидел разрисованный под звездное небо свод зала. Быстро пригнувшись, он выбрался на галерею и спрятался за перилами. Доски в них не были прибиты плотно, и он мог глядеть в щель.

В зале сейчас находилось не так уж много людей, они стояли небольшими группами, несколько человек все еще удерживали леди Гиту. Со своего места Артур видел, как в разбитую дверь в зал вошли какие-то гогочущие воины, но на них прикрикнули, и они поспешили ретироваться. И сейчас тут в основном находились ближайшие приспешники принца. Затем Артур увидел и самого Юстаса. Запахнувшись в свой черный плащ и надвинув на лицо капюшон, он сидел на возвышении, где обычно восседал в кресле барон Эдгар. Сейчас же хозяин замка в изорванном и забрызганном кровью одеянии, удерживаемый двумя дюжими охранниками, стоял перед принцем в качестве допрашиваемого. И все же, несмотря на свой истерзанный вид и положение пленника, Эдгар держался с достоинством: гордо вскинутая голова, холодное надменное лицо, высокомерный взгляд. Он понимал, что все происходящее — подлость, и своей несгибаемостью выражал презрение к победителям.

Видимо, Юстас это понял. Но его не обескуражило поведение барона, и он неожиданно стал говорить такое, что Артур опешил. Ибо Юстас заговорил о нем самом, то есть о госпитальере Артуре ле Бретоне. Он сказал, что при дворе узнали, что ранее прослывший верным сторонником дома Блуа Эдгар Гронвудский изменил своему королю, вступив в сговор с посланцем императрицы Матильды Артуром ле Бретоном. А ведь известно, что этот госпитальер послан для того, чтобы заручиться поддержкой лордов, которых не устраивает правление Стефана. И вот Эдгар принял этого шпиона как дорогого гостя. Если же присовокупить к этому то, что в последнее время Эдгар наладил отношения с мятежным Гуго Бигодом, не остается сомнений, что они готовят в Норфолке форпост для высадки войск мятежников.

Артур похолодел. Мелькнула чудовищная мысль: неужели все беды Гронвуда из-за него? Ведь он знал, с какой целью прибыл в Англию госпитальер, и все же поступил беспечно, сочтя возможным воспользоваться его именем. И ему сейчас нужно не таиться, а выйти к Юстасу, признаться, что он всего лишь самозванец, но никак не посланец Плантагенетов. Не важно, поверят ему или нет, но только так он сможет отвести подозрение в измене от Эдгара и его семейства.

Юноша уже стал подниматься, когда заметил сбежавшего по лестнице из внутренних покоев Хорсу, который на ходу выкрикнул, что они обыскали весь замок, но Милдрэд Гронвудской нигде нет.

И тут Эдгар расхохотался.

— Так что, милорд, кто вам более нужен — шпион Плантагенета или моя дочь?

И он стал резко бросать обвинения в лицо принца: тот поступил вопреки всем законам рыцарства, вероломно напав на людей, распахнувших перед ним ворота. И никакие намеки об измене не смогут объяснить это нападение, ибо Эдгару послужит защитой его доброе имя, а репутация Юстаса такова, что даже Церковь отказывает ему в помазании. Захват замка верного дому Блуа человека заставит многих сторонников короля задуматься, какая награда их ждет, если они не обратят свои взоры к Плантагенету. А упования принца, что ему достанется первая красавица в Англии, столь же беспочвенны, как и его надежды, что она проявит благосклонность к подобному чудовищу…

Внезапно Юстас сорвался с места и с размаху ударил барона кулаком в лицо. Эдгар не упал лишь потому, что его держали стражники. Однако при этом испуганно закричала леди Гита, и Юстас резко повернулся к ней:

— Вам страшно, сударыня? Вы боитесь, что такое чудовище, как я, поднял руку на вашего супруга? А ведь вам бояться надо совсем иного. О, меня не тронут ваши слезы и мольбы, когда я велю пытать вас. И это будет продолжаться до тех пор, пока Эдгар не сообщит, где вы укрыли Милдрэд.

Артур задохнулся от ужаса. Если его что-то и сдерживало от желания тотчас же кинуться на принца, так это мысль, что он должен узнать, где девушка, и постараться ее спасти. Однако сказанное Юстасом ужаснуло и его приспешников. Вперед выступил Хорса.

— Милорд, вы сказали неправду. Ни единый волос не упадет с головы Гиты Гронвудской. Ибо вы обещали ее мне.

Он произнес это столь решительно и так посмотрел на Юстаса, что никогда не отступавший принц понял: этот дикий сакс способен на что угодно. Однако ссориться с Хорсой не входило в его планы. И он деланно рассмеялся.

— Ты всегда умеешь дать хороший совет, мой верный Хорса. И ты прав: хозяйка Гронвуда, как и все тут, как и весь Гронвуд-Кастл, достанутся тебе. Я твой давний должник и передам тебе эти владения, когда твоего сводного брата казнят как изменника. А право на эти владения ты получишь вместе с рукой леди Гиты. Можешь забирать ее прямо сейчас!

С этими словами он толкнул баронессу в объятия Хорсы. И хотя она рванулась, Хорса не выпустил ее. Артур видел, как он что-то говорил ей, как удерживал, целовал. Она же билась в его руках, пытаясь высвободиться, ее волосы растрепались, упав на плечи серебристой массой, и в объятиях возвышающегося над ней Хорсы, длинного и лысого, леди Гита выглядела совсем юной девушкой.

— Нет! — кричала она. — Нет, я никогда не любила тебя! Я тебя ненавижу!

Но Хорса уже увлекал ее за собой.

— Эдгар! — звала Гита. — Эдгар, не допусти этого! Лучше смерть, но не это! Я не вынесу…

Юстас расхохотался, засмеялись и его приспешники. Хорса же потащил Гиту куда-то в сторону, разодрал на ней платье, оголив плечи.

Барон вдруг так рванулся в руках удерживающих его стражей, что смог со всей силы ударить в лицо одного из них, и на какой-то миг оказался свободен. Этого мгновения хватило, чтобы он, быстро наклонившись, выхватил из-за голенища никем не замеченный ранее кинжал и с силой метнул его в жену.

Миг — и рукоять кинжала уже торчала в груди Гиты.

Все замерли. Настала тишина. Гита широко открытыми глазами смотрела то на мужа, то на кинжал. Потом слабо улыбнулась. А Эдгар сказал:

— Я любил тебя всегда. Ты была моим счастьем.

— Я знаю, — донесся ее слабый голос, и она осела, сложилась пополам, повиснув, словно срезанный стебель, в руках Хорсы.

Уже в следующее мгновение Хорса выпустил Гиту и, дико взревев, бросился на Эдгара. Его не успели удержать, когда он в прыжке сбил барона с ног и, рывком выхватив торчавшую из-за плеча рукоять секиры, обрушил ее на Эдгара. Тот рухнул, а Хорса продолжал рубить его, опять и опять нанося удары. Он был в таком бешенстве, что никто не смел приблизиться к ним. Когда же Хорса, обессилев, стал медленно отступать, он был весь в крови, а от Эдгара остались только окровавленные останки.

Артур откинулся на спину и закусил запястье, сдерживая глухой стон. Несколько минут лежал, задыхаясь и почти не обращая внимания на то, что происходит внизу. Кажется, что-то кричал Юстас, ругал Хорсу, говорил, что теперь они не узнают, где Милдрэд, что не смогут пытками принудить Эдгара признаться в измене и добиться тем самым оправдания своему нападению на Гронвуд-Кастл. Потом звучали еще чьи-то голоса, громкие, убеждающие, пока все не накрыл чей-то исполненный муки и боли вопль.

Артур все же заставил себя приподняться и вновь посмотрел в зал. Он увидел, что теперь люди Юстаса удерживают рвущегося Торкеля. Руку оруженосца отвели в сторону и опустили ее в поднесенный горящий факел. В воздухе запахло паленым мясом.

— Ну, теперь ты скажешь? — кричал Юстас, когда огонь наконец убрали.

Торкель откровенно плакал.

— Милорд, я ничего не знаю.

— Знаешь! — вскричал Юстас и велел продолжать пытку.

Опять исполненный муки крик. Торкель извивался в руках удерживающих его воинов, рука его темнела, покрываясь пузырями, дымилась. Потом Юстас выхватил у своего подручного факел и поднес к лицу Торкеля.

— Я выжгу тебе глаза, щенок, если не сознаешься!

Оруженосец рванулся, уклоняясь от огня.

— Нет, нет, я скажу! — завопил он. — Я скажу. Миледи в замке. Но она в убежище. Я не ведаю, где это. Клянусь вам!

Юстас медленно передал кому-то факел. Артур увидел его расширенные, горящие темным светом глаза, подергивающееся бледное лицо.

— Вот и хорошо, — на удивление спокойно произнес он. — Эй, вы! Обыщите весь замок, обшарьте каждый его уголок, обследуйте все ниши, ощупайте стены, даже загляните во все сундуки, если понадобится. Но вы должны разыскать ее. Иначе…

Но Артур уже не слушал его. Он понял: ему необходимо первому найти девушку. До того, как ее отыщут эти псы Юстаса.

Пробираясь по переходам замка, он слышал, как повсюду снуют люди принца. Они еще раньше похозяйничали здесь, сорвали гобелены со стен, покрывала с сундуков, вышитые занавеси на входах. Артур порой замирал в полутьме, со стороны наблюдая, как эти грабители спешно засовывают в мешки ткани и серебряные подсвечники, как роются в ларях. Особенно много их было наверху, в гардеробной и в покое, где Эдгар хранил свою казну. Пару раз Артуру пришлось убить их, быстро и безжалостно, без особых схваток, просто напав из-за угла. Здесь, в замке, рыскали звери, и Артур стал таким же зверем. Лишь один раз схватка получилась настоящей, когда он оказался в замковой часовне и увидел, как трое людей Юстаса насилуют служанку. Похоже, еще до появления Артура им пыталась помешать Клер, но ее избили и бросили в угол. Когда же Артур возник в дверном проеме, когда с ходу вонзил меч в одного из врагов, пинком опрокинул другого и набросился на третьего, Клер просто тупо смотрела на него из-под упавших на ее лицо окровавленных волос. Лишь после того как он разделался с насильниками, она устало произнесла:

— Твой оруженосец Рис лежит там, за алтарем. Они его не тронули, сочтя мертвым.

Артур склонился над Рисом, но тот был без сознания. Клер сказала, что лучше его пока не трогать. А вот Дженни нуждается в помощи. Но ничего, она женщина рожавшая, так что поправится. Сама же Клер уже немолода, чтобы возбуждать чью-то похоть.

Артур слушал ее невнятное бормотание, пока она одергивала юбки на бесчувственной окровавленной женщине, потом все же решился спросить о Милдрэд.

Клер посмотрела на него, словно только теперь стала соображать.

— Неужто Небо смилостивилось и нашу деточку не нашли?

— Ее ищут люди Юстаса, но я должен успеть спасти ее.

Клер сжала его руку. Да, он должен первым найти девушку. Он ее жених, он ее любит. Пусть же поторопится в читальню. Большой гобелен на стене, за ним кладка… Следует нащупать среди выступов рычаг, стена повернется, и откроется тайный проход.

Артур понял и, благословив наставницу, стал пробираться к читальне. Опять таился за колоннами, вжимался в простенки, пережидал в нишах, пробитых в толще стен, когда мимо, грохоча награбленным, проходили люди Юстаса. Несмотря на приказ принца, они не столько занимались поисками, сколько старались нахватать побольше добра. Один из них неожиданно наткнулся на Артура, и юноша бесшумно задушил его голыми руками.

Наконец он добрался до читальни, где тоже царил разгром. Но грабителей не привлекли стеллажи со свитками, а вот книги в богатых переплетах исчезли. Не было ни бархатных подушек на сиденьях, ни серебряных подсвечников. Зато свечи были разбросаны повсюду. В темноте Артур наступил на одну из них, поднял и долго возился, выбивая искру для огня. Когда свеча загорелась, он запер дверь и, привалив к ней тяжелый стол, стал озираться. Упомянутого гобелена на стене уже не было, и юноша принялся лихорадочно шарить по кладке между стеллажами. Но ничего не находил. Он почти застонал, прижавшись к стене:

— Милдрэд! Где ты, кошечка моя?

Так ее называл только он. И саксонка отозвалась. Артур не понял, откуда идет слабый звук ее голоса, но потом раздался глухой скрежет, и недалеко от него в стене образовался проем, откуда повеяло холодом, а затем мелькнул отблеск пламени. Артур протиснулся в открывшуюся брешь и обнял прильнувшую к нему Милдрэд.

— Ты цел! Ты со мной! Какое счастье!

Артур вздрогнул. Счастье? Да, это было счастье — прижать ее к себе, живую и невредимую. А она, успев сообразить, закрыла проем и теперь смотрела, как он устало опустился под стеной, свесил голову.

— Что там, Артур? Где мама? Отец? Сэр Гай? Где моя Клер?

Слава Богу, что, видя его состояние, она не требовала быстрых ответов. Стала сама рассказывать, как ей было страшно, в каком напряжении она пребывала тут все это время. От этого можно было сойти с ума. Да и огонь почти догорел — девушка указала на едва тлеющую обмотку на факеле. Потом сказала, что лестница отсюда уводит вниз, к подножию контрфорса [39]донжона, она пробовала было спуститься и выглянуть наружу… При этих словах Артур резко встрепенулся, но девушка поспешила его заверить, что так и не осмелилась выйти. Ибо там такой шум, крики, снуют какие-то незнакомые люди. Да и в читальне, когда она прислушивалась, ощущалось присутствие чужих, кто-то божился, сквернословил, хохотал. Однако почему он все время молчит? Неужели не понимает, что она уже не в состоянии оставаться в неведении?

Милдрэд даже заплакала, ударила его, но не противилась, когда он резко прижал ее к себе и удерживал, опасаясь лишь одного: она увидит его лицо и все поймет.

— Кошечка, дела неважные, — заговорил Артур, по-прежнему прижимая ее головку к плечу и стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

И поведал все, что счел нужным сказать: замок захвачен принцем Юстасом и его приспешником Хорсой. Многие защитники Гронвуда погибли или попали в плен. Гай убит выстрелом из арбалета. Торкель… Он ранен. Ранен и Рис, но за ним ухаживает мистрис Клер.

В какой-то миг он ощутил, как Милдрэд ласково погладила его по голове.

— Артур, мне искренне жаль сэра Гая. Я понимаю, как тебе горько потерять его. Да пребудет с ним милость Господня.

Артур стиснул зубы. О, она даже не представляет, как ему горько!

— А что с моими родителями? — наконец задала она вопрос, которого юноша так страшился.

Она все же высвободилась и посмотрела на него. Артур не решился сказать ей правду.

— Юстас захватил их в плен. Он считает, что Эдгар Гронвудский задумал перейти на сторону Плантагенета.

Кажется, Милдрэд перевела дыхание. О, она убеждена, что все это только недоразумение. Чтобы Эдгар изменил Стефану? Вздор! Вскоре король обо всем узнает и велит Юстасу убираться. И лучшее, что они могут сейчас сделать, это постараться выйти из укрытия, покинуть Гронвуд и поспешить за подмогой. Есть немало людей, которых возмутит своеволие принца: граф Арундел, епископ Илийский, Гуго Бигод, наконец. Есть еще и тамплиеры.

При упоминании рыцарей ордена Храма Артур встрепенулся. Да, конечно же, храмовники всегда поддерживали Эдгара. И Милдрэд права, им надо выбраться и постараться попасть в комтурию Колчестера. Там девушка сможет чувствовать себя в безопасности. Он же отправится ко всем упомянутым Милдрэд лордам, расскажет о случившемся и потребует поспешить в Гронвуд.

И все же ему еще требовалась некоторая передышка. Он сидел, опустив голову, и размышлял, как им лучше поступить — идти прямо сейчас или выждать какое-то время? Как долго продлится это ожидание? Есть ли у них надежда, что их не обнаружат тут?

Факел зачадил и погас. Горела только захваченная Артуром свеча, и они, взяв ее, стали спускаться по узким пыльным ступеням. Милдрэд говорила, что этот ход мало кому известен, и Артур понял, что это так, когда они осторожно открыли замаскированную камнем дверь внизу.

Где-то сбоку что-то пылало, но там, где они вышли под прикрытием контрфорса, было темно, лишь впереди метались какие-то тени, слышалось пьяное пение. Что ж, все как всегда: после победы распаленные собственной вседозволенностью люди пускаются в грабеж и пируют. Наверняка они нашли винные склады барона и не отказали себе в удовольствии смочить горло. Конечно, не все упились, и им с Милдрэд надо быть предельно осторожными. Особенно учитывая, что небо уже стало сереть, скоро начнет светать и им надо постараться проскользнуть, пока совсем не развиднелось.

Им следовало пробраться во внешний двор, где находились конюшни, и сделать все возможное или невозможное, чтобы покинуть замок. Какой-то миг Артур размышлял, не оставить ли Милдрэд в ее укрытии? Вокруг было слишком много чужаков, их дерзкий план мог и не получиться. Но, памятуя, как Юстас наказывал разыскать саксонку, Артур не решился на это. Да и Милдрэд твердо заявила:

— Я пойду с тобой! Не бросай меня!

Артур набросил ей на голову капюшон темного вельветового халата, пряча под ним светлые волосы девушки, и они, держась за руки, побежали туда, где под стеной крепости виднелись складские постройки, присели в их тени. Совсем рядом раздавались громкие довольные голоса, говорившие, что тут столько богатств, что им с лихвой хватит за проделанную работу. И хохот — торжествующий и злорадный. Милдрэд непроизвольно зажала уши. Отвратительно было все это слышать. Отвратительно знать, что в ее родном доме, всю жизнь служившем ей убежищем, теперь хозяйничают чужаки.

Артур сквозь сереющий сумрак смотрел туда, где возле ворот с опущенным мостом стояли какие-то вооруженные люди. Еще несколько плескались в фонтане перед входом и пьяно шумели. Однако все же кто-то отдавал приказы, и Артур расслышал, как было велено отправить охрану на стены и поднять в захваченном замке мосты. Проклятие! Если мосты поднимут, они с Милдрэд окажутся отрезанными, и тогда им не скрыться.

Прижимаясь к постройкам, таясь в тени навесов, молодые люди осторожно приближались к башне первых ворот. Артур шепнул:

— Я пойду и, если понадобится, вступлю в схватку. Но ты не жди меня, беги к конюшне. Взбирайся на любую лошадь и, если первый мост не поднят, скачи во весь опор.

— А ты?

— Я постараюсь успеть за тобой. Главное, чтобы ты вырвалась отсюда. Сам-то я справлюсь.

Он хотел уже идти, но она слабо ахнула, притянула его к себе и горячо поцеловала. И он не смог ей не ответить. Ибо что бы ни случилось… У них все же была их любовь. Это давало силы. Заставляло рисковать и бороться.

Милдрэд из укрытия смотрела, как Артур неспешно идет через открытое пространство к воротам — высокий, уверенный в себе, с мечом в руке. Его кольчуга была более добротной, чем у большинства чужаков, но в полумраке он мало отличался от них, да и после успешного захвата замка они еще не осознали, что рядом могут быть враги. И Милдрэд только нервно выдохнула, когда Артур миновал группу совещавшихся воинов и прошел к воротам. Теперь надо было пробираться и ей. Как? Она вдруг не на шутку испугалась. Чужаки все еще стоят там, она не сможет так же, как и Артур, пройти мимо. Но она пошла. Пошла, когда увидела, что Артур показался в арке ворот и машет ей рукой.

Знакомые плиты двора, по которым она столько раз бегала в своей обычной и счастливой жизни, показались девушке расстоянием в целую милю. Она шла и шла, услышала, как кто-то окликнул ее, но продолжала идти, даже не убыстрила шаг. Вот она уже у стены, вот арка и проход. Дальше — мост через первый ров.

Она шагала, опустив голову и стянув у лица края капюшона. И где-то рядом прозвучал голос Артура:

— Умница, котенок. А теперь беги!

И Милдрэд побежала, хотя сзади зазвенела сталь, послышались ожесточенные крики.

Может, люди принца и были во внешнем дворе, но она никого не заметила. Лишь когда уже вбежала в конюшню, на пороге наткнулась на кого-то из незнакомцев. Какой-то коренастый растрепанный бородач с удивлением смотрел на нее, потом довольно осклабился. Кажется, хотел что-то сказать, но Милдрэд уже кинулась к горевшему у входа в подставке факелу, вырвала его из скобы и ткнула в лицо бородачу. Тот взвыл, закрылся руками, а девушка со всей силы опустила факел на его растрепанную, незащищенную шлемом голову. Раз, потом еще и еще. Вряд ли она оглушила разбойника, но волосы его вспыхнули, он заголосил и кинулся прочь.

Не помня себя, Милдрэд выбросила факел наружу — даже в полубессознательном состоянии она не могла позволить загореться конюшне — и бросилась в темноте к стене, где висели уздечки, схватила пару из них и вбежала в ближайшее стойло. Дочь коневода, она в считанные минуты взнуздала пару лошадей, даже что-то шептала им между делом, успокаивая то ли животных, то ли себя.

Все было, будто в каком-то кошмаре. Фыркающие, медленно набирающие разбег лошади; Милдрэд, вскочившая на одну из них без седла и стремян, понукающая ее пятками под ребра и при этом увлекающая в поводу другую. У ее отца были великолепные кони, они вынесут их, если она успеет найти в этой ужасной полутьме Артура, если они успеют прорваться через ворота у барбакана.

Милдрэд едва не закричала от радости, когда первым, кого она увидела, оказался подбегающий к ней Артур.

— К воротам! — кричал он.

Она послушалась. Бросила ему повод лошади и стала спешно разворачивать свою. Рядом кто-то взмахнул факелом, лошадь под ней заржала, резко вздыбилась, и Милдрэд упала ей на холку, что есть силы сжимая голенями бока животного, цепляясь и стараясь не сползти. Она видела какие-то снующие рядом тени, но, опускаясь, ее лошадь зацепила кого-то, раздались крики, люди кинулись врассыпную. Милдрэд, стиснув зубы и колотя со всей силы лошадь под ребра, направила ее в арку под барбаканом. На ходу оглянулась и закричала от радости, заметив, что и Артур скачет за ней. О! Теперь только вперед!

Но радоваться было рано. Когда они пересекли по мосту ров с водой, впереди замелькали отсветы яркого пламени. Девушка отметила, что в гронвудском городке пылает множество строений, но продолжала истерично гнать лошадь, цепляясь за ее гриву, припадая к холке, сдерживая сжатыми в кулак удилами храпящее и рвущееся среди гудящих огней животное. С ужасом подумала, что Артур ведь не такой наездник, как она, и оглянулась, ослепленная своими разметавшимися волосами. Он скакал! Она видела его темный силуэт на несущемся следом коне. Но при этом девушка заметила и другое: их преследовали! За ними гнались всадники, и ей показалось, что в сполохах пожара она видит ужасную фигуру Юстаса в черном капюшоне!

Дымящиеся дома остались позади, исчезли кричавшие и разбегавшиеся люди. Навстречу пахнуло сыростью и туманом. Но все же Милдрэд поняла, что тьма рассеивается, что плывущие в сероватом свете туманные слои уже не такие плотные, и она, проносясь сквозь них, стала различать впереди темноту гронвудского леса. Скорее туда! Почему-то у девушки было ощущение, что в лесу они с Артуром смогут скрыться от преследователей.

И тут какой-то звук заставил ее оглянуться. Истошное лошадиное ржание, крики позади. Она обернулась и стала откидываться назад, натягивая поводья.

Позади нее кувырком, через голову упала лошадь Артура. Милдрэд видела, как он, свалившись с нее, покатился по земле. Потом, пошатываясь, начал подниматься. Лошадь его осталась лежать неподвижно, а он стоял возле нее; потом лязгнул меч, который Артур выхватил. Из тумана появились нагонявшие их всадники. И еще Милдрэд успела услышать, как Артур, оглянувшись, закричал:

— Уезжай!

Лошадь под ней еще рвалась, и Милдрэд опустила поводья, давая той отвезти себя в сторону. Но тут же сдержала ее. Она не могла уехать без Артура!

Первый всадник, будто не заметив юношу, промчался мимо него и теперь приближался к ней. Но второй уже занес руку с тесаком, на ходу целя в Артура. Юноша ловко отскочил в сторону, и тот промахнулся. Но к Артуру уже несся третий. Дальше Милдрэд ничего не видела, ибо все заслонил всадник в развевающемся черном плаще и глубоко надвинутом на лицо капюшоне. Она узнала его. Юстас! И не смогла сдержать невольный крик.

Окруженный всадниками Артур оглянулся. Это было лишь мгновение, он вновь повернулся, вскинув руку, чтобы сдержать обрушивающийся сверху удар. Били секирой. Сверху, с высоты коня, разили наотмашь. И поднятая с мечом рука Артура не выдержала натиска удара, согнулась. Удар секиры пришелся по голове. Артур упал как подкошенный.

Для Милдрэд в этот миг все изменилось. Наступила страшная глухота, в которой она будто исчезла. По-прежнему плыл туман, вокруг была серость, кто-то вырывал у нее поводья лошади, ее схватили, но она пыталась высвободиться и, кажется, кричала. Но не слышала собственного голоса, не замечала, кто ее держит, не ведала, откуда у нее силы, чтобы противостоять и выскользнуть из этих рук. Ибо для нее сейчас средоточием сил и внимания было лишь одно: оказаться рядом с любимым, коснуться его, узнать, что с ним.

Она мчалась по траве, как ветер. Обогнула какого-то всадника, отбилась от чьих-то рук. Там, среди этих серых силуэтов и тумана, среди глухоты и досадных помех она видела только неподвижное, опрокинутое навзничь тело Артура в сверкающей кольчуге. И она добежала до него, упала рядом на колени.

Его лицо было спокойным и неподвижным. Глаза закрыты, волосы откинулись при падении назад. И из-под них на лоб медленно стекала темная густая кровь, ползла к переносице, заливая глазницу.

Милдрэд издала такой вопль, что, казалось, ее душа вылетела с этим криком. И все. Она рухнула на него сверху. Провалилась в небытие.

Глава 9

Милдрэд не ведала, куда ее везли и как долго. Она лежала на шкурах и смотрела на полог носилок. В душе ее было так пусто, как будто из нее выпустили всю кровь и силу, а освобожденное пространство заполнилось холодом и тьмой.

Порой она все же выплывала из своего полузабытья и заходилась плачем, долгим, сухим, перемежающимся стонами. Это длилось до тех пор, пока ее опять не охватывало мрачное оцепенение. И это было спасением, ибо боль потери… гибель Артура… Как можно жить без него? Да и живет ли она, если ей все равно, что ее теперь ждет, что с ней случится, что предстоит вынести.

Порой Милдрэд замечала, как над ней склоняются какие-то незнакомые люди, — их лица казались ей грубыми и неприятными. Она закрывала глаза, чтобы никого не видеть. Но от нее не отставали, ее теребили, чем-то поили. Кажется, молоком. Уговаривали поесть, и, наверное, когда к ней подносили кусок мягкой разваренной курятины, она жевала ее.

Однако в какой-то миг саксонка пришла в себя, ощутив вокруг некое оживление. Приподняв полог носилок, она увидела, что находится среди обширного, огороженного каменной стеной двора.

Светило солнце, всюду сновали какие-то люди, то и дело мелькали яркие ливреи, мимо проходили грумы, ведущие лошадей, между возов куры расклевывали конские каштаны. И все были оживлены и веселы, перебрасывались шуточками, у подвод, играя, бегали дети.

— Где это мы? — впервые за все время спросила саксонка.

— Хедингем, — отозвался один из сопровождавших ее конных охранников.

Милдрэд поняла: Хедингем — один из королевских замков в соседнем с Норфолком графстве Эссекс. Сюда, видимо, ее и отправил принц Юстас.

Возле самого донжона ее позволили выйти из носилок. Какие-то люди в богатой одежде с интересом смотрели на нее, лица некоторых даже показались ей знакомыми, но она все еще была слишком погружена в свое горе, чтобы отвлекаться на окружающих. Поэтому покорно позволила провести себя, долго поднималась по затемненной винтовой лестнице. Ее оставили в небольшом покое, довольно роскошном, но с решеткой на окне.

«Я в узилище», — отметила девушка. Но особо не волновалась. У нее было ощущение, что после того, как она склонилась над неподвижным, окровавленным Артуром, ее ничто не сможет потрясти.

Поэтому она и была так спокойна, когда к ней пришли какие-то женщины, стали спрашивать, не угодно ли чего? Милдрэд попросила, чтобы ее проводили в часовню: ей хотелось преклонить колени перед распятием, воззвать к Всевышнему и молить Его принять душу умершего без покаяния Артура.

— Миледи, сейчас это невозможно, — ответили ей.

— Почему? Разве мы не в христианской стране?

Прислужницы переглянулись. Крепкие, с мужеподобными грубыми лицами, они больше походили на стражей, чем на прислугу. Одетые в добротные одеяния и чистые полотняные вимплы [40], что отнюдь не делало их миловидными, женщины выглядели настолько хмурыми и несговорчивыми, что девушка подумала: это чудовище Юстас никого иного приставить к ней и не мог. Ибо теперь она его пленница.

Наконец одна из прислужниц сказала, что, возможно, позже они и отведут ее в часовню, но пока леди следует привести себя в порядок после долгой дороги.

Милдрэд позволила снять с себя широкий черный шазюбль [41], причем содрогнулась, сообразив, что это накидка Юстаса. Со служанками она была покорна и бесчувственна, позволила им раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы в косы. Одна из женщин с неким подобием улыбки показала девушке ее отражение в округлом полированном диске зеркала. Оно несколько искажало изображение, но все же Милдрэд увидела, что на ней одеяние из рыжего бархата, украшенное золотистыми узорами на плечах и широких ниспадающих рукавах; ее аккуратно заплетенные косы покоились на груди, поверх них была надета бежевая шапочка с плоским верхом и с облегающей щеки и подбородок полоской кружевной ленты. Милдрэд так давно не носила ничего светлого, что поглядела на себя с некоторым удивлением.

— Вы довольны, миледи? — спросила одна из служанок.

— Что? Довольна ли я? Как я могу быть довольной, если все, чего я хочу, — это умереть!

В ней вдруг проснулась ярость, а с ней пришли силы. И она так ударила по отражению в диске, что служанка выронила его и зеркало упало с громким металлическим звуком. А Милдрэд вдруг стала кричать на них, гнать, выталкивать. Служанки, несмотря на то что были крепкими и высокими, поспешили покорно удалиться, закрыли за собой дверь и переглянулись. Одна сказала:

— Ну что, может, опять дадим ей макового настоя? Чтобы утихомирилась и вновь спала, пока его милость не явится.

Вторая, наблюдая за пленницей в маленькое зарешеченное окошечко в двери, отрицательно покачала головой.

— Не стоит усердствовать с настойкой. Да и угомонилась она, вон хоть и мечется, но не вопит. А начнет шуметь… Кто же знал, что в Хедингем прибыла королева? А принц велел, чтобы саксонка не привлекала к себе внимания. Так что пусть пока посидит, а начнет выть — тогда и опоим ее.

Милдрэд не замечала, что за ней следят. Как и не заметила, что рассеянно ходит туда и обратно вдоль стены, будто зверь в клетке. Сначала в одну сторону, потом, дойдя до толстой колонны в углу, в другую. При этом она неосознанно касалась ладонями деревянных стенных панелей, словно перебирала резьбу на них, опять разворачивалась и шла, так же безразлично трогая стены. И так раз за разом. Не отдавая себе отчета, она посмотрела на стоявшее в стороне богатое ложе с расшитыми складками полога, увидела узкое окно с закругленным верхом, откуда сквозь решетку пробивались солнечные лучи. Но все это было далеко от нее, реальным же оставалось некое удушающее чувство, будто ее что-то переполнило, но так и не нашло выхода. Это было тяжело и заставляло ее отчаянно метаться.

Ее мысли возникали и гасли подобно коротким вспышкам: Артур погиб… Ей надо принять это и как-то с этим жить. Зачем? Ранее, когда-то давно, она уже пыталась внушить себе, что им не быть вместе. Она заставляла себя так думать, однако даже мысль, что он где-то живет в этом мире, приносила ей радость. Потом случилось чудо: вопреки всему они смогли быть вместе. Это было грехом, но она не сомневалась, что готова бороться за свой сладкий грех. И Милдрэд стала счастливой без колебаний, уверенная, что само Небо позволило им любить друг друга. И вот того единственного, кому она готова была вручить себя, не стало… Что ей остается?

Милдрэд опять шагала вдоль стены. Ей казалось, что она движется в какой-то глухой бесконечной пустыне, перед этой не пускающей ее никуда стеной, вновь бессмысленно касаясь ее руками. Постепенно, несмотря на подавляющую ее полубезумную панику, девушка стала осознавать, что она пленница Юстаса. Поначалу это вызывало у нее только безотчетный страх. Потом появилась ненависть. Она ненавидела принца даже не как человека, а как некое темное зло, которое преследует ее, хочет сломить и поработить. Но жившая в ней ненависть давала силы. Она была готова… На что? Она не забыла, что сказал ей Артур: ее родители захвачены этим чудовищем. Милдрэд должна была что-то придумать, что-то сделать, чтобы даже в бездне своего отчаяния решить, как помочь им. Как? Она не знала этого и от напряжения, охваченная горем, ненавистью и отчаянием, входила в некий ступор, почти не осознавая, что делает.

В какой-то миг она все же остановилась. Сжала кулаками виски и попыталась сосредоточиться. Итак. Юстас напал на Гронвуд-Кастл. Что его подтолкнуло к такому чудовищному поступку? Эти нелепые домыслы об измене ее отца? Богатство Гронвуда? Желание заполучить Милдрэд? Девушке претила мысль, что она повинна в захвате замка. И когда слух об этом преступлении разойдется… Ведь ее отец известный человек. А ее мама…

При мысли о ней Милдрэд заплакала. Села в углу, сжалась в комочек и заплакала, захлебываясь слезами. Мама была так рада за них с Артуром, она понимала дочь и говорила, что теперь Милдрэд ждет только хорошее. Ибо они с отцом готовы на все, только бы их девочка была счастлива. И вот теперь все рухнуло… развеялось, как дым. Артура нет, она пленница Юстаса и должна будет выстоять перед ним, чтобы спасти родителей. Но где они? Что с ними? Артур сказал, что их схватили, а он… Он… Он… Он… Его больше нет! И Милдрэд закричала в голос от распиравшей ее боли. Неужели были правы те, кто шептался, что она несет смерть любому, кто к ней посватается?

Ее вопли и громкий плач заставили вернуться мужеподобных прислужниц. Они подняли ее с пола, что-то говорили, пытались успокоить. Она же упала ничком на кровать и плакала, плакала, плакала, не в силах остановиться: горе, ужас и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, источник не иссякал, облегчение не наступало.

А вот приставленные к ней женщины были даже довольны, слыша эти рыдания. Негромко рассуждали о том, что пусть, мол, выплачется, слезы даны женщине, чтобы снять напряжение, чтобы смириться. И эта крикунья рано или поздно успокоится. Вон, кажется, уже стихает. Через время одна из них поглядела в окошко в двери и, повернувшись к своей товарке, повертела пальцем у виска.

— Опять шастает у стены, словно ищет выход. Спятила, что ли?

Милдрэд и впрямь была близка к помешательству. Происшедший с ней неожиданный переход от полного счастья к полному отчаянию был слишком жесток. Она могла плакать до отупения, но когда успокаивалась, боль пронзала ее с новой силой, разум девушки словно угасал и она не замечала, что раз за разом ходит вдоль стены.

Когда вечером служанки принесли ей поесть, она даже не посмотрела на обильную еду. Но на другой день все же вынудила себя немного поесть. Милдрэд поняла, что рано или поздно ей придется встретиться с ее врагом Юстасом, а потому нельзя ослабнуть, ибо ей еще предстоит борьба за родных.

В какой-то миг, когда служанки уже убирали посуду, Милдрэд спросила, прислушиваясь:

— Что это за звуки музыки в замке?

Довольные, что она хоть к чему-то проявляет интерес, они пояснили, что в Хедингеме сейчас остановилась королева Мод и это играют по ее приказу.

Милдрэд встрепенулась.

— Проводите меня к ней немедленно!

Она встала, поправила шапочку, огладила косы и пошла к выходу. Но обе служанки встали перед дверью, будто стражи.

— Что это значит? — Юная леди вскинула голову. — Вы смеете препятствовать мне? Мне необходимо видеть королеву!

Да, ей нужно пасть в ноги Мод и все ей поведать. Королева всегда покровительствовала Армстронгам из Гронвуда, она гостила в их замке и, более того, была должницей Эдгара. И она не посмеет отказать во встрече их дочери. Она должна узнать о том, что совершил Юстас!

То, что Мод, возможно, в курсе, девушка поняла, когда служанки заявили, что королева сама приказала не допускать к ней леди Милдрэд. Ошеломленная девушка стала догадываться, что приказ о нападении на Гронвуд-Кастл мог исходить и от самого короля. Но это же чудовищно! Как они могли так поступить со своим союзником? Как смеют удерживать пленницей его дочь!

И когда девушка поняла, что эти огромные бабищи не намерены ее выпускать, она кинулась к окну, вцепилась в его решетку и принялась кричать:

— Мод! Королева Мод! Я, Милдрэд Гронвудская, взываю к тебе! Немедленно выпустите меня! Королева Мод!

Всполошившиеся служанки стали оттаскивать ее, но она дралась и царапалась. И все же они справились с ней. Пока одна из них, навалившись сверху, зажала девушке рот, другая сбегала за маковым настоем, и они насильно опоили Милдрэд. Потом оставили ее, растрепанную, рыдающую, измученную. Через какое-то время Милдрэд стало все равно. Нашло отупение, в котором билась лишь одна слабая мысль: их предали, она осталась в одиночестве и теперь, если кто и выслушает ее, то только Юстас. Принц Юстас, который сломал ее жизнь, из-за которого погиб ее Артур. Артур…

Боль утраты была последним, что она чувствовала, проваливаясь в глубокий наркотический сон…

…Милдрэд медленно приходила в себя. Приподняв веки, различила тусклый свет за окном. Лежала молча, пытаясь понять, какое сейчас время суток. Раннее утро? Поздний вечер? Она пробуждалась медленно и неохотно, осознавая, что не желает просыпаться, только вот не могла припомнить почему. Потом вспомнила, и вернувшаяся боль камнем застряла в груди. Девушка тихо застонала.

И тут же услышала рядом какой-то звук — словно кто-то негромко вздохнул. В ее покое царил полумрак, но все же она различила стоящий в изножье ее кровати темный силуэт. Он не двигался, однако Милдрэд каждой клеточкой чувствовала его пристальное внимание. Этот взгляд придавливал ее, как каменная плита, тем не менее девушка ощутила нечеловеческое сопротивление ему.

— Будьте вы прокляты! — задыхаясь, вымолвила она.

И едва он колыхнулся, стал приближаться, она, только что бессильно лежавшая, вскочила и оказалась за кроватью, так что это ложе сделалось преградой между ними.

— Только посмейте меня коснуться!.. Я буду сопротивляться, кричать, сражаться с вами. Я… Вы уже пробовали ранее взять меня силой. И вы не сломите меня… даже сломав. И если вы коснетесь меня… Клянусь, я найду способ, как умереть, только бы не быть вашей!

Темная тень Юстаса осталась неподвижной. Потом он отошел, и Милдрэд услышала звук ударявшего по кремню кресала. Через мгновение вспыхнула зажженная им свеча. Юстас поставил канделябр на ларь у кровати, и теперь свет падал на него снизу вверх.

При этом освещении он казался более высоким, но и более ужасным. Исполосованный мелкими рубцами подбородок, плотно сжатый тонкогубый рот; светлые глаза под черным капюшоном ничего не выражали, и все же взгляд принца был пристальным и цепким. Милдрэд казалось, что она чувствует, как этот взгляд скользит по ней. Она обхватила себя руками, будто хотела укрыться от незримых прикосновений Юстаса. У нее было такое ощущение, будто стервятники ее страшной судьбы опустились ей на плечи и вонзили когти в ее плоть.

— Я ненавижу вас… — выдавила она.

— Я тебя люблю.

Милдрэд хмыкнула, потом вдруг разразилась злым, колючим смехом. Принц смотрел на нее своими остекленевшими глазами, но она продолжала смеяться. И тогда он зарычал, схватился обеими руками за столбики полога, тряхнул их так, что все ложе заходило ходуном.

— Не смей смеяться над моим чувством, ты, грязная саксонка! Я оказал тебе честь, полюбив. Полюбив так, что умер бы, если бы не заполучил тебя.

Ее смех резко оборвался.

— Так сдохни!

Юстас вздрогнул. Он ожидал, что Милдрэд испугается, и заранее торжествовал при мысли, что она беззащитна и зависит от него. Но она его не боялась. В ней были отчаяние и злоба, а еще ненависть, какую она прямо источала. Юстас и раньше знал, что его многие не любят, но был выше этого. Сейчас же… Он и сам не думал, что именно от ее ненависти испытает боль. И он насмешливо напомнил, что она сейчас полностью в его власти.

— Вы можете взять меня насильно, — задыхаясь, вымолвила Милдрэд. — Ибо все, кто мог помочь мне, уже схвачены и далеко. Но знайте, рано или поздно я выскользну из вашего плена. А мои родители… О, вам не удастся так просто казнить их. У них есть влиятельные сторонники, они потребуют их освобождения!

Она еще что-то говорила, но принц уже не слушал. Он был поражен. Так она еще ничего не ведает? Считает, что Эдгар и Гита живы и находятся у него в плену? Юстас резко отвернулся, чтобы Милдрэд не увидела его торжествующей улыбки. Она продолжала ему угрожать, но Юстас уже знал, как поступит.

— Довольно! — резко прервал он ее. — Не стройте из себя невинного ангела, миледи. И не твердите, что ваши родные являются образцом чести и преданности. Да будет вам известно, что я действовал с позволения их величеств. Нам сообщили, что Эдгар Гронвудский принял в своем замке человека анжуйцев, пошел на сговор с ним и приблизил его настолько, что даже обручил свою единственную дочь и наследницу с этим Артуром ле Бретоном. А ведь это человек Матильды Анжуйской. Или я лгу?

Милдрэд выглядела потрясенной.

— Дурак, — резко выдохнула она. — Кому вы это расскажете, Юстас? Всем? Но тогда я объявлю вас глупцом. Ибо не было никакого Артура ле Бретона.

Торопливо, почти захлебываясь словами, она стала говорить, что тот, с кем она была обручена, никакой не рыцарь-госпитальер. Тем более не посланец Плантагенетов. Он родом из Шрусбери и по рождению простолюдин, какой никогда не был посвящен в рыцари. Тем более не входил в орден Святого Иоанна. И все же она полюбила его столь сильно, что согласилась стать его женой, а его личину госпитальера они использовали только для того, чтобы сей союз выглядел достойным в глазах знати. И пусть Юстас пленил ее, пусть убил… Но она и сейчас продолжает любить только этого славного парня из Шрусбери.

— Замолчи! — закричал Юстас, схватил ее и несколько раз встряхнул. Но Милдрэд быстро вырвалась, отбежала в противоположный угол и все кричала, что любит другого, простолюдина и бродягу.

— Пусть так, — вымолвил Юстас. — Пусть он и не рыцарь. Но все видели его на турнире в Лондоне, видели, как он сражался. И поверят, что именно он посланец Плантагенетов. Причем это покажется куда более достоверным, чем все эти россказни о том, что простолюдин превзошел опытных рыцарей. И что дочь одного из вельможных лордов Англии забылась настолько, что отдала свою руку безвестному бродяге. Который теперь мертв и для всех так и остался Артуром ле Бретоном, госпитальером и посланцем анжуйцев. И когда это станет известно, когда состоится суд над вашим отцом, никто не встанет на его защиту. Более того, когда палачи возьмутся за Эдгара, — тут голос принца стал почти вкрадчивым, — когда каленое железо и острые щипцы начнут терзать его плоть, гронвудский барон сам подтвердит все, что угодно нам, подтвердит, что хотел породниться с посланцем наших врагов. О, наши палачи хорошо выполняют свою работу и умеют получать необходимые признания. А признать связь Эдгара с Анжу теперь необходимо. Чтобы умолкли те, кто захочет вступиться за него. И тогда ваш отец останется одиноким и всеми брошенным. Если только…

Он сделал паузу, наслаждаясь мукой на лице Милдрэд.

— Если только вы не уговорите меня быть снисходительнее к обесславленному Эдгару. И к своей матери. Вы понимаете, о чем я? Вы милы мне, прекрасная саксонка, и я возьмусь покровительствовать чете Армстронгов при условии, что вы будете со мной полюбезнее.

Он умолк, сдерживая усмешку, и пристально посмотрел на нее. Взгляд девушки был блуждающим, но она все поняла. Пусть сказанное Юстасом и основывалось на чудовищной ошибке и лжи, но кто станет разбираться в этом? Артур ле Бретон… Ранее Милдрэд особо не задумывалась, чьим именем прикрывался ее возлюбленный. Но теперь… Теперь из-за этой истории ее родные и впрямь могут стать жертвами палачей. Ведь Артур мертв и не сможет признаться, что он родом из Шрусбери. А ее мама и отец… При мысли об ожидающей их участи у Милдрэд закружилась голова. Если король и впрямь посчитает, что ее отец изменник, то это вмиг превратит Эдгара Гронвудского в его врага. Но это же нелепица! Все еще можно объяснить… если у нее будет такая возможность. Если она сможет помочь своим родным… не доведет дело до пыток… не позволит их мучить. А ведь подобное и впрямь может случиться. И что бы они ни говорили в свою защиту, им не поверят уже потому, что они богаты, а королю выгодно конфисковать их владения. О Стефане говорят, что он благородный человек, но где будет его хваленое благородство, если у него появится шанс под благовидным предлогом пополнить свою казну?

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове девушки, и она с ужасом поняла, что оказалась в ловушке. И теперь у нее есть единственный шанс спасти отца и мать от мук и гибели. Юстас сам дал ей это понять.

— Я стану полюбезнее с вами, — хриплым, ломающимся голосом начала она, — и попрошу вас за моих родителей… Они ведь не изменники, милорд. Все это недоразумение. О, спасите их! А я…

Милдрэд видела, как напряженно смотрит на нее Юстас. Подавляя глухой стон, она продолжила:

— Вы обещаете, что разберетесь в этом деле? Что спасете моих родителей?

— Да. Но… вы знаете мое условие.

Милдрэд кивнула. Ее тело дрожало, как у гончей на своре, когда она начала медленно распускать шнуровку платья. При этом девушка не опустила глаз, выражение ее лица не изменилось, только кровь отлила от щек и они стали бледными и прозрачными, как лед.

Юстас смотрел на нее, не двигаясь. Он не ожидал, что ради спасения своих близких она так скоро уступит ему. Ради отца и матери, которых уже не было в живых… Но она об этом не знает. И теперь она его. Об остальном он подумает позже. Сейчас же в его голове никаких мыслей уже не было. Остался лишь тот вечный голод к ней, который только она и могла утолить.

Он зачарованно наблюдал, как девушка спустила платье с плеч, как выскользнула из него и теперь на ней осталась только камиза [42], тонкая ткань которой не скрывала ее дивных форм. Когда Милдрэд стала распускать завязки на узких рукавах, Юстас был уже не в силах сдерживаться. Он кинулся к ней и, глухо ворча, повалил ее на меховое покрывало ложа. О, она была такая покорная, а ее тело под его руками… Такое упругое, нежное, податливое!.. Сколько он мечтал об этом мгновении, сколько представлял, как это может произойти!

Какая у нее нежная кожа… Его руки жадно мяли ее, он приникал к ней ртом, сосал, урчал. Ее тело оставалось неподвижным, но Юстас понимал только одно: она полностью его, она подчинилась. И он едва не сходил с ума от охватившего его желания. У него даже не хватило терпения раздеться самому. Навалившись сверху, раздвинув коленом ее ноги, он спешно сорвал пряжку ремня, смял складки мешавшего подола длинной туники. И рывком вонзился в нее. Ее плоть… Она была тугая и горячая, не желавшая его принимать, и оттого ему было особенно сладко проникнуть в нее. О, наконец-то он овладел этой прекрасной гордячкой!

Милдрэд лежала, отвернувшись и закрыв глаза. Его запах, его сопение… Она старалась не думать об этом, она онемела, оцепенела. Сколько это продолжалось? Милдрэд закусила губу, сдерживая стоны. Пусть Юстас и овладел ее телом, но ни одного проявления ее души он не получит. Ни торжества, оттого что ей мучительно, ни ее презрения. Ничего. Она будет точно труп. Как бы противно ей ни было.

Наконец Юстас перестал двигаться на ней. Милдрэд слышала, как постепенно успокаивается его дыхание. Отвратительно. А ведь некогда она познала рай с другим! Но не стоит сравнивать, нельзя вспоминать. Иначе ее сердце разорвется. Она отдается ненавистному врагу, погубителю ее любимого, но только так она может спасти от ужасной участи своих родителей.

В комнате светлело, меркнул отблеск свечи. При этом свете устремленный на нее сверху взгляд Юстаса казался особенно непереносимым. Он был доволен, он торжествовал. Она же… И опять промелькнуло, как на нее некогда смотрел тот… другой.

Чтобы не видеть склоненного над ней Юстаса, Милдрэд направила свой блуждающий взгляд на резные панели, которыми были отделаны стены комнаты, на складки полога, на тяжелый изгиб каменного свода наверху. Милдрэд почувствовала, как из ее глаз потекли слезы. Она плакала даже не о своем падении. Она плакала о том, другом, которого потеряла и с которым все было совсем по-другому. И чтобы не вспоминать, Милдрэд сосредоточилась на болезненных ощущениях пластин куртки принца, впивавшихся в ее тело. Этот скот не удосужился даже раздеться, обладая ею.

— Вы сделали мне больно, — не глядя на него, прошептала она.

— Душа моя, для девицы в первый раз это всегда больно.

Она даже не поняла, что он сказал. Просто смогла перевести дух, когда он поднялся. А он сверху смотрел на нее, наслаждаясь видом поверженной жертвы. Но едва Юстас опять захотел прикоснуться к ней, как она стремительно отодвинулась, стала натягивать на себя меховое покрывало, словно ей было холодно. На лице ее застыло выражение, какое бывает у человека, которого ограбили, кожа на скулах натянулась. Она сосредоточилась на мраке в своей душе… где когда-то царили уверенность и свет. Еще одна слезинка покатилась по щеке. Юстас хотел ее вытереть, но она резко оттолкнула его руку. Однако слезы продолжали капать одна за другой, безмолвно и нескончаемо; она истекала слезами, как кровью.

Принц сказал:

— Вы стали моей, Милдрэд, и теперь вы под моим покровительством. Я все для вас сделаю.

Она не отвечала. Слышала, как стукнула дверь, когда он вышел. Милдрэд была отвратительна самой себе, собственное тело казалось ей вместилищем скверны. Не в состоянии думать ни о чем, кроме того ужаса, который ей пришлось пережить, она все же попыталась сосредоточиться на мысли, что сделала то, что должна была сделать. Ей нужно спасти родителей, остальное уже не так важно. И что бы ни возомнил о себе Юстас, он не был у нее первым. Хоть это у нее еще осталось…

Королеве Мод еще с утра доложили о приезде сына. Но Юстас не явился выказать почтение королеве, а перво-наперво отправился к пленнице. Об этом уже шептались придворные за спиной Мод, однако она оставалась невозмутимой и приказала себе не думать о том, что там происходит. Тем не менее в глубине души она дрожала от гнева: ведь Юстас уверял их с королем, что действует только для блага рода! А на деле просто желал заполучить красивую дочь барона.

Королеве уже донесли о происшедшем: ее сыну и впрямь удалось захватить Гронвуд-Кастл, но при этом погиб барон Эдгар. А это не входило в их планы: обговаривая нападение на замок Эдгара Армстронга, они с королем настаивали, чтобы сам барон был схвачен живым и невредимым, дабы потом использовать его показания, сослаться на факт пребывания у него посланца от Анжу. Теперь же оказалось, что Эдгар пал, защищая свой дом, о таинственном госпитальере ничего не было известно, а юная Милдрэд…

При мысли о ней Мод охватывал гнев. Эта девушка, если не проследить за ней, могла доставить немало неприятностей. Ведь уже примчались гонцы от епископа Илийского и графа Арундела, которые не скрывали своего возмущения действиями принца. И если он не даст скорейших пояснений, если леди Милдрэд выступит и сообщит, что замок захвачен, а упомянутого Артура ле Бретона там нет…

Но, похоже, юная саксонка так скоро не избавится от Юстаса. И все же ее участь наследницы немалого состояния и владелицы земель могла заинтересовать немало лордов. Поэтому Мод пока старалась держаться в стороне и не пожелала принять девушку до того, пока не переговорит с сыном. А тот, похоже, просто счастлив, что ему достался подобный трофей. Наверное, им со Стефаном еще раньше надо было бы прислушаться к словам Генри Винчестерского, уверявшего, что принц серьезно увлечен саксонкой. Но тогда они не обратили на слова епископа внимания, считая это вздором и легкой прихотью сына. И вот выходило, что Юстас замыслил все это ради Милдрэд. И это он, который ранее ни к кому не испытывал приязни, жил так, словно вел борьбу с целым светом, всегда оставаясь волком-одиночкой. А ведь он не мог игнорировать английскую знать, и теперь ему надо очень постараться, чтобы лорды и церковники не обвинили его в разбое, не посчитали преступником и… Что уж там говорить, Юстас сейчас как никогда был близок к тому, чтобы не только самому стать изгоем, но и бросить тень на весь их дом!

Поэтому, когда принц появился в зале Хедингема, Мод, с трудом сдерживая раздражение, выслала придворных и стала ждать объяснений от сына. Но он не спешил начинать разговор, а лишь молча прогуливался вдоль больших арочных окон зала и на фоне вливавшегося в них света походил на темную тень. Но когда он поворачивался к возвышению, где в кресле восседала королева, она видела его довольную и какую-то сытую улыбку. Мод почувствовала оторопь, отметив это плотоядное самодовольство на лице принца.

— Надавать бы вам пощечин, Юстас.

Он наконец удостоил мать взглядом. Облаченная в бордово-розоватое одеяние, которое не только не красило ее, а словно подчеркивало, как она постарела, Мод имела изнуренный и болезненный вид. Еще недавно довольно полная, королева сильно исхудала, ее лицо покрылось глубокими морщинами, а кожа обвисла.

— Вы что-то сказали, матушка? Ах да, пощечины. Сколь часто вы отпускали мне их в былые годы! Но то время прошло. Теперь вы должны помнить, что перед вами не воспитуемый вами мальчишка, а английский принц, будущий король Англии.

— Ты вряд ли станешь королем, если от тебя отвернутся наши сторонники. А все твои действия…

— Успокойтесь, мадам, — резко прервал ее сын. — Я ничего не делаю, не подумав о последствиях. И если я совершил какую-то ошибку, то только в том, что велел привезти в Хедингем леди Милдрэд. Но как я мог предугадать, что вы вдруг решите обосноваться тут со своим двором?

— Обосноваться тут? Ты что, совсем потерял разум? Хедингем — моя любимая резиденция, я часто приезжаю сюда, чтобы следить за возведением нескольких окрестных монастырей. Так я стараюсь расположить к нашему дому церковников, чьи молитвы нам скоро потребуются, когда твое нападение на Гронвуд-Кастл и убийство лорда Эдгара навлечет на нас немало неприятностей.

— Не навлечет. К тому же, осмелюсь напомнить, матушка, вы сами поддержали мой план по захвату Гронвуда.

— Но я надеялась, что так ты сможешь захватить лазутчика Артура ле Бретона. Надеюсь, хоть это у тебя вышло? Или тебя заботила только охота за белокурой саксонкой?

Юстас медленно повернулся и посмотрел на мать. Мод вздрогнула — столько в его светлых глазах было чего-то необъяснимого, дьявольского.

— Давайте больше не будем говорить о леди Милдрэд, — с холодным спокойствием произнес он. — Что же касается Артура ле Бретона, то он погиб у меня на глазах.

— Как досадно!

Но это сообщение вызывало не только досаду. Теперь у них не было того единственного свидетеля, показания которого могли бы оправдать нападение на Гронвуд-Кастл. И Мод особенно не понравился тот факт, что сыну даже не удалось найти его тело. Когда госпитальер погиб, пытаясь защитить дочь Эдгара, Юстас и его люди были отвлечены пришедшей в полное отчаяние Милдрэд, да и неважным тогда, среди всеобщей суматохи, казалось возиться с телом павшего. Позже, когда принц все же приказал привезти тело лазутчика Матильды, выяснилось, что кто-то уже унес его и постарался похоронить. И они не знают где.

— Тело анжуйского шпиона необходимо разыскать, — заметила Мод.

— Боюсь, что это вряд ли возможно, мадам.

И Юстас стал рассказывать, что, когда они уже считали Гронвуд-Кастл своим, им пришлось выдержать настоящую осаду. Ибо с утра к захваченному замку стали стекаться люди барона, настроенные более чем воинственно. Прибыли рыцари и вассалы Эдгара, съехались его соседи-саксы, а ведь королева в курсе, насколько это племя сильно в Денло, как они держатся друг друга. И самое странное, что отбить замок их настраивал какой-то монах. Как позже узнал Юстас, даже не местный уроженец, а один из гостей Эдгара. Этот монах взялся писать послания и отправлять их ко всем лордам-союзникам гронвудского барона, так что народу все прибывало. В результате Юстас и его люди, после того как на них напали местные саксы, вынуждены были закрыться в замке и поднять мосты. Более того, те из людей принца, кто не успел укрыться в замке и еще шастал по округе в поисках поживы, были схвачены толпой и просто растерзаны.

— Юстас, но ведь с тобой был Хорса, а он весьма влиятелен в том краю. Неужели он не смог утихомирить своих соотечественников?

— Да, Хорса был со мной, — кивнул Юстас, — однако оказалось, что жители Денло почитают Эдгара куда более Хорсы. И когда я велел своему саксу выйти на стену и начать переговоры, его не стали слушать и сразили камнем из пращи. Так что Хорса теперь отлеживается в аббатстве Бери-Сент да стенает по утерянной для него леди Гите.

— Пресвятая Дева! А что с баронессой?

Юстасу ничего не оставалось, как поведать матери все. Он рассказал, что собирался отдать Хорсе столь желанную для него женщину, а вместе с ней власть над Гронвудом, ибо ему нужен был там верный человек; описал, как Гита отбивалась от Хорсы, заявив, что лучше смерть, чем быть с ним; как Эдгар сам убил жену, метнув в нее нож, причем сделал это столь стремительно, что никто, даже Хорса, не успели опомниться.

Королева сотворила крестное знамение и стала читать молитву. Юстас не перебивал мать, но был несколько удивлен, когда Мод негромко сказала, что и ранее ходили слухи, что Гите суждено умереть от руки мужа. Некогда это предрекла перед смертью первая жена Эдгара Армстронга, которая при жизни очень ревновала супруга к саксонке из фенленда [43]. И хотя прошло столько времени и в это мало кому верилось, но вот… все сбылось.

Юстаса мало взволновал рассказ матери. И он сухо продолжил, как обезумевший после смерти любимой женщины Хорса просто искромсал секирой Эдгара. Так что смерть гронвудского барона на его совести. Весть об этом уже распространилась, и теперь Хорса проклят в тех краях и вряд ли сможет когда-нибудь туда вернуться. Юстасу даже пришлось защищать Хорсу, когда собравшаяся под Гронвудом знать стала требовать голову этого сакса.

— Что? — сразу встрепенулась Мод. — Какая еще знать собралась под Гронвудом?

Юстас чуть скривился и резко ответил:

— Я уже говорил, матушка, что нам в Гронвуде пришлось вынести целую осаду.

И он сообщил, что одним из первых к Гронвуд-Кастлу явился граф Арундел с немалым войском. Д’Обиньи был очень дружен с Эдгаром, вот граф первым и выставил претензии. Прибыли также знатные лорды де Клары, Бофор, епископ Илийский, не упустил своего и Гуго Бигод, который тоже был не прочь посеять смуту и настроить людей против королевского сына. Однако все они притихли, когда Юстас вышел на стену и объявил, что замок был взят по приказу короля, ибо стало известно, что Эдгар укрывает в своей крепости шпиона анжуйцев Артура ле Бретона. И хотя упомянутый госпитальер погиб, Юстас не спешил сообщать им об этом. Откуда ему было тогда знать, что тело лазутчика уже пропало? Все восприняли слова принца как намек на то, что госпитальер стал его пленником, и даже забавно было видеть, как они сразу растерялись, притихли и вскоре отступили.

Слушая сына, королева приуныла.

— Сколько же врагов у Блуаского дома! Даже Арундел. А он всегда казался мне таким верным…

— Не забывайте, матушка, что Арундел — супруг Аделизы Лувенской. А она никогда не скрывала, что симпатизирует Матильде, и наверняка могла повлиять на супруга, вынудив его подписаться в том послании, какой Артур ле Бретон собирался отвезти императрице.

— Но сам документ, Юстас, сам список!.. — Мод даже подалась вперед от волнения. — Ты нашел его? Ведь если он не у нас, то все твои усилия и гибель Эдгара с Гитой были напрасными.

— Вы думаете, мадам? О, не сверкайте так глазами. Никакого списка я не видел, но кто может об этом знать? Одно подозрение, что я захватил в Гронвуде лазутчика Анжу, вселило в этих изменников страх. Они опасаются, что у меня будет что предъявить против них, и поэтому сразу же поспешили скрыться в своих манорах. Уверен, они будут тихи и покорны, поскольку уже поняли, что ожидает тех, кто связался с Анжу. Пример Эдгара Армстронга из Гронвуда тому наглядное подтверждение.

Что ж, Юстас был по-своему прав, и Мод, помедлив, согласилась с его доводами. Она только осведомилась, как вышло, что с Гронвуда сняли осаду? Иначе как бы Юстас смог приехать в Хедингем? И кто теперь будет владеть этой крепостью? Юстас оставил там гарнизон? И где казна Эдгара? По слухам, она была столь велика, что это вполне могло пополнить изрядно отощавшую королевскую казну.

Это были весьма существенные вопросы, Мод задавала их с жаром, но умолкла, видя, как помрачнел сын.

— Увы, мадам, не все, что я задумал, получилось. И мне горько это осознавать.

Он посмотрел на мать тем взглядом, какой она так не любила: его светлые глаза были непроницаемыми, словно он закрыл их ставнями или повернул взгляд внутрь себя.

— В дело вмешались тамплиеры, — глухо произнес принц.

Мод нахмурилась.

— А этим-то какое дело? Мы и так дали им немало полномочий в Англии, дабы они оставались нам благодарны и ни во что не вмешивались.

— Все это так, мадам, но существует договор… Причем я сам видел подписи под ним. Даже подпись короля Стефана. Даже самого Папы… Дьявольское семя! Этот Эдгар был далеко не прост. Оказывается, он был конфратером ордена Храма. Вы знаете, что это такое?

— Весьма смутно, — ответила королева, чувствуя, что в ней просыпается тревога.

Юстас резко подошел к королеве, склонился к ней. Луч света упал на его лицо, на рубцы и вздутия на подбородке и шее, на нервно подрагивающие губы.

— Конфратер — это что-то вроде светского побратима тамплиеров. По сути это тамплиер, который помогает и способствует делам ордена, но не надевает белый плащ храмовников и живет в миру. При этом конфратер состоит в договорных отношениях с храмовниками, чтобы за оказанные ордену услуги те заботились о нем и творили за него молитву. И вот Эдгар составил такой договор, причем довольно толково, и заручился даже соответствующими свидетелями. Сам Папа — разрази его гром! — поставил подпись под этим договором. И даже мой отец, который и словом никогда не упоминал ни о чем подобном!

— Это было давно, я припоминаю, — слабо заговорила Мод. — Наверняка Стефан уже забыл об этом как о чем-то несущественном.

— Это и было бы несущественно, если бы Милдрэд вышла замуж и отпала потребность защищать ее. О, этот Эдгар был хитрый лис! Он позаботился обо всем, все продумал. Со стороны это выглядело вполне разумно: после его смерти Милдрэд и ее супруг должны были выплатить определенную сумму ордену и считаться свободными от любых обязательств перед тамплиерами. Видимо, поэтому король и не придал документу значения — ведь никто не сомневался, что Эдгар устроит судьбу дочери задолго до своей смерти. Но Эдгар позаботился и на тот случай, если уйдет в лучший мир до вступления Милдрэд в брак. В случае, если она будет еще девицей, когда осиротеет, орден обязуется опекать ее и защищать ее права. Тамплиеры должны будут осуществлять управление ее землями до того, как леди Гронвуда определится в выборе супруга. О, в этом чертовом договоре упоминается даже случай, если она останется старой девой или решит удалиться от мира в монастырь: при подобном раскладе храмовники обязуются управлять ее владениями до самой ее смерти, выплачивая ей определенное содержание, а также передать часть земли монастырю, где леди решит обосноваться. Теперь эти храмовники явились в замок целым отрядом, возникли неожиданно и во множестве и предъявили свои права. Мог ли я начать воевать с ними, когда у них на руках был такой документ?

— Упаси Боже! Ты и так в немилости у церковников, Юстас, ты не можешь навлекать на себя очередную беду.

— Вот я и отступил, — выдохнул Юстас. — Я отдал им все, согласился на то, что они будут управлять землями Эдгара по своему усмотрению, но, как и указано в договоре, выплачивать его дочери определенную ренту.

— Но разве они не потребовали вернуть саму леди Милдрэд?

Юстас странно поглядел на нее.

— Черта с два я бы отдал им ее! Они это поняли.

— Но ведь они обязаны защищать девушку! Я верно поняла?

Юстас какое-то время молчал. На лице его появилась недобрая улыбка.

— Они поняли, что Милдрэд останется со мной до тех пор, пока мне это угодно!

— И как долго? — иронично изогнула бровь королева.

— Всегда! — вдруг закричал принц. — Вы слышите, мадам, я завоевал ее для себя, и навсегда!

Мод вздохнула. Да, похоже, тут ее сын не намерен уступать. Поэтому она заговорила негромко и спокойно, стараясь не задеть непримиримого в этом вопросе Юстаса. Итак, как он намерен поступить с гронвудской леди? Уже прошли времена, когда норманны завоевывали саксонок и распоряжались ими по своему усмотрению. Да и сам Юстас, только добившийся расположения среди англосаксов, может отвратить их от себя, если поступит бесчестно с женщиной их племени.

— А если я возвышу ее? — нервно перебил принц королеву. — Если решусь возродить старый саксонский обычай more danico? [44]Сейчас церковники настаивают, чтобы союз всегда был освящен перед алтарем, но люди еще помнят, когда многим было на это плевать и мужчина часто брал себе женщину не только ради ее положения и связей, но и для души. И такие датские жены жили подле них, рожали им детей и пользовались всеми полномочиями супруги, даже могли указывать место законным женам. Вот это я и намерен сделать с Милдрэд. Рано или поздно она уступит мне, привыкнет жить со мной. Я же… Я все для нее сделаю!

Мод странно было слышать от сына подобные речи. И она осторожно напомнила, что Юстас женат, причем, ни много ни мало, на французской принцессе. Юстас огрызнулся: он женат на калеке, которая не родит ему детей. А вот Милдрэд молода, здорова и вполне может рожать. Именно ее дети однажды, возможно, станут наследниками Юстаса. Что же касается Констанции, то она может однажды умереть. Своей смертью или в результате несчастного случая…

— Довольно, — перебила его мать. — Я не желаю это слушать. Более того, я буду настаивать, чтобы ты оставил эту саксонку и немедленно поспешил в Нормандию. Ты слышишь, Юстас, твое время пришло. Король Луи начал кампанию против Плантагенета и ждет, что и ты, согласно вашей договоренности, поспешишь привести ему на помощь войска.

— Что? Именно сейчас? Проклятие! Людовику приспичило воевать именно теперь, когда я…

Он умолк, только его щеки напряженно подрагивали.

— Да, теперь, — с нажимом произнесла Мод. — Ты ведь не так давно и сам рвался отличиться на поле брани. И, учитывая ситуацию, тебе надо показать, что ты способен не только захватывать замки вчерашних союзников, но и в состоянии проявить себя в настоящей войне. Ты английский принц, ты зависишь от своей власти. Это твой долг, если ты хочешь однажды стать королем! Поэтому тебя должны волновать не утехи с Милдрэд Гронвудской, а возможность укрепить свое положение. И я говорю: оставь ее. Хотя бы на время. Может, это и к лучшему — так она скорее свыкнется со своим положением. А вот король Людовик должен быть уверен, что Констанция все еще твоя жена и что он будет сражаться бок о бок со своим родичем, а не с извергом, который искалечил принцессу и готов отказаться от военной кампании ради удовольствия барахтаться в постели с саксонкой. Кстати, как там сама Милдрэд? Она тут такой шум подняла, все мои люди слышали ее крики. Поэтому я не желаю, чтобы она здесь оставалась. Это мое условие!

Юстас кивнул, но промолчал. Думал о чем-то своем, глаза его были пустыми и безжизненными. И так как его молчание затягивалось, Мод сказала, что с его стороны было бы благородно позволить Милдрэд присутствовать на погребении родителей.

— Нет! — резко отмахнулся принц и внимательно поглядел на мать. — Она еще не знает, что и Эдгар, и леди Гита погибли. И я был бы признателен, мадам, если бы она не узнала об этом как можно дольше. Вы меня понимаете?

Мод его поняла: ее сын подчинил девушку, шантажируя жизнью родителей. Умно. Но и глупо. Ибо подобное долго не скроешь.

— Ты, кстати, распорядился насчет погребения барона и его супруги? — спросила она.

Юстас отвечал как-то вяло и без интереса: всем займутся тамплиеры. Поскольку Эдгар все еще числится в их братстве как конфратер, то они берутся похоронить его как члена ордена в своей церкви в лондонском Темпле. А леди Гиту похоронят в монастыре Святой Хильды, которому она столько покровительствовала при жизни. Так что все будет, как и должно, храмовники вполне справятся, за всем присмотрят и позаботятся о том, чтобы выплатить Юстасу, который взялся опекать юную баронессу, упомянутую сумму на содержание девушки. Правда, в данной ситуации слово «опекать» имело под собой совсем иную подоплеку, однако никто из храмовников не стал уточнять подробности. Ну да и так ясно: Милдрэд в руках английского принца и с этим пока ничего не поделаешь. По сути, такое положение вещей должно их устраивать: пока девушка у королевского сына, у них будут развязаны руки в управлении ее землями. Юстас даже хмыкнул, понимая, что все идет отнюдь не так плохо и свой главный трофей, саксонскую леди, он оставит у себя.

Поведав все это матери, принц сразу же перешел к иной теме — к планам предстоящей нормандской кампании. Они обсудили, когда ему выступать, где назначить сбор войск и переправу на континент. При этом принц сказал, что его люди изрядно награбили в Гронвуде и ему необязательно выплачивать им первый взнос. А вот полученную для Милдрэд сумму он вполне может использовать для военных нужд. Ведь о Милдрэд он позаботится сам. Что касается договора, заключенного тамплиерами с Юстасом, то он придаст всему этому вид некоей законности. И никто уже не будет оспаривать у ордена Гронвуд-Кастл, наоборот, все поймут, что Юстас стал союзником ордена, и даже тот же Гуго Бигод не посмеет расширять свои полномочия в Норфолкшире, когда там по воле королевского сына храмовники приобретут такую власть.

В глазах Мод, внимательно слушавшей сына, промелькнуло уважение. Бесспорно, Юстас был чудовищем, рвущимся к цели напролом, ничем не брезгующим, и там, где Стефан пекся о рыцарской чести, Юстас вел себя безжалостно и решительно. Какой король из него бы получился! Если однажды он станет королем, то с его жесткостью и упорством он живо прекратит в Англии всякие беспорядки; его не решатся ослушаться, не посмеют. Порой тот, кто внушал страх, приносит больше пользы, чем тот, кто стремится следовать законам. Однако… Увы, рано или поздно люди устают бояться. И тогда обращают взоры к тому, кто может их защитить. А такой человек имелся — мальчишка Генрих Плантагенет.

Мод взяла руки принца в свои, невольно поразившись, какие они сухие и холодные.

— Учти, Юстас, главное для нашего дома — победа над сыном этой сучки Матильды Анжуйской. Здесь же я сама постараюсь уладить все, что ты натворил. И, думаю, тамплиеры помогут мне в этом. Не тебе, но мне! Все же я племянница первых иерусалимских королей Годфрида и Бодуэна [45]и имею определенный вес в глазах храмовников.

Юстас благодарно склонился к руке королевы.

— Вы — лучшая мать, какую только может пожелать себе смертный.

— Особенно учитывая, что я потворствую твоим преступным планам. Однако и ты не забудь мое условие: я не желаю встречаться с твоей пленницей. И требую, чтобы ты увез ее из Хедингема!

Принц согласно кивнул. Пообещал, что ушлет девушку на остров Уайт. При этом на его лице появилось — королева Мод могла в этом поклясться — некое мечтательное выражение. Вслух же Юстас сказал, что на острове Милдрэд будет в изоляции и не узнает о кончине родителей.

Глава 10

Рыцари-тамплиеры собрались в большом зале комтурии в Колчестере для обсуждения насущных дел. Обычно орденские заседания капитула проходили благопристойно и с полагающейся велеречивостью — комтур Ричард Гастингс следил, чтобы вверенные ему братья вели себя в соответствии со своим достойным положением. Однако в тот день собрание прошло несколько сумбурно: во-первых, обсуждались кандидатуры рыцарей, которых в ближайшее время надлежало отправить морем в Святую землю; во-вторых, у всех на устах было доставшееся им богатство после неожиданной гибели конфратера Эдгара Гронвудского. Еще предстояло обсудить недостойное поведение одного из собратьев, уже вторично уличенного в содомистских наклонностях, и этот вопрос надо было решить безотлагательно, так как тамплиеры старались не выносить скандалы за пределы ордена. Обвиненный рыцарь умудрился пристать к юноше из свиты епископа Илийского, а тот успел пожаловаться своему патрону, и епископ прислал гневное послание. Все эти вопросы требовали немедленного рассмотрения, поэтому у комтура Ричарда Гастингса голова шла кругом и он даже не очень усмирял расшумевшихся тамплиеров.

Сам же комтур на собрании был непривычно молчаливым. Он все еще не оправился после известия о гибели давнего помощника ордена и его личного друга Эдгара Армстронга. Комтур знал Эдгара много лет, ценил его помощь и испытывал к деятельному саксу теплую симпатию. И вот пару дней назад он лично препроводил тело гронвудского барона в Лондон: как бывший тамплиер, собрат ордена и человек, немало потрудившийся во славу храмовников в Англии, Эдгар был погребен в церкви Темпла. Это пока было единственное, что мог сделать Гастингс для убиенного друга. Ибо ни отомстить его убийце, ни спасти дочь Эдгара он не был правомочен. Это претило комтуру, но он помнил о смирении и приказе из Лондона: ни в коем случае не вступать в конфликт с сыном короля. С одной стороны, это было понятно, но с другой… вызывало недоумение. Конечно, тамплиеры не смели вмешиваться во внутренние распри страны, где обустраивал свои дома орден. Но разве закон тамплиеров не учил, что наказать негодяя есть богоугодное дело? И вот этот справедливый закон должен был отступить там, где дело касалось сына короля.

И все же Ричард Гастингс решил, что, как только будет покончено с делами, он отправится в лондонский Темпл и похлопочет о спасении единственной дочери своего друга. Увы, этой девушке можно было только посочувствовать. Стать жертвой погубителя родни, попасть в лапы такого, как Юстас… Да смилуется над бедняжкой Пречистая Дева…

Но иных тамплиеров, похоже, трагедия в Гронвуд-Кастле не сильно опечалила. Вон как все оживлены, как жадно вслушиваются в перечень земель и владений, какие по списку перечислял брат-казначей: несколько имений в Восточной Англии с замками, плодородными землями, дорогами, выпасами, лесами, мельницами… А еще рынки, гостиные дома и торговые предприятия в Линкольншире и Саффолке, несколько прекрасно оснащенных судов, табуны, стада овец, крупный рогатый скот. Все это переходило в руки ордена до тех пор, пока Милдрэд Гронвудская остается незамужней. Похоже, это надолго, если учесть, как решительно Юстас Блуаский отверг требование ордена вверить им осиротевшую леди.

Была и еще одна задача, какую сэру Ричарду следовало бы вынести на обсуждение капитула, но он пока медлил. Дело в том, что ныне в комтурии пребывал находящийся в бессознательном состоянии раненый рыцарь, госпитальер Артур ле Бретон. Его привез в комтурию Колчестера некий бенедиктинец Метью, сказав, что сделал для рыцаря что смог, но все равно мало надежд, что госпитальер выживет, и поэтому он просит тамплиеров в свою очередь постараться сделать все возможное. Это было разумно: лекари ордена слыли лучшими в искусстве врачевания. Брат Годвин в колчестерской комтурии уж точно был таким искусником. Именно его заботам Ричард Гастингс и передал раненого госпитальера. Причем велел никому не сообщать о нем, особенно когда узнал, что принц Юстас и его люди повсюду разыскивают Артура ле Бретона. Во-первых, комтур не хотел помогать этому чудовищу Юстасу, во-вторых, храмовников в Англии давно волновал этот неожиданно появившийся тут иоаннит и они сами хотели узнать, что привело его на остров. Госпитальеры и рыцари ордена Храма никогда особо не ладили, но то, что этот рыцарь интересовал многих, что шла молва, будто он общался с самыми высокородными лордами и церковниками королевства, причем всегда тайно, заставило Гастингса предположить, что этот рыцарь наделен какими-то полномочиями. Сам он опасался, что госпитальер хотел заручиться поддержкой знати для создания в Англии домов ордена Святого Иоанна. Но пока Гастингс не разобрался во всем, он предпочел утаить, что оный рыцарь находится на его попечении. Кроме того, он помнил, что сообщил ему Эдгар Гронвудский о том, что сей рыцарь вообще хотел выйти из ордена и даже обручился с его дочерью. Но если Артур ле Бретон и впрямь порвал со своим братством иоаннитов, то для тамплиеров он особой опасности не представлял. Да и не ясно вообще, выживет ли он, ибо пока юноша находился ближе к вечности, чем шел на поправку.

Размышляя об этом, комтур поглядел туда, где сидел лекарь Годвин. Прекрасный знаток врачевания, этот брат был обычно общительным и везде совал свой нос. Поэтому Ричарда Гастингса и озадачивало, что сегодня этот коренастый, крепенький сакс ведет себя слишком тихо и привалившее ордену богатство, так воодушевившее тамплиеров, его как будто не интересует. Правда, когда собрание перешло к решению о наказании брата-содомита, Годвин как будто вышел из задумчивости. Смотрел, как наказуемый рыцарь, раздетый, в одной набедренной повязке и с веревкой на шее, предстал перед собранием, покорно выслушав вердикт капитула. Комтуру пришлось выступить лично: его смущало и огорчало, что среди общества Храма Соломонова порой появляются такие вот грешники, но для ордена важно не выносить позор на люди. Поэтому согрешивший должен покаяться и снести наказание: порку кнутом, двухнедельный строгий пост и утрату рыцарского облачения на один год и один день. Последнее было наиболее тяжким наказанием для тамплиера: имеющий почетное звание, отныне он на указанный срок становился простым сержантом и должен был находиться в услужении у других рыцарей ордена. Бесспорно, его можно было наказать и более тяжко, но, разглядывая сильное, тренированное тело содомита, Ричард Гастингс решил, что такой боец больше пригодится в Святой земле, где всегда ощущалась нехватка воинов. А так как в начале следующего месяца намечалась отправка флотилии в Палестину, то содомит отбудет туда пусть и не рыцарем, но воином, который принесет в борьбе с неверными определенную пользу. И уж только от его примерного поведения и отваги в бою будет зависеть, вернут ли ему в указанный срок его рыцарское облачение и статус.

Наконец собрание капитула подошло к концу, сэр Ричард Гастингс подал знак, чтобы все встали, и обратился к братьям с традиционными вопросами:

— Зачем нам смирение и послушание?

И все сорок с лишним рыцарей комтурии ответили хором:

— Чтобы не следовать собственной воле, но повиноваться приказывающему.

Комтур привычно задал следующий вопрос:

— Что у вас на душе, братья?

И последовал такой же дружный ответ, в котором крылся основной девиз ордена:

— Не нам, не нам, но имени Твоему, о Господи!

И третий полагающийся вопрос, в котором заключалась основная разница между обычными монахами и воинами-монахами:

— Зачем нам сила, братья?

— Для поддержания справедливости, мира и веры!

Это было основное, ради этого посвятившие себя служению рыцари облачались в белые плащи и опоясывались мечами, отказывая себе в мирских радостях.

Все эти постулаты были особенно дороги сердцу Ричарда Гастингса, и он светло улыбнулся, отпуская рыцарей с собрания. Но когда они выходили, он все же отметил, что лекарь Годвин стоит в стороне, морщит лоб и поглядывает на главу орденского дома, словно хочет с ним переговорить.

Он сделал знак Годвину приблизиться, а сам остался на своем месте, на возвышении. Ричарду Гастингсу, возведенному в сан не столько за боевые заслуги, сколько за умение трезво и старательно вести дела провинциальной комтурии, было немногим более тридцати лет, поэтому он считал, что недостаточно солиден для занимаемого поста. Чтобы придать себе внешней значимости, он носил длинную, светло-русого оттенка бороду, а волосы, по обычаю тамплиеров, коротко подстригал в кружок.

— Вы хотели переговорить, брат Годвин? И, как полагаю, это касается находящегося на вашем попечении раненого? Итак, он умирает?

— Нет, милорд. Признаться, когда его только принесли, я подумал, что мы вскоре прочитаем над ним заупокойную молитву, однако сегодня утром он пришел в себя.

— Слава Всевышнему. — Ричард Гастингс перекрестился. — Теперь он пойдет на поправку?

— Я не стал бы пока утверждать. Если он и выжил, то только благодаря тому, что вскоре после схватки полученная им рана была умело обработана монахом, который его привез.

— Брат Метью, — подсказал комтур.

— Да, этот брат Метью, похоже, умелый врачеватель. Раны при повреждении черепа сильно кровоточат, но он правильно наложил повязку, предварительно обработав рану отваром корней лапчатки, очищающей кровь.

— Без подробностей, брат. Я понимаю, что вы в этом хорошо разбираетесь, но мне надо знать только конечный результат.

— В таком случае, милорд, скажу, что я осмотрел рану и понял, что хоть его и ударили сверху острием, но удар пришелся плашмя. Видимо, Артур ле Бретон успел парировать удар и повернул оружие в руке напавшего. Конечно, его голова сильно разбита, но все же есть надежда, что он выживет. Я это понял, когда сегодня утром он заговорил. И первым делом пошутил.

— Пошутил? И это после трагедии в Гронвуде, когда он сам едва избежал смерти?

— Тем не менее на мой вопрос, как он себя чувствует, юноша ответил, что с ним все в порядке, если он лежит и бездельничает, а я весь в трудах. В тот момент я как раз изготовлял снадобье из грибов [46], которое должно изгнать заразу из крови, возможно возникшую при ранении.

— Брат, — покачал головой комтур, — вы излишне многословны. Я уже сказал, что методы лечения — это ваша забота, не моя. И если вам есть что сказать…

— Да, милорд. Ведь вы говорили, что сей госпитальер из Франции? Точнее из Бретани. Однако я готов поклясться, что он родился в Англии. Ибо, приходя в себя, человек говорит на родном языке. Вот и этот рыцарь, несмотря на то, что я обратился к нему по-французски, ответил на местном английском. Более того, это было похоже на говор, характерный для жителей западных графств.

Гастингс пожал плечами. Ну, возможно, этот парень и впрямь родился где-то на западе Англии, но большую часть жизни провел на континенте. Куда больше его заинтересовало то, что Годвин сказал потом: судя по всему, этот рыцарь не помнит, кто он, и понятия не имеет, что с ним случилось.

— Такое бывает после травмы головы, — подытожил брат Годвин.

— Надеюсь, это у него пройдет, — поглаживая свою длинную бороду, задумчиво произнес комтур. — Ведь по сути мы не обязаны помогать рыцарю соперничающего с тамплиерами ордена. Только наше христианское милосердие вынуждает нас оказать помощь лазутчику иоаннитов. Но едва он поправится…

Тут он умолк, так как не знал, как поступить. Барон Эдгар уверял, что госпитальер порвал со своим орденом. Но все же, если рыцарь не умрет в ближайшие дни и пойдет на поправку, о его пребывании следовало сообщить вышестоящим рыцарям-тамплиерам.

Артур действительно не умер, хотя несколько последующих дней находился между жизнью и смертью. Он все больше пребывал в забытьи, а если и выходил из него, то ощущал столь сильную головную боль, что малейшее мысленное усилие давалось с трудом. Порой он слышал над собой голоса, но смысл сказанного до него не доходил, слова, превращаясь в гул, в такт ударам сердца поглощались пустотой, словно вода прибрежным песком. А вот боль изводила, и он начинал тихо стонать. Тогда его чем-то поили и он опять проваливался в небытие с какими-то смутными, тревожащими его видениями, а порой наступал и полный мрак, когда о том, что он жив, свидетельствовало только надсадное, хриплое дыхание юноши.

В предутренние часы, когда дух особенно слаб, раненый вообще стихал, и не отходивший от него брат Годвин начинал молиться, ибо все, что можно было сделать, он уже сделал. Он обработал и перевязал рану, подлечил и несколько менее существенных ран и порезов на теле Артура. Лекарь понимал, что молодой человек особенно нуждается в целительном покое, поэтому к лечебным травам и снадобьям добавил и немного опиума, благодаря которому рыцарь оставался в неподвижности. К тому же Годвин отметил, что раненый может глотать, и для поддержания его сил несколько раз на дню поил его молоком. Постепенно лекарю стало казаться, что запрокинутое к потолку лицо госпитальера уже не кажется таким бледным, синеватые провалы глаз посветлели, а дыхание становится спокойнее. Годвин постепенно уменьшил дозу опиума и отметил, что сон юноши стал не таким тревожным. Если его подопечный начинал тихо постанывать, лекарь обходился настоями руты и тимьяна, уменьшающими головную боль, и клал ему в изголовье ветку ясеня, чтобы отогнать злых духов. Ибо вряд ли кому-то известно, кто владеет душой смертного, когда он в столь беспомощном состоянии?

Ухаживая за раненым, Годвин отметил, что у того хоть и худощавое, но очень сильное и мускулистое тело. Покрывавшие грудь волосы спускались темной дорожкой к паху, а на плечах, ребрах и боках были видны светлые полоски старых шрамов.

— Кто бы ты ни был, парень, — бормотал лекарь, — но, похоже, ты вел бурную жизнь.

А еще Годвина заинтересовал изящный алмазный крестик на груди госпитальера. Он не стал его снимать, считая, что грешно лишать христианина такой защиты, как крест. Однако Годвин знал, что подобное личное украшение не приветствуется в ордене, где братья обязуются отказаться от какого бы то ни было личного имущества. Но ведь этот парень вроде как снял свой плащ госпитальера? Вообще-то, подобное считается нарушением клятв, какие благородный человек дает перед распятием при вступлении в орден, и воспринимается едва ли не как святотатство. Но если этот рыцарь решился на подобное ради прекрасной Милдрэд Гронвудской… то его можно понять. Правда, теперь девушка утеряна для него навсегда. О ее судьбе порой говорили в комтурии. И хотя праздная болтовня в ордене осуждалась, брат Годвин все же выяснил, что леди увез неведомо куда сам принц Юстас. Тамплиеров это даже устроило: без девушки они могли свободно распоряжаться ее землями, приводить в порядок пострадавший и разграбленный после захвата замок, к тому же лично от королевы Мод орден получил весомую награду — земельные участки в Эссексе и даже в Оксфордшире. Так ее величество задобрила тамплиеров, чтобы они не затевали тяжбу из-за убийства человека, которого ценили в ордене.

Что же касается раненого госпитальера, то о его пребывании в комтурии никто не ведал, а орден умел хранить свои тайны. В любом случае, как считал Годвин, чем позже о больном станет известно, тем лучше для него. Ибо сейчас для раненого самым важным был только покой. Это же понимал и комтур, который велел лекарю не упоминать при госпитальере о судьбе его невесты, дабы не принести страждущему очередное волнение и боль. Однако, как оказалось, этого и не понадобилось. Ибо Артур ле Бретон, придя в себя, даже не вспомнил о Милдрэд Гронвудской. Он вообще начисто все забыл. И это при том, что он узнал брата Годвина, сказал, что тот опять весь в трудах, как пчела, а вот он…

— Кто я? — хрипло спросил он у лекаря, и на лице его отразилась тревога.

Брат Годвин задумчиво поскреб подбородок. Потом назвал рыцарю его имя, и тот как будто приободрился.

— У меня красивое имя.

И все же мысли его были до странности путаные. Он лежал, глядя в низкий сводчатый потолок, и слегка хмурился. Его пугала необычная пустота в душе. Однако Артур отметил, что его тело, по-прежнему слабое, стало послушным. После выхода из небытия это было приятно. Тяжелые, еще негнущиеся конечности медленно подчинялись, и он почти с удовольствием ощутил чувство голода.

Когда госпитальер попросил поесть, брат Годвин обрадовался. Оставив своего помощника подле выздоравливающего юноши, он сам отправился в кухню, решив выбрать для госпитальера что-нибудь сытное, но легкое — мягкое куриное мясо в жидком бульоне, немного разбавленного красного вина, дабы придать сил. Вернувшись, лекарь заметил, что госпитальер разговаривает со служкой. Выходя, последний успел шепнуть лекарю:

— Парень удивляется, что он — рыцарь ордена Святого Иоанна. И еще больше его изумляет, что он в комтурии тамплиеров. Бог свидетель, соображения у него не более чем у новорожденного.

Годвину хотелось самому разобраться во всем, да и лишний повод перемолвиться словечком общительному лекарю был приятен. Только вот утомлять раненого излишне не следовало.

Оказалось, что рыцарь и впрямь ничего не помнил. Но вопросы он задавал, и Годвин осторожно отвечал на них. Сказал, что госпитальер Артур ле Бретон гостил у барона из Гронвуд-Кастла, но на замок напали, и он получил ранение.

Еще лекарь отметил, что все сказанное им вызвало у госпитальера больше любопытства, нежели волнений. Точно жаждущая влаги почва, он с жадностью впитывал все, что было ново для него. Однако, будучи еще очень слабым, он вскоре стал подремывать, а когда заснул, то спал уже спокойно, дыша глубоко и ровно. Годвин мог гордиться своими лекарскими способностями и собирался доложить, что отныне его подопечный пойдет на поправку. А еще его так и подмывало сообщить, что в его врачебной практике появился столь редкий случай, как полная потеря памяти. Как долго это продлится? Годвин слышал, что память может либо вернуться сразу, либо возвращаться частично. Во втором случае воспоминания возникают начиная с самых давних, а вот последние события могут так никогда и не восстановиться в памяти.

Когда он явился к Ричарду Гастингсу с сообщением, то с важным видом произнес только одно слово:

— Амнезия.

Потом пришлось пояснять, что в переводе с греческого это означает отрицание воспоминаний. Такое порой бывает после ранения в голову. И пока что рыцарь Артур не может похвалиться, что он что-то вспомнил. Юноша больше слушает и, надо отметить, все сказанное запоминает быстро.

— Представляю, что только понарассказывал ему такой болтун, как ты, Годвин, — с некоторым раздражением отозвался комтур, чем обидел славного лекаря. Тот ждал похвалы, а его обвинили в болтливости.

Потом комтур заявил, что сам переговорит с раненым и выяснит, не лукавит ли тот.

Он и впрямь навестил госпитальера и осторожно задал ему несколько вопросов. На некоторые Артур вполне мог ему ответить и, как понял Гастингс, многое принял на веру со слов лекаря и не был уверен, что вспомнил об этом сам. Так, например, он назвал свое имя, сообщил, что он из ордена госпитальеров, что прибыл по делам в Англию. По каким делам? Тут Артур ле Бретон растерялся. И неожиданно начал шутить. Сначала выразил удовольствие, что за ним смотрят, как за нежной роженицей, а затем стал восхищаться роскошной светлой бородой комтура, намекнув, что будь они шевелюрой, иная красавица не отказалась бы от такой серебристой гривы. Но на вопрос, кого из красавиц госпитальер имеет в виду, юноша ничего не смог ответить. Да и не было похоже, чтобы он вспомнил свою саксонскую невесту. О ней он вообще не спрашивал.

Если ранее этот парень так любил девушку, что готов был ради нее покинуть братство госпитальеров, а ныне даже не ведает о ее существовании, то, возможно, он и впрямь страдает этой… амнезией. И еще Гастингс заметил, что рыцарь действительно легко говорит как на саксонском наречии, так и на нормандском, однако едва Гастингс перешел на французский, Артур ле Бретон хоть и смог ответить, но с заметной заминкой. Комтуру это показалось странным. И еще его удивило, что когда он перешел на бретонский, то рыцарь ответил на валлийском, а иногда переходил на корнуоллский [47]. Гастингс констатировал: даже если госпитальер считался выходцем из Франции и прибыл в Англию с континента, по рождению он наверняка местный уроженец.

Через несколько дней Артур уже смог сидеть, казался веселым, и лекарь Годвин был просто в восторге, глядя, как быстро выздоравливает его подопечный.

— Он ест за троих, да и вообще в этом парне немало сил. Видит Бог, госпитальеры должны сильно сожалеть, что столь отменный воин оставил их ряды. Такой рыцарь, как Артур ле Бретон, сделает честь любому братству.

При этом Годвин выказал предположение, что Артур ле Бретон не так давно стал воином. Он заметил, что так называемая щитовая мозоль на руке Артура куда меньше, чем бывает у рыцарей, которые провели всю жизнь в поединках. Но, может, он, будучи госпитальером, служил в своем ордене… лекарем? Годвин попытался выяснить у Артура кое-что о методах врачевания и был разочарован. Парень почти не разбирался в снадобьях, а его познания в том, как делаются перевязки, выявили его явное невежество.

Все это Годвин сообщил комтуру, и тот не знал, что и думать о странном рыцаре. К тому же он так и не смог ничего разузнать о причинах, побудивших госпитальера приехать в Англию. Юноша ничего не ответил по этому поводу, хотя некоторые из имен английской знати, упомянутые Гастингсом, казались Артуру знакомыми. Граф Честер? Граф Корнуолл? Арундел? Да, он что-то слышал о них. А доводилось ли встречаться с ними? Рыцарь пожимал плечами. Все может быть. Но если бы встретил, не уверен, что узнал бы.

— И знаете, милорд, мне совсем невесело от этого, — подытожил Артур. — Как-то неуютно однажды очнуться и понять, что позади тебя сплошная темнота и ты даже не можешь припомнить, как звали мамочку.

— Ну а Эдгара Гронвудского вы помните?

— О, это тот барон, во владениях которого мне нанесли рану.

Но об этом госпитальер знал от брата Годвина.

Тогда Гастингс решил испробовать иной способ. Он выдал свою догадку за действительность, сказав, что Артура прислали от его ордена, чтобы добиться покровительства иоаннитам в Англии. Артур с охотой согласился и был так доволен подобным выводом комтура, что Гастингс понял: он понятия не имел о противостоянии госпитальеров и храмовников. Удивило Гастингса и то, что рыцарь не мог вспомнить имени своего командора Раймона дю Пюи. Это было уж слишком! Гастингс от возмущения едва не обвинил молодого рыцаря в притворстве, но настолько был поражен тем, что юноша не смог даже вспомнить имени самого Папы, что задумался: неужели он и впрямь столь плох? Но при этом рыцарь знал, что Англией правит король Стефан, и как ребенок обрадовался, когда выяснилось, что ему известно о противоборстве Стефана и анжуйского клана, который ранее возглавляла императрица Матильда, а ныне борьбу за власть продолжает ее сын Генрих, носящий прозвище Плантагенет.

Да, с таким подопечным было непросто. Оставалось только надеяться, что рано или поздно он все вспомнит… либо удастся подловить его на притворстве. Кроме всего прочего, комтур обратил внимание на то, что Артура ле Бретона восхитило сообщение о его победе на лондонском турнире.

— Неужели? — просиял молодой рыцарь, узнав, что ему удалось отличиться на ристалище. И даже подмигнул комтуру. — А я, оказывается, хорош!

И все же, как ни интересовал Гастингса этот загадочный рыцарь, он не мог уделять ему достаточно внимания, поскольку в основном был поглощен делами доставшегося ордену гронвудского наследства. Нужно было решить, где во владениях барона использовать своих представителей, а где оставить людей, служивших при Эдгаре; еще следовало выделить определенную сумму на содержание леди Милдрэд. А едва справившись с этим, Гастингс с головой ушел в дела по отправке тамплиеров в Святую землю, выбирал им лошадей, что было весьма существенно, так как в Палестине у храмовников постоянно ощущалась их нехватка, а также ездил к морю, чтобы контролировать подготовку к отбытию кораблей. Ранее в этих делах Гастингсу всегда помогал деловой и практичный Эдгар Армстронг, и теперь комтур весьма сильно ощущал, какого ценного помощника и советника он потерял. Теперь все лежало на нем одном, и он, загруженный делами и заботами, не имел возможности лишний раз заглянуть к странному госпитальеру. И все же он счел, что у него уже достаточно сведений, чтобы написать о пребывающем под его попечительством рыцаре командору ордена Осто де Сент-Омеру.

Тем временем Артур постепенно шел на поправку. Он начал вставать и начал приобщаться к жизни в комтурии. Как и иные, он шел с утра в часовню и молился, и если о своей прошлой жизни он так и не вспомнил, то молитвы и псалмы возникли в его памяти моментально. Вообще, многие навыки и былые привычки остались при нем: его грамотность, знание языков, желание шутить. Душа же Артура была как чистый лист, как невспаханное поле. Как правило, истина рождается от первого впечатления, поэтому для него истиной становилось все, что ему сообщали: он — рыцарь, его имя — Артур ле Бретон, некогда он состоял в братстве ордена госпитальеров. Все остальное воспринималось им из настоящего. А настоящим для Артура стала жизнь в комтурии храмовников.

Обычно рыцари в комтурии вставали к заутрене, едва начинало светать. При этом им разрешалось петь сидя псалмы, только наиболее ревностные братья — а таких было немало — стояли всю службу коленопреклоненными. Но когда пели Gloria Patri [48], все поднимались и кланялись алтарю, а слабые и больные склоняли головы. Немало молитв рыцари возносили Святой Деве, которую особо почитали, называя духовной дамой ордена. Молились также за души погибших собратьев, причем Артур всегда отмечал в списке произносимых имен Эдгара Гронвудского. В такие минуты он особенно волновался, так как понимал, что там, где в его памяти царят тьма и пустота, этот человек должен был играть какую-то значимую роль.

После молитвы рыцари отправлялись в трапезную. Это был низкий сводчатый зал, причем весьма длинный, чтобы вместить всех, кто жил в комтурии: самих рыцарей, священников-капелланов, сержантов-воинов, не имевших рыцарского звания, а также оруженосцев и так называемых сервиентов, мирян из простонародья, каким надлежало выполнять работу во благо ордена: кузнецов, шорников, поваров. И это не считая обязательных четверых нищих, каких рыцари приглашали с улицы и кормили за своим столом. А кормили в комтурии довольно прилично: несколько смен блюд, мясо, много рыбы, свежий хлеб и весьма неплохое вино. Вкушать пищу полагалось неспешно и аккуратно, и хотя разговоры за столом запрещались, все равно в зале стоял небольшой гомон, когда тот или иной из присутствующих начинал что-то негромко говорить соседу. Так, некий рыцарь однажды поведал Артуру, что, хотя тамплиерские комтурии по сути являются некими перевалочными пунктами, где рыцарей готовят к отправлению в Святую землю, Колчестерская комтурия столь большая и значительная, что ей скоро присвоят звание прецептории, то есть Дома ордена, где рыцари смогут проживать до конца своих дней. Одно плохо: в комтуриях обычно обитают молодые и полные сил рыцари, а прецептории все больше полнятся стариками, которые дают советы, распоряжаются имуществом и ведут хозяйство, но уже не упражняются с оружием и не грезят о подвигах в Палестине.

То, что в комтурии о Палестине грезили все, Артур вскоре убедился. В основном разговоры велись о Святой земле, а устремления сводились к тому, чтобы стать рыцарем Храма и сражаться за веру. Воины хотели быть достойными той миссии, какая им полагалась, и много времени проводили с оружием: метали копья, сражались на мечах, ловили выпады щитами, отчего вокруг стоял страшный грохот, учились наносить удары булавой, этим страшным оружием, против которого не спасала даже кольчуга из мелких колец, способная выдержать режущий удар меча. Подобные учения происходили в комтурии постоянно, ибо тут готовили воинов, каким надлежало стать лучшими в Европе. Обучавшие молодежь опытные рыцари не давали ученикам спуску, заставляли отрабатывать навыки сначала с деревянным оружием, потом затупленным, но все равно оставлявшим на теле глубокие ссадины и синяки. Причем учителя нещадно лупили по ногам тех, кто мешкал или не сражался без должного усердия. Над плацем то и дело звучали окрики:

— Кистью работай, кистью!

— Закрылись щитом. Вы что, хотите, чтобы неверные отрубили вам голову своей кривой саблей?

Наблюдая за воинскими учениями, Артур невольно оживлялся. Его так и тянуло взять в руки копье или огромную палицу и тоже поучаствовать в поединке. Уже наступила осень, юноша считал, что он вполне окреп, но когда однажды вышел на плац, то тут же как из-под земли появился брат Годвин и потребовал, чтобы его подопечного не допускали к упражнениям. Пришлось подчиниться. Ибо каковы бы ни были тамплиеры, как бы ни любили потребовать за столом лишний бокал или устраивали над приятелями не совсем доброжелательные розыгрыши, они твердо знали, что дисциплина и послушание — закон для них. И пусть Артур не был полноправным членом братства, он тоже обязан был подчиняться данному уставу.

В итоге он нашел себе занятие, начав изготавливать стрелы. Проверял, насколько хороши заготовки для стрел, прикладывал их к тетиве, потом начинал очищать их от коры, отчего земля вокруг него вся была в завитых в тонкие колечки стружках. Когда же все было готово, он украшал стрелы коротким стриженым пером, причем работал с такой сноровкой, что принимавший у него работу сержант невольно полюбопытствовал: откуда у рыцаря-мечника такое умение? Неожиданно для себя Артур ответил:

— Меня обучили этому валлийцы.

Сержант только кивнул, а вот Артур неожиданно замер и едва не порезался. Разве он бывал в Уэльсе? И понял: да, бывал. Даже вспомнил горные вершины далекой страны, зеленые склоны подъема на гору Сноудон. Это потрясло Артура, он оставил работу, пошел в пустующую в этот час церковь и долго молился. Обычно он старался не выказывать, как его угнетало отсутствие памяти. Но на самом деле Артур самому себе казался ущербным. Юноша чувствовал растерянность, его донимало тревожное беспокойство, создававшее ощущение, что в прошлом случилось нечто страшное, и он опасался вспомнить его. И это было самым тяжелым, самым изматывающим. Он скрывал перед другими свое состояние, ему было стыдно за свое недомогание, он не хотел отличаться от других, сильных и здоровых парней. И когда раздался звон колокола, сзывающий тамплиеров к очередной молитве, Артур постарался взять себя в руки, ничем не выдав владевшего им волнения.

Молитвы в комтурии были обязательны, как и в любом монастыре. В жизни рыцарей-монахов подготовка к войне чередовалась воззванием к Небесам. Их вера была искренней и непримиримой. Они жили в надежде, что посвятят себя благородной цели, ибо верили, что зло — а зло в их глазах представляли собой иноверцы — должно быть покорено силой оружия.

Но для этого надо быть достойными своей высокой миссии. Поэтому, кроме того что храмовники жили идеей войны, они старались стать лучшими христианами и в мирной жизни. Так, например, они полностью привели в порядок окрестные дороги, причем отказались брать с них пошлину с проезжих — беспрецедентный случай в то время. По уставу они помогали беднякам в округе и обязательно подкармливали ищущих приюта нищих. Они строили церкви, полностью оплачивая работу поденщиков, и заботились, чтобы те жили в сносных условиях. А еще они опекали подкидышей, поэтому бедные женщины довольно часто оставляли у ворот комтурии своих нежеланных детей. И если девочек тамплиеры просто отправляли в какой-то приют, то из мальчиков сызмальства готовили будущих воинов. И это не считая их покровительства торговле, ибо даже когда на дорогах было неспокойно, купцы могли не опасаться путешествовать во владениях тамплиеров. Несмотря на все это, храмовников недолюбливали. Их считали излишне замкнутыми, гордыми, смотрящими свысока на простых мирян. Но рыцарям до этого не было дела. Их учили одному: их цель — воевать за Господа, прославлять Деву Марию, заступаться за веру и подчиняться одному только Папе и вышестоящим тамплиерам.

Артуру неожиданно понравилось жить в этом сугубо мужском военизированном мире. И главное — ему тут не приходилось скучать. Тамплиеры не допускали праздности; их день был расписан и загружен так, что деятельному и толковому человеку тут всегда было чем заняться, а Артур таковым и был. И если брат Годвин по-прежнему не допускал его к воинским упражнениям, то сенешаль комтурии был просто в восторге, когда понял, что Артур обучен грамоте. Госпитальер помогал ему со счетами, писал послания, исправлял ошибки в его документах. Они прекрасно ладили, и когда комтур Гастингс вернулся из очередной поездки, сенешаль на первом же собрании капитула отметил заслуги шедшего на поправку рыцаря.

Гастингс ничего не сказал. Но позже пригласил иоаннита к себе для приватной беседы.

Небольшой покой Ричарда Гастингса был аскетически прост: голые каменные полы, небольшое окошко под сводом и темное распятие на побеленной стене. Из мебели — топчан, покрытый светлыми овчинами, и пара табуретов. Комтур опустился на один из них, указав госпитальеру на второй.

— Я навел о вас справки, сэр Артур, и теперь мне многое стало понятно.

Артур ответил в своей обычной беспечной манере:

— Тогда вы счастливее меня, ибо я по-прежнему пребываю в неведении. Может, потешите рассказом обо мне, таком непонятном?

— Вас изгнали из братства ордена Святого Иоанна, — с ходу заявил комтур.

Артур молчал. Подумал, что, наверное, надо огорчиться. Изгнание из ордена не повод для радости, но, тем не менее, он прижился у тамплиеров и считал, что ему повезло. Поэтому и сказал:

— Тогда, может, вы рассмотрите мое прошение о приеме в орден Храма? Поверьте, я неплох. И госпитальеры еще будут кусать локти, что послали подальше такого славного парня, как я.

Гастингс, опешив, не смог вымолвить и слова. До чего же этот плут самонадеян! Но мысль принять Артура ле Бретона в орден Храма неожиданно пришлась Гастингсу по душе. Но вначале с ним следовало разобраться.

И он поведал, о чем ему написали в ответ на просьбу сообщить о прошлом госпитальера.

— Я знаю, что вы родом из Бретани, что при вступлении в орден вы внесли значительный пассагий [49], что ваше происхождение было признано безупречным и после срока послушничества вы надели черный с крестом плащ иоаннита. Причем были в ордене на хорошем счету и вас даже отличила покровительствующая госпитальерам императрица Матильда. Именно она приказала вам выполнить для нее некое поручение. В чем оно состояло, нам не удалось узнать.

Гастингс умолк, ожидая, что рыцарь хоть что-то скажет, но он молчал. Тогда комтур продолжил, заметив, что Артур ле Бретон не справился с порученным ему делом. Там все как-то туманно, но его долгое время искали, и не только собратья по ордену, но и иные лорды, уже тут, в Англии. Ибо госпитальер оставил все дела, исчез… Правда, перед исчезновением он успел отличиться на турнире в Лондоне, и это свидетельствовало о том, что иоаннит бросил свое служение ордену ради удовольствий мирской жизни. А потом он обосновался у Эдгара Гронвудского. Об этом никто не знал до момента, пока замок барона не был захвачен принцем Юстасом, который тоже хотел разыскать беглого госпитальера и которому сообщили, что Артур ле Бретон погиб.

— Так что отныне вы просто исчезли для всех, молодой человек. Более того, вы исчезли для самого себя. И только я и мои собратья в лондонском Темпле ведают о вашем местонахождении.

— Творец небесный… — тихо выдохнул Артур. — Я словно умер… и родился заново. И что же теперь вы намерены предпринять? Отдать меня на суд госпитальерам?

Сэр Ричард смолчал. Он не спешил сообщать, что ему приказано привезти оного Артура ле Бретона в Лондон, где старшие братья решат его участь.

Гастингс отпустил рыцаря, предупредив, чтобы тот не вздумал скрыться.

— С чего бы это? — несколько резко отозвался бывший госпитальер. — Я словно новорожденный, не знаю, куда идти, как жить, не знаю, откуда я и к кому мне обратиться. Меня ищут, и, похоже, это не сулит мне добра. Единственное место, где я могу обитать, — это комтурия ордена. Так что я не убегу. А моя просьба о вступлении в ваш орден все еще остается в силе. Конечно, мой пассагий в руках иоаннитов и мне нечего вам предложить в качестве взноса, кроме своих способностей и своей жизни. И если вы примете меня… Клянусь, вы не пожалеете!

Но вот наконец настал день, когда большой отряд конников под пение псалмов, с развевающимся над головами бело-черным знаменем ордена выехал из ворот комтурии.

Артур уныло наблюдал за ними, стоя на стене. Ему было тоскливо. Казалось, вместе с этими веселыми и воодушевленными рыцарями из Дома ордена уходит настоящая жизнь, в то время как он остается тут, с пожилыми тамплиерами и новичками, каких посчитали еще непригодными для сражений во славу Господа.

Зато теперь Артур мог предаваться воинским упражнениям сколько угодно. Его никто не сдерживал, даже брат Годвин нашел, что он совершенно поправился, но и достойных противников для Артура нынче в комтурии не оказалось. Приходилось сражаться с многоруким деревянным истуканом. Наносишь удар по верхней, отходящей от деревянного ствола перекладине, стараешься увернуться от несущейся на тебя при повороте поперечной дубины, подпрыгиваешь, чтобы тебя не задела по ногам самая низкая из перекладин. Для тренировки ловкости весьма неплохое приспособление, но больше подходящее для новичков. Что до Артура, то он ощутил себя воином, едва взял в руки оружие и надел длинную простеганную куртку. Причем он выказывал такую ловкость, что его вскоре приставили обучать новичков. Ричард Гастингс порой наблюдал за бывшим госпитальером, работавшим с ними, как он учил их орудовать в бою двумя мечами: один должен использоваться в качестве наступательного оружия, второй — парировать удары. Вот тогда комтур догадался, в чем кроется причина того, что у госпитальера небольшая мозоль от ношения щита: видать, он предпочитает работать обеими руками. И сколько ловкости! А ведь и двух месяцев не прошло, как был взят Гронвуд и юношу привезли в беспамятстве. Теперь же он полностью поправился и даже его волосы, остриженные при обработке раны, успели отрасти.

А еще Гастингс отметил, что ему приятно наблюдать за привлекательным и ловким рыцарем. Артур, гибкий и стройный, исполненный некой тревожной красоты, был словно услада для глаз. Поэтому не диво, что этого парня выделила из толпы поклонников Милдрэд Гронвудская. И должна была выйти за него замуж. Так бы и случилось, если бы не вмешался Юстас. А вот Артур за все это время даже не вспомнил гронвудскую красавицу. Забыл? Или притворяется? Гастингс представил синеглазую леди из Гронвуда и решил, что вряд ли мужчина сможет забыть такую, как она. Если, конечно, не амнезия. Комтур наконец-то запомнил это сложное, непривычное для него слово. Но с этим еще должны были разобраться старшие братья в Лондоне.

В Лондон они отправлялись в начале октября. Перед отъездом комтур вызвал к себе молодого рыцаря и отдал ему восточную кольчугу тонкой работы.

— Бери, это твоя. Она была на тебе, когда тебя ранили.

Артур внимательно оглядел переливающуюся мелкими кольцами плотную кольчугу, примерил и остался более чем доволен. Гастингс сказал рыцарю, что если все обойдется благополучно, то есть надежда, что его и впрямь могут принять в ряды тамплиеров. При этом сэр Ричард словно в некоем смущении добавил, что Артуру следует избавиться от алмазного крестика. Рыцари ордена не должны иметь личного имущества, и такое украшение не подобает тамплиеру.

— Но ведь я им еще не стал, — отозвался юноша, и лицо его посуровело.

Он сам не мог объяснить, что для него означает этот сверкающий крестик. Но казалось, что это украшение, возможно, послужит какой-то отгадкой его темного прошлого. Что он пережил? Кем был? Отчего это ощущение, что он должен вспомнить что-то важное? Но память таила от него былые события, казалось, что он и не жил до того, как очнулся в комтурии. Даже не ведал, сколько ему лет. Знал только, что он бывший госпитальер Артур ле Бретон, который гостил в замке Гронвуд-Кастл. Так ему поведали. Когда же он пытался что-то вспомнить… то чувствовал такую тревогу и напряжение, что самому от этого становилось невыносимо, и Артур начинал гнать мысли о прошлом.

Глава 11

В Лондон тамплиеры из Колчестера прибыли хмурым октябрьским днем; погода стояла промозглая, непрерывно сеял мелкий дождь, и в его пелене все казалось зыбким и расплывчатым.

Артур ехал в середине отряда, испытывая странное ощущение: как будто видишь все впервые, но в то же время узнаешь привычные места. Так, Артуру показалась знакомой островерхая башенка над Олдгетскими воротами Сити, не поразила, как иных приезжих, громада неприступного Тауэра — словно он уже не единожды видел эту мощную цитадель и привык к ее виду. При переезде через город он узнавал ряды домов в Чипсайде и на Флит-стрит, даже видневшаяся сквозь перекладины строительных лесов квадратная башня собора Сент-Пол выглядела так, будто он разглядывал ее еще вчера. Так казалось…

Артур старался отвлечься, думать о том, что его ожидает в лондонском Темпле. Конечно, опять станут расспрашивать о том, что он никак не может вспомнить, будут подозревать и многозначительно переглядываться. А ему придется пояснять, что все это из-за потери памяти. Сама ситуация, в которой он оказался, уже начала выводить Артура из себя. Будучи сильным, уверенным в себе человеком, он воспринимал свой недуг как позорный, тем более когда его болезнь обсуждалась прилюдно. Ладно, придется потерпеть. В конце концов, ему нетрудно доказать, что он никакой не бродяга, а умелый и достойный рыцарь!

Ричард Гастингс украдкой наблюдал за своим протеже. Он видел, что бывший госпитальер взволнован, и стал рассказывать ему о новой церкви Темпла, мимо которой они как раз проезжали. Комтур пояснил, что ее возвели в виде округлой ротонды, дабы это напоминало братьям о Храме Соломона в Иерусалиме, в честь которого они и получили свое название [50]. Еще сэр Ричард поведал о командоре лондонского Темпла, Осто де Сент-Омере. Гастингс сказал, какой это мудрый и уважаемый рыцарь, какой отменный организатор и одновременно ловкий делец, ухитрившийся выкупить для ордена земли в Лондоне от Западных ворот Сити до Олдвича. И теперь даже сами лондонцы называют это место не иначе как Темпл-Бар — застава тамплиеров.

Так, беседуя, они миновали новый Темпл и подъехали к лондонской прецептории в Холборне. Их впустили через ворота внутрь, и командор Осто де Сент-Омер самолично приветствовал их у крыльца. Причем его суровое, аскетически худое и замкнутое лицо неожиданно показалось Артуру знакомым. Да и сэр Осто на какое-то время задержал взгляд на Артуре, и его белесые брови приподнялись к ободу его высокой светлой шапочки.

— Бог вам в помощь, братья! — обратился командор к вновь прибывшим.

— Помоги и вам Господь! — отозвались они.

— Вы проделали долгий путь в ненастье. Входите же и отдыхайте. Вы сейчас прочитаете «Отче наш», а я побеседую с вами завтра, после того как вы встретитесь со своим ангелом-хранителем.

Артур уже научился понимать особые обороты в речах тамплиеров: так, «прочитать “Отче наш”» у них означало перекусить, когда обязательно перед приемом пищи читается упомянутая молитва, а «встреча с ангелом-хранителем» на их языке означала сон. И все это после долгого пути верхом было весьма кстати. Пусть устав тамплиеров и строг, но о членах своего братства они заботились.

С этими мыслями Артур уже хотел войти вслед за другими, когда сэр Осто неожиданно удержал его.

— Так это ты?

— Я, — усмехнулся Артур и даже приосанился.

И тут же рядом возник Ричард Гастингс, напомнил, что писал ранее о новобранце, который надеется стать полноправным членом братства. Командор только кивнул. Но пока Артур поднимался по ступенькам, он ощущал на себе его пристальный взгляд.

Однако ни в этот, ни в другие дни его не тревожили, и, казалось, Осто де Сент-Омер просто забыл о его существовании.

Хотя Артур не был членом братства храмовников, он, как и иные проживающие в прецептории, не имел права выходить за ее пределы. Считалось, что постоянное общение в замкнутом мирке прецептории сближает ее членов. Но все было не так-то просто. И если в комтурии Колчестера, где под руководством Гастингса жили в основном мелкопоместные рыцари, между храмовниками складывались вполне приятельские отношения, то в Темпле, где обосновались младшие сыновья знатных фамилий, собиравшиеся стать членами ордена, явно преобладала некая клановая спесь. Высокородные отпрыски старались держаться особняком, свысока взирали на сержантов и капелланов и уж совсем надменно вели себя с прибывшими со стороны новичками. Артур вызвал к себе особый интерес уже потому, что, несмотря на правила устава не болтать, весть о том, что он потерял память, распространилась мгновенно. Артур стал замечать, как за ним наблюдают, перешептываются, посмеиваются втихомолку. Он был словно некое чудо, если не сказать хуже — страдал изъяном, по поводу которого многие не прочь были позубоскалить. Поначалу юноша старался не придавать этому значения, но его показное равнодушие не устраивало остальных, и постепенно шутки становились все грубее, его все чаще задевали, по сути травили, пока он однажды не вышел из себя и показал, что не позволит измываться над собой. Артур поколотил обидчиков, и за это его посадили на пару дней в карцер, где у него было время поразмыслить о том, что если уж он решил стать тамплиером, то в будущем стоит вести себя более хладнокровно. К тому же его успехи на плацу, его грамотность и манеры говорили сами за себя, и он мог быть в числе первых посвященных в братство, если научится сдерживаться. Ведь в прецептории знали, что вскоре в Святую землю будет отправлен новый отряд, и Артур надеялся попасть в число новобранцев. По крайней мере, Ричард Гастингс обещал похлопотать за него.

В день Святого Галуса [51]было назначено собрание капитула, на котором сэру Ричарду Гастингсу предложили стать сенешалем лондонского Темпла, а после торжественных поздравлений присутствующие обсудили вопрос о делах в Палестине. Осто де Сент-Омер поведал, что после плачевных результатов второго крестового похода в Святую землю, несмотря на более-менее стабильную обстановку, все большее влияние приобретает некто Hyp ад-Дин [52], который ведет с христианами непрестанные войны. Поэтому они должны откликнуться на просьбы собратьев из Святой земли и послать им подмогу; причем следует поспешить, не обращая внимания на штормящее море, ибо корабли тамплиеров уже проверены, у них есть опытные лоцманы и…

Ричард Гастингс вдруг заметил, что невнимательно слушает командора. В том, что лондонский Темпл поможет собратьям, он и не сомневался. Другое дело, что Гастингсу было обидно, что, обсуждая кандидатуры отправляемых в Палестину рыцарей, Осто де Сент-Омер не упомянул об Артуре ле Бретоне. Конечно, бывший госпитальер недавно невыгодно отличился и одно время сидел в карцере, однако, если разобраться, он не был зачинщиком, и Осто наверняка об этом знает, поскольку кроме госпитальера наказал и иных участников той потасовки. Артур смог проявить себя даже в этой драке — он один отбивался шестом от доброго десятка наседавших на него крепких и рьяных молодцов. И разве это не указывало на то, как много пользы принес бы бывший госпитальер, когда придет время сразиться с неверными?

Вот о чем думал новый сенешаль лондонского Темпла, но молчал: дисциплина в ордене требовала смирения. Что, однако, не помешало Гастингсу переговорить с Осто де Сент-Омером позже, когда тот наблюдал с галереи за конными рыцарями, затеявшими игру в шикан [53].

Сэр Ричард встал рядом с командором и тоже какое-то время следил за игрой. Ибо там, среди гонявших шестами толстый, свалянный из шерсти мяч конников, был и его подопечный Артур ле Бретон. Работая коленями и удилами, молодой рыцарь направлял лошадь туда, куда только отбили мяч, успевал доскакать едва ли не первым, но если его нагоняли, то не спешил смешаться с массой сталкивающихся и теснивших друг друга всадников, а выжидал удобный случай, когда мяч оказывался в стороне, и тогда ловко поддевал его шестом, направляя в нужную сторону.

— Кажется, мой Артур неплохо справляется, — заметил Гастингс. — Вы не находите, друг мой?

Командор медленно кивнул, не сводя взора с поля для игры в шикан, сейчас более похожее на раскисшее болото из-за ливших уже который день дождей. Из-за этого и лошади, и всадники были мокрыми и сплошь заляпанными грязью. И все же подобная конная забава в прецептории приветствовалась: рыцари приобретали необходимую сноровку в управлении лошадьми, учились оценивать положение противников, а заодно и расходовали так свой пыл, чтобы быть более хладнокровными в повседневной жизни и общении.

Осто де Сент-Омер медленно повернулся к Гастингсу.

— Похоже, вы даже не заметили, что назвали этого рыцаря «мой Артур». Я давно заметил, что вы излишне сильно привязались к госпитальеру.

Гастингс смутился, но стал уверять, что его расположение к бывшему рыцарю ордена Святого Иоанна основано на том, что он оценил его как способного воина, который может принести немало пользы и славы ордену Храма.

— А вы, Осто, словно игнорируете его. Мне это непонятно. Получается, что мои рекомендации этому парню ничего не значат для вас?

— Просто я вижу все несколько иначе, чем вы, Ричард, — ответил командор и опять посмотрел в сторону играющих всадников. — К примеру, вы не заметили, что манера Артура ле Бретона ездить верхом более схожа с хорошо заученными навыками, а не происходит естественно, как у тех, кто вырос в седле. Знаете, у нас существует поговорка: «Воинами становятся с детства или никогда. Тот, кто не стал воином сызмальства, годится только в священники». И, учитывая грамотность и знание латыни госпитальера, я скорее готов поверить, что его растили для монашеской стези, нежели сражаться в рядах рыцарства. Кто был его отец? Что мы знаем о нем и его роде?

— Но разве… Ведь когда я писал вам о госпитальере, вы уже кое-что разузнали о нем.

Осто де Сент-Омер прищурился, словно раздумывая. Но потом все же поведал своему другу нечто, чего тот еще не знал: оказывается, чтобы проникнуть в иной орден и узнать подноготную об интересующем их человеке, необходимо получить разрешение самого Великого магистра тамплиеров. Однако сейчас орден Храма остался без своего главы. Ибо магистр Эврар де Бар неожиданно снял с себя полномочия, решив стать монахом, а так как его преемника еще не избрали, остались неразрешенными и многие вопросы. В том числе и вопрос о дознании про Артура ле Бретона.

Гастингс задумчиво погладил свою светлую бороду.

— Да, теперь я понял, почему наш Великий магистр не выставил королю Стефану претензии, что тот, вопреки всем законам, разграбил и убил Эдгара Гронвудского, столько сделавшего для нашего братства.

— Но Эдгара Армстронга торжественно погребли в новом Темпле, — несколько сухо произнес командор. — А это великая честь для человека, давно снявшего плащ с крестом. Что вы еще хотели, Ричард? Чтобы орден объявил войну королю Англии или его сыну Юстасу?

— Я хотел бы, чтобы мы позаботились о дочери павшего собрата, — тихо, но твердо сказал Гастингс.

Лицо Осто де Сент-Омера сделалось напряженным. Он заговорил быстро и напористо: насколько ему известно, леди Милдрэд получила полагающееся ей по договору содержание, она ни в чем не нуждается и живет в замке на острове Уайт как датская жена английского принца. Да, они не венчаны, но Юстас заботится о сей леди. Что же касается ее доброго имени, то… И тут Осто перешел почти на шепот, так что сэру Ричарду пришлось склониться к нему. А услышал он странное: принц Юстас, как поговаривают, готов жениться на Милдрэд Гронвудской, и если он сразу не назвал ее своей невестой, то лишь потому, что все еще жива его супруга Констанция. Но французская принцесса не совсем нормальна, и Юстас не поднимает разговор о разводе, поскольку он сейчас в союзе с ее августейшим братом. Но рано или поздно такой вопрос всплывет. И тогда Юстас сможет жениться на женщине, которая является потомком прежних саксонских королей и которая достаточно высокородна, чтобы стать королевой. Должны ли тамплиеры стремиться вырвать девушку из рук наследника короны, когда перед ней открывается такое будущее? Уж по крайней мере никто из поступивших на службу к Юстасу саксонских танов не видит ничего дурного в том, что Милдрэд стала невенчанной женой принца, как некогда прославленная Эдит Лебединая Шея [54]. Даже то, что Юстас захватил Гронвуд, не кажется саксам преступлением, если Эдгар, как повсюду объявлено, хотел податься к чуждым в Англии анжуйцам.

— Вы не согласны с моими доводами, сэр? — произнес командор, видя, что Гастингс понуро молчит.

Сэр Ричард вздохнул.

— Мне все это не кажется исполненным чести и рыцарских идеалов.

И опять Осто де Сент-Омер сощурился, холодно и недобро. Сказал, что его собрат забывает о том, что они живут не в идеальном мире, что тут на многое надо смотреть иначе, чем учат заповеди Христовы и законы высокого рыцарства. Но они, воины ордена Храма, должны оставаться в силе, чтобы продолжать свою миссию. И для этого — что бы ни мнил его друг о высоких идеалах — следует быть богатым. Войны требуют немало денег, которых всегда не хватает. И оказавшееся в их руках богатство Эдгара послужит подспорьем для их нужд. И уж если Гастингс так переживает за дочь Эдгара, он может не сомневаться: даже если ее брак с Юстасом не состоится, тамплиеры сохранят и приумножат ее наследство, какое сия леди передаст мужу, или все достанется бастарду, какого леди Милдрэд родит от его высочества, — и такое ведь возможно. Так что, как бы ни сложилась судьба самой гронвудской леди, род конфратера Эдгара Армстронга в убытке не останется.

Осто де Сент-Омеру казалось, что он говорит разумные вещи, но его друг оставался подавленным. Тогда командор решился отвлечь его иной темой.

— Дабы вы не забивали себе голову мыслями о судьбе саксонки, я вам сообщу нечто касающееся вашего любимчика Артура. Честно говоря, у нас есть серьезные подозрения, что он никакой не Артур ле Бретон.

Это и впрямь отвлекло Гастингса.

— Как же так? Вы ведь писали мне, что такой рыцарь значился среди госпитальеров.

— Друг мой, — Осто положил ему руку на плечо, — вы забываете, что у нашего братства везде есть свои люди. И они действительно получили задание связаться с домами иоаннитов и вызнать все о рыцаре ле Бретоне. Так нам удалось выяснить нечто странное: оказывается, упомянутому рыцарю сейчас должно быть по меньшей мере за тридцать, он успел побывать в Святой земле и даже одно время находился в плену у мусульман, которые его жестоко пытали. Ответьте теперь, есть ли на теле вашего подопечного следы каленого железа? Похож ли он на человека, который прожил большую половину жизни?

Гастингс был поражен. Но в этот момент их отвлекли крики на поле игры. Оказалось, одна из команд одержала победу, судивший поло коннетабль отметил это и велел усталым и измазанным грязью соперникам прекратить игру и отвести лошадей в стойла. Но пока что радостные рыцари-победители, сблизившись на лошадях и не обращая внимания на холодный дождь, весело обнимались, хлопая друг друга по плечам. Среди них был и Артур — радостный, возбужденный, сияющий. И привлекательный настолько, что даже в грязи был исполнен некой тревожной красоты. Это трудно было не заметить, это выделяло его среди других.

Осто де Сент-Омер сказал:

— Кто бы ни был этот парень, я признаю, что он обращает на себя внимание. Недаром его выделила среди прочих леди Милдрэд Гронвудская. Сейчас-то их уже ничто не может связывать, но есть и иные дамы, каких может привлечь его приятная наружность. Но один из наших обетов — это целомудрие. У меня же нет уверенности, что этот парень останется верен данному обету, если рядом с ним появится женщина. О, женщины — искусительницы со времен праматери Евы. Как вы думаете, друг мой, почему в нашем ордене так мало привлекательных воинов? Чтобы о них не мечтали дамы, не искушали их. И если этот парень все же госпитальер, то он слишком легко презрел законы братства ради любви. Признаюсь, я сразу узнал его, ибо ранее видел его не только на турнире, но и в церкви Темпла. Вы можете себе представить, чтобы рыцарь-монах назначал свидание в Божьем храме? А ведь я застал этого юношу с Милдрэд Гронвудской именно там. И если я даже выскажусь, что он достоин плаща с крестом, то у меня нет уверенности, что он опять не оставит братство, не устояв перед женщиной.

С этими словами командор величественно удалился, оставив полного смутных раздумий Гастингса в одиночестве.

Внизу Артур как раз передавал измазанный грязью повод лошади конюшему. Оглянувшись, он заметил своего покровителя на верхней галерее, даже хотел помахать ему, но вспомнил, что подобная фамильярность тут не приветствуется, и ограничился поклоном. Именно в этот миг его грубо толкнули. Артур едва удержался на ногах, но обернулся с нарочитой невозмутимостью. Узнал в грубияне одного из тех высокородных молодчиков, с которыми у него уже были неприятности. Даже во время игры этот сильный молодой рыцарь несколько раз грубо наседал на него. Но то было в игре. Сейчас же грубиян стоял прямо перед ним, насмешливо скалился, будучи уверенным в себе, так как за ним стояли трое его так же ухмыляющихся приятелей.

— Что, ле Бретон, не терпится кинуться под крылышко своего колчестерского благодетеля? — Он кивнул в сторону облаченного в белый плащ с алым крестом Гастингса.

Не ответив, Артур хотел отойти, но ему загородил дорогу другой из обидчиков.

— Хочешь смыться? А может, лучше пойдешь к сэру Ричарду и пожалуешься ему на свои ночные страхи? «Не умирай, Гай, не умирай!» — прогнусавил он, будто плакал.

И эти слова вдруг что-то задели в душе Артура. Не думая о последствиях, он резко сгреб крепыша за грудки, прижал к стене. Но тут рядом возник кто-то из старших рыцарей и гневно на них прикрикнул. Артур медленно разжал хватку, пошел прочь через раскисшую и изрытую копытами лошадей площадку. Проклятие! Порой он чувствовал себя тут прокаженным. Даже те, с кем ему удалось подружиться, смотрели на него с неким жалостливым любопытством. И это при том, что командор Осто так красиво говорил на собраниях, что им всем скоро предстоит сражаться плечом к плечу и они должны быть братством, должны быть одной семьей. Как же! Да они скорее бросят не пришедшегося им по нраву на растерзание сарацинам, чем поспешат на выручку. Один из рыцарей-наставников говорил, что в Святой земле все мелочные склоки уже не играют роли, там все по-иному. Но где та Святая земля? И попадет ли он туда когда-нибудь…

Однако в одном Артур нынче был уверен: ему просто необходимо хоть на время покинуть Темпл и побыть одному. Ибо в прецептории он не мог предаться своим мыслям. Шепот за спиной, взгляды, монотонные повторения молитв — все это не давало юноше сосредоточиться. А ведь ему было о чем подумать. О своих странных тревожных снах. Артуру казалось, его ангел-хранитель специально дает ему эти сновидения, чтобы он мог понять, что пережил. Но, увы, краткие сны моментально забывались, едва он открывал глаза. Или это он сам страшился вспомнить, что было в его прошлом?

Артур размышлял об этом, пока мылся и переодевался. Надел простую суконную одежду, коричневого цвета тунику, обшитую бляхами безрукавку — одежда была наподобие той, что носили орденские сержанты. Потом набросил широкий кожаный плащ с капюшоном и решительно направился к воротам. Но там его задержали, и, когда Артур стал настаивать на выходе, на шум явился Ричард Гастингс. Хорошо, что это был он: только у него Артур мог найти поддержку. Однако заговорил юноша несколько резко, стал требовать увольнительную:

— Я еще не ваш человек и не давал обетов ордену! Пусть меня немедленно выпустят!

— Однако ты обязан ордену своим лечением и содержанием, — спокойно возразил Гастингс. — И поверь, это не такое плохое обиталище для бедняги вроде тебя, который не знает, кто он и куда ему идти.

— Проклятие! Теперь и вы станете попрекать меня провалами в памяти? Тогда я уйду куда глаза глядят и больше не вернусь. Ничего, может, это скорее заставит меня вспомнить прошлое.

Ричард Гастингс какое-то время смотрел на молодого рыцаря.

— Возможно, ты и прав. В закрытом мире Темпла ты окружен иными заботами, и тебе некогда углубиться в самосозерцание. Поэтому я разрешаю тебе увольнительную.

И он сделал знак охранникам пропустить его.

Такое отношение смутило и растрогало Артура. Он понял, что у него есть друг и покровитель, к которому он не может проявить неблагодарность. Поэтому и шел, опустив голову, словно под грузом вины. Он почти не замечал, куда идет, машинально переступая через текшие по улицам потоки воды. Мимо сновали какие-то люди, проезжали всадники, и приходилось спешно отходить в сторону, что не спасало от опасности быть забрызганным грязью. Так что когда Артур вышел на широкую Флит-стрит, полы его плаща были заляпаны грязью, а сапоги промокли.

Артур огляделся. Это была одна из самых древних улиц Лондона. Само слово «стрит» брало свое начало от римского via strata — «мощеная дорога». С уходом римлян умение мостить дороги было забыто, однако слово street осталось, приобретя новое значение — «дорога между домами». И это было очень верное название, особенно на богатой Флит-стрит, где по обеим сторонам от проезда высились здания, принадлежавшие самым состоятельным горожанам; причем в них топили и днем, так как над большинством кровель вились многочисленные дымы, указывавшие на наличие печей и каминов: состоятельные лондонцы могли себе позволить обогревать жилища постоянно, в отличие от большинства, экономившего топливо к приходу ночи, когда сырость и холод становились непереносимыми.

Глядя на эти дымы от очагов, Артур вдруг отметил, как сильно промок и озяб. А так как в это время ударили колокола, созывая верующих к службе девятого часа [55], то юноша решил зайти в собор Сент-Пол — там хотя бы можно было укрыться от непрекращающейся мороси.

Однако согреться в соборе вряд ли было возможно. Холод, исходивший от каменных стен и плит, высоких, покрытых строительными лесами сводов и незастекленных окон наверху, проникал повсюду, и его не могло развеять даже множество горевших вдоль нефа свеч. Артур не стал проходить к алтарю и опустился на одну из ближайших пустующих скамей — благо, что в этот час тут было мало прихожан. Отбросив капюшон, он глубоко задумался.

Тот молодчик во дворе прецептории сказал, что он просил некоего Гая не умирать. Итак, Гай. Или Ги по-французски. Похоже, этот человек был ему дорог, раз снился ночами и он просил его не умирать. Юноша знал, что в замке Гронвуд-Кастл, где он гостил, произошла страшная трагедия: хозяин собирался перейти на сторону врагов короля, его пытались захватить, и он погиб. Звали его Эдгар Армстронг — это имя столь часто повторяли при Артуре, что он уже свыкся с ним и оно перестало его волновать. Но вот имя Гай вызвало в душе слишком много откликов.

Погруженный в свои мысли, Артур безотчетно следил за службой. Под сводами раздавалось пение литании, напев был стройный и величавый, и юноша подумал, что это звучание напоминает ему прилив большой волны, которая обрушивается на берег и с тихим журчанием откатывается назад… Это успокаивало. Сейчас он думал о том, почему этот Гай до сих пор не отыскал его. Может, он и впрямь умер? То, что его никто не разыскивал, словно до него никому не было дела, казалось Артуру странным.

И все же кто-то им интересовался. Юноша вдруг почувствовал чье-то пристальное внимание. Он огляделся и неожиданно столкнулся с взглядом сидевшей через проход от него богатой дамы. Она расположилась в тени подле колонны, и проливавшийся в собор свет тусклого дня не давал возможности хорошо разглядеть ее лицо, но отчего-то подумалось, что она очень привлекательна. Может, такое впечатление сложилось из-за того, что дама даже в эту дождливую погоду была очень нарядно одета? На ней был красно-коричневый плащ с большим, отороченным лисой капюшоном, молитвенно сложенные руки были затянуты в узкие алые перчатки, поверх которых мерцали богатые перстни. Рядом с ней сидели две женщины, похоже спутницы, что было неудивительно: в городе женщины никогда не ходят в одиночку. А эта, сразу видно, непростая горожанка.

Заметив, что Артур поглядел в ее сторону, дама слегка кивнула ему. Он не был в этом уверен, так как стоявшие в проходе между скамьями прихожане как раз поднимались с колен и заслонили незнакомку.

Артур вдруг заволновался. Не столько от вида или внимания роскошной дамы, а от мысли, что она могла его узнать. Сердце его забилось, он опустил голову на сложенные руки, заставил себя вслушаться в голос запевавшего очередной псалом певчего.

Монахи на хорах пели:

— Gloria Patri et Filio et Spiritui Sanctо… [56]

Артур, почти не вникая, заученно твердил ответ:

— Sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen! [57]

Незнакомка тоже молилась, склонив голову в большом лисьем капюшоне, но потом снова повернулась к Артуру. Ему показалось, что она улыбнулась. И от этого вдруг пришла неожиданная мысль: как же давно он не был с женщиной! В Доме тамплиеров о таком запрещалось даже думать, а плотские желания подавлялись постом, молитвой и многочисленными упражнениями, от которых к вечеру ощущалась ломота во всем теле. Возможно, поэтому братьев и не выпускали за пределы прецептории, дабы они избегали соблазнов. Но вот он тут, и… Артур понял, что соблазн перед ним прямо во плоти. Ибо едва служба окончилась и прихожане направились к выходу, как незнакомка, отослав своих спутниц, направилась к нему.

Высокая, двигавшаяся с некой волнительной грацией, какую не скрывали складки ее широкого плаща, с прекрасным смуглым лицом. Из-под меховой опушки капюшона на ее чело спадали звенья красиво поблескивающих золотом подвесок, да и глаза под черными бровями были цвета золота — прозрачные, желтовато-карие, опушенные невероятно длинными ресницами. Артур с волнением смотрел на ее пухлые губы, которые улыбались и казались такими ласковыми… манящими.

— Здравствуй, Артур, — сказала она, приблизившись к нему.

— Слава Иисусу Христу, миледи, — растерянно отозвался Артур заученным за месяцы среди храмовников приветствием.

На лице незнакомки промелькнуло изумление, да и ее ответное «во веки веков» прозвучало так, словно дама растерялась или не знала, как теперь поступить. И вдруг она обратилась по-валлийски:

— Это ведь ты? Ты узнаешь меня?

Артур давно понял, что владеет валлийским языком, поэтому смог ответить, что он действительно Артур, но вот ее не может вспомнить. Но отнюдь не из грубости или непочтения. Просто он пережил тяжелое ранение, после которого в его памяти имелись пробелы. Поэтому он будет очень признателен, если прекрасная дама напомнит свое имя, а также скажет, где и при каких обстоятельствах они встречались.

Будь на ее месте кто-нибудь иной, Артур и не подумал бы вот так сразу выкладывать свою подноготную. Но дама смотрела на него с такой теплотой, что было ясно: она не враг ему. И теперь он с волнением ждал ответа, ибо впервые перед ним был человек, который знал его прошлое и мог отдернуть ту завесу забытья, в котором он запутался и не видел выхода.

Красавица продолжала его разглядывать, но теперь в ее глазах появился особый интерес.

— Да, это точно ты, — сказала она после паузы. — Твой голос, твоя осанка, твои глаза. Потерял ты память или нет, узнаешь меня или забыл, но я безмерно рада встрече с тобой.

И прежде чем Артур опомнился, она прильнула к нему и поцеловала.

Мир Артура пошатнулся. Та жизнь, какую он вел в последнее время, совсем отвлекла его от женщин. У него был иной круг знакомых, иные устремления, он жил между обычными для рыцарей-монахов мечтаниями о Святой земле и уже проникся духом сурового братства, где храмовникам не дозволялось поцеловать даже сестру или мать. А тут он словно оказался в плену плоти, близкой и горячей, его дыхание сбилось, едва он ощутил этот влажный требовательный поцелуй, вмиг покоривший его, спутавший мысли. Он упивался этой сладостью, на которую его тело отозвалось, как после вековечного голода, напряглось и задрожало. И самое удивительное, что он ответил властному нажиму ее губ, словно всегда знал, как это делается. Это было восхитительно!

Когда незнакомка отстранилась, он какое-то время не мог ничего сообразить. Но они были в храме Божьем, и гасившие неподалеку свечи монахи стали шумно возмущаться их поведением. Дама поспешила взять Артура за руку и увлекла его к выходу.

Однако на паперти путь им преградили несколько броско одетых и промокших на дожде женщин. Причем они перво-наперво обратились к спутнице Артура:

— Госпожа, мы пришли, как и обещали. И согласны принять ваши условия.

Артур несколько опешил. Пусть он и потерял память, но все же распознал, что это гулящие уличные девки, какие обычно и шагнуть не смеют к благородным леди. А тут едва ли не за полы плаща ее хватали. Артур резко загородил ее собой:

— А ну прочь! Посторонитесь.

Да и незнакомка сделала резкий взмах рукой, отстраняя их. Они прошли мимо, но те что-то кричали вслед, мол, сама же позвала, а теперь, стоило ей подхватить подходящего красавчика… Чем она лучше их?

Это было возмутительно. Артур хотел даже вернуться, но прекрасная спутница удержала его и стала увлекать к ожидавшему ее неподалеку портшезу. В такой дождь знатные дамы обычно предпочитают поберечь свои нарядные одежды, вот и она сразу скрылась в носилках. Портшез был рассчитан только на одного человека, его несли двое дюжих слуг, и Артуру пришлось идти рядом, в то время как ручка в алой шелковой перчатке ни на миг не выпускала его запястье. Ее спутницы поспешали сзади, набросив на головы капюшоны, но златоглазая леди не обращала на них внимания, смотрела только на Артура и говорила, что живет она неподалеку и что им надо переговорить. Разумеется, Артура интересовало, что она ему поведает, но куда больше он думал о том, чтобы остаться с ней наедине, быть к ней ближе, целовать эти пухлые, взволнованно шептавшие ему губы. И еще… много больше поцелуев…

Незнакомка и впрямь жила недалеко. А может, Артур просто не заметил дороги. Лишь когда носильщики опустили портшез перед добротным деревянным домом, он огляделся и понял, что они оказались недалеко от ворот Мургейт, чья мощная зубчатая башенка находилась совсем рядом, возвышаясь над стеной старого Сити. Это был дорогой район, и Артур не удивился, что его таинственная и прелестная незнакомка проживает тут.

Она прошла в полутемную прихожую и с милой улыбкой попросила Артура подняться наверх и немного обождать ее. Сама же скрылась за узкой боковой дверью.

Артур медленно взошел по навощенным до блеска деревянным ступеням, огляделся, и у него создалось впечатление, что этот дом или недавно был приобретен, или сдавался внаем. Было заметно, что стены тут старые и с потеками, однако их занавесили яркими гобеленами с весьма вольными сценами на ветхозаветные сюжеты из Библии: Давид, наблюдающий за купающейся Вирсавией, Соломея, пляшущая нагой перед царем Иродом. В этом полутемном покое чувствовалось нечто волнующее, от чего Артур совершенно отвык в суровой жизни Темпла: мягкие подушечки на скамьях вдоль стен, стол, покрытый алой, с длинной бахромой скатертью, небольшое окно, затянутое промасленной бумагой, раскрашенной в яркие цвета. В углу на небольшом подиуме стояла узорчатая жаровня с чеканной крышкой, испускавшая тепло и сладкий аромат благовоний, от которого у Артура даже закружилась голова. Все было слишком уютно, слишком изнеженно, слишком по-женски… Ковер на дубовых половицах был с таким пушистым ворсом, что Артуру стало неловко, оттого что он ступил на него своими мокрыми сапогами.

В конце концов он опустился на одну из скамей, где на подушке покоилась большая рыжая кошка, притянул ее к себе на колени, стал гладить, гадая, как скоро придет его прекрасная незнакомка.

Но пришла не она, а ее служанка, поставила на стол поднос с горячими булочками, беконом и подогретым, приправленным пряностями вином и предложила рыцарю угощаться, пока хозяйка улаживает кое-какие дела. Служанка действовала расторопно и умело, но при этом смотрела на гостя так игриво и вызывающе, что он даже поперхнулся вином. Все же среди тамплиеров он совершенно отвык от женского общества.

А сама хозяйка в этот миг стояла за стенкой, наблюдая за гостем в глазок, просверленный в стене и в гобелене, среди вышитой листвы над купающейся Вирсавией.

«Немедленно уволю эту негодницу!» — сердито подумала она, видя, как та строит Артуру глазки. Ибо обычно она набирала служанок среди бывших уличных девок. Это было удобно в ее ремесле. Эта роскошная женщина и сама была из тех, кто продавал любовь за деньги и положение. Но она была умна, сумела упрочить свое положение и имела влиятельных покровителей и поклонников. И все же в ее сердце многие годы хранилась нежность только к этому красивому пройдохе, Артуру из Шрусбери. Некогда они были любовниками, причем оба тогда скрывали, кем являются на самом деле: Артур сказал, что он человек графа Херефордского, а она представилась леди Ависой из поместья Прийс-Холл. Она и впрямь взяла себе это звучное нормандское имя, чтобы ее любовнику графу Глочестеру не пришлось ломать язык, произнося ее непривычное в Англии валлийское имя Ангхарад. Артуру же Ависа сказала, что она богатая вдова и имеет маленькую дочь. Ей тогда казалось, что Артур искренне полюбил ее. Он был такой ласковый, такой молоденький, но уже весьма умелый любовник. По роду своей деятельности Ависа знала, что есть такие прирожденные любовники, какие знают и умеют доставить женщине наслаждение, довести их до вершины блаженства. И Ависа таяла в его объятиях. Будучи старше Артура, она была еще в расцвете своей чувственной женской красоты, к тому же опытной соблазнительницей, умевшей пленить и привязать к себе мужчину. И какое-то время они были прекрасной парой… пока все не открылось.

Артур узнал, что она содержанка графа Глочестера, что ее дочь от него и что Ависа содержит самые доходные бордели в городе. А ей стало известно, что он простой проводник и бродяга, а никакой не рыцарь, но все равно вышло так, что не столько ему, сколько ей пришлось оправдываться за ложь. Ибо мир устроен мужчинами, именно они диктуют в нем свои законы. Ависа всегда это знала, но все же была смущена и подавлена, когда Артур сказал, что ловко же она прикидывалась порядочной леди, хотя на деле оказалась шлюхой. А еще сказал, что сможет любить и уважать только достойную женщину. И это он, который не имел за душой ничего, кроме своего желания бродить и служить за плату! Чем он лучше ее, если они оба были простолюдинами и зарабатывали на жизнь тем, что умели?

Тогда Ависе очень хотелось бросить все это Артуру в лицо, но она сдержалась. И добилась, что они и в дальнейшем остались друзьями. Артур порой навещал ее, всегда был приветлив и весел, один раз ей даже удалось подпоить его и снова уложить в свою постель. Но это было в последний раз. Артур ясно дал понять, что они никогда не будут парой. Позже он сам познакомил ее с претендентом на престол от дома Анжу, молодым Генрихом Плантагенетом, и был доволен, что так выгодно устроил свою подругу. Она же приобрела высокородного покровителя и даже забеременела от него. Ибо Ависа знала, от кого надо беременеть. Ее прежний любовник граф Глочестер уже заметно охладел к ней, а вот мальчишка Плантагенет был просто без ума от прекрасной валлийки. И когда в мае этого года она родила маленького Джеффри, как и просил назвать сына Генрих, она не лишилась его милости и получала ежемесячное содержание на ребенка. Так что бедной Ависа не была: поместье Прийс-Холл давало ей неплохой доход и положение землевладелицы, бывший любовник Глочестер по-прежнему ей покровительствовал, ее бордели процветали. Немудрено, что в этом году она решила расширить свое дело и приехала в Лондон, где собиралась открыть несколько публичных домов. Она всегда была очень деятельна и предприимчива. И очень одинока.

И вот неожиданная встреча с дорогим Артуром, который после ранения потерял память, забыл прошлое. О, теперь она воспользуется этим и уже не отпустит его от себя! К черту все бордели, все планы! Для Артура она будет богатой одинокой вдовой. А ведь сегодня пришедшие к собору шлюхи, с которыми она ранее договорилась, едва не испортили все, но, кажется, обошлось. Ависа привела Артура сюда, в этот снятый ею в Лондоне дом, и теперь все зависит от того, что она узнает от потерявшего память возлюбленного, как повернет дело, чтобы в его глазах вновь стать достойной дамой, которую он будет уважать и любить.

Вот какие мысли бродили в голове Ависы, пока она наблюдала за играющим с ее кошкой Артуром, и ее желтые глаза горели не менее остро, чем у расшалившейся киски.

Решив, что уже пора появиться, она торопливо поправила свои иссиня-черные косы, коснулась подвесок на золотистом головном обруче, покусала губы и пощипала щеки, чтобы ярче горели. Ресницы Ависа искусно удлиняла с помощью приспособления из паучьих лапок, а одевалась всегда роскошно и богато. И сейчас она старательно отряхнула складки своего крашенного в шафрановый цвет бархатного блио, поправила усеянный сверкающими хризолитами пояс, устроив узел немного ниже живота, так чтобы висячие концы пояса спускались почти до самой шелковистой каймы на подоле.

Артур медленно поднялся, когда она вошла своей плавной, изящной походкой, чуть покачивая бедрами и красиво перекинув через руку длинный шлейф. Без ее тяжелого мехового плаща она показалась юноше еще более привлекательной и волнующей: стройный стан, широкие бедра, открытые в вырезе округлого декольте смуглые гладкие плечи. Он судорожно сглотнул и шагнул к ней, протянув руки. Однако красавица мягко уклонилась от его объятий, подошла к столу и стала зажигать длинные белые свечи.

— Наверное, я вела себя в церкви слишком откровенно. О, это было недопустимо, но я так давно не видела вас, Артур! И, признаюсь, вы смутили меня известием о потере памяти, теперь я даже не знаю, с чего начать наш разговор. Думаю, что сначала мне надо представиться. Я — Ависа из Прийс-Холла, что в графстве Глочестершир на западе Англии. Вам это о чем-нибудь говорит?

Все еще смятенный ее привлекательностью и собственными подавляемыми желаниями, Артур только и смог, что отрицательно покачал головой. Увидел, что леди Ависа грустно поникла.

— Тогда мне трудно говорить с вами, Артур. Наверное, это вам сначала стоит рассказать мне о себе.

Ей это действительно было нужно, ибо с тех пор как он поступил на службу к Генриху Плантагенету и, как она вызнала, добился заметных успехов, Ависа не имела вестей об Артуре. Но она не забыла, что некогда он страстно влюбился в красивую знатную саксонку и готов был ради нее на все, только бы получить рыцарское звание, чтобы иметь право просить ее руки. Что ж, рыцарем он, похоже, стал. Ависа поняла это не столько по его одежде, сколько по рукояти меча у него на поясе. Но то, что за это время с ним случилось такое…

Ависа знала, что соблазнительна для мужчин, но сейчас, слушая рассказ Артура, она забыла о том, что нужно принимать грациозные позы и играть своим золотистым взглядом. Ибо подобного не ожидала. Юноша сказал, что ей должно быть известно, что он из хорошего бретонского рода, что поступил в орден Святого Иоанна и стал госпитальером. И все бы ничего, но ему поручили некое странное задание, с которым он не справился, и вынужден был покинуть свой орден. Одно время он гостил у гронвудского барона, до того как этого лорда обвинили в измене и он погиб, защищая свой замок. Артур же во время захвата замка получил ранение, которое привело к потере памяти. С тех пор он живет среди храмовников и в скором времени собирается вступить в их братство.

Рассказывая о себе, Артур порой делал паузы, умолкал, удивляясь, почему он все это сообщает незнакомой женщине. Но он хотел, чтобы в обмен на его искренность она тоже рассказала ему все о нем самом. А еще он постоянно ощущал, как путаются его мысли при взгляде на выпуклые полушария ее вызывающей груди, пухлые губы, какие она изумленно приоткрыла, что сделало их похожими на полураскрытый спелый плод… какой ему так хотелось вкусить. Не отдавая себе отчета, Артур старался во всем угодить леди Ависе, только бы она опять прильнула к нему, позволила касаться себя в этой полутемной уютной комнате, где они были совсем одни.

— То, что вы поведали, очень странно, — наконец вымолвила Ависа. — Ибо ранее, когда я знала вас…

Тут она сделала небольшую паузу и принялась снимать стекающий по высокой свече воск. Ей надо было собраться с мыслями и напомнить ему о том, что было бы ей выгодно и согласовывалось с тем, что он ей сообщил. Ибо пока ее многое устраивало.

— Вы действительно были госпитальером, друг мой, и хоть вы из Бретани, но немало времени провели в Уэльсе.

Артур встрепенулся.

— О, наверное, так и есть! Я порой вспоминаю те края, да и недаром же мы общаемся на валлийском языке. Но… Что связывало нас ранее?

Ависа подавила улыбку. Она видела, насколько это важно для него, но решила, что должна быть очень осторожной, дабы ее ложь выглядела убедительной.

Да, они познакомились в Уэльсе, откуда она родом. Встречались и позже, когда она уже овдовела, став хозяйкой небольшого манора в Англии. Но женщина, не имея сына-наследника, по закону не могла править землей и защищать свои владения. Ее же усадьба была лакомым куском, и Артур мог бы вполне безбедно там устроиться, ибо уже тогда собирался выйти из ордена. Но у него оставалось какое-то задание. В чем оно состояло, Ависа не ведала, однако верила, что Артур вернется, потому что они уже обручились и все в ее усадьбе знали, что скоро у них появится новый хозяин.

Ависа говорила с пылом, но умолкла, заметив, что Артур задумался. И догадалась, что немного перестаралась, доказывая, насколько ему выгодно жениться на ней. Артур и ранее не был стяжателем, и пусть в его голове полный сумбур, но он остался прежним, так что перспективой выгодного брака его не прельстишь. Она убедилась в этом, когда он неожиданно спросил ее совсем об ином: кто такой Гай?

Ависа вздрогнула. Ей стало страшно. Что он вспомнил? Она решила отвечать правдиво. Сэр Гай де Шампер — рыцарь, который проживал в Уэльсе. Она не имела чести быть знакомой с ним, но Артур нередко рассказывал об этом рыцаре, причем всегда с одобрением, несмотря на то что в Англии сэр Гай был объявлен вне закона. Обычно он проживал в Уэльсе, и его там даже прозвали Черным Волком.

— Да, Гай де Шампер, — медленно повторил Артур. — Черный Волк. Все верно. Так мне кажется.

Он потер ладонью лицо, словно сгоняя наваждение, и улыбнулся ей.

— Похоже, мы и впрямь знакомы, раз вы знаете этого человека. Вот бы и мне с ним встретиться. Если он не умер… — добавил он с грустью и опять нахмурился.

Но Ависа поняла одно: Артур проверял ее, он явно сомневается. И она должна отвлечь его от подозрений!

Как? Ависа поднялась плавным волнообразным движением и приблизилась к нему, медленно положила руку на его голову и вздрогнула, ощутив под волосами шрам.

— Эта рана… Из-за нее ты забыл обо мне. И твои волосы такие короткие. А ведь раньше мне нравилось запускать пальцы в твои длинные черные волосы… Ласкать их.

Она стояла совсем рядом, перебирая недавно отросшие пряди, и от ее близости у Артура смешались мысли. Он медленно обнял ее, скользнул рукой по ее пышной груди, услышал ее бурное дыхание. Он тоже так дышал. Кровь шумела у него в голове, во рту пересохло, тело наполнилось истомой вожделения.

— Я хочу тебя, — глухо и хрипло вымолвил Артур.

О, Ависа знала, как соблазнять мужчин, она была неторопливой и доступной, она позволяла ему ласкать себя, гнулась в его руках, подставляя его рукам и губам свое сильное, роскошное тело. При этом она медленно отступала, увлекая Артура за собой, пока они не оказались в ее уютной опочивальне, рухнули на покрытое мехами ложе.

Ависа старалась не торопиться, но Артур слишком изголодался по женщине, он просто вибрировал в ее руках и задыхался. И все же был очень нежным. В нетерпении он покрывал ее тело поцелуями, столь исступленными, что Ависа стала стонать и сама поспешила снять с себя одежду, помогла разоблачиться и ему. Артур тут же набросился на нее, взял яростно и стремительно. Она же ликовала. Никогда ранее он не был столь страстным. И столь ненасытным.

Она поняла это, когда он вторично овладел ею, сразу же после первого соития. И она не стала сдерживать криков, зная, как это распаляет мужчин. Но с Артуром ей вовсе не приходилось притворяться, она сама жаждала его, сама льнула и ласкалась, используя весь свой опыт куртизанки. Ее черные волосы растрепались, смялись и отлетели искусственные ресницы, но ее пухлые горячие губы оставались все столь же умелыми, ее пышное тело столь же неутомимым.

Это была безумная сладострастная ночь. Порой они засыпали, но и во сне руки Артура искали ее, ласкали, и Ависа приходила в себя, сотрясаемая дрожью экстаза. Она тоже жадно ласкала и исследовала его тело, по которому успела так соскучиться. Он показался ей несколько исхудавшим, но и ставшим как будто сильнее, его руки бугрились мускулами, плечи раздались вширь. Она пропускала сквозь пальцы темные волосы на его груди, играла поблескивавшим на тонком шнуре блестящим крестиком. Странно, но ранее она видела такой же у Генриха Плантагенета. Генрих порой рассказывал ей, как он ценит Артура, может, и подарил ему эту прелестную вещицу?

Но особо Ависа об этом не размышляла. В задуманной ею, полной обмана игре она еще не единожды будет отвечать на его вопросы, смешивая правду и ложь. И если вдруг он все вспомнит… О, ей просто необходимо до этого стать его женой! Артур уверен, что он рыцарь, а она благородная дама, значит, ей надо настоять, чтобы он сдержал якобы данное некогда слово, чтобы предстал с ней перед алтарем, причем как можно скорее. И когда они произнесут брачные обеты, уже ничего нельзя будет изменить, даже если к нему вернется память. Чтобы стать его супругой, Ависа согласна отказаться от своих доходных борделей. А потом они уедут в Южный Уэльс, где Артура мало кто знает. Она так и говорила ему, что они уедут и у них будет много времени для любви. Этими планами она отвлекала его от постоянно возникавших вопросов, ибо, несмотря на страсть, Артур то и дело пытался у нее что-то выяснить о своем прошлом. Ависа старалась его отвлечь, опять пускала в ход самые изощренные ласки, предлагала самые смелые позы. И Артур поддавался, они вновь сплетались в страстных объятиях, катались по широкой растерзанной постели.

Они заснули, когда уже звучали крики петухов. Но и во сне Ависа искала руками Артура… и резко села, ощутив, что место рядом опустело. Увидела пробивающийся сквозь щели в ставнях свет и Артура, который ворошил у очага остывшие за ночь уголья. Он был уже почти одет.

— Артур!

Он тут же подошел, поймал ее протянутые руки, поцеловал их.

— Ты уходишь, любимый?

— Мне надо уйти.

Она резко вскочила, накинула длинный халат на меху. В лице ее появилось холодное жесткое выражение.

— Артур, ты не можешь уйти. После всего, что было между нами…

— И это было великолепно, клянусь Небом! Но я не могу так просто покинуть прецепторию. Ведь там есть люди, которым я многим обязан.

Она смотрела на него, поправляя длинные растрепанные волосы.

— Ты все же хочешь остаться храмовником?

Ее голос прозвучал сердито. Артур мягко улыбнулся, потянулся к своей куртке с бляхами, при этом продолжая нежно смотреть на нее. Сказал, что он еще ничего не решил для себя, потому что понял, как она важна для него, однако ему просто необходимо разобраться в себе.

— Что-то ты не говорил мне этого вчера, когда пошел за мной как привязанный, когда провел со мной ночь. Такую ночь, Артур! Да и твои храмовники… Что ты им скажешь? Что нарушил принятый у них обет безбрачия? Что встретил женщину, которая не переставала любить тебя все это время?

Артур понимал причину ее гнева. Но как ей объяснить, что еще раньше решил ехать в Святую землю, и теперь, даже если он откажется от этого, он не может исчезнуть, не сказав никому ни слова. Особенно Гастингсу, его покровителю, который не заслуживал подобной неблагодарности и неучтивости.

Он пытался ей это объяснить, но Ависе казалось, что это лишь отговорки. Она все готова была бросить, а он… Нет, ей необходимо что-то придумать, чтобы он не сомневался.

И она решилась:

— Ты не можешь отказаться от меня уже потому, что я родила тебе сына. И раз твоя память так темна, я напомню, что когда ты в последний раз уезжал, то знал, что я ношу под сердцем твое дитя. Ты сказал, что уйдешь из ордена госпитальеров, так как тебе теперь надо позаботиться о своем ребенке. Однако ты не вернулся, и я родила его одна, что отнюдь не принесло славы моему доброму имени. И теперь маленький Джеффри растет без отца, не знает его…

Ависа умолкла, сама испугавшись своей лжи. Джеффри был сыном Генриха Плантагенета. Но он так похож на Авису, что ей не составит труда убедить потерявшего память Артура, что это его ребенок. А потом они уедут в Уэльс, и никто ничего не узнает.

Артур медленно повторил:

— Мой сын растет без отца и не знает меня…

Ависа отметила, что это для него важно. Странно. Она помнила, как этот плут некогда похвалялся, что где-то у него уже есть дети — один или двое. Но он никогда не интересовался ими, зная, что о них позаботился его покровитель Гай, который даже постарался пристроить замуж их матерей. И вот теперь мысль, что его сын не узнает отца, почему-то произвела на него особое впечатление. Артур помрачнел, сел на кровать, закрыв лицо руками. Потом резко поднялся.

— Я приду, Ависа. Обещаю. Я не могу оставить вас с сыном. Но сейчас мне все же надо уйти.

Она сжала губы, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. Порой ей было трудно сдерживаться, чтобы не опуститься до площадной брани, как иные из ее женщин. Однако сейчас ей лучше промолчать. Ибо этот потерявшийся в жизни парень ни на миг не должен заподозрить, что она не та достойная женщина, какую он всегда хотел любить.

Когда Артур вышел из дома Ависы, на улице было все так же сыро, хотя дождь прекратился. В воздухе ощущался запах дыма очагов и навоза. В переходах между домами стояли большие лужи, в которых плескались утки. Артур стал обходить одну из них, когда едва не налетел на какого-то типа в наброшенном на голову истрепанном капюшоне. Тот спешно посторонился, давая дорогу рыцарю с мечом у пояса.

По удару колокола Артур определил, что уже перевалило за полдень, и неспешно двинулся в сторону прецептории в Холборне. По пути ему пришлось пройти через открытое пространство Смитфилдского поля. И хотя юноша был погружен в свои думы, он все же остановился и огляделся. Сейчас поле было пустынным, если не считать нескольких торговых палаток, где в свете тусклого дня какие-то торговцы перекладывали на прилавках товары. Но покупателей было мало, да и вообще окрестность казалась унылой и пустынной. Однако в памяти Артура вдруг яркой вспышкой промелькнула картина: солнечный день, множество развевающихся на трибунах вымпелов, многоголосая толпа и расположенные вокруг арены палатки рыцарей.

Ему говорили, что некогда он тут отличился. Говорили… А вот сам он вспомнить не мог. В отчаянии он резко развернулся и опять заметил поспешившего прочь давешнего мужчину в изношенном капюшоне. Это вызвало у Артура усмешку. Что ж, сэр Ричард отпустил из прецептории своего неспокойного подопечного, но наверняка приказал кому-то следить за ним. И теперь ему сообщат, что Артур провел ночь с женщиной. Ну и плевать. Ведь в его жизни теперь многое изменится. Он встретил женщину, с которой обручен и которая родила ему сына. Готов ли он оставить свои еще недавно незыблемые планы о Святой земле ради союза в ней?

Об этом он и думал, когда вошел в ворота прецептории. Похоже, недавно окончилась трапеза, рыцари выходили из широких дверей, шли, как всегда, по своим делам. Некоторые даже приветствовали Артура, он кому-то помахал рукой. Несмотря на то что у него тут не со всеми ладилось, все же это было братство, где его все знали и мало кто сомневался, что он вскоре примет обет и отправится в Иерусалим.

К Артуру подошел один из послушников, сообщив, что в прецепторию прибыл епископ Генри Винчестерский и что командор велел прислать к нему Артура ле Бретона, ибо его преподобие хотел его видеть.

Хотел видеть — это именно то, что сделал епископ, когда Артура ввели в помещение, где кроме восседавшего в кресле епископа находились главы Темпла. Ричард Гастингс сам представил Артура его преосвященству, а тот продолжал сидеть, будто окаменев, и не сводил с коленопреклоненного рыцаря своих карих, немного выпуклых глаз.

Артур тоже смотрел на него. О Генри Винчестерском он знал (или помнил?), что за все время войн за корону тот неоднократно переходил из лагеря своего брата Стефана в лагерь анжуйской партии и обратно. Должно быть, он очень неглупый человек, если умудрялся так скоро налаживать отношения со вчерашними соперниками. Однако сейчас, когда Артур разглядывал Генри Винчестерского, тот показался ему каким-то придурковатым. Вот смотрит на него, пряча от сырости руки в меховую муфту, моргает, даже рот приоткрыл, словно деревенский дурачок.

Наконец епископ повел головой, словно ему жал ворот, лицо его стало суровым и подозрительным.

— Так это и есть упомянутый госпитальер?

— Он самый.

Под пристальным взглядом епископа Артур склонил голову и прижал руку к груди, выражая почтение. А когда выпрямился, то увидел, что епископ вынул руку из муфты и, сверкнув неимоверной ценности перстнями, сделал жест, словно изгоняя его. Да сколько угодно! Была Артуру охота столько стоять коленопреклоненным на холодных плитах. Но уже выходя, он услышал, как епископ сказал присутствующим: «Впервые его вижу».

«Как и я вас, преподобный», — усмехнулся юноша.

Во дворе Артура стали спрашивать, чего хотел от него его преосвященство. Попробуй тут ответь. Артур сказал, что досточтимый епископ демонстрировал ему свои перстни. Рыцари расхохотались, а брат-пекарь поинтересовался, ел ли сегодня Артур? Нет? Так пусть отправляется в кухню, он ему сейчас что-нибудь разогреет.

Все-таки Артур сжился с этими парнями. Но как же Ависа и ребенок? И если, как он полагал, ему удалось бы прожить без Ависы, то сама мысль, что его сын вырастет, так и не узнав своего отца, казалась ему кощунственной, почти болезненной.

Но особо предаваться размышлениям было некогда. Уже слышался звук трубы, оглашавшей сбор, и Артуру сообщили, что сегодня они отправляются на мессу в церковь нового Темпла. Причем проводить службу будет епископ Винчестерский.

Из прецептории храмовники выезжали внушительной кавалькадой: впереди на прекрасных лошадях ехали епископ Генри и главы ордена, потом двигались верхом рыцари-тамплиеры в своих белых с алыми крестами плащах, а за ними — сержанты и рыцари, еще не прошедшие обряд посвящения. И хотя путь был недолог, они значительно растянулись, проезжая мимо глазеющих лондонцев с пением псалмов и с развевающимися на древках копий орденскими знаменами. Окрестные жители смотрели на одетых в белое тамплиеров вроде бы с почтением, однако порой можно было расслышать, как кто-то говорил, что уж до чего надменны эти храмовники, на простой люд и не глянут, словно им одним дано прославлять Господа.

В церкви Темпла храмовники стояли плотной массой, но Артуру иногда казалось, что, когда епископ обращал взгляд на паству, он неизменно выискивал его. Это мешало юноше сосредоточиться на молитве, и он, прячась за спинами рыцарей, осторожно отошел в сторону и оказался перед могилой недавно погребенного тут Эдгара Гронвудского. Артур долго смотрел на нее, словно она могла вызвать в его памяти образ человека, которого он должен был знать. И опять навалились вопросы: зачем он приезжал к барону Эдгару? что их связывало? почему он взялся защищать этого изменника, сражался за него и едва не погиб? Ранее он пытался вызнать это у Ричарда Гастингса, но тот всякий раз уходил от ответа. А ведь гибель барона Эдгара, как понял Артур, опечалила тамплиера. Он отзывался о нем с неизменной почтительностью и теплотой, говорил, что некогда тот состоял в рядах рыцарей Храма и сделал для ордена очень много.

Артур размышлял об этом на протяжении всей мессы, и позже, когда по окончании службы большинство рыцарей уже покинули церковь, он остался стоять над могилой убиенного барона.

— Ты пытаешься вспомнить его? — услышал он рядом негромкий голос Ричарда Гастингса.

— Пока безуспешно.

Они были одни, только у самого выхода в Темпл все еще стояли несколько переговаривавшихся храмовников.

Сэр Ричард сказал, что для Эдгара Гронвудского великая честь быть погребенным в новом храме ордена. Но тамплиеры всегда заботятся о своих. К примеру… Видел ли Артур большой свинцовый гроб, подвешенный на цепях в саду прецептории? Там покоится мятежный граф Мандевиль, который тоже некогда был собратом ордена и немало сделал для того, чтобы братья ордена Храма расширили свое влияние в Англии. И это при том, что сам Мандевиль был человеком отнюдь не святым: смутьян и разбойник, человек, разрушавший монастыри и убивавший священнослужителей. За это его отлучили от Церкви. Но даже после его гибели братья отплатили ему за то добро, какое Мандевиль принес им. Они востребовали его тело и подвесили на цепях, между небом и землей, то есть между раем и адом, и неустанно молятся за его душу.

— Так что мы являемся настоящим братством, — твердо произнес Гастингс. — И ты, как один из неофитов [58], собирающихся вскоре принести обет, всегда будешь под нашим покровительством.

Артуру почему-то вспомнилось, с каким подозрением смотрел на него епископ Винчестерский. Но пока он под защитой ордена, ему и впрямь ничего не угрожает.

— Я ценю, что мне выпало счастье оказаться под покровительством братства. Но вот достоин ли я и в самом деле надеть белую мантию с крестом? Ни вы, ни я не ведаем, что было в моем прошлом. И к тому же, — тут он цинично усмехнулся, — вы ведь в курсе, где и с кем я провел эту ночь.

Гастингс медленно кивнул.

— Да, я посылал за тобой человека и знаю, что ты был с женщиной. Она недавно приехала в Лондон, ее зовут Ависа. Но знаешь ли… Порой мы позволяем членам ордена подобные свидания, если этого требует их плоть. Мы называем это «попущение Божье». А ты… Ведь командор Осто встречал тебя ранее, причем именно тут, в Темпле. Тогда у тебя тоже было свидание с женщиной, хотя ты, будучи госпитальером, как и мы, дал обет целомудрия! И Осто посчитал, что если ты станешь нашим собратом, то выполнить этот обет тебе будет тяжелее всего.

— Наверное, он прав, — негромко отозвался Артур, ни на миг не усомнившись, что встречался в Темпле именно с Ависой. И вдруг вспомнил ее, какой она была этой ночью: неутомимой в любви, страстной, ласковой, нежной… Вспомнил, как она сидела нагая на смятых простынях с ниспадающими на тяжелые груди прядями смоляных волос. И его плоть сразу отозвалась на это видение.

— Сэр Ричард, — повернулся он к сенешалю, — вы многое сделали для меня. Я вам обязан и жизнью, и своим нынешним положением. Но пока что вы единственный, кто желает моего вступления в орден Храма. Хотя для вас я по-прежнему чужак, бывший госпитальер, перебежчик.

— Это не так! — Гастингс поднял руку, прерывая его. — Поверь, командор Осто де Сент-Омер всерьез относится к твоему вступлению в орден. Даже когда епископ Генри высказал сомнения на сей счет, сэр Осто заверил его, что такие умелые воины, как ты, очень нужны нашему братству. Особенно сейчас.

И он поведал, что тамплиеры недавно получили стратегически важную крепость в Газе на юге Палестины, но там прискорбно мало людей, поэтому английские братья должны в самое ближайшее время отправить туда партию новобранцев, в которую намеревались включить и Артура. Гастингс говорил это взволнованным тоном человека, пекущегося о защите Гроба Господнего, для него все это было неимоверно важно, однако Артур думал совсем об ином. Помедлив, он прервал своего патрона:

— Найдутся и иные храбрецы, которые возьмут на себя заботу о крепости в Газе. Я же… Я ведь знаю, что неофиты перед вступлением в братство дают клятву, что не оставляют в миру обязательств, какие позже могут отвлечь их от службы. И вышло так, что я не могу поклясться Господом и Девой Марией, что покидаю мир со спокойной душой. Поэтому мне лучше уйти из ордена. Простите, милорд, если обманул ваши надежды. Именно ваш пример побудил меня возжелать стать тамплиером, именно вам мне следует покаяться, что это было преждевременное решение, и дать пояснения. Я оставляю орден потому, что должен разобраться со своим прошлым и обязан жениться на женщине, которой я обещал это сделать и которая родила от меня ребенка. Ибо у мальчика должен быть отец. Это очень важно.

Пока он говорил, лицо тамплиера становилось все суровее.

— Ты это точно решил? Подумай, стоит ли эта Ависа того, чтобы отказаться от высокой службы в защиту Гроба Господнего?

В том, как он произнес «эта Ависа», Артур уловил нечто презрительное. Его это возмутило. Он сказал, что уже все обдумал, что не переменит решения и намерен обвенчаться с упомянутой дамой в самое ближайшее время. Даже просит благородного Ричарда Гастингса присутствовать на его свадьбе. Позволяет ли устав храмовников присутствовать на чужой свадьбе?

Сэр Ричард кивнул. И вдруг сказал:

— Тебе о чем-то говорят имена Метью и Рис?

Артур вздрогнул. Было что-то столь знакомое…

— Метью? Он случаем не монах?

— О, ты начал вспоминать? Тогда я скажу тебе кое-что. Когда ты уже шел на поправку, этот монах-бенедиктинец приходил в нашу комтурию в Колчестере и справлялся о тебе. Но не у меня. Доведись нам встретиться, я бы непременно расспросил его о твоем прошлом. Однако брат-привратник, с которым беседовал Метью, попросту сообщил ему, что ты набираешься сил и после выздоровления намерен стать одним из нас. На что монах ответил, что, видимо, такова воля Господа. А еще просил передать, что Рис идет на поправку и скоро они уедут к себе.

— Куда это — к себе?

Гастингс лишь пожал плечами и направился к выходу. Он не стал больше переубеждать этого странного рыцаря, неизвестно откуда возникшего и неизвестно куда идущего. Это его воля, а насильно в орден никого не тащат. Надо либо признать свой долг, либо отказаться от него. А то, что выбрал Артур… Гастингс не стал убеждать его, что это путь к бесчестью.

Глава 12

Милдрэд стояла на высоком меловом утесе над морем и смотрела на выступающие из вод скалы Нидлз [59]. Ей хотелось раскинуть руки, взмыть, полететь с ветром, а потом стремительно рухнуть вниз — прямо на эти острые выступы. Но даже тогда ей не будет так больно, как сейчас.

Саксонка застонала, обхватила руками голову, завыла, стиснув зубы, и ее стон постепенно перешел на пронзительный крик.

Ожидавшие в стороне охранники поднялись с травы, тревожно переглянулись, не зная, как быть. С этой леди, непредсказуемой, непонятной и странной, вообще было сложно. Вот и сейчас она стояла на краю обрыва, кричала и пошатывалась на ветру, который трепал ее длинные спутанные волосы.

Наконец один из охранников осмелился подойти и набросил ей на плечи длинный меховой плащ.

— Успокойтесь, миледи. Ну, хватит, хватит. Давайте вернемся, а то вон туча идет, скоро дождь начнется.

Девушка поникла, послушно позволив увести себя, покорно села на лошадь. Они возвращались в Карисбрукский замок на острове Уайт. И там она опять будет ходить вдоль стены, метаться, ища выхода. Но выхода не было. Она ничего не добилась за это время, ничего не знала о судьбе своих родителей, но самым страшным было то, что она носила ребенка от этого жуткого чудовища Юстаса.

Милдрэд не сразу поняла, что забеременела. Казалось, она жила в какой-то мгле, в которой смешалось сознание долга спасти родных и исходящая из этого необходимость отдаваться Юстасу. У Милдрэд холодело в животе при одной мысли о нем, а его пристальный тяжелый взгляд донимал ее даже во сне. Она просыпалась в холодном поту, но только для того, чтобы убедиться, что ее ночные кошмары — явь, что Юстас спит подле нее, тянет к ней руки, едва почувствовав, что она пошевелилась. Ему все время хотелось ее, он пытался быть с ней ласковым, говорил, как она много значит для него… Но она только сжималась, дрожала, и постепенно ее беспомощность перед принцем породила в ней безразличие ко всему, вплоть до собственного тела. Ранее так любившая наряжаться и нравиться, теперь Милдрэд почти не следила за собой, жила, словно тень. Спасти бы родителей, а все остальное… Ей было все равно. Не стало Артура, не стало Гронвуда, не стало ее чести…

В своем состоянии Милдрэд не придавала значения тому, какую власть она приобрела над Юстасом. Он же, стремясь как-то задобрить свою раздражительную фурию, вынужден был смиряться с ее дурным настроением, отвечал на ее расспросы о родителях, постоянно повторяя, что только он один готов вступиться за предателя Эдгара, и если того еще не подвергли пыткам, то это его, Юстаса, заслуга. Однако Милдрэд требовала каких-то действий, каких-то гарантий. Общаясь с принцем, она не сдерживалась, дерзила и плевала ему в лицо, говорила грубости. Юстас как-то сказал, что она уже не напоминает ему ту солнечную девочку, в которую он без памяти влюбился тут, на острове Уайт. Милдрэд только презрительно расхохоталась. Разве не он убил в ней ту девочку? Не он ли превратил ее в чудовище, каким был сам?

Она уже поняла, что ничто так не бесит принца, как то, что его называют чудовищем. И она сама провоцировала Юстаса, надеясь, что однажды он не сдержится и убьет ее. Но Юстас смирялся, смотрел на нее своим сосущим, голодным взглядом и, когда порой его обуревало настоящее бешенство, все-таки погашал ярость. К тому же он не мог тешиться своей пленницей столько, сколько ему хотелось. Он был английским принцем, ему надо было отстаивать свое наследство, надо было уезжать, чтобы воевать в Нормандии. И когда он покинул Милдрэд, ему даже стало легче. Лучше тосковать о ней и мечтать о встрече, чем чувствовать ее ненависть. О том, что будет, когда саксонка узнает о его лжи насчет ее родителей, Юстас предпочитал не думать.

А Милдрэд ждала вестей о родных. Ей казалось, что Юстас слишком медлит с их освобождением, и, едва принц отбыл, сама стала писать письма королю, Генри Винчестерскому, Найджелу Илийскому, графу Арунделу… Но полно, доходили ли эти письма до адресатов? Нынешний комендант Карисбрука Жослен Тревор, или просто Жос, как его называли, уверял, что отправляет их. И Милдрэд оставалось только ждать ответа и вспоминать прошлое. В такие мгновения она будто отрешалась от всего окружающего, глаза ее светлели. Она вспоминала домашние вечера в Гронвуд-Кастле, поездки верхом… Вспоминала сияющий дождь в фенах, когда они дурачились с Артуром в воде… Но когда она возвращалась к действительности, ей становилось еще больнее. Ибо как бы ни тяжело было осознавать случившееся, еще труднее вспоминать об утраченном счастье.

В таком состоянии Милдрэд не сразу обратила внимание, что c ее самочувствием не все в порядке. Ее донимали головокружение и тошнота, изводила изжога, она совсем не хотела есть. Прислуживающие ей Джил и Джун — Милдрэд так и не удосужилась разобраться, кто из них кто, — были исполнительны и внимательны, однако почти не разговаривали с госпожой. Поэтому Милдрэд и удивилась, когда однажды, после того как ее желудок опять отторг горячую рыбную похлебку, одна из служанок напрямую спросила, когда леди намеревается сообщить принцу, что ждет от него ребенка?

— Когда получу от него вести о моих родителях, — ответила Милдрэд и сама удивилась, как ровно прозвучал ее голос.

А ведь в груди у нее все оборвалось и похолодело. Ко всем ее бедам и несчастьям еще и это!

Итак, теперь в ней поселился маленький отвратительный червячок. Милдрэд понимала, что греховно так думать о душе, которая отныне живет в ней. Но забеременеть от такого, как Юстас! Бррр! Милдрэд противно было родить от него. Ранее она слышала, что женщины избавляются от нежеланной беременности, но тогда ей, окруженной заботой близких и защищенной своим положением, подобное казалось ужасным и страшным грехом. Теперь же она всерьез подумывала о том, чтобы сделать что-нибудь с собой. Но как? К кому обратиться за помощью? Милдрэд знала лишь, что есть определенные сроки, когда женщина может решиться на что-то подобное без угрозы для собственной жизни. Какой же у нее ныне срок? Сколько же прошло с того страшного мгновения, когда принц вынудил ее отдаться ему в Хедингеме? Немногим больше двух месяцев. А ранее…

Она прикрыла глаза, на миг представив, что это мог быть сын Артура. Ее Артура! Дитя любви и счастья! Но разве ребенок может появиться с первого раза? Зато Юстас покрывал ее снова и снова, словно не мог ею насытиться, а она, безропотная и покорная, лежала под ним, пока он осеменял ее, как отданную ему для случки корову. И добился своего. Как же ей смириться и терпеть в своем теле это чуждое порождение, червяка, который изводит ее изнутри?

Известно, что детей дает Бог, а бастардов… тоже Бог. И когда Милдрэд молилась, то невольно просила, чтобы Всевышний позволил ей умереть родами, чтобы она не осталась жить измаранная позором, как было измарано отвратительными соками Юстаса ее лоно. Ибо Милдрэд Гронвудская была воспитана так, что позор для нее был хуже, чем… Хотя что может быть хуже того, что она пережила?

Порой Милдрэд испытывала даже гнев, когда глядела на изображение изможденного и кроткого Спасителя на кресте. За что ей такое испытание? За ее любовь, ради которой она пошла на ложь?

Да, они с Артуром радостно и согласно лгали ее родным. Артур ле Бретон! Гордое имя, с каким ее возлюбленный был представлен барону и баронессе Гронвуда, оказалось именем лазутчика. И теперь ее родители расплачиваются за это. Именно в этом Милдрэд должна будет покаяться перед ними, когда они встретятся… И только надежда на эту встречу еще держала ее в этом мире.

Она возвращалась к замку Карисбрук. Молодая женщина не обращала внимания на ревущий ветер, который проносился над островом и трепал на склонах пожелтевший вереск. Когда Милдрэд поднималась по тропе на возвышенность, она видела вдали море и тяжелые, плывущие в вышине тучи. Уже наступил ноябрь, все чаще шли дожди. Когда полтора года назад саксонка впервые оказалась тут вместе с Юстасом, здесь все было залито солнечным светом, и даже сын короля с его непривлекательной внешностью не вызывал у нее оторопь. Тогда ей хотелось быть с ним приветливой, хотелось развеселить этого мрачного, вечно замкнутого в себе принца. Но судьба словно посмеялась за ее благие намерения. Ибо тогда Милдрэд еще не понимала, что никакой урод не может быть добрым и благородным в душе, что такого человека всегда гложут потаенная злость и неприязнь к миру. А Юстас ко всему прочему был еще наделен властью. Злобный властитель — вот кого она привлекла своей доверчивостью и легкомыслием.

По пути их все же застал дождь, спутники Милдрэд хотели поторопиться, но не смели гнать во весь опор, ибо уже было известно, что избранница принца в положении. И хотя саксонка по-прежнему оставалась стройной, она все чаще ощущала, как отяжелела и стала чувствительной грудь, а выпуклость на животе угадывалась при легком прикосновении. Червяк! Что она скажет родителям, как сообщит, что носит внебрачного ребенка? Господи, да о чем она думает? Главное — чтобы они трое опять встретились!

Уже смеркалось, когда впереди показались серые башни Карисбрука. Сквозь косые струи дождя можно было различить, что в ворота замка входили какие-то люди, были видны округлые шлемы воинов, торчавшие пики копейщиков.

Милдрэд подумала, что это опять прибыл Юстас, и едва сдержала одышку, вызванную испугом и отвращением. Но тут один из охранников, прикрываясь рукой от дождя, сказал:

— Похоже, это какие-то бедолаги, которых застала непогода в проливе Солент [60]и которых приняли в Карисбруке.

По всей вероятности, так и было. Когда они подъехали к воротам, мокрые, измученные воины расступились, давая проход. Милдрэд оглядывала их лица, разномастное вооружение, слышала саксонскую речь. А когда въехала во двор замка, то увидела и их предводителя. Хорса! Она узнала его сразу, несмотря на то что тот был в высоком желудеобразном шлеме, стоял к ней в пол-оборота, требуя от коменданта Жоса расквартировать его солдат, попавших в бурю при переправе в Нормандию.

Милдрэд отвернулась. Поглощенная своими горестями, она попросту забыла о его существовании. Пес Юстаса. А ведь ранее он ратовал за права и свободы своего племени, даже собирался поднять саксов на мятеж. Всегда так бывает: человек шумит и рвется, бьет себя в грудь ради свободы соплеменников, а потом смиряется, едва его устраивают у теплой кормушки. А что Хорса хорошо устроился, сразу видно: богатые доспехи, длинная кольчуга нормандского образца, меч на сверкающем серебром поясе, подбитый мехом кожаный плащ. Истинный лорд, давно отказавшийся от саксонских лохматых накидок и боевого клича «Белый дракон!» [61].

Хорса тоже узнал в спешившейся всаднице гронвудскую леди. Смотрел на нее из-под обода мокрого шлема, но едва она повернулась, потупился и отошел в сторону. Она же прошла мимо, будто не заметив его.

И все же появление Хорсы что-то всколыхнуло в заледенелой душе Милдрэд. Этот человек всегда был врагом ее родителей, ненавидел и преследовал ее саму. Но Милдрэд помнила и слухи, что некогда Хорса был страстно влюблен в леди Гиту, и баронесса, чувствуя вину перед отвергнутым поклонником, одно время даже заступалась за него. Однако святая провидица аббатиса Отилия настаивала, чтобы Хорсу не пускали в Гронвуд, уверяла, что вместе с ним придет беда… Отилия никогда не ошибалась. И Милдрэд знала, что Хорса был среди тех, кто ворвался в Гронвуд-Кастл той страшной ночью. А еще Милдрэд подумала, что Хорса может что-то знать о судьбе ее родителей. Уж о леди Гите точно. Что ж, как бы ни был неприятен ей Хорса, стоит попробовать с ним переговорить.

На другой день погода по-прежнему неистовствовала, ветер и дождь налетали шквалами, отчего содрогались и сочились влагой деревянные ставни на окнах, факелы в простенках чадили и метались на сквозняке, а дым из каминов вгоняло обратно в каминные трубы, так что повсюду ощущался его запах, смешанный с сыростью. Когда Милдрэд спустилась в зал и обратилась к коменданту Жосу, приказав устроить ей встречу в Хорсой, тот стал ее отговаривать:

— Не стоит на этом настаивать, госпожа. Да Хорса и сам не согласится на встречу. Осмелюсь заметить, что он вчера ругался, узнав, что вынужден будет оставаться под одной крышей с дочерью Эдгара Гронвудского, пока не утихнет ненастье. Сейчас он со своими людьми в казармах и… Ох, миледи, Хорса все время пьян. Пьет так, словно хочет забыть былые прегрешения. Повторяю, не стоит вам с ним встречаться. Ни к чему это.

И все же они встретились, но уже глубокой ночью.

В последнее время Милдрэд страдала бессонницей и ночные часы одиночества и горестных раздумий переносила тяжелее всего. Поэтому она поднялась и, как бывало ранее, направилась в часовню Николая Угодника, расположенную немного в стороне от помпезных ворот замка. Сложенная из грубого камня, с узкими, как бойницы, оконцами, она словно сливалась с мощными стенами замка, и о том, что это церковное строение, указывала только островерхая башенка на кровле.

Сейчас башенка, залитая светом полной луны, слабо выступала на фоне застилавших небо туч; к ночи дождь прекратился, и если облака стремительно проносились где-то в вышине, то на земле все стихло. Однако было зябко, и молодая женщина накинула длинный шерстяной плащ с большим капюшоном. Плащ был того оттенка, какому ночное освещение придает белый цвет. Милдрэд казалась в нем светлым призрачным силуэтом на фоне темного, пустынного двора.

Подойдя к часовне, она заметила, что, несмотря на позднее время, та ярко освещена изнутри. Местный капеллан был прижимист, и Милдрэд слегка удивилась, когда приоткрыла створку и увидела, что там горит множество свечей. Перед алтарем стоял коленопреклоненный Хорса.

Сакс был без своего высокого шлема, и по его лысой голове скользили блики огня. Он стоял согнувшись, упершись лбом на сцепленные пальцы рук, и даже немного раскачивался взад-вперед. Углубленный в молитву, он не заметил чужого присутствия, не обратил внимания, как заметались от сквозняка язычки пламени. Милдрэд же отошла немного в сторону, замерла у одной из мощных колонн и долго смотрела на Хорсу. В ее душе не было ничего, кроме презрения к нему, но потревожить молящегося ей не позволяло воспитание. Хотя и молиться в присутствии этого человека она не могла: казалось, даже воздух под сводами часовни наполнен ядовитыми миазмами, исходившими от него.

«Молись, кайся, предатель», — зло думала Милдрэд, наблюдая, как Хорса то вскидывается и нервно трясет сжатыми в кулаки руками, то в каком-то исступлении ударяет себя ими по лбу. Он был отвратителен! И она бы ушла, если бы в ее сердце острой спицей не колола тревога за судьбу родителей. Пусть Хорса ничтожество, злодей и пьяница, но он ей родня, а потому не посмеет скрыть правду.

Милдрэд расслышала, как Хорса сквозь всхлипывания повысил голос:

— Если бы можно было повелеть норне Урд [62]повернуть время вспять!.. О, я бы тогда успел, я бы не допустил, клянусь памятью своего прародителя Хорсы! [63]Я бы тогда…

Он не договорил, потому что его прервал громкий презрительный хохот.

Хорса гневно обернулся и увидел отделившуюся от колонны и приближавшуюся к нему фигуру в светлом. И она злорадно смеялась.

Сакс не сразу разглядел лицо под просторным капюшоном, но шарахнулся, опрокинув один из стоявших перед алтарем пюпитров, сам упал на плиты пола и стал отползать. Она же стояла над ним и насмехалась.

— Всегда знала, что ты в душе больше язычник, чем христианин, Хорса из Фелинга. Какого же черта ты делаешь тут, перед распятием? Тебе лучше творить свои заклинания перед грудами камней на пустом берегу. Там твое место выть на луну!

Теперь он узнал ее. Но смотрел так, будто видел впервые. Какой колючий взгляд, какое недоброе торжество в глазах, какая злая улыбка! Надо же, а ведь в первый миг ему померещилось, что это Гита… Но это ее дочь. Раньше они никогда не казались ему похожими.

Хорса резко поднялся, забросил через плечо полу своего длинного плаща. Произнес, чтобы напомнить самому себе, кто перед ним:

— Дочка Эдгара.

Милдрэд перестала смеяться. При колеблющемся свете ей показалось, что он дрожит. Впрочем, ей-то что до этого? Это пес Юстаса… а на деле просто спивающийся неудачник. Он казался ей жалким, она на расстоянии ощущала, как от него разит немытым телом и перегаром.

Ее взгляд был таким пристальным и колючим, что Хорса не выдержал и закричал:

— Что тебе надо? Я не желаю с тобой общаться! Ибо кто ты теперь? Просто наложница Юстаса. Это в наши старые времена тебя считали бы датской женой. Но норманны все изменили. И теперь ты…

— Умолкни, Хорса!

Он опешил. Раньше эта девушка никогда не была так дерзка с ним, раньше она его боялась. Теперь же возомнила, что защита Юстаса дает ей право повышать на него голос. Да плевать он на нее хотел!

Но еще больше он хотел не встречаться с ней. Ибо на нем была кровь ее родителей.

И Хорса закричал:

— Ты не смеешь обвинять меня в чем бы то ни было! Это только наше дело — мое, Гиты и Эдгара. Я всегда любил Гиту! А он… Твой проклятый отец… Это он убил Гиту, только бы она не досталась мне! На моих руках нет ее крови! Ибо я хотел ее любви. Я бы оберегал ее, я бы доказал, что не хуже этого выскочки из Гронвуда. А она… Она вырывалась и просила его… Она кричала: «Не допусти, Эдгар, не позволь!..» Словно ее отдавали прокаженному. И он убил ее. Метнул нож. Я не успел заслонить ее собой. Я бы умер за Гиту, ты слышишь, дочь Эдгара, я бы, ни секунды не раздумывая, жизнь за нее отдал!

— О чем ты, Хорса?

Милдрэд произнесла это с легким недоумением. И он опешил. Так она ничего не знает? Хорса расхохотался. Это и впрямь было забавно. Она так тупа, что даже не удосужилась полюбопытствовать, что сталось с ее родителями во время взятия Гронвуд-Кастла!

Хорса смеялся, то громко и пронзительно, то просто дурашливо хихикал, и шрам в уголке рта делал его лицо каким-то искаженным, оно кривилось в гримасе, как в судорогах. Дочь Эдгара… Она могла бы быть его ребенком, если бы Эдгар не отнял у него Гиту. И вот она смотрит на него, как пустоглазая кошка.

— Клянусь кровью Водана! [64]Эта кукла даже не удосужилась узнать. Неужто ты не знаешь, что они погибли во время взятия Гронвуда? Да ты хоть вспоминала о них все это время?

И Хорса стал наступать на нее, говоря быстро и сбивчиво. Сказал, что Гита Гронвудская была обещана ему, когда стало известно, что Эдгар предатель. И с ее рукой Хорса должен был получить Гронвуд и владения. Он намеревался жениться на ней, как хотел еще давно, когда они были молоды и он полюбил Гиту на всю жизнь. И едва Гронвуд-Кастл оказался в их руках…

Суетясь, он с крика перешел на прерывистый шепот и по-прежнему наступал на Милдрэд. Она пятилась, начиная осознавать страшное: ее родители мертвы. Их нет. Ее отец убил Гиту, внемля ее мольбам не достаться Хорсе, а самого отца… Хорса почти с наслаждением говорил, как рубил его, мстя за убийство Гиты. Но он всегда хотел убить Эдгара, проклятого Эдгара, везунчика Эдгара, который получил все. И Гиту! Он даже смерть осмелился ей дать, когда понял, что теряет ее, что отныне она должна перейти к Хорсе!..

Страшная правда открывалась Милдрэд во всей своей неприглядности. В ее груди взорвалась острая боль, не дававшая вздохнуть. Каким-то краем сознания она понимала, что в ее жизни исчез последний лучик света, что теперь ей не на что даже надеяться. Она жила лишь половиной души уже после гибели Артура, она ненавидела себя из-за того, что носит ребенка Юстаса, но все-таки верила, что однажды все это кончится и она ценой собственного позора спасет родителей… Но теперь у нее не было и этого…

Милдрэд перестала замечать беснующегося и исступленно размахивающего руками Хорсу, не услышала, когда его страшные признания перешли в рыдания, когда он упал на пол и стал корчиться, стеная сквозь всхлипывания. Она просто стояла и молчала, а кровь гудела и билась в ушах, как водопад.

Хорса наконец перестал рыдать, тихо лежал, не обращая на нее внимания. Но в какой-то момент он ощутил рядом движение, приподнялся и стал с удивлением смотреть на нее. Дочь Эдгара металась вдоль стены часовни, капюшон ее упал на спину, светлые волосы растрепались, почти закрыв лицо. Как она могла что-то видеть из-под массы этих волос? Но ему показалось, что она и не видит ничего, движется, словно слепая, вдоль кладки стены, касаясь ее руками, словно ищет выход. В ее движениях было нечто столь странное, что Хорсе сделалось не по себе. И все же он решился позвать ее:

— Милдрэд! Милдрэд Гронвудская! Ты слышишь меня?

Она повернулась. Смотрела на него сквозь упавшие на лицо волосы. И выглядела ужасно, будто и не человек вовсе, а какой-то мятущийся дух.

Тогда Хорса заговорил с непривычной для него мягкостью: стал успокаивать, сказал, что сейчас проводит ее в замковые покои, где она отдохнет, а завтра взглянет на все уже иначе и смирится. Ведь смирился же он! Да, ему страшно и тоскливо, но жить как-то надо…

— Зачем? — спросила она безразличным, спокойным голосом.

Хорса перевел дух. Значит, что-то соображает. А он уже подумал, что помешалась.

И тут, прежде чем он опомнился, Милдрэд вскинула руки, обхватила себя за затылок и со всей силы ударилась головой о стену.

Удар был такой, что ее даже отбросило, но она опять ринулась вперед, вновь ударилась… Звук был подобен треску. Она упала, стала подниматься и опять отходить, как будто для разбега… Но Хорса успел поймать ее, удержал.

— Ну что ты, девочка, что ты…

Она дико взвизгнула, начала вырываться с неожиданной силой. И Хорса, ощутив липкую кровь на спутанных светлых волосах, понял, что, если не удержит ее, она размозжит себе голову о каменную стену.

Милдрэд так билась в его руках, что Хорса с трудом справлялся. Тогда он стал звать на помощь. Он всегда считал себя сильным человеком, а тут еле смог поднять ее и понести к выходу. Она продолжала вырываться и глухо рычала, извивалась всем телом. Откуда-то к ним спешили люди, Хорса кричал, чтобы ему помогли. При свете факелов пришедшие заметили окровавленную голову девушки, и кто-то сильно ударил Хорсу. Он упал, увлекая за собой дико голосящую Милдрэд.

— Держите ее! Иначе она разобьет себе голову о стену.

Какие-то люди, забрав у него Милдрэд, потащили ее к дому, а она по-прежнему голосила и вырывалась. Хорса медленно поднялся, вытер струящуюся по губам кровь. То ли Милдрэд боднула его, когда металась, то ли постарался кто-то, когда забирали у него леди. Но за нее и впрямь стоило бояться. Хорса был ей родней, в их жилах текла схожая кровь, и он понимал, что девчонка так же упряма, как и он. Как и Эдгар. Он надеялся, что в ней есть хоть что-то от Гиты, которая была менее упряма и скорее смирялась с неизбежным. Ибо если Милдрэд не смирится…

Еще Хорса понял, что сболтнул то, что от нее тщательно скрывали. Вряд ли Юстас будет признателен ему за это. Поэтому чем скорее он покинет этот проклятый остров, чем скорее сможет проявить себя на войне, тем сохраннее будет его голова.

Хорса и впрямь отплыл, едва стало светать, — благо, море наконец успокоилось. А вот коменданту Жосу забот прибавилось. И хотя женщины, прислуживающие Милдрэд, обработали и перевязали ее разбитую голову, все равно тревога Жоса за вверенную его заботам леди не проходила.

Джун, одна из ее прислужниц, сказала, что, несмотря на то что Милдрэд не успела сильно навредить себе, все же ей несколько дней следует пребывать в полном покое. А через день сообщила и другое: их с Джил удовлетворяет то, как заживают ссадины и ушибы миледи, но волнует иное — миледи все время неподвижно лежит и отказывается есть.

Тогда комендант велел приготовить блюдо повкуснее и к исходу второго дня поднялся в покои саксонки. Она была бледна, на голове ее белела повязка, у виска виднелись подсыхающие ссадины, а светло-голубые глаза казались особенно яркими в темных полукружьях глазниц. Но прислужниц больше тревожило не это, а ее подавленное состояние и твердое нежелание принимать пищу.

— Ну хоть вдоль стены не порывается метаться, — заметила Джун.

Комендант Жос присел у ложа саксонки, завел с ней неспешный разговор, стал рассказывать, что на дворе установилась тихая погода, что кобылка ее наготове, и если леди пожелает, то может прокатиться. Но для этого ей нужно подкрепить силы. Пусть же глянет, какое дивное жаркое из крольчатины он принес: нежное, мягкое, тушенное с морковью и сладкими корешками. А аромат-то какой, пальчики оближешь!

— Я не голодна, — тихо отозвалась Милдрэд.

И как Жос ее ни уговаривал, она отворачивалась.

— Вот этого мы и опасаемся, — сказала коменданту Джил. — Похоже, наша упрямица решила заморить себя голодом. А ведь это тяжелая смерть. Особенно учитывая, что миледи в положении и есть ей должно хотеться за двоих.

Комендант мрачно смотрел на притихшую, отрешенную Милдрэд. Уморить себя голодом? Этого им только не хватало! Они отвечают головой за жизнь этой юной женщины, и если она решит умереть… А все из-за Хорсы. Но тому-то что — поднял паруса и уплыл, а им тут расхлебывай. Хотя Жосу и ранее казалось, что Милдрэд Гронвудская находится на пределе. Ему не нравилось, что его принудили быть тюремщиком леди, которая стала игрушкой принца. Но что он мог поделать, когда у него стыла кровь, едва сын короля поворачивал к нему свое неподвижное, покрытое болячками лицо? А ведь Жос был не из трусливых. И он, вопреки всем угрозам Юстаса, стал подумывать, не написать ли о происходящем своему покровителю Генри Винчестерскому. Хорса перед отбытием обмолвился, что епископ ныне в Лондоне, так, может, стоило рискнуть и оповестить его? Но Жоса обуревали сомнения. Мало ли какие причуды бывают у беременных. То они хотят есть, то не хотят. Но саксонка не ела уже четыре дня. Жос решил сам попробовать, каково это — голодать. Он продержался целые сутки, но на следующий день поспешил в кухню и, отрезав сочный кусок буженины, стал жадно жевать. Как же было вкусно! А леди все твердит, чтобы ее оставили в покое и что она не голодна.

Когда комендант поднялся к ней, он заметил на ее лице явные следы от мук голода. Ее синяки и опухоли сходили, но глаза все равно казались запавшими, по щекам разливалась бледность, а во взгляде появилась отчужденность, какую ранее он видел на лицах голодных нищих. И все же она отвернулась и от бульона, и от кубка с ароматным поссетом [65]. Никакие уговоры, никакие внушения не могли убедить ее в необходимости принимать пищу. Когда же служанки и комендант стали настаивать, она просто выбила из их рук блюдо, опрокинув содержимое на постель.

— Она упряма, как мул, — сказала Джун, — губит себя… и нас. Думаю, не остается ничего другого, как кормить ее насильно.

Джил согласно закивала, и они попросили коменданта, чтобы он велел принести им еще поссета, а также моток веревки и большую бельевую прищепку.

— Прищепку? — переспросил Жос. Он еще мог понять, что для насилия понадобится веревка. Но прищепка?..

Крупная Джун деловито пояснила: они привяжут саксонку к кровати и при помощи прищепки силой раскроют упрямице рот, чтобы вливать в нее поссет. При таком кормлении та либо вынуждена будет глотать, либо захлебнется.

Жосу претила эта затея, но другого выхода не было. Он отказался войти в комнату, где шло насильственное кормление, однако слышал крики, плач и грубую ругань служанок. Потом одна из них вышла, неся охапку мокрого белья.

— В самой на чем только жизнь держится, а силы у нее… Да, страшно владеет сатана душой человека, решившего взять на себя грех смертоубийства. А эта — подумать страшно! — две жизни хочет угробить, две души.

Другая служанка почти с гордостью сообщила, что они все же вынудили саксонку проглотить какое-то количество напитка. Так они будут делать день ото дня, пока она не смирится.

И это продолжилось на следующий день, и на следующий… Однажды дверь распахнулась от сквозняка и Жос увидел Милдрэд, выгибающуюся в руках налегших на нее женщин, увидел ее расширенные полубезумные глаза, растянутый деревянной прищепкой рот. И эти стоны, клокотание, одышка, как у людей, которые тонут и задыхаются…

Потрясенный Жос отправился к себе, вызвал капеллана и продиктовал ему два письма: одно на континент, где сейчас воевал Юстас, второе в Лондон, епископу Генри. В обоих он сообщал, что леди Милдрэд Гронвудская беременна, но твердо решила заморить себя голодом.

Теперь оставалось ждать. Однако как отнесутся к данному известию адресаты? Жос не сомневался, что для Юстаса подобное сообщение важно, но он ведет войну и не сможет бросить все сразу. Епископ тоже занятой человек. Захочет ли он вообще вмешиваться в дела своего непутевого племянника?

Но Генри Винчестерский все же отозвался. Более того, он сам прибыл на остров Уайт, сошел на пристань, недовольно озираясь и кутаясь от промозглой сырости в пышную меховую пелерину.

— Только мое христианское человеколюбие вынудило меня взять на себя заботу о Милдрэд Гронвудской, — ворчал он, усаживаясь на лошадь и следуя за взволнованным комендантом.

— Да благословит вас Господь и Святая Дева, ваше преосвященство, — суетясь, ответил Жос. — Девушка совсем истощена. Она не ест уже одиннадцатый день, и если еще жива, то только благодаря тем каплям молока или бульона, какие удается влить в нее при помощи прищепки.

— При чем тут прищепка? — удивленно выгнул свои густые брови епископ.

Он выслушал взволнованный рассказ Жоса, и на лице его появилось брезгливое выражение.

Когда епископа ввели к молодой женщине, она словно не заметила его присутствия. Генри опустился на обитый ковровой тканью табурет и долго смотрел на Милдрэд. Ему сказали, что сегодня в нее удалось влить даже больше, чем обычно, молока, но она все равно выглядела ужасно: осунувшаяся, бледная, с заметными на виске и лбу ссадинами. Ее красивое лицо казалось отсутствующим, словно она уже ушла и не могла слышать ни речей, ни увещеваний. Шелковое стеганое одеяло едва приподнималось от ее дыхания. А ведь Генри и ранее сталкивался с такими случаями, когда люди теряли интерес к жизни и уходили, несмотря на все старания удержать их.

Но его преосвященство не привык так просто сдаваться. Да и зря что ли он ехал сюда, претерпев качку в заливе Солент? Генри давно знал, как эта девушка важна для его племянника. Важна настолько, что Юстас, обычно осторожный и предусмотрительный, решился на захват Гронвуда. Причем обстряпал все так, что даже король с королевой приняли его волю за свою, а недругам и возмущенным он выдал это как кару для изменника. Это Эдгар-то изменник? Хотя все эти слухи о том, что у него гостил Артур ле Бретон, одно время напугали и самого Генри. Ведь и его подпись была в списках, какие вез присланный Матильдой госпитальер. Но потом оказалось, что укрывшийся после падения Гронвуда у тамплиеров ле Бретон был всего-навсего самозванцем, так что всю эту историю уже можно было бы забыть. Если бы не Милдрэд. Она досталась Юстасу, и за нее никто не решался вступиться. Да и Генри не желал этого. В свое время он уже дважды спасал дочь Эдгара от своего племянника: первый раз — когда отослал ее в аббатство в Шрусбери, второй — когда оградил от преследования Юстаса во время лондонского турнира. Поэтому, получив послание Жоса, епископ только пожал плечами. Но потом задумался. Если эта девушка так важна для будущего наследника короны, то, возможно, и впрямь стоит заняться ею? Ведь тогда Юстас станет его должником, будет обязан ему жизнью своей избранницы, на которой, как поговаривали, он даже готов жениться.

И вот Генри приехал, но не знал, с чего и начать. Однако разве он не знаток человеческих душ? Разве ранее уже не справлялся с этой прыткой красоткой? Гм, прыткой… Теперь от ее прыти не осталось и следа. Кроме ее упорного желания умереть.

После паузы епископ заговорил:

— Великий грех для христианина — лишить себя жизни. Ибо так можно ввергнуть свою душу в ад, и тогда ей никогда не встретиться с теми, кто был нам дорог в этом мире. Мы поддаемся сиюминутным впечатлениям, но забываем, что наша нынешняя жизнь — всего лишь переход в иную, настоящую, духовную, вечную. И там нас ждут те, кого мы любим и к кому стремимся.

Все же Милдрэд была доброй христианкой, а епископ говорил ей то, что она всегда знала, чему ее учили ранее. И хотя она оставалась неподвижной, глаза ее наполнились слезами, которые стали медленно стекать по вискам на подушку. Но когда епископ принялся настаивать, говоря, что какие бы беды ни приходилось претерпевать, рано или поздно сила жизни берет вверх, она отвернулась. Какая сила жизни? О чем он?

Тогда Генри сказал, что Милдрэд просто хитрит, хочет голодовкой добиться своего. Чего именно? Генри мог предположить — свободы, избавления от Юстаса, возврата своего положения. Но Милдрэд слушала его с неприязнью. В ее поведении не было расчета, просто потрясения настолько сломили ее, что ей легче было погрузиться в эту бездну отчаяния, впасть в отрешенный ступор, когда все становится безразлично. И голос вещавшего рядом епископа, монотонный, непрекращающийся, грозящий ей то карами небесными, то спасением и почестями, казалось, долетал до нее из какого-то иного мира.

Генри говорил:

— В счастье или несчастье жизнь есть долг человека. Только Бог определяет срок жизни. Человек должен быть готов жить и умереть, ибо ему не избежать ни того, ни другого. Да, я понимаю, что Всевышний жестоко испытывает вас. Вы осиротели, вы стали жертвой возжелавшего вас человека. Но все же это не повод, чтобы убивать себя. Надо просто жить и уповать на Бога.

Его голос утомлял Милдрэд. Какие пустые слова! А она так слаба, что даже своего горя уже не могла ощущать по-настоящему.

И все же что-то привлекло ее внимание. Имена ее родителей. Генри поведал, как и где их похоронили, с какими почестями. Заметив, что в ее отрешенном взгляде наконец появился какой-то интерес, он стал выкладывать ей новости: рассказал о Гронвуде, о том, что по завещанию ее отца там всем распоряжаются тамплиеры, что они хорошие хозяева и не растратят ее наследство, а сохранят его и отдадут ей, когда она сможет вернуться. Ведь ей захочется однажды вернуться в Гронвуд-Кастл?

Бездонные голубые глаза девушки наполнились слезами. Гронвуд! Светлый замок над водами реки Уисси! Гомон людей, суета, улыбки, заботы. Отец всегда говорил ей, что она часть Гронвуд-Кастла, что все там зависит от нее и делается для нее, ибо это ее дом, ее люди. И она невольно стала вслушиваться в слова епископа, узнала, что тамплиеры решили ничего в нем не менять, а на должность сенешаля определили не своего ставленника, а кого-то из местных. Епископ не мог припомнить его имени, однако со слов храмовников знает, что там все в порядке, если не считать, что люди волнуются за судьбу госпожи и ждут ее.

Милдрэд все же заговорила странным, сухим от хрипоты голосом:

— Мне все равно, что будет с Гронвудом и его обитателями. Я далеко от них, я опозорена и ношу в себе ублюдка от чудовища. Даже мои люди не примут меня такой. А все, кто мне действительно был дорог… мама, отец, Артур… все они умерли.

Она не стала больше говорить и отвернулась.

Но епископ уже понял, чем удержит ее. Он чуть не хохотнул. Артур! Артур ле Бретон! Самозванец, который выдавал себя за госпитальера в надежде получить руку знатной саксонской леди. Как же он сразу не подумал об этом? И хотя Генри считал этого парня обычным пройдохой и плутом… Ох и разобрался бы он с ним, если бы мнимого госпитальера не взялись защищать храмовники!..

— Артур? — переспросил епископ самым невинным тоном. — Уж не Артура ле Бретона вы сейчас упомянули? Этакий красавчик, черноволосый и черноглазый? Ведь это он отличился на лондонском турнире настолько, что привлек ваше внимание. Так, так, дитя мое. Но почему вы решили, что он умер? Не далее как неделю назад я видел его в Лондоне, и он, похоже, пребывал в добром здравии.

Как бы Милдрэд ни была далека, как бы ни хотела от всего отгородиться, но теперь она повернулась и смотрела на епископа, широко открыв свои невероятно голубые глаза. Даже тумана полузабытья в них больше не было.

— Он умер… — сказала она, но как-то неуверенно.

— Господь с вами, девушка. Я знаю, что Артур ле Бретон получил ранение во время захвата Гронвуда, но он выжил. Это тамплиеры спасли его.

Епископ умолк, ибо на его глазах происходило чудо. Только что едва живая Милдрэд Гронвудская стала вдруг приподниматься. Более того, даже ее щеки окрасились легким румянцем, словно одно это сообщение заставило ожить ее, наполнило тело силой.

— Я видела, как его убили, — осторожно произнесла она.

Епископ одарил ее одной из своих самых обаятельных улыбок.

— О, зачем же так настаивать? Вы что, присутствовали на его похоронах? Нет? Тогда почему вы не верите мне?

— Потому что иначе он бы нашел меня!

Она оживала! Генри все же изыскал способ, как вытащить ее из бездны.

Епископ задумчиво потер свой пухлый подбородок.

— Зачем нам спорить, миледи? Ах, знай я, что этот Артур так для вас важен, я бы непременно попросил тамплиеров отпустить его со мной на остров Уайт. А то, что он не ищет вас… Да я и сам не ведал, где укрывает вас Юстас, пока не получил известие от Жоса. Однако давайте так: вы сейчас прекратите морить себя голодом, покушаете, а когда пойдете на поправку, мы вместе отправимся в Лондон, где я и устрою вам встречу с вашим Артуром. Смею сказать, что это будет непросто, ибо он все время в лондонском Темпле. Правда, как мне сообщили, отчего-то медлит со вступлением в орден. Может, и впрямь рассчитывает разыскать вас? — Генри лукаво улыбнулся.

Епископу удалось повлиять на Милдрэд. И когда позже к ней пришла Джил с горячим бульоном, Милдрэд не оттолкнула протянутую ложку. Она была еще слаба, как новорожденная, но хорошо поела, а потом спокойно уснула.

В зале Карисбрука столпились люди, Жос истово перекрестился, а грубая Джил даже заплакала от облегчения. Генри смотрел на них и возмущался: эта девчонка так беспечно рисковала собой, когда все прилагают столько сил, чтобы вытащить ее из преддверия ада! А ведь все из-за какого-то плута со смазливой физиономией. Который настолько хитер, что, потеряв одну богатую невесту, тут же надумал жениться на другой. Да у него и в мыслях не было отыскивать леди из Гронвуда. Что ж, пусть эта глупышка скорее поправляется, чтобы понять, что если кто искренне и любит ее, если кому она и дорога, то это Юстас. Сын короля — ни много, ни мало.

Через несколько дней они отплыли с острова Уайт. И хотя море было спокойным, епископ возблагодарил небо, когда они ступили на твердую землю. Нет, хватит с него подобных приключений. Вскоре он будет в Лондоне, в своей резиденции Монтфичер, где их ждут горячие камины, удобные кресла, приятно похрустывающие под ногой тростниковые циновки. И едва они передохнут, как он тут же отправит гонцов в Темпл, дабы Милдрэд воочию могла узреть своего восставшего из мертвых Артура ле Бретона.

Несмотря на то что Милдрэд была еще слаба, она рвалась вперед и все расспрашивала епископа об Артуре. Да он это, ее госпитальер, уверял Генри, такой длинноногий, быстрый, с лицом плута. Говорят, что он прекрасный воин, а еще и большой шутник. В лондонском Темпле к нему хорошо относятся.

То, что парень шутник, особенно укрепляло Милдрэд в мысли, что это ее возлюбленный. И где-то в душе она даже слегка укоряла его: вольготно же ему сражаться и шутить, когда она в плену. Однако в Монтфичере она невольно оживилась. Ведь здесь все так напоминало о надеждах на счастье! Именно тут она поверила, что они с Артуром преодолеют все преграды, ибо, что бы их ни разъединяло, он пришел к своей кошечке, как и обещал.

Милдрэд заставила себя не думать о том, что беременна, что только по воле епископа Винчестерского покинула остров Уайт и что Генри отнюдь не обещал, что и далее оградит ее от Юстаса. Но когда они встретятся с Артуром… О, их любовь придаст им силы преодолеть все!

Она потребовала зеркало и долго вглядывалась в свое отражение. Она сильно исхудала, под глазами залегли лиловые тени, но сами глаза под длинными ресницами все так же прозрачны и хороши, а запавшие щеки вскоре опять приобретут прежнюю округлость, вновь расцветут румянцем. Пока же ее худобу скрывают темные, опушенные мехом одеяния, а голову покрывает плотная белая вуаль, придавая ей строгий, почти монашеский вид. Милдрэд, притихшая и задумчивая, и в самом деле выглядела скромной монахиней; ее мало что интересовало, кроме предстоящей встречи, и когда она увидела в зале Монтфичера явившегося к епископу тамплиера, то невольно вцепилась в перила галереи, чтобы не упасть. Она слышала, как рыцарь в белом с крестом одеянии разговаривал с Генри, даже различила произнесенное им имя «Артур». Потом тамплиер ушел, а Генри, заметив ее, сделал знак спуститься.

— Все улажено, моя милая. Завтра ты увидишь своего Артура ле Бретона. Однако не забывай, о чем я просил, ради твоего же блага.

Да, Милдрэд помнила: Генри строго настаивал, чтобы она была благоразумной, не привлекала к себе внимания и не устроила ничего, что бы сказалось на положении взявшегося опекать ее епископа. Милдрэд с готовностью согласилась, понимая, что Генри очень рисковал, привезя ее в Лондон вопреки воле принца. Но все же главным для Милдрэд было другое: они должны увидеться с Артуром, ей нужно подать ему какой-то знак, дабы он знал о ней. А там он придумает, как ее спасти. Ибо такой, как ее Артур, сможет все! Она верила в него — и ранее, и теперь.

Об этом Милдрэд думала и на следующий день, когда они с епископом Генри сели в носилки и их повезли через туманные поля Холборна, потом по раскисшей от дождя дороге поехали вдоль северной стены Сити, и, наконец, у ворот Бишопсгейт носилки остановились. Все вокруг по-прежнему было окутано пеленой тумана, Милдрэд только смогла рассмотреть, что они находятся у какой-то церкви, полукруглый романский портал которой обрамляли мощные витые колонны.

— Это церковь Святого Ботольфа, — пояснил Генри, когда Милдрэд сошла на землю и огляделась. — Сейчас мы войдем в нее и… Вы помните, что обещали мне?

Она молча кивнула. Ее сердце учащенно билось. Да, она все помнит и не подведет своего покровителя.

Они вошли под каменный свод, но не двинулись вдоль обрамленного колоннами нефа, а свернули в боковой трансепт. Епископ открыл какую-то дверцу, и они стали подниматься по винтовой лестнице. Милдрэд вся дрожала, держась за веревку, натянутую вдоль стены вместо перил. Снизу она различала звуки церковной службы, слышался заглушенный толстыми стенами голос священника, произносившего слова на латыни, другие голоса ему вторили, слаженно и верно.

Наконец они оказались на узенькой галерее, вдоль которой тянулся ряд арок, откуда можно было взглянуть на происходящее внизу, в нефе церкви. Там было полутемно, горело совсем немного свечей, но этого света хватало, чтобы видеть людей, стоящих перед алтарем. Милдрэд поняла: шел обряд венчания.

Она с удивлением оглянулась на епископа, но он молчал, не сводя глаз с алтаря, у которого священник читал строки из Священного Писания. Сами брачующиеся стояли на коленях, сложив руки и опустив головы. На невесте был богатый, сверкающий золотыми нашивками плащ, длинная алая вуаль. Жених тоже был в нарядной длинной одежде; талию его стягивал широкий пояс, подбитое мехом оплечье блестело парчовыми узорами светлых тонов; поскольку голова была склоненной, видны были только короткие темные волосы. В стороне от брачующихся находились еще какие-то люди, видимо свидетели венчания — несколько женщин, какой-то толстяк, — но Милдрэд обратила внимание на тамплиера в белом плаще. Рыцарь был светловолосым, с пышной холеной бородой, и она узнала в нем храмовника, который приходил к епископу и вел с ним разговор об Артуре.

И тут священник отложил книгу с Писанием и сделал знак брачующимся подняться.

У Милдрэд расширились глаза. Она стала догадываться, кто жених, но в первый миг даже не осознала этого, почувствовав лишь облегчение, — это он! Он жив! Епископ не солгал! Она не видела его лица, но узнала Артура по легким, непринужденным движениям, по горделивой осанке, так красившей этого свободолюбивого бродягу, который носил имя легендарного короля.

Артур! Милдрэд вздохнула с облегчением.

И только через миг поняла, что Артур уже не ее. Он был женихом этой женщины в алой вуали, которая находилась с ним у алтаря и так радостно смотрела на него, поднимаясь с колен.

У Милдрэд в ушах запульсировала кровь, ей стало трудно дышать. Артур женится? Ее Артур женится на этой… Как ни странно, саксонка узнала ее даже при свете свечей. И сразу вспомнила. Ависа. Богатая куртизанка, любовница графа Глочестерского, потом Генриха Плантагенета… и теперь невеста Артура. Ибо именно на нее смотрел Артур, стоя перед алтарем. А она — на него.

Епископ покосился на Милдрэд. Она была неподвижна, только губы чуть приоткрыты, он даже различил ее прерывистое дыхание, словно она задыхалась после бурного бега. И даже в полумраке верхней галереи было заметно, что она очень бледна, ее щеки почти сливались со складками обрамлявшего ее лицо покрывала.

— Вы ведь узнали Артура ле Бретона, дитя мое? Конечно, сейчас он стоит к нам спиной… Но вы его узнали? И теперь должны понять, что были для него просто богатой невестой, способом возвыситься. Ибо он самозванец, ловец удачи, который охотно променял вас на первую же хорошенькую женщину, пообещавшую ему свою руку и свои богатства. Эта Ависа из Глочестера отнюдь не бедна. У нее есть собственный манор, доходные дома… гм, весьма прибыльные, замечу. И у нее влиятельный покровитель. Это ли не предел мечтаний для честолюбца, мечтающего упрочить свое положение? К тому же Ависа весьма красива, и мужчина вполне мог потерять от нее голову.

Он еще что-то говорил, но Милдрэд едва различала звук его голоса. В груди ее колом стояла острая боль, не дававшая вздохнуть, разрывавшая сердце. Такого предательства она не ожидала. Что угодно, только не это!

Внизу священник говорил полагающиеся слова:

— Вы пришли сюда, дабы перед алтарем в присутствии свидетелей заключить брак. Поэтому от имени Церкви я спрашиваю вас, Артур и Ависа: по собственной ли воле вы хотите вступить в брачный союз?

— Да, — громко ответил Артур, и Милдрэд вздрогнула, как от удара, сразу узнав его голос.

— Да, — менее громко, но так же твердо отозвалась Ависа.

Присутствующие свидетели улыбались. Только тамплиер стоял угрюмо, даже как будто шагнул вперед, словно хотел вмешаться, но остановился, когда священник задал следующий вопрос:

— Готовы ли вы сохранять супружескую верность друг другу в здравии и в болезнях, в благоденствии и в испытаниях — до вашего смертного часа?

— Да! — так же слаженно ответили брачующиеся.

— Тогда, — поднял руки священник, — если есть кто-то или что-то, что может воспрепятствовать этому браку, пусть сообщит это сейчас или больше никогда не упоминает об этом.

— Позвольте, я скажу, — все же подал голос тамплиер.

По церкви прошло какое-то движение, все стали поворачиваться. Повернулся и Артур. И Милдрэд увидела его лицо… самое дорогое, самое красивое и любимое лицо, узнала его ровный нос, линию сильного подбородка, его глаза… слегка расширенные и удивленные, его темные брови…

Да, это был он. Ее Артур. Но больше не ее. Ибо сейчас он вступал в брак с другой. А Милдрэд могла только смотреть на это.

У нее перехватило дыхание. Жизнь в ней замерла. А потом вернулась болью, будто кровь после морозного укуса. И не в силах сдерживаться, уже ничего не понимая, она закричала:

— Нет! Нет! Нет!

Рванулась вперед, но ее тут же схватили руки епископа, который с силой зажал ей рот, стал увлекать вглубь галереи, в темноту. Ему пришлось почти тащить ее, потому что после исторгнутого крика Милдрэд разом лишилась сил, словно с этим криком из нее вылетела сама жизнь, и она провалилась в спасительное небытие, как в единственное свое прибежище.

— Признаюсь, я ожидал даже худшего, — говорил епископ одному из своих секретарей, когда они стояли в зале Монтфичера и со стороны наблюдали за сидевшей у огня девушкой. — И хорошо, что ты оказался рядом, Бальдерик, помог мне уложить ее в носилки. Но уверен ли ты, что этот парень не рассмотрел ее?

— Уверен, ваше преподобие. Да, он так и кинулся на ее крик от алтаря, но пока сообразил, что к чему и выскочил на улицу, леди Милдрэд уже лежала в носилках. К тому же невеста повисла на нем, вцепившись, как клещ, и потащила назад.

— Да уж, невеста, — хохотнул епископ. — Наш славный Ричард Гастингс давно бы открыл парню глаза, что тот намеревается связать свою жизнь с обычной шлюхой…

— Необычной, замечу, — осмелился прервать патрона Бальдерик. — Все же эта женщина имеет влиятельных покровителей.

Епископ поморщился и махнул рукой.

— В любом случае мне пришлось отправить немало посланий в Темпл, чтобы взявшийся опекать этого парня Гастингс не открыл ему раньше времени глаза, а также постарался задержать срок венчания до нашего приезда. Но в итоге все вышло, как я и хотел. И наша саксонка, несмотря на глубокий обморок, держится куда лучше, чем я мог ожидать. По крайней мере, голодать она не собирается, съела всю перепелку, даже пальчики облизывала. Вот уж эти женщины: готовая горевать по погибшему возлюбленному, она теперь испытывает к нему только неприязнь, узнав, что он преспокойно сошелся с другой.

Милдрэд и впрямь была удивлена тому холоду и безразличию, какие нахлынули на нее, когда она пришла в себя и поняла, что Артур предпочел ей другую. О, эта Ависа слишком красива и желанна для мужчин, и Артур вполне мог утешиться с ней, когда осознал, что Милдрэд для него утеряна. Но, возможно, он и не порывал с Ависой, хотя и уверял некогда Милдрэд, что эта женщина для него ничего не значит, даже свел свою подругу с Генрихом Плантагенетом. Выходит, они просто пара хитрецов, которые добивались своего, а когда не выгорело, решили объединиться, чтобы вдвоем и далее морочить добрых людей. Другого объяснения Милдрэд не видела, и от этого ей вдруг все стало безразлично. А с безразличием пришло и некое отупляющее спокойствие.

Она столько страдала в последнее время, что новое потрясение уже не возымело прежнего действия. Она просто успокоилась, ее отчаяние прошло. В какой-то миг в ней, правда, возникло желание помолиться, но она ощущала такую опустошенность в душе, что это мешало ей припасть к этому освежающему источнику. Без слез, подавленная, она просто сидела перед огнем, смотрела на скользящие по сосновым поленьям языки пламени, и в ней не было ни грусти, ни тоски — ничего. Покой. Равнодушие. Холод.

И все же в какое-то мгновение она нервно дернулась и оглянулась. Это случилось, когда она различила отдаленные голоса, узнала один из них, услышала почти безумный крик: «Где она? Где?»

Юстас. Она словно забыла о нем на какое-то время. Но он не забывал ее. И вот он прибыл. В первую секунду Милдрэд захотелось бежать, забиться в какой-нибудь темный угол, спрятаться от всего гадкого света. Но она осталась сидеть. Смотрела, как Юстас ворвался в зал Монтфичера — растрепанный, забрызганный грязью, тяжело дышащий. И не сводящий с нее своего пристального ледяного взгляда, от которого у нее опять похолодело в животе.

Юстас задыхался и смотрел на нее. К принцу поспешил епископ, стал объяснять, что ему пришлось привезти сюда Милдрэд Гронвудскую, ибо она была нездорова, а тут ей стало даже лучше, вон, пусть Юстас убедится.

Принц перевел на дядюшку свой мертвенный пустой взгляд, и тот умолк.

— Выйдите все, — холодно приказал он. — Так будет лучше, дядя. Слышите? Все вон!

Когда все разошлись — юркнули, как мыши по щелям, — Юстас шагнул к Милдрэд, и они посмотрели друг на друга. Она казалась очень спокойной. Он же дрожал, по лицу его пробегали тени. Медленно приблизившись, он словно ослабел, осев на колени у ее ног.

— Я люблю тебя. Ты мне дороже жизни. Дороже всего. Я бросил все дела, я бросил войска, только бы успеть к тебе. Мне сообщили, что ты можешь умереть. И я… Я сам чуть не умер.

Он бережно взял ее руки в свои, поднес к губам, стал целовать.

— Солнечная моя! Жизнь моя! Мне сообщили, что ты хотела убить себя. Убить себя и наше дитя… Так ли это?

— Да, — спокойно ответила Милдрэд.

Юстас замер на миг, перестал дрожать. Потом поднял к ней лицо — уродливую маску, испещренную рубцами, и его мелкие, как булавки, зрачки стали остро буравить ее.

— Это из-за меня. Прости меня. Прости! О, не смотри так. Я знаю, что противен тебе, но, может, однажды… Нет, не твоей любви я прошу. Просто останься со мной, дай мне надежду. Я знаю, что я чудовище, какое преследовало и загоняло тебя, как беззащитную лань. Но я не могу жить без тебя. Ведь и у меня есть душа, пусть под этой мерзкой оболочкой урода, какую несу всю свою жизнь, всеми презираемый и никем не любимый. Но некогда ты улыбнулась мне, и моя душа затрепетала. Тогда я еще был во мраке, я не понимал, что ты мое счастье, и хотел погубить тебя. О, что я только не думал, как не бесился, когда ты ускользала от меня раз за разом. А я так хотел сделать тебя своей! И даже когда это случилось… Я понял, что и тогда не властен над тобой. А без тебя я умираю. О, молчи, молчи, не говори, как бы сладка для тебя была моя смерть. Я знаю, что принес тебе много горя. Но поверь мне…

Он вдруг всхлипнул.

— Всю свою жизнь я буду служить тебе! Я возвышу тебя, я буду подчиняться тебе! Все для тебя, для тебя одной! Я жизнь посвящу, чтобы вымолить у тебя прощение! Я буду любить и оберегать тебя, как никогда еще мужчина не берег и не любил свою милую. Ибо без тебя мне больно даже дышать.

Он содрогнулся и зарыдал, упав головой ей на колени.

Милдрэд сидела неподвижно. У нее складывалось впечатление, будто все это происходит не с ней, будто она просто наблюдает со стороны. На ее лице застыло горькое, жесткое выражение, словно ее собственная беда породила в ней ненависть ко всему свету. Черты ее лица заострились, она стала казаться старше своих лет. А о чем она думала? Ей казалось, что и мыслей никаких нет. Пустота. Равнодушие. Холод. Спокойствие, без всякого оттенка интереса или чувства. Но у ее ног рыдал ненавистный ей человек, и она вдруг почувствовала что-то похожее на жалость. Что ей еще оставалось? Она была совсем одна, она носила в себе его ребенка, какого не смогла убить даже в своем желании смерти. И теперь ей следовало смириться. Ибо жизнь все равно продолжалась.

Медленно, как будто была утомлена или растеряна, Милдрэд положила руку на голову Юстаса и стала гладить, успокаивая. Принц замер, затих, и они долго сидели в неподвижности. Их никто не тревожил, не смел. Толстые стены поглощали все звуки, только в очаге на сырых поленьях шипели пузырьки влаги. Постепенно и огонь стал угасать, потянуло холодом, и Милдрэд невольно поежилась. Юстас уловил это ее движение, быстро поднялся и, подхватив ее на руки, понес наверх.

В церкви Святого Ботольфа было темно, только у алтаря горела одинокая свеча. И когда Ричард Гастингс вошел в пустующий неф, он не сразу заметил тихо сидевшего на скамье подле колонны Артура. Юноша находился там долго, словно стремился укрыться после всех тех криков и безобразной брани, какие обрушила на него разгневанная Ависа. Ибо он вдруг решительно сказал, что не может жениться на ней.

Это случилось после того, как наверху стала отчаянно кричать какая-то женщина. Артур не знал, кто она, но даже сильные руки Ависы не смогли его удержать, когда он стал рваться, когда кинулся наружу. Но никого не застал. И слава Богу. Ведь в отличие от Артура Гастингс знал, что это была Милдрэд Гронвудская. Любовница наследника престола. Страшно подумать, что бы произошло, если бы Артур встретился с ней. Это бы погубило и его, и ее. Но именно после того, как растерянный парень вернулся в церковь и Ависа стала умолять его продолжить прерванную церемонию, Артур неожиданно сказал, что не может на ней жениться. Причем по его лицу Гастингс видел, что он так и не вспомнил ничего, — настолько растерянным и озадаченным тот выглядел.

Скорее всего, Ависа все же настояла бы на венчании. Та еще штучка… Гастингс давно узнал о ней все и собирался раскрыть своему подопечному глаза, но в дело неожиданно вмешался Генри Винчестерский. Он прислал письмо, настойчиво требуя, чтобы венчание Артура со шлюхой отложили до его прибытия и пока ни под каким предлогом не сообщали жениху, кем на самом деле является его избранница.

Гастингс выполнил все. Ему противно было встречаться с этой женщиной, когда Артур приглашал его к ним в снятый Ависой дом, ему трудно было слушать ее нескончаемую ложь о ребенке, который был якобы от Артура, хотя тамплиеры знали, что эта женщина родила сына Плантагенету и по сей день получает деньги на его содержание. И сэр Ричард решил: он сообщит все в церкви, даст Артуру понять, что он опорочит себя браком со шлюхой и что после подобного позора ему уже никогда не подняться. Для Артура же стать изгоем с его-то дарованиями и талантами… было более чем прискорбно.

И Гастингс сделал так, как решил. Когда Ависа опять потащила Артура к алтарю, он выступил вперед и все рассказал: и о том, кто она, и о том, что она любовница анжуйского принца, от которого родила сына, названного Джеффри. В итоге Артур решительно отклонил возможность брака, а разъяренная Ависа вмиг скинула маску благонравной дамы, стала ругаться и сквернословить, а потом неожиданно кинулась на Гастингса и успела расцарапать ему лицо, прежде чем ее оттащили. Артур и оттаскивал. А она еще напоследок во всеуслышание заявила, что он никакой не рыцарь, а подкидыш простолюдинов. Сказала, что свой рыцарский пояс он получил обманом и что сами же тамплиеры отрекутся от него, когда узнают всю правду. При этом она насмешливо добавила, что у Артура еще есть время вернуть ее, если он поспешит и вымолит у нее прощение.

Да уж, ее наглости не было предела. Действительно правы церковники, уверяющие, что все зло исходит от женщин. Вот об этом и думал сэр Ричард, когда узнал, что Артур в одиночестве сидит в пустующем храме. Ибо идти ему и впрямь теперь было некуда.

Гастингс подошел к Артуру, опустился на скамью рядом, и они долго молчали. Тамплиер не ведал, о чем думает его подопечный, но хотел спросить: не навели ли юношу злые признания Ависы на какую-то догадку? Или он вспомнил свою невесту? Вспомнил хоть что-то?

Но когда юноша заговорил, то оказалось, что он все еще страдает амнезией.

— Мне страшно, сэр. Я вдруг остался совсем один. У меня нет прошлого, нет настоящего и нет будущего. И я не знаю… кто она, — тихо добавил он.

Это было сказано со столь робкой интонацией, что Гастингс понял, что это касается отнюдь не Ависы.

— Это одна леди, которой вы некогда нравились. Но ныне она возлюбленная принца Юстаса.

— Королевского сына? — удивился Артур и слегка присвистнул.

Гастингс невольно улыбнулся. В этом свисте был прежний Артур — беспечный забияка и шутник. Нет, он скоро перестанет грустить, опомнится и станет таким же, каким был прежде, когда расположил к себе не только Гастингса, но даже самого командора Осто.

Гастингсу было что сказать этому парню. Он не ведал, есть ли правда в выдвинутых Ависой обвинениях по поводу происхождения Артура, скорее всего, они лживы, поскольку этот парень совсем не походил на простолюдина. Зато Гастингс не сомневался, что однажды юноша вспомнит о себе все. Пока же им известно лишь то, что он никогда не был госпитальером Артуром ле Бретоном.

— Ну, вот я и этого лишился, — горько усмехнулся Артур. — Теперь я никто, и любая девка может попрекать меня низким происхождением и водить вокруг пальца. Но отчего же вы так долго таились, сэр? Почему ранее не открыли мне глаза на ее ложь?

Гастингс решил слукавить, дабы не упоминать о вмешательстве епископа Винчестерского. Поэтому сказал, что до последнего надеялся, что Артур сам все вспомнит и ему не придется играть столь непривлекательную роль обличителя.

— Ничего я не могу вспомнить! — с неожиданной злостью признался Артур.

«Это-то тебя и спасает, друг мой», — подумал тамплиер. Он уже знал, что Юстас прибыл в Лондон, и будет совсем некстати, если к Артуру начнет возвращаться память и он захочет разыскать Милдрэд Гронвудскую.

Гастингс заговорил о другом. Напомнил, что отряд в Святую землю отбывает со дня на день и Осто де Сент-Омер совсем не против, чтобы к нему примкнул Артур. Правда, он так и не принес положенного обета, поэтому поедет не как рыцарь ордена Храма, а в звании сержанта. А там, в Святой земле, если он проявит себя, то вполне может стать одним из орденских братьев.

— Ибо в Палестине все по-другому, — негромко сказал рыцарь, и даже в полумраке Артур различил, какими мечтательными и ясными стали глаза храмовника. — Там проявляются лучшие качества, там люди сражаются за веру, там они становятся ближе к Небу, и это спасает их от мелких дрязг и суеты. Лучшие из лучших встают плечом к плечу, и нет уже сомнений, а есть лишь уверенность в своем деле, есть стремление отстаивать то, что для них свято, и в душах расцветает все самое лучшее, что вложил в них Господь.

Он повернулся и увидел, как внимательно смотрит на него Артур.

— Я говорю тебе все это, мой мальчик, потому что знаю: ты рожден не для простого удела. В тебе есть сила, есть талант воина и стремление возвыситься. Если ты пойдешь по предложенному мною пути, то однажды — вспомнишь ты прошлое или нет — тебе удастся найти себя. И когда надумаешь возвратиться, никто уже не скажет, что ты недостойный. Ты будешь смотреть на людей открыто, не страшась обмана… и не прибегая ко лжи.

Последние слова Гастингс произнес совсем тихо, ибо пока что Артур являлся в их глазах самозванцем. Но он был одарен, умен и готов для войны. В Святой земле нуждались в таких воинах. И когда юноша поблагодарил своего покровителя за доверие и сказал, что это лучшее, на что он в своем положении мог рассчитывать, сэр Ричард понял: Артур еще покроет свое имя славой.

Из церкви они вышли вместе и с гордо поднятыми головами.

Глава 13

Зима в том году выдалась снежная. Снег выпал еще до Рождества, но начал таять, потом опять сыпал крупными непрекращающимися хлопьями, и вновь наступала оттепель. Погода стояла сырая и промозглая, небо нависало темными тучами, а земля хоть и казалась светлой, но была мокрой и грязной. Безрадостная картина. И так же безрадостно было на душе у Милдрэд.

Юстас постарался со всеми удобствами поместить свою возлюбленную в королевской крепости Тауэр. Она была принята в окружение короля, ей оказывали почести, но за ее спиной шептались, дескать, вон какая участь постигла самую завидную невесту Англии. И хотя Юстас говорил, что объявляет саксонку своей женой по старому датскому праву, люди все равно считали, что она обесчещена и ее высокое положение зависит лишь от того, как долго она сможет удерживать у своего подола королевского сына.

Что же касается самой Милдрэд, то она сохраняла невозмутимость. А еще она полюбила уединение. Молодая женщина часами просиживала в одиночестве, раздумывая о своей судьбе и вспоминая свою самозабвенную любовь к бродяге Артуру. Эти воспоминания порождали в ней глухую злость. Как она могла полюбить такого? Родители всегда учили, что она должна выбрать благородного человека, они готовы были пойти ей навстречу, но с условием, что ее выбор будет разумным. Она же поступила, как глупая, доверчивая гусыня, избрав среди всех поклонников самого недостойного. А он в итоге предпочел ей другую. Почему же Милдрэд должна страдать, если, как оказалось, вся их с Артуром любовь была только притворством? Но он сумел убедить Милдрэд в своей преданности, выставил себя ее единственным защитником, добился ее доверия, и для нее исчезли все сословные различия, и она, будто околдованная, мечтала только об этом обаятельном пройдохе. И это при том, что она видела, как он умеет располагать к себе людей: аббатису Бенедикту, графа Херефордского, Генриха Плантагенета. Но Плантагенет уехал, а хитрец Артур решил, что сможет поправить дела путем брака на знатной девице. Когда же и это не сложилось, он просто вернулся к женщине, которая была очень хороша собой и подходила ему по духу, — такая же беспринципная авантюристка. Ну и Бог им судья! Милдрэд вычеркнет их обоих из своей жизни. И будет жить дальше. Как? Тут она не вольна была решать.

Ее попытки умереть были пресечены, а сил на новые у нее не осталось. Милдрэд даже пыталась убедить себя, что для нее все закончилось относительно хорошо: она не стала женой низкородного обманщика Артура, ибо тогда она жила бы во лжи, день ото дня замечая, как рушатся ее надежды, открывая, как обманулась сама и обманула близких. Юстас хотя бы был сыном короля. Так что она могла утешиться тем, что все-таки живет со знатным человеком, который чтит ее и изо всех сил старается украсить ее жизнь.

Порой, думая о принце, девушка пыталась возродить былую ненависть к нему, но ощущала только тоску. Увы, теплое лето ее надежд на счастье кануло в прошлое. Пришла зима, и Милдрэд, убаюканная этой серой стылостью, будто засыпала в ней, как засыпает трава под снегом. Ей казалось, что так будет всегда. И самое удивительное, как выяснилось, так тоже можно было жить.

Принц Юстас рвался выполнять все ее прихоти, он одаривал Милдрэд, стремясь вызвать ее расположение, и требовал от короля и королевы признать свою избранницу как члена королевской семьи. И король с королевой, чувствуя свою вину перед дочерью гронвудской четы, старались держаться с ней приветливо, однако и они терялись, когда Милдрэд смотрела на них своими холодными эльфийскими глазами. И это при том, что король всегда относился к ней с исключительной добротой, а королева даже отметила, что влияние Милдрэд пошло ее сыну на пользу: Юстас стал не таким мрачным и нелюдимым, стал сдерживать свои вспышки гнева, даже внешне он выглядел лучше, ибо Милдрэд настояла, чтобы принц отпустил бороду и усы, и таким образом удалось скрыть покрывавшие нижнюю часть лица гнойную сыпь и застарелые шрамы от нарывов. Но, несмотря на всю свою любезность, король и королева невольно стали избегать Милдрэд. И когда Юстас сказал, что они с Милдрэд переедут в Винчестер, венценосная чета вздохнула с облегчением.

В середине февраля беременность Милдрэд уже стала заметной, и ей удалось избежать постельных обязанностей под предлогом, что это может повредить ребенку. К тому же из Франции пришло известие, что Юстасу необходимо уезжать. Для Милдрэд это была желанная весть, и она даже согласилась выйти проводить его на галерею в винчестерском замке.

Февральский день был серый и унылый. Милдрэд стояла у прорубленного в толще старого замка окна и наблюдала за суетящимися во дворе грумами, смотрела на уже взнузданных лошадей и проверявших амуницию солдат. Было промозгло, опять таял снег, и старая столица королевства утопала в серой туманной дымке. И если на крышах домов, колокольнях и башнях большого Винчестерского собора и окрестных монастырей с их причудливыми выступами еще оставались нетронутые шапки снега, словно роскошная горностаевая оторочка, то внизу образовалось сплошное грязное месиво.

И там был Юстас. Укутанный в дорожный длинный плащ с привычным черным капюшоном, он восседал на своем караковом жеребце. Отдавая приказы, Юстас то и дело поглядывал на окошко, у которого стояла Милдрэд. Она заставила себя помахать ему рукой, а потом развернулась и ушла. Довольно с нее торчать на холоде. Ее руки озябли, несмотря на двойные шелковые перчатки, а носик покраснел — не хватало еще простудиться.

Королевский замок в Винчестере был неуютным полуразрушенным строением, однако, как бы ни хотелось Юстасу поселить свою саксонку близ епископа Генри в его роскошной резиденции Уолвеси, прелат решительно отказал ему. Да и Милдрэд не хотела этого. По сути, она была обязана Генри жизнью, но почему-то не испытывала к нему расположения. И все же епископ обещал племяннику присматривать за его избранницей и, навещая ее, был сама любезность. Справлялся, как миледи себя чувствует, как протекает ее беременность. Все хорошо? Ну и слава Богу. Ах, она скучает? Что ж, пусть тогда посетит его знаменитый зверинец, там есть забавные звери: обезьяны, большая рысь, медведь, ужасные львы и даже огромные страусы. О, леди Милдрэд уже бывала там? И не хочет идти смотреть их во второй раз? О, уже в третий. Ну, тогда он может предложить ей что-нибудь из своей огромной библиотеки. Историю королевы Эммы Нормандской, к примеру. Генри даже сам проследил, чтобы сей огромный фолиант принесли саксонке, дабы она развлеклась в эту сырую пору в конце зимы, читая о судьбе столь незаурядной женщины, какой была королева Англии.

И она читала. За окном опять валил снег, в очаге на подиуме огонь пожирал громадные кругляки поленьев, оплывали воском длинные белые свечи. Милдрэд бережно переворачивала страницы огромной книги, рассматривала изящные рисунки рукописи. Существовала известная школа винчестерских мастеров миниатюры — краски и орнаменты по краям страницы были столь яркими, что казались переливающимися, изображенные фигуры были как живые и передавали подлинные чувства. И больше всего было изображений женщины в короне и белом покрывале — Эммы Нормандской. Милдрэд нравилось с головой погружаться в чтение о перипетиях ее судьбы. Нормандская принцесса, которой дважды пришлось стать королевой Англии, в первый раз была выдана замуж за короля Этельреда Неспособного (само его прозвище указывало, какой человек достался ей в мужья), а после его смерти и завоевания Англии датчанами Эмма опять стала правительницей, на этот раз выйдя за молодого и удачливого короля Кнуда, получившего прозвище Великий благодаря своим деяниям и размерам подвластной ему державы. Ибо Кнуд правил не только Англией, но и Норвегией, Данией, Швецией. Это было самое крупное в то время королевство, во главе которого стояли юный Кнуд и его королева, бывшая старше его на целых двенадцать лет. И все же их брак можно было считать удачным. Ибо если детей от короля Этельреда Неспособного Эмма игнорировала, услав их к своей родне в Нормандию, то сына от Кнуда, носившего странное имя Хердекнут, она очень любила и заботилась о его благополучии.

Конечно, сухие строки летописи мало говорили о чувствах давно живших людей, однако то, что их связывало, становилось понятным по поступкам. Вот этому и надо доверять — поступкам, а не красивым словам и пылким взглядам. И Милдрэд опять отгоняла воспоминания о красоте и нежности Артура и предпочитала узнавать о чужих судьбах, о том, как Кнуд, расставшись со своей прежней супругой Эльфгифой Нортумдерлендской, настоял на браке с Эммой и считался с ее советами до самой своей смерти. Ибо Кнуд умер молодым. Увы, счастье никогда не бывает долгим. Но у Эммы был сын от горячо любимого мужа, она боролась и отстаивала его права, пока и он не умер… Что же касается ее детей от первого брака, то они так и остались для овдовевшей королевы чужими. Недаром, когда королем стал ее старший сын Эдуард Исповедник, он велел арестовать мать, заподозрив ее в заговоре против него.

Необычная судьба. И необычная женщина. Милдрэд даже ходила помолиться над ее прахом в большом соборе Винчестера. Ибо королева жила и умерла тут, немало сделала для этого города и неизменно сюда возвращалась, а потому о ней помнили, чтили ее память.

Когда наступила весна, саксонка полюбила гулять по окрестным лугам вдоль речки Итчен, смотрела на снующие по ней ладьи, а то и уходила совсем далеко, поднимаясь на холмистые возвышенности. Во время этих дальних прогулок спутники госпожи всегда волновались за нее, потому что она уже была в том положении, когда беременным полагался покой. Но Милдрэд никого не желала слушать, она знала свои сроки и была несказанно удивлена, когда однажды без всякой боли ощутила, что подол ее платья стал мокрым, — у нее отошли воды.

Перепуганные спутники тут же уложили ее на траву и послали за носилками. И не успели Милдрэд принести в замок, как у нее начались сильнейшие схватки и стало ясно, что она разродится раньше срока.

Узнав об этом, взволнованный епископ Генри тут же поспешил к ней, опасаясь за судьбу ребенка Юстаса и переживая, как сам племянник отнесется к тому, что случилось такое. Но одна из женщин Милдрэд, встретившая его, сообщила, что ребеночек родился крепеньким и горластым, что он и молодая мать чувствуют себя превосходно, а кормилицу они подыскали еще заранее, так что все в порядке. Разве что… тут женщина как будто замялась, прежде чем решилась продолжить.

— Видите ли, милорд епископ, наша леди совсем не интересуется сыном. Даже когда ее спросили, какое имя ему дать, она только отмахнулась.

Епископ задумчиво щелкнул бусиной аметистовых четок. Он-то надеялся, что рождение ребенка благотворно повлияет на эту женщину, но она осталась такой же нелюдимой. Крики младенца ее только раздражали, и Милдрэд велела обустроить его с кормилицей в дальних покоях и ни разу не навестила. Зато сама она оправилась от родов довольно быстро, что было даже странно при ее хрупком сложении. Уже через неделю после родов она пожелала покататься на лодке и была оживлена и весела, как будто наконец-то избавилась от тягостного бремени. Однако когда ей сообщили, что вскоре прибудет Юстас, вмиг помрачнела и замкнулась, удалившись в свои покои.

Он же примчался, едва получил известие о рождении сына. Причем удержать его не смог даже удачный захват замка Нью-Марш. Не сообщив своему союзнику, французскому королю, о победе, Юстас сел на первый же корабль и отправился в Англию. И когда по его прибытии епископ заикнулся, что принц должен перво-наперво заботиться о войсках в Нормандии, Юстас лишь отмахнулся.

— Вы видели, какого сына родила мне Милдрэд Гронвудская? Это мой долгожданный наследник! И какой крепыш! Даром что недоношенный. И он рыжий, как большинство потомков Вильгельма Завоевателя.

Для Милдрэд же приезд принца был настоящим кошмаром. Ибо едва он увидел ее, как тут же выслал всех, повалил ее на пол, овладел, несмотря на ее протесты, мольбы и слова о том, что она еще не оправилась после родов. Только потом, когда Милдрэд стало плохо, он немного опомнился и вызвал к ней врачей. Несколько дней она пролежала в горячке.

Тут даже епископ Генри не выдержал.

— Юстас, вы можете хоть изредка думать о том, что не все должно делаться по вашей воле? — сказал он. — Вам эта леди нужна живой или мертвой?

Юстас смотрел перед собой застывшим тяжелым взглядом.

— Она нужна мне. Я так хочу ее, что пелена застилает мне взор. Я задыхаюсь без нее.

Да, его любовь была странной, то заставляющей его ползать перед Милдрэд на коленях, то набрасываться на нее, как охотник на жертву. Он считал ее полностью своей, ему нужно было в этом убеждаться раз за разом. Даже когда Милдрэд оправилась, когда сказала, что он ей отвратителен… Он все стерпел. Как бы Милдрэд ни относилась к Юстасу, для него важнее было осознавать, что, даже ненавидя его, она принадлежит ему всецело. И если Милдрэд знала, что имеет влияние на Юстаса, то, конечно, не в тот момент, когда видела в его глазах это пугавшее ее голодное вожделение. Ей даже легче было выслушивать его упреки, что-де она совсем не интересуется ребенком.

— Я родила его вам, что еще надо? С ним все в порядке: он ест и спит, спит и ест. У него есть кормилицы, даже не одна. Не желаете же вы, чтобы я сама кормила его грудью?

Юстас представил подобное и, возбудившись, вновь потянулся к ней. И как Милдрэд ни сопротивлялась, она опять была вынуждена подчиниться. Увы, жажда Юстаса, его непреходящее вожделение изводили ее, а одно только присутствие принца словно высасывало из нее силы. Хорошо, что ей порой удавалось отвлекать его разговорами. Однажды Юстас признался, что у него уже есть ребенок — незаконнорожденная дочь. А где ее мать? Юстас не мог вспомнить. Кажется, умерла. Милдрэд невольно вздрогнула, но продолжала расспрашивать. Узнала, что девочку нарекли Евстахия и что она воспитывается в одном из французских монастырей. Юстас позаботился о ее будущем, когда-то она станет там аббатисой, однако ни разу не навещал ее. Да и что такое дочь? Другое дело — сын! Юстас предложил назвать его Вильямом, в честь его великого предка Вильгельма Завоевателя. Милдрэд безразлично согласилась.

Она сама не могла объяснить, почему равнодушна к этому ребенку. Наверное, и Эмма Нормандская тоже чувствовала отчуждение к сыну, рожденному от короля Этельреда Неспособного. И все же, когда во время крестин Милдрэд стояла в большом соборе Винчестера и маленький Вильям заплакал, едва его окропили холодной водой, ее сердце невольно дрогнуло и появилось желание взять малыша на руки. Но она не сделала этого. Это ведь дитя Юстаса, вот пусть он и занимается им. Принца даже не смущало, что Вильям совсем не похож на него.

На крестины младенца приехали король с королевой. Стефан по-прежнему держался с Милдрэд по-отечески приветливо и мягко, а вот Мод игнорировала ее. К слову, Мод была серьезно больна. Во время церемонии в соборе королева сотрясалась от кашля, да и позже, когда епископ Генри принял королевскую чету у себя во дворце Уолвеси, она выглядела не самым лучшим образом.

— Мне не нравится, что эта саксонка имеет такое влияние на моего сына, — заявила королева после очередного приступа кашля. — У нее глаза злой кошки, и, даже родив Юстасу сына, она продолжает ненавидеть его.

— Это их дела, мадам, — заметил король, а Генри Винчестерский добавил, что как бы ни складывались отношения Юстаса и его любовницы, все же она довольствуется своим положением датской жены и не настаивает на разводе принца с Констанцией.

— Этого только не хватало! — всплеснула руками Мод. — Пока Юстас муж Констанции, король Франции будет нашим союзником. И только в союзе с ним мы можем ставить на место неугомонного Плантагенета. Что касается дочери изменника Эдгара, то ей надо смириться и удовольствоваться тем, что она принята в наше окружение.

— Но ведь Милдрэд знает, что никакой измены со стороны ее отца не было, — осторожно произнес епископ.

При этом Стефан горестно вздохнул, а Мод еще сильнее рассердилась. Сказала, что даже если Эдгар не был предателем, то все равно большинство лордов считают, что при захвате Гронвуда в руки короля попал документ с их подписями, и это заставило их затаиться. Они не посмеют даже заикнуться о правах Плантагенета на трон, ибо опасаются, что и их не минет сия чаша.

Мод, как всегда, была права; воли и разума этой измученной болезнью женщины хватило, чтобы убедить принца вновь отправиться в Нормандию. Это было необходимо как для пользы королевства, так и для здоровья Милдрэд. Юстас просто не мог оставить ее в покое, и молодая женщина, измученная его ненасытной похотью, больше походила на тень.

Отъезд Юстаса был необходим еще и потому, что до короля Людовика стали доходить слухи о том, что муж его сестры оставил войска в самый разгар кампании ради желания навестить новорожденного бастарда. Людовик пребывал в гневе, но не столько из-за того, что английский принц позорит его сестру, сколько по той причине, что оставленные Юстасом войска мародерствовали в Нормандии и при этом отнюдь не спешили подчиняться Людовику и идти на приступ очередного замка. Может, поэтому по возвращении Юстаса их встреча была несколько бурной. Началась она с упреков по поводу ведения войны, а потом постепенно перешла на семейные дела, и Людовик заявил Юстасу, что тот, вместо того чтобы плодить ублюдков, лучше бы справлялся со своим супружеским долгом и сделал жене законного сына.

Юстас уставился на Людовика своим тяжелым, давящим взглядом.

— Сделать Констанции ребенка? Чтобы он стал столь же безумным, как она сама?

— Моя сестра не была безумной, когда выходила за вас! — парировал Людовик.

Но Юстас продолжал так мрачно смотреть на него, что король невольно отступил и перекрестился. Дьявол, ну чисто дьявол! И угораздило же его породниться с таким исчадием ада. Бедная Констанция! А тут еще Юстас глухо сказал, что если король Франции столь мудр, чтобы давать советы, от кого заводить сыновей английскому принцу, то пусть лучше сделает собственного наследника Элеоноре Аквитанской.

Учитывая сложившуюся в семье короля Франции ситуацию, подобное заявление звучало как явное оскорбление. Но Людовик предпочел сделать вид, будто не придал ему значения. Однако в ближайшее время неожиданно отвел войска к Парижу, оставив Юстаса один на один с отрядами Плантагенета. Вот когда Юстасу пришлось несладко. Конечно, он был неплохим военачальником, но и мальчишка Генрих умел воевать. К тому же Генриху досталась хорошо организованная и обученная еще его отцом армия, а за Юстасом стояли только отряды младших сыновей рыцарей, не столько умелых, сколько рьяных, но даже всего их ража не хватало, чтобы противостоять войскам Плантагенета. Они отступали, когда Генрих в отместку за захват Нью-Марша опустошил долину между реками Иска и Андели, сжег замки Читри, Баскервилль и Стирпни. К тому же воины Юстаса давно не получали платы, они стали роптать, и, чтобы как-то утихомирить их, английский принц разрешил им разграбить земли некоего графа Валерана де Мелена. А это был родной брат-близнец могущественного английского графа Лестера, до этого верно поддерживавшего в Англии Стефана. И Лестер, чтобы поддержать своего брата в Нормандии, даже написал Плантагенету, умоляя помочь Валерану. Плантагенет откликнулся на просьбу и ввел свои войска в разоренные и преданные анархии владения Валерана де Мелена. Объединившись, они нанесли Юстасу поражение, и нанятые принцем наемники разбежались, а сам принц, охраняемый только отрядом своих саксов под предводительством Хорсы, вынужден был пробираться через враждебную территорию к побережью.

Об этом Милдрэд рассказал Генри Винчестерский. Епископ был удручен, что после такого блестящего начала нормандской кампании его племянник все испортил из-за своего дурного нрава и неумения ладить с союзниками. Что касается Милдрэд, то известие о том, что принц настроил против себя Валерана и английского Лестера, даже развеселило ее.

— Ну вот, Юстас опять показал, какой из него негодный правитель. Подумать только — разругался с королем Франции, да еще и обозлил такого вельможу, как Лестер! Теперь этот граф-горбун [66]задумается, стоит ли ему сохранять верность блуаскому дому, если однажды его королем может стать Юстас!

При этом она злорадно засмеялась. Но Генри был возмущен.

— Я знаю, что такой, как Юстас, не может испытывать твоего расположения, Милдрэд, но если ты хоть немного задумаешься, то поймешь, что пока ты под покровительством нашей семьи, твое положение незыблемо и даже имеет определенные перспективы. Если же наш дом падет…

— Мне все равно, что случится со мной, — резко ответила она. — Хуже того, что со мной произошло, уже и быть не может. А вот вам, преподобный отец, стоит не единожды подумать, как сохранить свое место. Некогда вы были папским легатом, но потеряли свое положение [67], так как ваш брат Стефан не пользуется поддержкой Папы. И вы из первого лица в английской церкви опустились до обычного епископа. А будущее… Вы защищены правами Церкви, но разве правители всегда ценят церковников? Вспомните, как некогда Стефан посмел поступить с епископом Солсберийским [68]. К тому же поговаривают, что, несмотря на ваше родство с королем, вы имеете общие с домом Анжу интересы. И там, замечу, вы на хорошем счету.

Она говорила спокойно, но епископ напрягся. Некогда эта девочка была полностью в его власти, а теперь смело указывала ему на зыбкость его положения. И чтобы сбить с Милдрэд спесь, Генри, в свою очередь, пустил в нее ядовитую стрелу: знает ли миледи, что небезызвестная дама Ависа, которую она видела в церкви Святого Ботольфа в Лондоне, распродала свое имущество в Глочестере и со всем семейством подалась неизвестно куда? Поговаривают, что Артур отправился в Нормандию на шлейфе этой разбитной бабенки, своей жены.

Больше епископ ничего не добавил, но был удовлетворен, заметив, как поникла саксонка. Вот-вот, пусть не зазнается и помнит, что она сама едва не стала жертвой какого-то пройдохи.

Как бы ни складывались дела в Нормандии, Милдрэд была готова благословлять эту войну, удерживавшую Юстаса вдали от нее. Но к концу лета он все же вернулся, дабы изыскать новые средства и людей для войны за морем. И конечно же, он примчался в Винчестер. И если Милдрэд несколько оттаяла за время отсутствия принца, то с его возвращением она опять оказалась в кошмаре, из которого не видела выхода. Независимо от того, дралась она с ним или с покорным равнодушием отдавалась, Юстас чувствовал себя счастливым, оттого что она была в его власти. К тому же, хотела того Милдрэд или нет, но, будучи женщиной Юстаса, она невольно оказывалась вовлечена в политику и не могла не интересоваться вестями, какими делился с ней ее ненавистный обожатель.

Юстас не скрывал, что она стала причиной его ссоры с королем Франции. И все же он не сомневался, что рано или поздно Людовик будет вынужден идти с ним на перемирие. И в этом английскому принцу поможет его дядя, могущественный граф Теобальд Шампанский [69]. Теобальд имел влияние на Людовика, он всегда настраивал его на сближение с английским королевским домом, однако сейчас дела в Нормандии замерли, потому что Людовика куда больше волнует его развод с королевой Элеонорой. Супруги уже давно живут раздельно, и даже самые влиятельные и опытные советники французского короля смирились, что подобного разрыва не избежать. Все знают, что Людовик самолично отправился в Аквитанию, где велел разрушить самые сильные крепости, и вывел наиболее усиленные гарнизоны, а это указывало на то, что французский король решил ослабить Аквитанию, понимая, что вскоре она выйдет из-под его влияния.

Милдрэд была заинтригована.

— Мой отец говорил, что если Людовик решится на развод, то потеряет половину королевства. А Элеонора своей рукой может осчастливить кого-то иного, и тогда рядом с Францией возникнет не совсем дружественное могучее герцогство.

— Да, это так. И мой дядя Теобальд уже подумывает, кого бы предложить Элеоноре в мужья, дабы это не повредило Франции.

— Неужели такая женщина, как Элеонора Аквитанская, кого-то послушает?

— Всего лишь женщина, — фыркнул Юстас. — А женщины всегда вынуждены подчиняться мужчинам. Нет, мой дядя не выпускает заносчивую Элеонору из-под своего влияния. Как и короля Людовика. Так что мой разрыв с этим французским святошей Луи лишь временная мера.

Милдрэд задумчиво смотрела на закат за окном. Отчего-то ей вспомнился молодой Генрих Плантагенет, с которым некогда свела ее судьба. Тогда все было по-другому, она была свободна и беспечна, и таким же свободным и беспечным казался Генрих. Но уже в то время он смел мечтать о королеве Франции. И если Элеонора получит развод… Но вряд ли… Она — опытная зрелая женщина, а Генрих такой юный! Сейчас ему уже восемнадцать, французская королева старше его на добрый десяток лет. Но ведь некогда и Эмма Нормандская вышла замуж за короля Кнуда, который был намного младше ее.

Юстас еще что-то говорил, но Милдрэд его прервала:

— Юстас, кто бы ни пытался влиять на королеву Элеонору, вы должны помнить, что и Генрих Анжу тоже холост.

Юстас внимательно посмотрел на нее. Он еще не забыл, что в позапрошлом году Милдрэд какое-то время жила под покровительством Плантагенета. И может что-то знать. Но он не стал ее расспрашивать. Он считал, что, как бы ни сложилась судьба Элеоноры, она не обратит внимания на такого юного и вечно воюющего мальчишку, как Плантагенет. Однако Юстасу стало приятно, что Милдрэд пытается предупредить его. Он взял ее руку в свои, стал медленно целовать. При этом не переставал наблюдать краешком глаза, как она реагирует на ласку. Юстас никогда не мог предугадать поведение Милдрэд. И в этом заключалась ее сила. Порой за поцелуй она могла вцепиться ему в лицо, как разъяренная кошка, а порой становилась покорной и мягкой. В такие моменты он начинал надеяться, что она испытывает к нему хоть немного привязанности.

Взгляд Милдрэд был отсутствующим. Не обращая внимания на Юстаса, она вспоминала пылкие речи Плантагенета об Элеоноре и не могла не думать об Артуре, который тогда тоже был с ними. Как же Милдрэд верила ему! А на деле… На деле он и в то время продолжал любить другую. Загадочно улыбающуюся смуглую Авису с ее мерцающим взглядом золотистых глаз.

Некогда кто-то предупреждал Милдрэд, что Артур — обманщик, использующий женщин для своего возвышения. Кажется, это была вдова убитого Артуром шерифа города Шрусбери. Но Милдрэд не прислушалась к ее увещеваниям, она ослепла от любви и сама ввела Артура в свою семью, сама с охотой поддержала его ложь и обманула родителей. И это сломало ее жизнь. Артур же, как сообщил епископ Генри, теперь наверняка старается заручиться покровительством Генриха Плантагенета, который тоже доверял хитрецу Артуру. И наверняка он уже добился завидного положения при дворе, учитывая, что за него похлопотала жена Ависа. Сама же Милдрэд досталась тому, кто любил и добивался ее, кто принес в ее жизнь столько зла, от кого она родила ребенка и теперь связана с ним неразрывно.

Она поглядела на склоненную к ее руке голову принца, увидела его полный собачьей преданности взгляд. Юстас. Все, что ей осталось. Она медленно коснулась его лба, запустила пальцы в его русые гладкие волосы. Подобный жест был настолько необычен для Милдрэд, что принц был просто потрясен. Он усадил ее к себе на колени и держал бережно, как бесценное сокровище.

— Ангел мой… Все для тебя сделаю. Я так тебя люблю… так тебя жажду…

О, это его «жажда», его ненасытность к ее телу! Она опасалась, что вновь забеременеет, поэтому старалась делать все, чтобы этого не произошло. Как ни странно, ей в этом взялись помогать Джун и Джил. Некогда приставленные к Милдрэд как надзирательницы, со временем они сблизились с ней, по-своему жалели и стали посвящать ее, как женщине не забеременеть после соития. По их совету Милдрэд пила отвар из ягод тиса, впрыскивала в себя настой пижмы, осторожно применяла можжевеловое масло. И после каждого посещения ее опочивальни принцем целыми днями носилась по округе верхом и без седла.

Джун даже как-то сказала:

— Знающие люди говорят, что если женщина проглотит живую пчелу, то не забеременеет уже никогда.

Милдрэд была готова и на это, правда, с пчелой у нее не очень получилось, да к тому же и Юстас вскоре должен был ее оставить.

В Англии было неспокойно. Наступившее одно время после падения Гронвуда затишье уже миновало; вельможи поняли, что Стефан никого из них не подозревает, никто не был наказан, и постепенно земли Честера, Херефорда, а теперь и Лестера становились как бы отдельными владениями в королевстве. И если там принимали короля или его сына, то больше из почтения к их сану, но никак не спеша полностью подчиниться их власти.

Поэтому, заботясь о безопасности Милдрэд, Юстас перевез ее в большой замок Рочестер. В отсутствие принца Милдрэд старалась чем-то занять себя. У нее были средства, но если счастье и душевный покой купить нельзя, то теперь, словно пытаясь кому-то доказать, что она всем довольна, Милдрэд с головой окунулась в пополнение своего гардероба. Всегда любившая наряжаться, слывшая щеголихой, она вызывала портных и торговцев, по ее повелению к ней спешили поставщики тканей, приходили мастера пошива обуви, являлись показать свой товар ювелиры или продавцы самого тонкого белья, какое особенно вошло в моду после крестовых походов, когда в Европу стали завозить хлопок и изысканные кисейные ткани.

Милдрэд нравилось придумывать фасоны. Она сама скроила плащ из переливчатого голубого шелка, сшила нарядное платье-сюрко [70]из светлой венецианской парчи, обшила его по-королевски роскошным горностаем, а нижнее платье сделала из бархата темно-синего цвета, столь плотно облегавшее, что в сюрко с его низкими боковыми проймами ее фигура с тонкой талией казалась особенно прелестной. А еще были богатые пояса с ювелирными розетками в виде сплетенных листьев, головной обруч наподобие короны из светлого золота и с зубчиками, каждый из которых оканчивался идеально круглой лунно мерцающей жемчужиной. Корона казалась удивительно светлой и легкой, Милдрэд любила носить ее с воздушной вуалью из дамасского переливающегося шелка нежно-алого цвета. Все это было роскошно и великолепно, но теперь Милдрэд хотела, чтобы ее свита носила ливреи, как у особ королевского дома. Она сама разработала крой туник с разрезами по бокам и вставками на груди, с вышитой головой коня — гербом Армстронгов. Даже простоватых Джун и Джил Милдрэд нарядила в специально придуманные для них широкие складчатые одеяния, отчего эти две грубоватые женщины стали походить на солидных матрон из почтенных семейств.

Но ее хорошее настроение вмиг испарилось, когда в начале зимы вернулся Юстас и даже привез с собой Хорсу. Милдрэд устроила принцу настоящий скандал.

— Как вы посмели привезти убийцу моего отца! — кричала она. — Пусть немедленно убирается, если вы не хотите, чтобы я оставила вас.

Это была пустая угроза. По сути Милдрэд была пленницей, за которой тщательно следили, да и Юстас не отпустил бы ее. И он сначала терпеливо пытался объяснять ей, что Хорса стал его бароном, что он не может изгнать его даже из желания угодить Милдрэд. Но когда она не угомонилась и продолжила бушевать, Юстас впервые сорвался и поколотил ее.

Побои оказались для Милдрэд даже предпочтительнее его ласк. По крайней мере теперь она могла открыто игнорировать принца, чем довела его до отчаяния. И он опять ползал у ее ног, твердил о своей любви, упрашивал простить его… А потом опять кидался на нее, брал силой, не обращая внимания на ее крики и сопротивление.

Тогда Милдрэд решила сама выжить Хорсу. В его присутствии она держалась демонстративно приветливо, но при этом источала яд. Милдрэд садилась напротив Хорсы, заводила премилые речи об их дальнем родстве, саксонской крови, напоминала, сколь много раньше Хорса говорил о своей борьбе за дело саксов, но она-то всегда подозревала, что все хваленые обещания Хорсы были даны лишь потому, чтобы он мог возвыситься. Ведь кто он по сути? Обычный мелкопоместный тан в Норфолке. А при поддержке Юстаса стал бароном Ледвическим, таким же, как и те завоеватели, каких ранее он так презирал. И теперь Хорса гонит славных англичан воевать за норманна, проливает их кровь, а сам следует за принцем в богатом плаще нормандского кроя, даже от старой саксонской секиры отказался, опоясавшись длинным нормандским мечом. О, мудрый Хорса добился высокого положения. Правда, уже никто не поминает его как поборника прав и свобод покоренного саксонского населения.

В итоге Милдрэд довела Хорсу до полной ярости, и он сам попросился у принца отпустить его.

Когда Хорса покидал Рочестер, Милдрэд хохотала, глядя, как он ведет своего коня под холодным мартовским дождем и пробирается сквозь толпу собравшихся у ворот нищих. Этой зимой нищих было как никогда много. Прошлое дождливое лето и холодная осень привели к тому, что колосья еще до жатвы уничтожила плесень, а потом еще начался падеж скота. В итоге цены на зерно достигли небывалых размеров, уже на Рождество люди голодали, а к весне Англия была переполнена разорившимися и нищими, просившими подаяние. Да и разбойников расплодилось немало, голод гнал людей на дорогу, они нападали на путников, королевские шерифы не справлялись, бродяг ловили и вздергивали, но обыватели говорили, что виселицами народ не прокормишь. И все больше ширилась молва, что эти беды обрушились на Англию из-за того, что Стефан добился трона путем нарушения клятвы прежнему королю, что он узурпатор и что не будет в стране благоденствия, ибо сам Всевышний отвернулся от Стефана Блуаского.

Эти слухи особенно усилились, когда скончалась королева Мод. Соратница и советница Стефана, она в начале весны отбыла в свой любимый замок Хедингем, где ей неожиданно стало хуже, и Мод тихо угасла, оплакиваемая супругом. Юстас тоже присутствовал на похоронах королевы, а вернулся столь мрачный, что Милдрэд не стала изводить его в своей излюбленной манере.

— Мой отец совсем пал духом, — говорил Юстас. — В начале года скончался его брат Теобальд Шампанский, поддерживающий нас во Франции, а теперь еще и королева. Я не сильно ладил с Мод при жизни, но все же ценил и уважал ее.

Милдрэд молча слушала, а ночью покорно отдалась ему, терпела страстные стоны Юстаса, потом едва сдерживаемые рыдания и пылкие речи о том, что она его и только его, что он никогда не оставит ее, потому что любит больше жизни. Как же он надоел ей! Два года, прожитые с Юстасом, не примирили ее с судьбой. Она покорялась, но с отрешенным равнодушием: смиренно лежала, не двигая бедрами и храня холодность. И это давалось ей непросто — ведь от прикосновений Юстаса ее тошнило. Милдрэд давно забыла о том, что ее когда-то тянуло к мужчине, что она могла чего-то желать, испытывать возбуждение. В ней царила постоянная зима. Холодная и бесчувственная.

Через месяц Юстас вновь уехал в Нормандию. На этот раз он был уверен в успехе. Ибо французский монарх теперь сам нуждался в союзе с Юстасом. Во-первых, случилось то, чего все давно ожидали: Папа дал развод Людовику Французскому и Элеоноре Аквитанской. А во-вторых, почти сразу же после развода Элеонора обвенчалась с Генрихом Плантагенетом. И теперь Людовик, намереваясь воевать, готов был сойтись с кем угодно, только бы нанести Плантагенету урон. Ведь заключив брачный союз с бывшей французской королевой, Генрих стал владельцем земель от Нормандского побережья до самых Пиренеев. Теперь он был сильнее самого короля Франции!

Новости о союзе Генриха и Элеоноры обсуждались повсеместно. Поговаривали, что они условились пожениться еще до ее окончательного разрыва с Людовиком. Но когда разведенная королева возвращалась в свои владения, ее пытался похитить младший брат Плантагенета Жоффруа Анжуйский. Однако Генрих отбил у брата свою красавицу, и они сразу же поспешили обвенчаться в Бордо, составив самую странную и неожиданную для всех супружескую чету. Зато Жоффруа, раздосадованный неудачей, с готовностью переметнулся на сторону короля Людовика, и они собирались начать военные действия, как только обозленный Луи обвенчается со спешно сосватанной за него Констанцией Кастильской. Так Людовик хотел доказать, что не горюет о непокорной Элеоноре, а озабочен дать роду Капетингов законного наследника, раз уж его предыдущий брак не был благословлен Небом. Но при этом он не забыл и Юстаса, прислав ему вежливое послание и пообещав всяческие преимущества и поддержку в Нормандии.

Для Милдрэд это означало лишь одно — Юстаса не будет рядом! Вновь можно начать жить, шить великолепные наряды, читать книги, благоустраивать свое жилище. Хотя… Развлекать себя такими простыми житейскими радостями, когда душа опустела, все равно что предлагать пряник человеку с обожженной кожей — забавно, но облегчения не приносит.

А вот чего никак не ожидала саксонка, так это то, что Юстас, едва обосновавшись в Нормандии, сразу пришлет за ней.

Милдрэд понадобилась вся ее воля, чтобы не впасть в отчаяние. Ладно, она найдет утешение в том, что ей предстоит посетить новые места, — это всегда отвлекало ее. Вот и на сей раз она отбыла на хорошо оснащенном корабле, без происшествий пересекла Ла-Манш и высадилась в Кале. Здесь Милдрэд встретил большой отряд, и ей сообщили, что Юстас ожидает ее в Жизорском замке и что им следует поторопиться, поскольку путь туда небезопасен… Но пока Милдрэд просто наслаждалась дорогой. Она нашла Нормандию привлекательной: казалось, что тут разливается некий особый свет, а цвет неба то и дело меняется от ярко-голубого до сумрачно-серого. Еще она отметила, что здесь куда реже, чем в Англии, можно увидеть простые деревянные усадьбы: по большей части дома в Нормандии строили из камня, и они походили на крепости или маленькие замки с башенками.

На третий день пути сопровождавший ее рыцарь сказал, что уже завтра они будут в пределах Вексенского графства, где могут ничего не опасаться. Милдрэд обреченно вздохнула. А небо-то какое синее… И птицы щебечут…

— Что это за замок? — спросила она, указывая рукой на маячивший в долине силуэт с мощной зубчатой башней.

— Это Гурне, мадам. Нам лучше не приближаться к замку, так как местный сеньор поддерживает Плантагенета, и мы не знаем… О, Творец небесный! Что же это такое? — воскликнул рыцарь, привстав в стременах. А через миг уже кричал: — Вперед! Гоните, если вам дорогá жизнь!

И тут же схватил под уздцы повод белой лошадки оберегаемой им дамы и стал увлекать ее за собой по петлявшей среди рощ дороге. На повороте Милдрэд успела оглянуться и заметила, как от замка Гурне в их сторону несется большой отряд вооруженных всадников.

Она даже не успела толком испугаться. Просто скакала, сжав коленями бока лошади. Сзади слышались резкие выкрики, конский топот, потом в воздухе засвистели стрелы, кто-то закричал.

Нелегко было уйти от преследователей, срезавших расстояние от замка по зеленому лугу, где с испуганным мычанием разбегались мирно пасшиеся коровы. Спутники Милдрэд вскоре поняли, что им, уже проделавшим немалый путь, не спастись на усталых лошадях от преследователей. Поэтому они сначала бросили вьючных мулов с багажом, потом стали останавливаться и поднимать руки. Только авангард отряда, состоявший из французских рыцарей, все еще продолжал скакать, с ярым остервенением нахлестывая своих измотавшихся коней. А тут еще лошадь, на которой мчался увлекавший Милдрэд рыцарь, споткнулась, всадник едва удержался в седле, но при этом выпустил повод лошади саксонки, и животное, рванувшись в сторону, налетело на заросли орешника и заржало, не зная, куда скакать. Милдрэд натянула повод, стала оглаживать лошадь, успокаивая. Оказавшись среди зарослей, Милдрэд замерла и смотрела, как преследователи окружают ее спутников, как те спешат сдаться, пока на них не набросились с оружием.

Лишь небольшая группа продолжала преследовать ускакавших вперед рыцарей, которые скрылись за поворотом дороги, и вскоре оттуда донесся лязг металла, громкие выкрики боли и ярости. И тут к Милдрэд подъехали трое вооруженных всадников. Они были в островерхих нормандских шлемах, их лица закрывали длинные металлические наносники, плечи были покрыты кольчужными хауберками [71].

Встреча с вооруженными людьми в краю, где идет война, не сулит ничего хорошего. И в первый миг Милдрэд испугалась, смотрела на них, не в силах вымолвить и слова. Они тоже молчали, разглядывая ее. Один что-то сказал, обращаясь к своим приятелям, после чего жестом приказал ей следовать за ними. Но хоть не напал, не поволок.

Молодая женщина заставила себя держаться с отстраненным высокомерием. Выехала с ними на дорогу, успокаивала свою лошадку, взволнованную таким обилием незнакомых храпящих коней и запахом крови. Несколько человек и впрямь лежали без движения на дороге, но большинство послушно спешились, позволяя вести себя под конвоем. А многие из нападавших смотрели на пленницу в нарядном голубом плаще и алой легкой вуали, удерживаемой вкруг чела украшенной жемчугом короной.

— Похоже, наш улов и впрямь неплох, — заметил кто-то из них. — Кто вы, мадам?

Милдрэд не ответила, смерив обратившегося к ней бородача холодным взглядом. Его это не обескуражило, он даже заулыбался.

Пока напавшие строили вереницей пленных, пока переговаривались с ними, они выяснили, кто оказавшаяся у них в плену дама. И уже не улыбались ей, были суровы. Но тут со стороны, куда умчалась погоня, послышался шум возвращающихся всадников. Впереди на мощном гнедом жеребце скакал рыцарь в закрытом шлеме; звенел его длинный пластинчатый доспех, всадник вытирал о гриву коня окровавленное лезвие меча. Он что-то сказал одному из следовавших за ним воинов, и Милдрэд увидела, что тот тащит по земле на веревке тело сопровождавшего ее ранее охранника.

Милдрэд смотрела на приближающегося рыцаря. Она не видела его лица, но не могла оторвать глаз от пучка дрока, украшавшего навершие шлема. Пучок дрока! Рlanta genista по-латыни. Плантагенет! Генрих Плантагенет!

Он тоже смотрел на нее сквозь прорези шлема. Потом медленно отстегнул под подбородком ремень, снял шлем, обнажив голову в кольчужном капюшоне хауберка. Все тот же Генрих Плантагенет — сероглазый, широколицый, с мощным подбородком и полными чувственными губами. И все же он изменился, лицо его стало более мужественным, более зрелым. Он всегда выглядел старше своего возраста, сейчас же, когда его щеки покрывала рыжеватая щетина, он никак не походил на юношу, которому еще не исполнилось двадцати. Тем не менее он был герцогом, владельцем обширных земель и множества людей, полководцем, ведущим непрестанные войны. А вот улыбка у него осталась прежняя — легкая, светлая, мальчишеская.

— Клянусь венцом терновым! — воскликнул он, не сводя глаз с саксонки. — А ведь нам, моя нежная дама, не впервые встречаться на дорогах! Не так ли? Ибо таких красоток я не забываю.

Но Милдрэд чувствовала, что не может ответить на его улыбку. Она была его пленницей и не знала, какая участь ее ждет.

Ее холодный взгляд постепенно погасил улыбку Генриха. А потом к нему подъехал ранее захвативший ее бородач, стал что-то негромко говорить. Даже среди стоявшего вокруг гула саксонка различила имя Юстас, сказанное на местный лад — Эсташ Блуа.

Генрих нахмурился, потер переносицу, а когда взглянул на нее, его серые глаза стали тверже гранита.

— Так, так, леди Милдрэд. Далеко же вы ушли от той милой бродяжки, какая некогда перевязывала мне раны и, как птичка, щебетала обо всем на свете. Достойная карьера для саксонки — стать невенчанной женой королевского сына. И, как поговаривают, вы даже метите в королевы. А ведь помнится, некогда у вас был иной рыцарь. И славный рыцарь, замечу, готовый ради вас небо и землю перевернуть. Но вы выбрали более высокородного воздыхателя, нашли иной способ возвыситься. Что ж, очень ловко для саксонской девушки. Вернее, не девушки. Девки!

Так вот какая о ней идет молва! И Генрих поверил в это? Неужели он забыл, как некогда сам помог ей укрыться от Юстаса, ибо знал, что она его избегает и боится. И все же сейчас он видит в ней только корыстную куртизанку. Унижает ее прилюдно.

Милдрэд вдруг перестала его бояться. Ее охватил гнев. Ведь раньше у них с Генрихом были легкие, добрые отношения, а теперь он даже выяснить ничего не пожелал, поспешив с обвинениями и оскорблениями. И прежде чем Милдрэд поняла, что делает, она резко перегнулась в седле и с силой ударила его по щеке.

Прозвучал громкий хлопок. Генрих тут же перехватил ее руку, сжал. Вокруг настала тишина, потом зазвучали громкие возмущенные крики.

Генрих так сильно сжимал запястье Милдрэд, что ей стало больно. Но она молчала, не сводя с него отчаянных синих глаз. Их лошади топтались на месте, Генрих тянул ее на себя, и Милдрэд пришлось упереться в луку седла, чтобы не выпасть. И тогда он резко отпустил ее руку, будто отбросил. И обратился к своим людям:

— Готье, Жан, отвезите эту… Эту даму в Руан. Глаз с нее не спускайте и устройте со всеми почестями, какие полагаются знатной пленнице. Я же пока решу, как с ней быть и чего она стоит.

Он не смотрел, как ее увозили. Казалось, судьба Милдрэд его больше не волновала, все его внимание было обращено на пленников, на доставшееся им во время вылазки обмундирование и лошадей. Но все же в какой-то миг он повернулся в ту сторону, где на дороге в отдалении виднелись скакавшие с Милдрэд всадники, и отвлекся от распоряжений. Генрих нахмурился, взгляд его стал задумчивым.

Когда сопровождавшие пленницу всадники доехали до развилки, Генрих неожиданно подозвал бородатого рыцаря и, коснувшись его плеча, сказал:

— Возьми несколько людей, мой славный Реми, и скачи за ней. Я передумал отправлять ее в Руан, поэтому ты будешь сопровождать пленницу в Кан, к моей супруге. Скажешь герцогине…

Тут он склонился и стал что-то долго и тихо объяснять внимательно слушавшему его Реми. Потом добавил уже громче:

— И передашь Элеоноре, что я люблю и всегда помню о ней!

Глава 14

Милдрэд поняла, что Плантагенет поменял решение, когда их догнал бородатый Реми де Гурне и они поскакали совсем в иную сторону.

В пути рыцарь держался с ней предупредительно и любезно, а его люди вели за собой вьючных лошадей с багажом пленницы. Что ж, по крайней мере, ее не собираются унижать и оскорблять, даже несмотря на ее дерзкую выходку — прилюдную пощечину правителю этого края.

Дорога оказалась долгой. Они скакали день, второй, третий. И все это время Милдрэд вела себя отстраненно, не задавая вопросов, не жалуясь, не благодаря сопровождающих, когда они заботились о ее ночлеге и старались, чтобы знатная пленница не испытывала неудобств в пути. По сути, Милдрэд было все равно, куда они едут. Она поняла, что встреча с Юстасом откладывается, а остальное ее не волновало.

Все это время стояла прекрасная погода: светило ясное, но нежаркое солнце, было сухо, по дороге клубилась золотистая пыль. Вокруг расстилались просторы типично нормандского бокажа [72], и, миновав очередную рощу, можно было наблюдать, как на склонах пасутся или лежат в тиши многочисленные коровы. Провожая всадников спокойными взглядами, животные не переставали медленно жевать свою жвачку. Милдрэд отметила, что крупного рогатого скота тут гораздо больше, чем в Англии. Там окрестности обычно оживлялись отарами овец, здесь же овцы хоть и попадались, но их было куда меньше, чем этих пятнистых или темно-бурых коров. Причем нормандцы явно гордились ими, как и производимыми от них продуктами. По пути Милдрэд просто закармливали всевозможными сырами, сливками и простоквашей, а бородатый Гурне, оказавшийся отнюдь не молчуном, уверял, что в Англии она никогда не пробовала ничего подобного. Еще со слов Реми де Гурне Милдрэд узнала, что их путь лежит в новую столицу Нормандии, город Кан, где ныне находился двор прославленной Элеоноры Аквитанской. Спутники саксонки отзывались о своей герцогине с восхищением и называли ее Золотой Орлицей. Милдрэд отметила, что если ранее она слышала об этой женщине скорее как о взбалмошной и строптивой особе, то сопровождавшие ее рыцари говорили о ней исключительно с уважением. С одной стороны, это можно было понять: брак Генриха с Элеонорой значительно увеличил его владения и принес немало пользы Нормандии. С другой, Элеонора не так уж давно стала женой Плантагенета, чтобы вызвать столь неприкрытое поклонение.

Когда они приближались к Кану, стояла мягкая закатная пора. Город виднелся вдали на фоне окрашенного в золотисто-розоватые вечерние тона бокажа. Новая столица Нормандии была прелестной; устремляясь к закатному небу высокими башнями с островерхими крышами, она казалась совсем новенькой, будто только что вымытой и оттертой. Но это и впрямь был сравнительно молодой город. Словоохотливый Реми поведал, что некогда это было весьма незначительное поселение, но именно тут был рожден знаменитый Вильгельм Завоеватель, который позднее превратил Кан в город, избавившись от скопища лачуг и старых амбаров, возведя огромный замок и ряд монастырей. Вильгельм не очень благоволил Руану, старой столице, и со временем перенес свою резиденцию в Кан. С тех пор город процветает.

Милдрэд поняла, что это так, когда они поднялись на возвышавшееся над Каном плато с замком, пересекли огромные рвы и мощные, с башнями ворота и оказались в обширном дворе, где сновало превеликое множество людей, слышалась разноязыкая речь, горели огни и откуда-то долетали мелодичные переливы музыки. Окруженная таким количеством народа, Милдрэд сначала растерялась, стояла рядом со своей стражей и ждала, когда вернется ушедший с донесением Реми де Гурне. Но он так и не появился, зато вскоре к саксонке приблизился нарядный, похожий на вельможу сенешаль и учтиво попросил следовать за ним. Милдрэд была пленницей Плантагенета, но знатной пленницей, и ее расположили в находившейся в стороне от других построек башне Пушо. Здесь Милдрэд выделили небольшую круглую комнату, не очень обжитую, однако спешно приводимую в порядок к ее приходу. И пока Милдрэд глядела в окно на опускавшиеся на город сумерки, целая вереница слуг вносила в башенный покой вещи, собирала большую кровать, пол посыпали свежим тростником, грубую кладку стен закрыли гобеленами, причем в спешке один повесили вверх ногами, что вызвало всеобщее веселье. Слуги тут были расторопные, со всем справлялись умело, но при этом не переставали смеяться и подшучивать друг над другом. Как все это не походило на окружение Милдрэд в Англии! И как эти суматошные и разбитные служанки отличались от ее угрюмых Джил и Джун! Даже несмотря на усталость после дороги, вся эта суета подействовала на Милдрэд благотворно. Она обмылась в большой лохани, надела чистую рубаху и, понимая, что сегодня ее не потревожат, сладко выспалась, ничуть не волнуясь о своей судьбе.

Проснулась она позже обычного. Но ее не беспокоили, и она еще какое-то время лежала в постели, прислушиваясь к голосам стражи наверху башни и размышляя, что положение пленницы, по сути, давно стало для нее привычным. Какая разница где — здесь или в окружении охраны Юстаса? Уже два года она живет под чьей-то властью и не ведает, что назавтра преподнесет ей судьба. «Пути Господни неисповедимы», — внушали ей с детства. Но Милдрэд не понимала, какой замысел для нее у Всевышнего, поэтому даже в церковь ходила с каким-то равнодушием, скорее по привычке или по обязанности, чем действительно уповая на Бога.

Только ближе к полудню за Милдрэд пришел сенешаль. Справился, удобно ли ей, не нуждается ли она в чем-либо? Но при этом его приглашение прогуляться в саду чем-то напоминало приказ. Милдрэд накинула на голову прозрачную бледно-голубую шаль и послушно двинулась за сенешалем. Так как день был теплым, Милдрэд была одета в изящное блио нежно-лилового цвета, без всякой вышивки, ибо мягкая матовая ткань одеяния была столь легкой, что любая вышивка ее бы утяжеляла. И при этом тонкая ткань позволяла туже стянуть платье шнуровкой по бокам, а вот от бедра юбка расходилась множеством легких складок, которые струились и летели следом, когда она шла.

Вместе с сенешалем они миновали увитую плющом ограду сада, а затем тот отступил, предоставив ей в одиночестве идти по усыпанной белым песком дорожке.

В Англии молодая женщина не видела столь ухоженных садов. Она обратила внимание на цветники, где клумбы были разбиты на множество квадратов, засаженных попеременно разнообразными цветами — лилиями, розами, белыми маргаритками и крокусами, — и каждая клумба была окаймлена синими фиалками. Такого изобилия цветов, такого умения сочетать их Милдрэд раньше не встречала. Ее удивили увитые вьющимися растениями, стилизованные под руины колонны, которые будто специально установили тут вперемежку с изваяниями крылатых ангелов. Впереди показалась мраморная чаша фонтана, негромкое журчание струй которого сливалось со звуками нежной мелодии, доносившейся откуда-то из зарослей. Милдрэд пошла дальше и вскоре увидела игравшую на лютне девушку. Та сидела на крытой ковром скамье под раскидистым деревом, увлеченно склоняясь к инструменту, так что ее пышные, распущенные по плечам волосы скрывали лицо. Но вот она подняла голову, откинула кудри, отливающие на солнце золотом, и Милдрэд остановилась, пораженная необычной внешностью незнакомки.

Она была очень привлекательна, но некой непривычной для англичанки красотой. Овальное личико незнакомки было скорее смуглым, чем лилейно-белым, а ее губы с бледно-розовым оттенком почти сливались с кожей, однако это было красиво, иначе их вызывающая чувственность показалась бы нескромной. Золотисто-медовые волосы женщины красиво сочетались с темными, гордо изогнутыми бровями, черными ресницами и глазами зеленовато-болотного цвета, светлыми и прозрачными, как воды лесного озера. Тонкий благородный нос с трепетными ноздрями, гладкое чело, высокие скулы — она действительно была очень хороша, но при ближайшем рассмотрении оказалась не настолько юной, как сначала решила Милдрэд, глядя на ее худощавую фигуру и распущенные волосы, что было позволительно только для незамужних девушек. Причем волосы незнакомки были очень длинными, ниспадающими ниже колен, и уход за такой массой могла позволить себе только знатная особа, не обремененная работой или заботами. Однако лицо незнакомки не казалось беспечным, она выглядела серьезной и вдумчивой, в ее взгляде читались опыт, ум и значимость. Красавица была столь раскованна и уверена в себе, что Милдрэд начала догадываться, кто перед ней. Бывшая королева Франции! Герцогиня Аквитании и Нормандии, владелица Пуатье, Мена и графиня Анжу. Элеонора!

Встретившись с изучающим взглядом герцогини, Милдрэд неожиданно смутилась и постаралась отвлечься, разглядывая ее наряд. Он был непривычно широким, не облегающим фигуру, а словно скрывающим ее, расходился многочисленными складками, как некий экзотический цветок — темно-бордовый, сверкающий золотом. На темном фоне ткани словно сами собой извивались блестящие драконы и распускались цветы немыслимых расцветок. Если их выткали или вышили, то только дýхи, ибо человеческие руки не в состоянии были создать такое чудо — легкое, яркое и невероятно прекрасное.

Элеонора молчала. Милдрэд понимала, что перед ней женщина, в плену у которой она оказалась и которая должна решить ее судьбу.

— Ваша милость… — Саксонка склонилась, придерживая полы своего легкого блио.

Их не представили, и Милдрэд ограничилась этим приветствием.

Но тут Элеонора приблизилась и, поймав ее руку, отвела чуть в сторону.

— Какой необычный фасон рукава!

Некогда Милдрэд сама его придумала: широко расходящийся от плеча, он сужался к запястью, где затягивался шнуровкой, отчего рукав образовывал как бы широкий мешок, но при движении это не мешало ему красиво развеваться. Милдрэд неожиданно понравилось, что эта прославленная женщина отметила ее задумку, поэтому сказала в свою очередь:

— А я вот не могу отвести глаз от вашей ткани. Никогда не видела ничего подобного.

— О, это китайский шелк, — ответила Элеонора и взмахнула рукой, шурша складками. — Когда я была в Святой земле, мне преподнес его в подарок один эмир. И это был очень ценный дар, учитывая, из каких далей привезена ткань. Но, увы, платье пошито в соответствии с азиатской модой, где царит жара, поэтому в Европе оно считается странным, и я облачаюсь в него, только когда бываю одна.

При этом герцогиня лукаво улыбнулась и добавила:

— Ну, если вместо приветствия мы сразу начали обсуждать наряды, думаю, нам легко будет найти общий язык. К тому же я много слышала о вас и, признаться, давно хотела познакомиться. Я в курсе, что вы возлюбленная нашего врага. Однако Генрих всегда отзывался о вас исключительно благосклонно.

При этом герцогиня направилась вдоль цветника, и Милдрэд была вынуждена идти следом. Продолжая говорить, Элеонора полюбопытствовала, чем так оскорбила Плантагенета Милдрэд Гронвудская, если он велел пленить ее и держать под присмотром?

— Вы ведь сами сказали, что я избранница вашего врага.

Элеонора отмахнулась — от резкого жеста блеснула чешуя извивающихся драконов на ее наряде, замелькали мелкие разноцветные цветы.

— Разве дело в этом? Я ведь поняла, что доставивший вас Реми де Гурне чего-то недоговаривает. Вы пленница, это понятно. Но мой Анри (имя Генриха она произносила на французский манер) вполне мог оставить вас в одной из крепостей и не направлять к моему двору, да еще предупредив о том, чтобы быть с вами полюбезнее.

— Полюбезнее? А я думала, он зол на меня за пощечину.

— О… — только и вымолвила Элеонора. Ее темные брови сошлись к переносице. — Разве он заслужил подобное? Но в любом случае вам не стоило драться, как какая-то крестьянка. Это роняет достоинство дамы.

— Наверное, — вздохнула Милдрэд. — Но еще больше роняет наше достоинство, когда мужчина говорит грубые слова и рядом нет никого, кто бы заступился.

Элеонора слегка улыбнулась.

— Что бы там ни произошло, супруг велел принять вас как дорогую гостью. При этом он ссылался на некую услугу, которую когда-то вы оказали ему в Англии. Надеюсь, вы как-нибудь поведаете, о чем речь? Но не сейчас. Сейчас вы у меня в гостях. И я, как рачительная хозяйка, должна вас развлекать. Идемте, я покажу вам Кан.

«Она слишком говорлива», — решила Милдрэд, когда они подошли к стене, ограждавшей сад. Отсюда наверх вела длинная каменная лестница. «А еще она очень неуемная. Такая же неуемная, как и Генрих», — думала саксонка, поднимаясь по ступеням за Элеонорой. При этом герцогиня продолжала разговаривать, и, когда они одолели подъем, в ее ровном музыкальном голосе не чувствовалось никакой одышки.

Наверху на них налетел порыв теплого июльского ветра, волосы Элеоноры взвились, как золотистое полотнище, отлетели, зашелестев, складки ее просторного яркого одеяния. Милдрэд отводила рукой заполоскавшуюся на ветру голубую вуаль, чтобы увидеть картину, представленную ей Элеонорой.

— Смотрите, разве этот Кан не прекрасен? — сказала герцогиня, сделав широкий жест в сторону города, раскинувшегося у подножия замкового возвышения, и широкие легкие рукава одеяния отлетели, обнажив ее гладкую руку почти до плеча. Очень смелое у нее было одеяние, но герцогиня чувствовала себя в нем удобно и даже не одернула рукав, чтобы прикрыться. — Я сама пожелала тут жить. Конечно, я могла после свадьбы остаться в Бордо, могла бы обосноваться в своем любимом Пуатье или перебраться в Ле-Манн, где проживает моя свекровь Матильда Анжуйская. Но я выбрала нормандский Кан. Ибо это город великой любви. Вы ведь знаете, о чем я говорю? Нет? Тогда слушайте.

Они прогуливались по стене, и у Милдрэд вдруг возникло странное ощущение: будто все темное, мрачное и удушающее, среди которого она жила, улетает, подхваченное нормандским ветром, столь же легким, как золотистые волосы Элеоноры, столь же беспечным, как ее смех. Надо же… разведенная, опозоренная, скандальная, а такая сияющая! Ни об одной женщине в Европе столько не злословили, сколько о ней. Милдрэд украдкой наблюдала за герцогиней, не понимая, как можно быть такой невозмутимой после всего, что ей пришлось пережить.

Элеонора неторопливо рассказывала. Ее слова складывались в историю, больше походившую на балладу. Да, в этом городе родился Вильгельм Нормандский, и, словно в благодарность, он превратил его в одно из своих самых замечательных владений. Пусть леди Милдрэд отметит, какие тут прелестные дома, какие широкие улицы, мощенные светлым камнем. Да и сами дома построены из местного известняка особого кремового оттенка — словно взбитые сливки, смешанные с толикой золотистого меда. Его так и называют — канский камень. И насколько известно Элеоноре, его тут закупают даже англичане, чтобы украшать и облицовывать им свои суровые башни.

— Это так, — согласилась Милдрэд, — однако вы сказали, что это город любви, а пока мы говорим только о стройматериалах.

Элеонора расхохоталась: для зрелой дамы у нее был удивительно молодой звонкий смех — смех озорной девчонки.

— О, любую женщину можно увлечь историями о необычной любви. Ибо любовь, о какой пойдет речь, действительно стоит того, чтобы ее воспевали трубадуры. Это любовь грозного Вильгельма Завоевателя и Матильды Фландрской.

Милдрэд невольно подавила вздох разочарования. Вильгельм Завоеватель, или Вильгельм Ублюдок, незаконнорожденный, как отзывались о нем саксы в Англии, не забывшие обиду даже спустя почти сто лет после покорения. Элеонора заметила скучающее выражение, какое появилось на лице собеседницы. Что ж, пусть Милдрэд знает, что сей грозный муж умел не только завоевывать и покорять, не только возводить города и крепости… но и любить. И когда ему пришло время подыскивать для себя невесту, он остановил выбор на Матильде Фландрской. Этот брак не был желателен для молодого герцога Нормандского, к тому же ему препятствовала близкая степень родства, что строго возбранялось Церковью, осуждавшей супружество родственников до седьмого колена. Но ведь Церковь не всегда бывает строга, иногда удается договориться, и священники готовы замолить грех… Наверное, об этом и думал Вильгельм, когда отправился в Лилль, чтобы просить руки малютки Матильды.

Она и впрямь была малюткой — невысокая, хрупкая, не достававшая даже до плеча Вильгельма. А он был рослым и видным мужчиной, рыжим, огненноглазым, решительным. И все же в ответ на его сватовство, когда даже отец Матильды, граф Бодуэн, стал подумывать, чтобы ответить согласием… малютка невеста решительно воспротивилась. Она сказала, что слишком благородна, чтобы стать женой ублюдка, в крови которого течет кровь кожевенника из Фалеза [73]. И заявила это при таком стечении народа, что Вильгельм не только понял, что никакой свадьбы не будет, но и был опозорен. Будучи нормандским герцогом, он привык к почитанию, а тут какая-то мелюзга с длинными белыми косами смеет ему отказывать с пренебрежением и стойкостью.

— Должна вам сказать, — лукаво заметила Элеонора, — что ходили слухи, будто еще до этого маленькая графиня влюбилась в некоего саксонского тана Брихтрика, посланца короля Эдуарда Исповедника. И вроде как даже собиралась за него замуж. О, эта малышка была упорна и тверда в своем намерении… но даже не догадывалась, что добившийся ее любви Брихтрик уже был помолвлен, а его ухаживания за нормандской принцессой были лишь игрой молодого самца. И как же он гордился, узнав, что ради него Матильда послала к черту самого грозного Вильгельма! Ибо Вильгельм и впрямь был грозен. И он не забыл оказанного ему отпора. Но, видимо, этот человек был таков, что сопротивление только горячило его чувства, и он влюбился. Совсем потерял голову. Но что он мог? Не нашептывать же маленькой графине, что ее возлюбленный сакс давно забыл про нее и готовится к свадьбе в Англии. И тогда Вильгельм прискакал в Брюгге, куда Матильда как раз отправилась на богомолье, настиг ее, схватил за ее очаровательные косы и прямо с седла скинул в грязь. Но мы, женщины, странные существа. И вы не удивитесь, когда узнаете, что именно этот жест отчаяния повлиял на гордую малютку, и девушка заявила отцу, что поняла, насколько она важна для Вильгельма, поэтому выйдет замуж только за ранее отвергнутого ею нормандского герцога. Что, забавно? А вот тогда молодым людям было не до забав. Ибо после случившегося не только отец невесты и их многочисленные родственники, но и сама Церковь восстали против этого брака. Матильде пришлось едва ли не сбежать из-под стражи и пробираться к жениху, даже их венчание было тайным. Первым смирился с происшедшим отец Матильды. Все же Вильгельм казался ему предпочтительнее какого-то женатого сакса, о котором одно время тосковала его дочь. Смирились и иные. Даже поспешили поздравить молодоженов. А вот Папа специальной буллой объявил их брак недействительным, сочтя его кровосмесительным. И что же? Вильгельм смог договориться и со Святым Престолом. Он добился примирения с Церковью, возведя в Канне два великолепных аббатства с монастырями — мужское и женское. И они были так великолепны, что посланец Папы стал хлопотать за влюбленных, считая, что столь ревностные христиане не могут оскорбить Всевышнего, вступив в кровосмесительный союз.

— Взгляните туда, — вновь показывала Элеонора. — Ведь вы давно заметили эти два прекрасных строения на востоке и западе Кана. Это и есть плата Господу за любовь. И достойная плата, замечу. Какие башни, какое изящество арок, какая мощь и в то же время легкость! Их так и зовут сейчас — монастырь Ом и монастырь Дам. И они подлинное украшение Кана. А ведь некогда тут было простое поселение язычников норманнов, теперь же — столица! Ну а выигравшие свой спор за любовь Вильгельм и Матильда долго и счастливо прожили в браке. Малютка Матильда родила супругу десять детей и всю жизнь оставалась любимой и почитаемой. Вильгельм никогда не изменял ей, всегда считался с ее советами, и она правила с ним как истинная владычица. И поэтому… — Тут из груди Элеоноры вырвался вздох. — Поэтому, став супругой их потомка, я решила, что именно тут мое место. Чтобы память о той их любви благословила и наш с Анри брак, чтобы дитя, какое я ношу, — она смяла складки китайского шелка на животе, — родилось тут, в молодом городе любви, и чтобы…

Она неожиданно умолкла, и на лицо ее набежала тень сомнения.

— Знаете, сударыня, говорят, что после смерти Матильды Вильгельм словно лишился своего ангела-хранителя, стал вспыльчивым и жестоким, настоящим тираном. Вот и я бы хотела стать таким ангелом для моего Анри. А потом… когда мы исчерпаем чашу нашей жизни, я бы тоже осталась с ним. Как Вильгельм и Матильда. Видите величественную церковь в монастыре Ом? Это собор Святого Стефана, и именно там покоится прах Вильгельма. Подле Матильды. Построенная в ее честь церковь Святой Троицы в монастыре Дам, — опять взмах руки в сторону аббатства, — стала местом ее последнего успокоения. И уж поверьте, ее могила куда роскошнее и внушительнее, чем у великого завоевателя.

Она повернулась к саксонке. Ее освещенные солнцем зеленые глаза золотисто искрились.

— Вам понравился мой рассказ?

Милдрэд отвела в сторону развевавшуюся голубую вуаль.

— А что стало с тем саксом, которого по доверчивости полюбила Матильда?

— С Брихтриком? Ничего хорошего. Матильда не простила ему предательства. И позже, когда она управляла Англией, во время отсутствия супруга Матильда без суда конфисковала владения Брихтрика, а его самого бросила в тюрьму. Там он вскоре и умер. Поговаривали, что покончил с собой, приняв яд.

— Это справедливо, — произнесла Милдрэд сухим колким тоном. — За поруганную любовь надо мстить!

— Ну, это если больше нечем заняться, — отмахнулась Элеонора.

Она произнесла это беспечно, однако Милдрэд неожиданно показалось что-то наигранное в ее ответе, потому что за легкостью таился страх. И тогда она сказала то, что знала сама: из десяти детей Вильгельма и Матильды мало кто выжил, да и тех постигла не самая счастливая судьба. А сам Вильгельм умер в мучениях от полученной раны, в последний час его все покинули. Когда же единственный оставшийся с ним верный рыцарь привез тело Вильгельма в Кан, то при погребении живот покойника настолько раздулся, что в какой-то момент лопнул, забрызгав кровью и гноем немногочисленных присутствующих, и они кинулись прочь, зажимая носы.

— Сейчас вы говорите как обиженная саксонка, — заметила Элеонора. Она по-прежнему улыбалась, но в глазах ее появился колючий блеск. — Саксы все еще не простили Вильгельма, вот в чем дело.

Милдрэд хотела ответить, но побоялась сказать еще что-то резкое, чего любезная с ней Элеонора не заслуживала. Зачем огорчать ее? Она счастлива, в отличие от самой Милдрэд, она вышла замуж за давно влюбленного в нее Генриха, перешагнув все неприятности, какие ей принесли развод и суровое обращение прежнего мужа.

Когда молчание затянулось, Элеонора задала вопрос, от которого саксонка вздрогнула: герцогиня неожиданно спросила ее об Артуре. Дескать, когда Анри рассказывал ей о Милдрэд, он часто упоминал и некоего юношу Артура, который спас его, потом верно служил, а после исчез. Анри говорил, что у него с этим парнем сложились столь доверительные отношения, что он долго ждал его и даже был намерен принять в свое окружение.

Милдрэд слушала, успокаивая сильное сердцебиение. Артур? Да, она понимает, о ком говорит герцогиня. Что ж, насколько ей известно, Артур и впрямь одно время стремился попасть к Плантагенету, но потом у него появились иные планы, и в итоге он выгодно женился на некой Ависе из Глочестера. Как ей ведомо, ныне они оба должны находиться в Нормандии.

К ее удивлению, Элеонора расхохоталась. Борясь с растрепавшимися на ветру волосами, она возразила:

— То, что вы говорите, невозможно. Конечно, я знаю, о какой Ависе идет речь. Анри рассказывал, что имел с ней связь во время своего последнего визита в Англию. Это было еще до того, как родилась наша любовь, и я не пеняю ему за подобное увлечение. Было бы странным, если бы такой, как Плантагенет, не имел отношений с женщинами. К тому же я знаю, что эта женщина — редкая красотка. Но это увлечение Анри уже в прошлом. Более того, пока мой супруг занят войной, я лично слежу, чтобы в Глочестер отправлялись деньги на содержание его бастарда. Так что, замужем сейчас Ависа или нет, она в любом случае не смела бы появиться с сыном в Нормандии. Нет, нет, никаких прошлых связей. Я, признаться, весьма ревнива.

Она умолкла, пронзительно посмотрев на Милдрэд, хотела что-то спросить, но тут ее внимание привлекли звуки рога, донесшиеся от главных ворот Канской крепости.

— Наверное, прибыл младший брат моего дорогого Анри — мы ждем его со дня на день. Знаете, младшего из сыновей императрицы Матильды назвали в честь ее великого деда Вильгельмом, или по-французски Гийом. Гийом Плантагенет, как величают всех в этом роду. Я и сама ныне Плантагенет, — засмеялась Элеонора, как будто прозвище в честь веточки желтого дрока ее забавляло.

А потом, уже направляясь к лестнице, сообщила, что в честь прибытия ее деверя в замке будет пир и она приглашает на него Милдрэд. Не как пленницу — как гостью. Ибо хоть ее Анри и велел саксонке быть под присмотром супруги, но сама-то Элеонора не желает, чтобы в Кане кто-то чувствовал себя уныло. Тут только счастье и веселье. Именно таким хочет Элеонора видеть свой двор.

Когда она удалилась, Милдрэд осталась на стене. Она задумчиво глядела на островерхие башни соборов Кана, на блестящую на солнце речку Орн. С чего бы вдруг этой счастливой могущественной женщине принимать участие в ее судьбе? Оказывать честь своим обществом? И милость своими приглашениями? Да, когда-то Милдрэд перевязывала раны попавшему в засаду Генриху Анжуйскому. Но ныне Милдрэд с Юстасом, и только об этом должна думать женщина, столько времени вращающаяся среди сильных мира сего и прекрасно умеющая извлекать из всего выгоду. Что ей надо от плененной любовницы их с Генрихом врага? Либо она хочет у нее что-то выведать, либо… И Милдрэд вдруг поняла, что отчаянно хочет верить в это «либо»: Элеонора просто счастлива и, как счастливый человек, готова делиться со всеми своей радостью.

В любом случае Милдрэд не отказалась от полученного приглашения, старательно готовилась к нему, умащала себя благовониями, красиво уложила волосы в тонкую, расшитую мелким жемчугом сетку, а из нарядов выбрала серебристое сюрко с горностаем. И в положенное время, когда в замке затрубил рог, она отправилась в зал канского замка.

Герцогиня Элеонора умела все устраивать с роскошью и блеском. В большом пиршественном зале горело множество свечей, столы были накрыты белыми скатертями, украшенными длинными гирляндами цветов, звучала легкая музыка. Среди блестящего общества Милдрэд сначала чувствовала себя несколько неуютно, но тут к ней подошел улыбающийся светловолосый рыцарь, в котором она не сразу распознала ранее сопровождавшего ее Реми де Гурне. Теперь Реми был чисто выбрит, отчего казался моложе, а изящество, с каким он предложил Милдрэд руку, совсем не напоминало простецкие манеры, присущие ему в пути. Реми пояснил: ни одна дама на этом пиру не должна оставаться без кавалера, и он будет счастлив, если прелестная англичанка позволит ему составить ей компанию.

Под звуки плавной, негромкой музыки гости собирались небольшими группами, пока не появилась герцогиня Элеонора, опиравшаяся на руку своего деверя Гийома Анжуйского. И если юный Гийом походил на ангела — нежный, как девочка, шестнадцатилетний юноша с золотистыми кудрями и ясным взглядом голубых глаз, — то Элеонора в парадном платье с гербами домов Анжу и Аквитании смотрелась как яркая радуга. Она легко несла свою увенчанную короной головку, ее волосы покрывала легкая вуаль, а фигура выглядела безупречной, еще без признаков беременности, с тонкой, подчеркнутой узкой шнуровкой талией и высокой грудью уже рожавшей женщины. В ней было величие истинной правительницы и уверенной в своей красоте дамы.

Милдрэд в какой-то миг отметила, что получает удовольствие от происходящего. В окружении принца Юстаса и его уставшего от войн отца никогда не проводили столь блестящих приемов, никогда не обустраивали все с таким великолепием и пышностью. И она с интересом разглядывала освещенную огнями яркую роспись стен до самых крестообразных сводов наверху, вкушала изысканные яства, следила за выступлением жонглеров и при этом прислушивалась к разговорам вокруг. Говорили в основном о чем-то легком и приятном, шутили, смеялись, любезничали. Ухаживающий за Милдрэд Реми наговорил ей столько комплиментов и смотрел на нее столь влюбленным взглядом, что она даже смутилась. Милдрэд давно отвыкла от куртуазных ухаживаний, к тому же в присутствии Юстаса никто и не посмел бы проявить ничего выходящего за рамки обычного почтения.

Реми словно понял ее недоумение.

— Не смущайтесь, прекрасная дама, — мягко произнес он. — Несмотря на то что мой долг воина и охранника вынуждает меня быть серьезным и суровым, у меня все же есть глаза. Я еще в пути заметил, как вы хороши, и сердце мое исполнилось печалью, что мне приходится нести при вас обязанности тюремщика. Но теперь вы гостья нашей госпожи, а она хочет возродить в Нормандии тот куртуазный дух своей родины, что прославил Аквитанию во всех странах христианского мира вплоть до самого Иерусалима!

Милдрэд и впрямь отметила, что при дворе немало южан. Смуглые, раскованные, любезные, нарядно одетые, они непринужденно держались, много смеялись, что-то игриво нашептывали на ушко своим соседкам. Ибо здесь обязательным условием было наличие у дам своих воздыхателей, даже супружеские пары сидели порознь, и замужние дамы могли любезничать с мужчинами, однако не выходя за рамки благопристойности. Сама Золотая Орлица следила за этим и задавала тон.

Начались танцы, и Милдрэд была несколько удивлена, когда ее тут же пригласил юный брат Генриха. Что это? Очередная любезность Элеоноры или те взгляды, какие порой бросал на нее ангелочек Гийом, и впрямь указывали, что она ему понравилась? Но в любом случае Милдрэд так давно не танцевала, что с охотой вышла с ним в круг, проигнорировав упрек Реми, что-де она лишила его удовольствия первым повести ее в паване.

Танцы в Нормандии кое в чем отличались от тех, какие были приняты в Англии. Но Милдрэд быстро уловила новомодные па и с удовольствием скользила в шеренге танцующих, сходясь и расходясь со своим кавалером, меняя партнеров, чтобы через зал опять подойти к нежно улыбающемуся ей Гийому, сплести с ним пальцы, слушать его любезные речи. Этот мальчик явно вошел во вкус заведенной Элеонорой моды на нежные ухаживания, да и сам он был таким милым и привлекательным, что Милдрэд даже растрогалась. Надо же, а она считала, что никто не осмелится сказать ей комплимент, опасаясь грозной тени чудовища, какое маячило за ней.

Следующий танец она уже кружила рука об руку с Реми, и он шутил, довольный тем, как ловко увел ее от мальчишки Гийома. Это их игривое соперничество развеселило Милдрэд. Да и вообще ей так нравилось танцевать! Угрюмый Юстас ненавидел подобные развлечения, а если где-то и устраивали пир, то дамы вскоре покидали его, словно им там не было места. При дворе же Элеоноры именно дамы были в центре внимания, и сама госпожа подходила к рыцарям, если те отказывались от танцев, указывала им на ожидающих приглашения женщин, говоря, что просто неприлично отсиживаться в стороне, когда есть свободные партнерши.

Герцогиня следила за устроенным ею праздником и в какой-то миг вдруг объявила, что теперь, когда пары уже сложились, настала пора развлечься пением. Ибо ничто не может более взволновать душу, как изысканная песня о том, что так волнует сердца, — о любви.

По ее знаку на середину зала вышел смуглый аквитанский трубадур и, перебирая струны арфы, запел звонким красивым голосом, в котором слышался легкий акцент, что придавало словам еще большее очарование:

Смотрю на нее, онемев

И сердце к ней так устремив,

Что и в груди не сдержать,

Если б на нем не лежали

Думы о той, что умножит

Власть надо мною в тот срок, —

Только о том и мечтаю!

Готов я, любви восхотев,

Жечь свечи и масло олив,

Тысячи месс отстоять,

Лишь бы мне счастие дали.

Пусть мне Люцерну предложат —

Светлой головки кивок

Я на нее не сменяю.

Милдрэд услышала, как невдалеке всхлипнула пухленькая молодая дама.

— О, Пречистая, кто же так извел его любовью? Клянусь былой девственностью, я бы утешила его, пусть даже потом супруг меня и поколотит!

На даму зашикали, и она замолчала, вытирая глаза краем головного покрывала.

Смуглый аквитанец продолжал петь:

На папском престоле воссев

Иль царственный Рим покорив,

Все соглашусь потерять,

Только б надеяться далее,

Что поцелуй быть может, —

Иначе — ведает Бог! —

Нет ей доступа к раю [74].

— Они все влюблены в Элеонору, — услышала Милдрэд голос Реми. — А я бы пел для вас, если бы вы позволили.

Милдрэд слегка опешила, когда он сел у ее ног и положил голову ей на колени. Прогнать его? Она еще не знала здешних нравов, не знала, что тут сочтут бесстыдством, а что грубостью. Но тут, к ее облегчению, песня прервалась, все стали аплодировать, а Гийом Плантагенет что-то сказал Элеоноре, кивнув в сторону прильнувшего к коленям англичанки Реми де Гурне. И герцогиня его окликнула:

— Мессир Реми, вы, как я слышала, единственный из нормандских дворян, кто в состоянии тягаться в музицировании с нашими аквитанцами. Так что прошу вас, явите свое искусство!

Реми стал отказываться. Фрейлины Элеоноры почти подтащили его к трону госпожи, но рыцарь умолял не принуждать его, чтобы известные певцы юга не говорили потом, что Нормандия смеет соперничать с ними в искусстве, в котором им нет равных.

— Если вы сейчас же не потешите нас, Реми, — начала герцогиня, обиженно надув губки, — то я запрещу вам целовать мне руку при встрече.

Ее фрейлины, уловив настроение госпожи, тут же принялись наседать на нормандского рыцаря:

— А я, Реми, не разрешу вам подсаживать меня в седло!

— А я не позволю смотреть в мое декольте!

— Я не поднесу вам вина!

— Я запрещу вам меня целовать!

— А я не коснусь бедром вашего бедра!

Милдрэд их нравы казались излишне вольными, она смутилась, особенно когда Реми оглянулся на нее, будто ожидая, что и саксонка присоединится к этим игривым упрекам. Но и без нее было кому его донимать.

— Несносный Реми, если вы не споете, то никогда не узнаете, какая тесьма на моей нижней рубашке!

В конце концов рыцарь поднял руки, показывая, что сдается, и ему подали лютню. Он умело и быстро пробежал пальцами по струнам.

— Высокочтимая госпожа и вы, милые прелестницы, я спою вам песню, какой научил меня сам Генрих Плантагенет. И прошу вас быть снисходительнее к скромному исполнителю. Моя госпожа догадается, что песня герцога обращена исключительно к ней, а та, о ком я сейчас думаю, — тут он оглянулся и посмотрел на сидевшую в стороне Милдрэд, — пусть поймет, что именно для нее вкладываю в исполнение всю свою душу.

Едва он заиграл, как Милдрэд напряглась, лицо ее окаменело.

Далекий свет меня манит…

Пойду издалека.

Пусть Бог в пути меня хранит —

Любовь моя крепка.

Ведь это ты — далекий свет,

К тебе иду сквозь мрак.

И верю — ты моя судьба.

Аминь. Да будет так!

Странно звучала эта песня в устах нормандца, исполнявшего ее низким грудным голосом. Милдрэд помнила ее совсем в другом исполнении… Иной голос, иной взгляд, иные интонации… Это была их с Артуром песня… Она помнила, как он пел ее среди просторов холмистых пастбищ в Уэльсе, как смотрел на нее в замке Кос, среди толпы, но она знала, что он поет только для нее… Об этом говорил его голос, его взгляд, обращенный к ней, как будто только она одна могла быть на целом свете.

Для тех, кто любит и любим, —

И в дождь встает заря.

Но надо знать, что ты не сон,

Что все мечты не зря.

Милдрэд не могла это больше слышать. Все было зря! Все! И ее любовь к Артуру, и желание сэра Гая помочь им… Этот благородный человек тоже попался на обман своего любимца, не зная, что некогда Артур пел ту же песню и Ависе из Глочестера. О, Милдрэд не забыла, как Ависа просила Артура спеть ей про далекий свет и тем самым чуть не выдала их. Их. Ибо они с Артуром уже тогда были парой, несмотря на то что этот плут уступил прекрасную валлийку Плантагенету. Что же за люди они, если решались на подобное? Но теперь-то они вместе. У них не вышло обогатиться за счет Гронвуда, но они имеют содержание от самой Элеоноры, верящей, что сын Ависы от ее мужа. Но так ли это? Его ли это дитя? Ибо эти двое хитрецов могли обмануть кого угодно.

Звезду настигнуть нелегко.

Я смертный — не святой.

Вот только б ты меня ждала,

Была моей звездой.

Милдрэд не выдержала и, подхватив длинный шлейф сюрко, торопливо пошла к выходу. Не хватало, чтобы кто-нибудь из присутствующих увидел ее слезы.

Но у себя в башне она уже не сдерживалась и разразилась рыданиями. О, неужели она еще ничего не забыла? Неужели все еще продолжает любить этого обманщика? В глубине ее души таилась надежда, что когда Артур обнимал и целовал ее, то она значила для него не меньше, чем лоснившаяся от чужих ласк Ависа, к которой он в итоге вернулся. А Милдрэд все еще неосознанно тоскует по этому пройдохе. Ужасно!

Но при оживленном, шумном дворе герцогини Элеоноры некогда было предаваться печали. Постепенно Милдрэд стала входить во вкус местных нравов. Куртуазные комплименты, милое соперничество из-за нее нормандца Реми и принца Гийома, очаровательные беседы с Элеонорой.

Герцогиня говорила:

— Через несколько дней полнолуние, и я задумала устроить суд любви. Вам известно, что это такое, миледи? Нет? Тогда вам обязательно надо присутствовать!

Они с герцогиней шли по городским улочкам, возвращаясь после мессы в большом соборе Святого Стефана. Именно там Милдрэд показали гробницу Вильгельма Завоевателя — простую плиту с короткой надписью. Милдрэд стало не по себе, что она молится недалеко от праха поработителя Англии. Не уподобляется ли она вечно обиженному Хорсе, который уже давно служит норманнам?

Элеонора под предлогом легкой беседы задавала саксонке вопросы, свидетельствовавшие о ее интересе к положению в Англии. Она полюбопытствовала, каков в общении король Стефан, правда ли, что он слывет образцом рыцарства? И кто его ближайшие сподвижники? Генри Винчестерский? О, Элеонора в курсе, что сей прелат не столько озабочен сохранением короны на голове брата, сколько научными трудами и своей коллекцией ценных раритетов — древней скульптуры, старинных фолиантов, своим необычным зверинцем. А вот что скажет Милдрэд о графе Нортгемптоне? Говорят, это один из самых верных приверженцев Блуаского дома?

Милдрэд понимала, что интерес герцогини не случаен, но не видела причин что-то скрывать. Поэтому легко удовлетворила ее любопытство, сообщив, что хоть Нортгемптон и слывет самым непримиримым противником партии Анжу, он уже не молод, а его дети весьма равнодушны к политике и предпочитают больше охотиться в своих владениях. На вопрос о графе Варвике она дала такой же исчерпывающий ответ: Варвик тоже мужчина не первой молодости, а вот его жена, графиня Гундреда, женщина умная и предприимчивая, живо интересуется делами в Англии, правда, нельзя сказать, что она довольна политикой короля Стефана. Однако когда Элеонора спросила у нее про Хорсу, оживленное личико Милдрэд помрачнело.

— Мадам, мне неприятно говорить об этом человеке. Он убил моего отца.

Элеонора искоса взглянула на нее. Она сопоставляла: итак, Хорса, прослывший лучшим военачальником в войсках Юстаса, — личный враг возлюбленной принца. Тут было о чем подумать.

— Я никогда не видела его высочество Юстаса Блуаского, — осторожно начала герцогиня. — Так уж сложилось. Но слышала, что он едва ли не прокаженный. Потом эти слухи сошли на нет. И я не думаю, что вы бы выбрали его, если бы у него действительно была столь ужасная болезнь.

Милдрэд не отвечала. Элеонора заметила ее напряжение и перевела разговор на иное. Они как раз подходили к замку, где столпилось немало горожан, желавших приветствовать свою герцогиню, и, едва она приблизилась, вокруг раздались радостные возгласы. Люди приветствовали ее, бросали ей под ноги цветы, махали руками, улыбались.

Уже входя под арку ворот, Элеонора заметила:

— Они всегда особенно приветливы, когда я посещаю церковь. Дело в том, что в моем роду есть фея Мелюзина, покровительница вод и озер. В давние времена она стала женой одного из моих предков, причем была ему доброй супругой, пока муж не заставил ее прийти в церковь к святому причастию. И тогда ее загадочная сущность открылась: Мелюзина превратилась в птицу и вылетела в окно. С тех пор считается, что выходцы из Пуату имеют в себе частичку ее крови, а добрым христианам это не нравится. Когда я вхожу в храм, они смотрят на меня, ожидая, что и я во что-то превращусь. Даже жаль их разочаровывать, — засмеялась Элеонора. — Но мой первый супруг Луи, святоша и ханжа, всегда гневался, если при нем кто-то упоминал о Мелюзине. А вот Анри моя загадочность даже нравится. Анри вообще особенный. Я счастлива, что мы вместе.

Счастливая женщина. Женщина, которую добился отчаянный парень, давно любивший ее. И свет ее счастья окрылял всех, кто бы рядом. Милдрэд сама не заметила, как постепенно отвлеклась от своих проблем, стала чаще смеяться и уже не была такой угрюмой и пугливой, когда юный Гийом приглашал ее прогуляться по саду, а рыцарь Реми приносил ей полевые цветы, говоря, что сам их насобирал, ибо пока в его владениях идет война, это единственное, что он может предложить пленившей его сердце даме.

В вечер полнолуния гости герцогини собрались на открытой галерее замка. Свет луны четко очерчивал полукруглые арки галереи, ложился на облицованные камнем полы, на которых были расстелены пушистые ковры. На табуретах и скамьях с мягкими сиденьями расположилось нарядное изысканное общество. Огонь горел только в массивной чаше на треноге, куда, чтобы разогнать комаров, добавили листья мяты и фимиам, и этот запах смешивался с ароматом сидра, каким обносили собравшихся хорошенькие пажи.

— Пьем только сидр! — приказывала Элеонора. — Это кровь нашей земли, ее вкус.

Она господствовала среди собравшейся знати и в своем легком зеленоватом одеянии с длинной вуалью и впрямь походила на фею вод Мелюзину. Но сегодня Элеонора выглядела особенно: днем она получила письмо от супруга и была невероятно оживлена и очаровательна.

Милдрэд отхлебнула немного сидра: он был совсем другим, не таким, какой ей доводилось пробовать в Англии, — иной вкус и аромат, легкая игристость.

В стороне негромко играла музыка, придавая вечеру нечто праздничное и романтичное. Большинство присутствующих разделились на пары, как и полагалось на подобном собрании, и Элеонора не стала пенять своему деверю Гийому, когда тот заявил, что будет опекать их английскую гостью (слово «пленница» тут было неуместно) и докажет ей, что, несмотря на молодость, он ничем не хуже прославленного рыцаря Реми де Гурне. Они оба забавляли Милдрэд. Но еще забавнее было слушать то, о чем говорилось на суде любви. Может ли женщина быть возлюбленной сразу двух мужчин или это порочит высшую любовь? Милдрэд растерялась, ощутив на себе множество взглядов, а оба ее поклонника вступили в диспут, доказывая, что может, пока дама не сделает окончательный выбор. Но истинный влюбленный всегда застенчив — так утверждало большинство. Любовь не терпит напора и принуждения, какие убивают и утомляют чувство.

«Юстасу не мешало бы присутствовать на подобном собрании», — с сарказмом усмехнулась Милдрэд, вспоминая, как принц брал ее силой, при этом не переставая твердить о своих чувствах.

Истинная любовь не должна быть скупа, ибо в саду скупости любой цветок любви увянет, — уверяли собравшиеся.

Кто не умеет скрывать свои чувства, тот не умеет любить! Но при этом Милдрэд отметила, что сидевшие в тени парочки не только держались за руки, но порой склонялись друг к другу и обменивались поцелуями. И это называется, что надо таить свои чувства?

Обсуждался и вопрос о том, оканчивается ли любовь с браком. Тут уже Элеонора принималась доказывать: нет, нет и еще раз нет! Любовь цветет сама по себе, независимо от того, освящена ли она в церкви или свободна. Слова герцогини вызвали бурные аплодисменты присутствующих.

Любовь должна либо возрастать, либо уменьшаться, — уверяли собравшиеся и начинали спорить.

Потом принялись решать, что происходит, когда любовь иссякает? Многие считали, что в подобном случае ее уже ничто не может возродить.

— А вы что скажете? — обратилась герцогиня к Милдрэд. — Вы так молчаливы сегодня.

Милдрэд ответила после некоторого раздумья:

— Думаю, любовь не иссякает. Она может затаиться, уснуть, даже казаться умершей… Но если это истинная любовь, она остается. Ибо она, как вера, — навсегда.

Элеонора улыбнулась при свете огней и лунного мерцания.

— Наверное, вы знаете, о чем говорите.

Но Милдрэд не знала. Она призналась себе, что все еще не может забыть Артура, однако не готова его простить. И любит ли она его?

Ей опять приходилось маневрировать между Гийомом и Реми, они ее смешили и порой утомляли. Хотя она уже поняла, что, по сути, от нее и добивались, чтобы она позволила себе увлечься одним из поклонников. Но зачем ей это? Чтобы насолить Юстасу? Он вполне того стоил. Да и мужественный Реми в его нарядных одеждах, с модно подвитыми белокурыми волосами выглядел привлекательно. Очарователен был и рослый для своих шестнадцати лет принц Гийом. Говорили, что из трех братьев Анжу он единственный похож на своего отца Жоффруа Плантагенета, какого еще называли Жоффруа Красивый. Честно говоря, Милдрэд нравились оба ее поклонника. Однако стоило ей представить, что кто-то из них ласкает ее… как она чувствовала подступающий холод и тошноту. Ее передергивало. Увы, время с Юстасом сделало ее холодной и брезгливой. А то, что было раньше… Она впервые за все время позволила себе вспомнить, как таяла в объятиях Артура… Но это, казалось, было в какой-то иной жизни. Теперь же от самой мысли о близости с мужчиной она невольно содрогалась.

В сознание задумавшейся саксонки вливался мелодичный, чарующий голос Элеоноры:

— Любая женщина расцветает, когда ее любит мужчина. Так создано Богом, и мы должны ценить это.

Милдрэд подумала о Юстасе, и даже в эту теплую ночь ее пронзил озноб. Пожалуй, Элеонора, эта много повидавшая женщина, даже не подозревает, как обременительно может быть навязанное чувство, как оно связывает и отягощает.

Той ночью Милдрэд приснился кошмар: сквозь туман к ней приближался силуэт человека в темном капюшоне. Он тянул к ней руки, он звал ее, говорил, как скучает. Она не различала в тумане его лица, но ощущала его тяжелый взгляд, узнавала это чувство гадливого холода в животе и жуткое ощущение, как любовь Юстаса по капле вытягивает из нее жизнь.

Она проснулась от собственного крика. А отдышавшись, кинулась к распятию и возблагодарила Всевышнего, что оказалась в плену. Что недосягаема для Юстаса. Но как надолго? Какие на нее планы у нормандской четы?

Ей следовало переговорить об этом с Элеонорой. Однако случая все не представлялось. Несмотря на кажущуюся беспечность, герцогиня не забывала о своем положении правительницы, и ее редко можно было застать одну. И пока Генрих Плантагенет вел войны, его супруга правила их владениями, постоянно принимала гонцов, выслушивала прошения, чинила суд, следила за поставками для нужд армии мужа. С раннего утра она была окружена людьми, в замок постоянно кто-то прибывал, посланцы и просители собирались в большом зале, ожидали, когда им будет позволено встретиться с правительницей. Их череда была бесконечной, но у Элеоноры для всех хватало времени. Милдрэд, когда выпадала такая возможность, с интересом наблюдала за ней. Она видела, насколько герцогиня могла быть любезна с прибывшими или же, наоборот, становиться холодной и величественной. Если дело казалось ей важным, она никогда не перекладывала его на других, сама во все вникала, и от ее пристального внимания не укрывались ни лишние траты, ни желание нажиться за счет дома Плантагенетов на поставках в армию. Но если она замечала обман, то становилась столь грозной, что могла отправить лгуна к палачам. Или же, припугнув, становилась столь милой и так ловко убеждала нужного человека в том, что их желания совпадают, что тот сам предлагал желаемое и даже добавлял что-то от себя. Перед ней никто не мог устоять. По сути, молодой Генрих получил великолепную супругу и помощницу, ставившую его военную кампанию выше нужд собственного двора. Например, Элеонора могла отменить назначенное празднество, если ей надо было провожать набранные отряды, она выезжала к войскам и обращалась со столь пламенной речью, что, будь то наемники или вассалы, они испытывали воодушевление и клялись этой удивительной женщине сделать все для нее и ее супруга.

О, она была неутомима! Будучи на первых месяцах беременности, герцогиня не позволяла взять над собой верх обычным в этот период женским недомоганиям и, покончив с делами, опять удивляла окружающих и двор какой-нибудь очередной выдумкой, умело чередуя работу и развлечения. И как бы она ни была занята, вокруг нее всегда царили оживление и веселье. Милдрэд даже не заметила, как с головой окунулась в эту кипучую жизнь и стала получать удовольствие от происходящего, не думая о грядущем, наслаждаясь только каждым новым днем. И постепенно ее душа стала оттаивать. Она уже смелее высказывалась во время судов любви, с удовольствием шутила и принимала ухаживания, к тому же ей было лестно, что ее считали образцом мод при канском дворе. И теперь многие дамы, копируя англичанку, стали отказываться от пышных вышивок и богато декорированных каменьями оплечий, в подражание ей они носили легкие струящиеся ткани, а так как август в этом году выдался на удивление жарким, то воздушные ниспадающие наряды почитались как особенно удобные, и их так и называли — английский крой.

В середине августа в Кан прибыл граф Тибо Шартрский, посланец короля Франции, бывший к тому же кузеном принца Юстаса. Сей молодой граф выставил Элеоноре весьма суровые требования по поводу обмена пленных рыцарей, отказался идти на какие бы то ни было уступки, и герцогиня решила отложить дело, сославшись на то, что по такой жаре трудно обдумывать сложные вопросы. Затем она пригласила несговорчивого посла поехать с ней на купание в водах Ла-Манша. Молодой Тибо был удивлен: герцогиня серьезно думает, что для христианина возможно купаться в стихийном море? Но был заинтересован и согласился отложить обсуждение до того, как он испробует это на себе.

Они выехали из Кана рано утром: блестящий кортеж сеньоров и дам, внушительная охрана, даже кое-кто из представителей духовенства, решивших присоединиться к их процессии. Была приглашена и Милдрэд. Подобная поездка была ей тем желаннее, что, даже участвуя в увеселениях блестящего двора Элеоноры, она не имела права покидать замок Кан, а один раз, когда пожелала сама отправиться в город, стражники, такие приветливые и почтенные, пока она гуляла в пределах крепости, решительно скрестили перед ней копья.

Но теперь саксонка ехала в составе кортежа, и если что-то ее и тревожило, так это то, что порой она замечала на себе заинтересованный взгляд кузена Юстаса, видела, как граф Тибо о чем-то переговаривается с Элеонорой, указывая на пленницу. Однако и он забыл о делах, когда они выехали к морю. По приказу Элеоноры стражи выстроились рядами, охраняя побережье, слуги расставили шатры на песчаном пляже, который поделили на участки: в одном месте было решено устроить купание дам, в другом — мужчин.

Море в тот день было тихим, волны, набегавшие на белый песок побережья, ласково шептались. Стояла такая жара, что даже священнослужители стали заходить в воду, бродили по мокрому песку, придерживая полы своих сутан.

Элеонора первая подала пример для купания: скинув свою корону и струящиеся одеяния, оставшись в одной рубахе, герцогиня легко вошла в воду, поплыла, а ее длинные волосы тянулись за ней, как золотистые водоросли.

За ней последовали другие. Милдрэд раньше и в голову не приходило, что можно купаться в столь опасной стихии, как море. Это оказалось удивительное удовольствие! И она жалела пожилых дам, которые вынуждены были стоять в воде, ограждая и закрывая собой резвящихся купальщиц, в то время как те барахтались, ныряли, брызгались. Некоторые из женщин умели плавать, но таких было немного. А вот Элеонора уплыла так далеко, что дамы и священники на берегу подняли истошный крик, опасаясь за свою госпожу.

— Я пристрастилась плавать, еще будучи в Святой земле, — рассказывала позже герцогиня, когда они, уже переодевшись в сухие легкие одежды, расположились под натянутым тентом на коврах и складных стульях.

После дневного марша и купания у всех разыгрался аппетит, и пажи спешно вынимали из больших корзин привезенные яства. Здесь были разнообразные нормандские сыры, всевозможная зелень, зажаренные до золотистой корочки каплуньи ножки, были и морские деликатесы: мидии по-нормандски, гребешки, омары, устрицы со вкусом лесного ореха. Многие блюда были залиты вкуснейшим сметанным соусом, свежим, жирным, тающим во рту. На десерт подали пышные и сладкие пироги с запеченными яблоками и грушами, а запивали еду отменным вином, по вкусу разбавленным водой, шипучим сидром, грушевым игристым пуаре [75].

После обеда все были благодушно настроены и расслаблены. Даже до этого державшийся особняком французский посланник граф Тибо как будто повеселел. Он оказался весьма приятным молодым человеком. В небрежно распахнутой после моря свободной рубахе он устроился у ног Элеоноры и грыз яблоко, не сводя с нее веселого взгляда. Герцогиня казалась сияющей, ее роскошные медовые волосы были заколоты, как у нормандских поселянок — высоким узлом, но с ниспадавшими по спине прядями. Милдрэд вспомнила, как юный Плантагенет говорил о ней: «Она как солнце!» Саксонка была готова с ним согласиться.

И все же, несмотря на расслабленность и игривое настроение, Элеонора не забывала о своем долге. В какой-то момент она увлекла французского посла прогуляться вдоль моря, и тот пошел за ней как привязанный. Их силуэты с развевающимися волосами, в летящей по ветру светлой одежде красиво смотрелись на фоне закатного неба.

Но эта картина беспечности была лишь видимостью, ибо Элеонора вела серьезные переговоры. Милдрэд поняла это, когда граф Тибо вернулся, — он выглядел задумчивым и серьезным, а паж вскоре сообщил саксонке, что герцогиня теперь желает переговорить с ней. И если только что Милдрэд игриво забирала щетку у пытавшегося расчесать ее светлые волосы принца Гийома, при этом забавляясь ревнивыми взглядами рыцаря Реми, то теперь вдруг почувствовала волнение.

Вид у герцогини был серьезный, даже суровый. Но все она же улыбнулась, завидев морской румянец на обычно бледных щеках саксонки, ее распушенные и завившиеся в крупные локоны кудри. Взяв Милдрэд под руку, она повела ее вдоль линии прибоя и стала рассказывать последние новости. Милдрэд узнала, что за последние месяцы принц Юстас осадил две лучшие крепости на северном побережье Нормандии — Арк и Се, причем бок о бок с ним воевал средний из Плантагенетов, Жоффруа Анжу (имя Жоффруа аквитанка Элеонора произносила на южный лад — Жоффрей). Но не о Жоффрее она сейчас вела речь, хотя и посетовала, как ее супруг огорчен тем, что они с братом оказались в разных лагерях. Дело в том, что, похоже, Арк и Се не удастся удержать, так как Генрих занят в сражениях за графство Вексен с Людовиком и не может оставить занятые позиции и помочь своим осажденным вассалам. Однако у Плантагенета в плену оказались несколько видных сподвижников английского принца, среди них сам Хорса. Вот графу Тибо и поручено обсудить обмен этими пленниками. Генрих предложил Юстасу отступить от осажденных крепостей в обмен на его военачальника Хорсу и… Милдрэд Гронвудскую.

— Вы хотите отдать меня Юстасу? — ахнула Милдрэд, чувствуя, как у нее голова пошла кругом. Она даже пошатнулась, и Элеоноре пришлось ее поддержать.

— Что с вами, дитя мое? Вы словно самого сатану увидели. Успокойтесь. Пока мы не намерены соглашаться с условиями Юстаса, да и освободить Хорсу для него сейчас важнее, чем вернуть вас. Ибо он откуда-то знает, что вы в Кане живете скорее как наша гостья, а не узница. Отсюда мой вопрос: откуда Юстас узнал об этом? Кто его оповещает?

— Ну уж никак не я, — молвила Милдрэд, глядя, как лучи закатного солнца золотят воды моря. Они были столь яркими, что от их блеска на ее глазах появились слезы. Или это были слезы облегчения?

И Милдрэд стала уверять, что с момента своего пленения не имеет связи с принцем Юстасом и даже счастлива, что так сложилось.

— Но ведь Юстас Английский обещает вам высокое положение, почет и… как ходит молва, хочет однажды сделать вас королевой Англии… Это ли не повод, чтобы вернуться к нему?

И так как Милдрэд не ответила, герцогиня сухо сказала, что пусть миледи не надеется на это. Пока Юстас нуждается в поддержке Людовика Французского, он не подумает поднимать вопрос о разводе с Констанцией. И, видя, что та продолжает отмалчиваться, герцогиня неожиданно сообщила ей про Авису. Дескать, ей стало ведомо, что сия женщина уехала из Глочестера, однако весьма неплохо устроилась с сыном в Южном Уэльсе. И насколько известно Элеоноре, рядом с ней нет никого, кто бы мог походить на ее супруга.

— Возможно, так она скрывает свой брак, чтобы и в дальнейшем получать деньги на содержание сына, — предположила заинтересованная Милдрэд. — Но в любом случае я сама присутствовала на ее венчании с рыцарем Артуром ле Бретоном. О, что вы, мадам! — воскликнула Милдрэд, когда Элеонора вдруг резко сжала ей руку.

Лицо герцогини неожиданно стало напряженным, почти злым.

— Что вы сказали? Артур ле Бретон? Госпитальер Артур ле Бретон? Быть такого не может!

Она вдруг оставила Милдрэд и, резко развернувшись, пошла прочь. Потом так же быстро вернулась.

— Если я правильно понимаю, то ранее мы с вами разговаривали о неком Артуре из Шрусбери, которого одно время приблизил к себе Анри Плантагенет. Почему же теперь вы сказали о нем как об Артуре ле Бретоне?

— Это долгая история, — печально улыбнулась Милдрэд.

— Но мы никуда не спешим, — с нажимом произнесла герцогиня. — Расскажите мне все. С самого начала.

И Милдрэд поведала ей о бродяге, который некогда сопровождал ее по тревожным дорогам Англии.

— Кому он служил? — тут же спросила Элеонора.

Милдрэд пожала плечами. Да никому. Так ей кажется… Хотя сейчас она ни в чем не уверена. Знает только, что упомянутый Артур одно время находился в услужении у графа Херефордского. Потом добился благосклонности принца Плантагенета.

— Как вышло, что мой Анри доверился этому человеку и поныне вспоминает его только с хорошей стороны? А ведь моего мужа доверчивым не назовешь.

Милдрэд продолжила свой рассказ.

Наплывали сумерки, со стороны, где оставалась свита, долетал перезвон струн и взрывы хохота. Один раз герцогиню окликнули, но она не отреагировала, правда, и не была против, когда услужливые рыцари принесли ей и Милдрэд пару складных стульев и легкие вязаные шали, — с приходом вечера морской бриз стал прохладным.

Элеонора не сводила с саксонки глаз, слушая, как Артур, прознав, что Хорса с горсткой головорезов готовится напасть на возвращавшегося с малой свитой Плантагенета, решил помочь ему. Элеонора уточнила, как юноша помог принцу и кому сообщил о нападении? Никому, отвечала Милдрэд. И вдруг события тех дней так ясно встали перед ее глазами, что она подумала: «А в самом деле, что вынудило Артура рисковать собой ради чужого принца?» И все же он пошел на это, считая, что оставаться в стороне бесчестно, если можешь прийти на помощь. Самонадеянный безумец…

Милдрэд не заметила, каким неожиданно нежным тоном произнесла это и как странно посмотрела на нее в сгущающихся сумерках Элеонора. И такой же напряженный блеск был в ее глазах, когда Милдрэд поведала, что Артур поначалу отказывался от попыток Генриха отблагодарить его, а потом согласился.

— Почему же передумал? — строго спросила Элеонора.

Милдрэд замялась. Она не хотела говорить, что полюбила этого безродного парня… и сама просила его пойти на службу, чтобы он мог возвыситься… ради нее. Поэтому она осторожно заговорила об ином: о том, как они встретились позже в Лондоне и он уже назывался Артур ле Бретон и носил черное с белым крестом одеяние госпитальера.

Были ли с ним какие-то документы? Ссылался ли он на какие-то поручения? Милдрэд об этом ничего не знала. Просто они с отцом приняли госпитальера в своем замке, что, как потом выяснилось, оказалось роковой ошибкой. Ибо на замок напал принц Юстас, которому необходимо было схватить оного госпитальера. Он считал, что тот шпион императрицы Матильды, а так оно было или нет, Милдрэд не могла с уверенностью сказать. Ибо сама уже запуталась. Раньше она верила Артуру, а он оказался лжецом. Так что…

Повествуя о печальных событиях, Милдрэд постаралась не коснуться истории о сватовстве к ней Артура — ей было горько и стыдно признать, как она обманулась. А отчего же она не выдала родным, что госпитальер тот самый бродяга, который служил Генриху? Милдрэд отвечала уклончиво: мало ли что произошло за это время с Артуром. Может, он и впрямь стал членом ордена Святого Иоанна.

— Чушь! — резко прервала Элеонора, и в голосе ее звучал плохо скрытый гнев. — Вы что-то недоговариваете, моя милая. Ибо как мог какой-то английский бродяга стать рыцарем ордена иоаннитов, если туда принимают только людей благородной крови, а не английских бродяг?

В том, как она это произнесла — «английский бродяга», — было столько презрения, что Милдрэд только ниже склонила голову. Эта женщина была рождена повелевать и править, смотреть на подданных свысока, и саксонка не могла ей сознаться в том предосудительном попустительстве, с каким сама поддерживала ложь Артура, потеряв тогда и голову, и сердце… и честь от любви к безродному. И она отвечала герцогине столь путано и сбивчиво, что Элеонора поняла: саксонка лжет. Это рассердило герцогиню. Она резко повернулась и ушла. Милдрэд стало даже стыдно. Элеонора Аквитанская, с ее приветливостью и благосклонностью, не заслуживала такой скрытности. Однако Милдрэд уже отметила, что Элеонора умеет играть людскими душами, их доверием и расположением. Она — прекрасная правительница и преданная жена, но никак не человек, которому бы Милдрэд хотела исповедаться, рассказав о своей поруганной любви…

Поэтому Милдрэд не сильно огорчилась, когда заметила, что Элеонора охладела к ней. К тому же вскоре герцогиню отвлекли иные заботы: в Кан прибыла ее грозная свекровь, императрица Матильда.

Милдрэд с детства была наслышана об этой женщине. В свои годы воинственная Матильда была бодрой и статной. А еще Милдрэд отметила, как они похожи с Генрихом, — то же округлое лицо с волевым подбородком, те же рыжевато-каштановые волосы и широко посаженные светло-серые глаза, резко темневшие, если что-то приходилось ей не по душе. А не по душе ей пришлась как раз поездка невестки к морю.

— Вы ведь особа королевского положения, — говорила она Элеоноре, — вы должны чтить свой сан и думать прежде всего о ребенке, которого понесли по милости Неба. А вы разъезжаете по округе и даже, как мне сообщили, заплываете в море. А если бы вы потеряли дитя?

— Я бы зачала нового, — с улыбкой отвечала ей эта тридцатилетняя женщина с девчоночьим смехом и грацией нерожавшей девушки. — И я не королева, осмелюсь напомнить. И счастлива этим! Правда, уверена, что ваш сын однажды наденет на мою голову королевскую корону.

Суровое лицо Матильды смягчилось от этих слов, и она ласково взяла невестку под руку. Они о чем-то долго разговаривали, и Милдрэд один раз даже расслышала имя Артура ле Бретона. Похоже, это заинтересовало императрицу, и она внимательно посмотрела в сторону саксонки, на какую ей указывала невестка.

Позже, когда юный Гийом прогуливался с Милдрэд в саду, он сказал, что его матушка очень рада, что Генрих увел жену у короля Людовика, приданое которой составляло ни много, ни мало половину Франции!

— Матушка всегда очень любила Генриха, она внушала ему, что он должен получить ее наследство в Англии, — говорил младший из сыновей Матильды. — И Генрих поклялся, что не успокоится, пока это не произойдет. Поэтому все надежды матушки связаны с ее любимцем. Ведь они так похожи! Это я и Жоффруа уродились в отца, а Генрих — явное подобие нашей матушки. Отец перед смертью хотел, чтобы именно к Жоффруа перешло Анжуйское графство. Нормандия — Генриху, Анжу — Жоффруа. Однако матушка постаралась, чтобы все получил Генрих, дабы у него было достаточно сил для завоевания Англии. Ну а обиженный Жоффруа теперь сражается на стороне наших врагов, так как Людовик пообещал помочь вернуть ему анжуйское графство. Но тут Жоффруа не прав, ведь Людовик — недруг нашего дома, а Генрих рано или поздно отдал бы под руку Жоффруа графство Анжу.

— А что бы вы хотели для себя, мой славный Гийом? — спросила Милдрэд. И увидела, как горят устремленные на нее глаза этого восторженного юноши.

— Я бы хотел любви! Потому что не земли и не подданные, а только любовь приносит душе настоящую благость. И если бы вы, прекрасная дама, были немного добрее ко мне… Уж если вы стали возлюбленной принца Англии, то не могли бы и ко мне питать некоторую…

— Не могла бы! — отрезала Милдрэд.

— Даже если я переговорю с матушкой, что хотел бы видеть вас своей супругой? Мне ведь и впрямь ничего не надо, только бы чувствовать радость с той, которую избрала моя душа.

Гийом был мечтателем. Поэтому старшие братья так легко отодвинули его на задний план в своей борьбе за власть.

Милдрэд постаралась отвлечь младшего Плантагенета вопросом, что ему известно о неком Артуре ле Бретоне. Ответ сходился с тем, что ранее говорил ей Юстас: это рыцарь-госпитальер, бретонец, которому покровительствовала Матильда Анжуйская. Она вообще оказывает всяческое содействие иоаннитам, и Милдрэд могла видеть одетых в черное с крестами рыцарей в ее свите. А Артур ле Бретон был едва ли не поверенным императрицы и больше времени проводил при ее дворе, нежели в Доме ордена. Однажды Матильда услала своего любимчика с поручением, и больше о нем никто не слышал. И это очень огорчает Матильду.

Вечером у себя в башне Пушто Милдрэд смогла все это обдумать. Похоже, что Юстас имел основания охотиться на этого госпитальера, хотя ошибочно принял за него самозванца. Однако где же сам Артур ле Бретон? И где ее Артур? О нем ничего не известно, даже с Ависой его как будто нет.

Милдрэд вдруг поняла, что вместо обычного пренебрежения к Артуру испытывает тревогу за него. Однако это ни к чему. Где бы ни был этот плут, он всегда выкрутится. И Милдрэд отправилась в зал, чтобы послушать, о чем рассказывает собравшимся своим музыкальным голосом Элеонора.

Это была древнегреческая легенда о некой Ниобее. Элеонора, прекрасно образованная, знала много необычных сказаний, и сейчас поведала слушателям историю Ниобеи, имевшей множество детей — десять сыновей и столько же дочерей. Все они были пригожими и здоровыми, и мать гордилась ими настолько, что стала насмехаться над богиней Лето, родившей всего двоих — Аполлона и Артемиду. И тогда разгневанные Аполлон и Артемида сразили стрелами всех детей возгордившейся смертной: Аполлон убил юношей, Артемида — девушек. А потрясенная Ниобея от горя превратилась в камень, только из ее каменных глаз продолжали бежать нескончаемые слезы.

Элеонора умела преподнести историю так, что слушатели не оставались безучастными. Вот и теперь дамы заплакали, а мужчины стали рассуждать о том, как люди могли поклоняться столь жестоким богам и какое счастье, что в мир пришел Спаситель, учивший милосердию. Милдрэд тоже заволновалась. И невольно задумалась о своем сыне Вильяме. Она так давно не имела о нем вестей! В последний раз она видела мальчика год назад, когда пришла проститься с ним перед отъездом из Винчестера. Тогда малыш, только накормленный и всем довольный, лежал в кроватке, что-то лопотал и сучил ножками. Он показался Милдрэд таким очаровательным… Но она не стала проявлять к нему нежность, так как рядом находился Юстас, а она при нем всячески выказывала пренебрежение к их сыну, хотя тайком справлялась о малыше и была довольна, что он такой здоровенький и крепкий. Но в основном это был всеми оставленный, никому не нужный ребенок…

Проходили дни, лето сменилось осенью. Жара спала, хотя по-прежнему светило неяркое нормандское солнце, а в воздухе ощущался кисло-сладкий аромат яблок, превращавшихся под прессами давилен в игристый сидр. При дворе шли забавные суды любви, все были в кого-то влюблены, за кем-то ухаживали, непременно страдая, ибо, как пелось в песнях трубадуров, истинная любовь расцветает только вместе с сердечными переживаниями. Императрица Матильда находила это легкомысленным и вскоре уехала, и Элеонора, хотя и была дружна со свекровью, почувствовала с ее отбытием облегчение.

— Как часто люди забывают, какими были в молодости! — говорила эта вечно юная правительница. — А ведь знаете, я слышала, что наша императрица не только враждовать с мужем умела.

При этом Элеонора оглянулась, стараясь, чтобы ее слова не слышал Гийом Плантагенет. Но у юноши сейчас были иные заботы: было решено, что он поедет на переговоры с Жоффруа, дабы склонить того примириться с Генрихом. И вот, убедившись, что Гийома нет, Элеонора поведала, что некогда и ее воинственная свекровь любила.

— Говорят, что она была увлечена красивым крестоносцем, ввела его в свою свиту и даже… Ах, прости мне Дева Мария, если я лгу, но поговаривали, что мадам Матильда родила от него незаконнорожденного ребенка. Судьба младенца мне неизвестна, но, скорее всего, он скончался, ибо граф Анжуйский был не тем человеком, который оставил бы бастарда в живых. Да и позже граф не отозвался на призывы супруги из Англии прийти ей на помощь, потому что узнал, что и там Матильда завела любовника, — ее сердце покорил некий Брайан Фиц Каунт. Матильда доверила ему одну из своих цитаделей, Уоллингфордский замок, и говорят, что влюбленный рыцарь по сей день удерживает его, ибо поклялся императрице, что ее враг Стефан никогда не вступит под арку сей крепости победителем. Так ли я говорю, миледи?

В последнее время недовольство Элеоноры саксонкой как будто прошло, она вновь приблизила ее к себе и даже попросила быть понежнее с Гийомом, поскольку тот очень страдает от предстоящей разлуки. Насколько она должна быть нежной, Милдрэд не уточняла, но растрогалась, когда при прощании юный анжуйский принц разразился слезами и сказал, что полюбил ее и никогда не забудет.

Отбыл из Кана и Тибо граф Шартрский. Перед отъездом он неожиданно справился у Милдрэд, не велит ли она кланяться его кузену Юстасу? Она ничего не ответила и демонстративно удалилась под руку с Реми де Гурне.

Однако и Реми должен был вскоре уезжать. Его пребывание в Кане затянулось, но теперь Генрих требовал его к себе. Что ж, еще одно прощание. Война продолжалась, стало известно, что крепости Се и Арк все же сдались Юстасу, а Генрих застрял в Вексене и ведет с королем Луи переговоры. Герцогиня Элеонора всегда живо интересовалась вестями о своем юном супруге, с которым она рассталась вскоре после свадьбы и очень по нему скучала. Но утешалась сознанием, что носит его ребенка, которого, по слухам, понесла едва ли не с первой брачной ночи. Если не до нее… Страсть этих двоих словно соответствовала всем томительным любовным песням с их страданиями, разлуками и жаждой встречи. А что Элеонора ее жаждала, можно было прочитать по ее туманившимся глазам, когда она всматривалась вдаль, словно надеясь, что в один прекрасный момент там покажется ее Анри. И что-то негромко шептала, как будто поверяя ветру свои признания в любви, дабы он отнес их ее неспокойному юному супругу.

Похоже, ветер выполнил ее поручение, ибо в начале октября Генрих явился в Кан собственной персоной. И надолго заперся в опочивальне с супругой.

Они не знали, когда засыпали, утомленные любовью, и когда просыпались, чтобы вновь потянуться друг к другу. Порой Генрих приоткрывал двери и принимал у услужливого пажа поднос с яствами и напитками, садился на ложе подле разметавшейся на постели жены, кормил ее сладкими персиками, улыбался и опять начинал целовать в сладкие пухлые уста. Он соскучился по ней, был ненасытен, и Элеоноре это нравилось. Наконец-то у нее такой супруг, о каком она мечтала, — сильный, неутомимый, мужественный, умный, предприимчивый. Он совсем не похож на святошу Людовика, которого она покинула, не сожалея даже об утраченной короне. Но и тут она не много потеряла, поскольку верила, что ее упорный и дерзкий Генрих однажды станет венценосцем. И она поможет ему в этом. Вот почему в перерывах между страстью они разговаривали о политике.

— Король Франции готов пойти на уступки, — сообщил Генрих жене, медовая головка которой покоилась на его сильном плече. — Ты же знаешь Луи, он не воин, он больше монах, и строительство собора в Сен-Дени волнует его куда больше, чем то, захватим мы Вексен или нет.

— А ты захватишь?

Генрих предпочел не отвечать, зато развеселил супругу сообщением, что новая жена Луи Констанция Кастильская уже в тягости.

— Вот это да! — смеялась своим озорным смехом бывшая королева Франции. — Похоже, мы с Луи наперегонки стараемся подарить своим владениям наследника.

Генрих серьезно посмотрел на нее.

— И в этой гонке первой будешь ты. — Он провел рукой по ее уже заметно выпуклому животу. — Ты родишь мне сына. У меня рождаются только сыновья! — добавил он с важностью.

Эти его слова кое о чем напомнили Элеоноре, и она сказала, что в положенное время отправила деньги для его бастарда некой Ависе. Сия особа ныне переехала в Уэльс, где хорошо устроилась и даже вышла замуж за того славного парня Артура из Шрусбери, о котором некогда ей столько рассказывал Генрих.

Плантагенет был удивлен и несколько раз переспрашивал, откуда у нее такие вести. От Милдрэд Гронвудской? Странно. И эта леди сама присутствовала на венчании Ависы и Артура? Еще более странно. Насколько помнит Генрих, Милдрэд Гронвудская и Артур были влюбленными. Но Милдрэд была знатной леди, и простолюдин Артур был готов и в ад спуститься, только бы возвыситься и получить право просить ее руки.

— Почему ты в нем так уверен? — вкрадчиво спросила Элеонора.

Генрих не мог ей ответить. Просто он чувствовал, что Артур — честный парень. Когда-то он спас Генриха, но ничего не попросил в награду, а позже, согласившись войти в его окружение, служил верой и правдой, чем иные благородные рыцари не могут похвалиться. У этого Артура были свои понятия о чести, он бы никогда не женился на такой, как Ависа, и для него существовала одна Милдрэд Гронвудская. И если он потерял ее…

— Если он потерял ее, — не сдержавшись, перебила его Элеонора, — если понял, что ничего не добьется от нее, то почему бы ему было не сойтись с иной женщиной, красивой и состоятельной? О, милый мой, ты прислал сюда эту саксонку, желая, чтобы я разобралась с ней, однако, видит Бог, она так и осталась для меня загадкой: то скрытная и отстраненная, то отнюдь не прочь пофлиртовать с твоим братом Гийомом, какого влюбила в себя без памяти… Да, ей нравится пленять мужчин, она хороша собой, знатна и может рассчитывать на хорошую партию. Куда лучшую, чем быть любовницей уродливого Юстаса. А тут такая легкая добыча, как твой братец, — милый, высокородный, но… Прости, Анри, однако твой младший брат не очень умен и по-детски доверчив. Мне даже пришлось приказать Реми присматривать за ним и Милдрэд. А так как и Реми влюбился в белокурую англичанку, то он уж следил за ними лучше сторожевого пса. Но о чем это мы? Разве тебе так важно все это?

— Я думал, она что-то знает про Артура, — задумчиво произнес Генрих и потер кулаком сильный подбородок. — Клянусь Богом, почему-то мне очень хочется разыскать этого парня.

Элеонора с нежностью смотрела на мужа. Похоже, перед встречей с ней Генрих приказал себя побрить, но, видимо, брадобрей попался неумелый, и на подбородке Генриха виднелось несколько легких порезов. Это умиляло Элеонору.

— Любовь моя, у меня есть некоторые новости для тебя об этом парне. Но опасаюсь, что они тебя не сильно порадуют.

И она поведала, что Артур из Шрусбери стал по какой-то причине называться Артуром ле Бретоном.

Это его и впрямь расстроило. Более того — разгневало.

— Я не верю в это! — воскликнул Генрих. Закутавшись в простыню, как в накидку, он соскочил с ложа и заметался между легкими скамеечками и вазами с цветами. — Этот парень не предал бы меня! А Артур ле Бретон… У них с моим Артуром схожи только имена. Рыцарь ле Бретон совсем иной человек, он поверенный моей матери, некогда отбывший по ее поручению в Англию.

— Я знаю, — прервала его Элеонора.

Она тоже спрыгнула с постели и запахнулась в свое блестящее одеяние китайского шелка.

— Матильда послала в Англию госпитальера, ибо его присутствие там ни у кого бы не вызвало подозрений. Ездит орденский брат, собирает пожертвования на свой орден. Но на деле иоаннит занимался совсем иным делом. Мы с тобой знаем каким. Как и знаем, что Артур ле Бретон неожиданно исчез. А с ним исчез и некий немаловажный документ с подписями и печатями. Матильда мне рассказывала, какой страх это вызвало среди лордов, обязавшихся перейти на сторону анжуйцев. Они опасались, что свиток мог попасть к Стефану. Однако все оставалось спокойно. Ни одна голова не пострадала, никого из верховных лордов не обвинили в измене. Зато сами лорды пребывали в страхе, они затаились, а при короле или его сыне выявляли полную покорность. И мы даже не знали, на кого можем рассчитывать, — настолько возросла их преданность Стефану Блуаскому. Не знаем мы этого и теперь. Ибо пока список не будет найден… Думаю, никто из них не решится открыто проявить к нам привязанность из опасения, что иные тут же предадут его и тем самым вернут монаршью милость.

— Ну, не совсем так, — ответил Генрих.

Ему нравились ум и рассудительность супруги. Истинная королева! И однажды он сделает ее таковой!

Сейчас же Генрих просто усадил жену к себе на колени и стал объяснять.

Действительно, пропавший список принес им немало вреда. Но время-то идет, о нем стали забывать. Да и положение в Англии за эти два года заметно изменилось. Сейчас там вроде как мир, но, по сути, анархия: нет единого правления, каждый вельможа чувствует себя владыкой в своих землях, но не уверен в спокойствии своего существования, так как любой сосед может начать с ним войну. В итоге бароны устали от нескончаемых войн, не приносящих ничего, кроме очередных кровопролитий.

Казалось бы, Стефан должен навести порядок в королевстве, особенно теперь, пока его основной враг Генрих занят войнами на континенте. Но Стефан постарел и устал вести нескончаемую войну за корону, устал подозревать любого в измене, и ничто в нем уже не напоминает того рыцарственного короля, который покорял вельмож своей открытостью и обаянием. Если еще взять в расчет постоянные стычки Стефана с духовенством, то можно сказать, что в Англии сейчас мало кто надеется на короля и его мудрое правление: он всем надоел как своими приступами лености и скорби, так и неожиданными активными действиями, скорее неразумными, чем способными к чему-то привести. Со смертью королевы Мод он стал непредсказуем и все больше попадает под влияние Юстаса. Но этот рябой принц и раньше никогда не был блестящей надеждой Англии. Церковь категорически против его вступления на престол, и даже саксы, которых он одно время обнадежил, теперь уже мало ратуют за него, так как Юстас предпочел отправлять их проливать кровь за море, тогда как в самом королевстве полный беспорядок.

— Представь, Элеонора, — говорил Генрих, не выпуская ее из объятий, но словно забыв, какую красавицу держит в руках, — представь, ко мне из Англии даже приезжал мой дядюшка Реджинальд Корнуолл, а это один из самых нерешительных и трусливых лордов. И все же он явился, чтобы просить меня вернуться, и даже уверял, что многие встанут на мою сторону.

— Но ты не можешь так просто оставить войну тут, в твоих землях, ради надежды завоевать королевство за морем.

Генрих повернулся к ней и чмокнул в нос.

— Умница моя. Ты все правильно понимаешь… кроме одного. Твой муж готов отложить неинтересную партию ради более заманчивой. И уж поверь, я приехал к тебе, когда положение дел изменилось и можно позволить себе передохнуть.

Он встал и подошел к большому окну. Генрих не услышал, как вздохнула супруга: а она-то верила, что он приехал, истосковавшись по ней. Однако Элеонора была правительницей, и вскоре душевные порывы отступили перед тем, что задумал ее муж. Он сказал, что намерен прекратить войны в Нормандии ради Англии. И для этого заключил мир с Людовиком Французским. Конечно, для этого ему пришлось уступить ряд ранее завоеванных владений — Жизор, Нофль, Дангю, да еще и отказаться от притязаний на Вексенское графство. Но теперь у него развязаны руки, и он может готовиться к высадке в Англию.

— Однако ты забываешь о Юстасе, — заметила Элеонора. — Этот принц не таков, чтобы не наделать тебе неприятностей. Он будет драться до конца.

— Юстас глуп, — хмыкнул Плантагенет. — Да, он захватил Се и Арк. Но теперь он, по сути, в изоляции. Ему мог помочь Людовик — я устранил его путем нашего договора. Юстас мог рассчитывать на Валерана де Мелена, но после того разбоя, какой учинили войска принца во владениях графа, тот и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь ему. Остается только мой братец Жоффруа. Он пока самый верный союзник Юстаса. Но и тут английский принц совершил промах.

Генрих повернулся к Элеоноре и улыбнулся. Сказал, что наконец-то узнал, кто сообщал Юстасу сведения о Милдрэд: его недалекий братишка Гийом! Оказывается, младший Плантагенет все это время не переставал вести переписку с Жоффруа, которому и сообщил, что хочет обручиться с пребывающей в Кане английской красавицей. Жоффруа счел это забавным и рассказал Юстасу. И тот словно ополоумел — иначе это не назовешь. Мало того, что он в ярости ударил Жоффруа об стену, так еще велел заковать его и бросить в подземелье. После чего прислал Генриху известие, что готов обменять среднего Плантагенета на саксонку. Таким образом Юстас лишился последней поддержки на континенте и вскоре вынужден будет оставить все завоеванные крепости и убираться за море.

— Итак, в ближайшее время я ожидаю встречи с изменником Жоффруа, — потирая руки, сказал Генрих. — И, надеюсь, наконец-то мы решим наши семейные споры!

— А когда ты прикажешь отправить к Юстасу леди Милдрэд? — спросила Элеонора.

В ее голосе было нечто привлекшее внимание Генриха. И он выслушал ее соображения о том, что англичанка панически боится Юстаса, — и это не мудрено, поскольку она стала добычей принца, захватившего замок ее отца и получившего саму Милдрэд в качестве завоеванного трофея. Элеонора еще не забыла, какой ледяной, словно отрешенной от всего была саксонка по прибытии в Кан. За эти месяцы она заметно ожила, стала веселой. Но по-прежнему вздрагивает всякий раз, когда при ней упоминают о Юстасе Английском.

— Я не знал, что Милдрэд попала к Юстасу таким образом. — Генрих почесал затылок, взлохматив свои короткие рыжеватые волосы. — А ведь помню, что и ранее она всячески избегала и боялась сына Стефана. Это было давно, еще когда она оказала мне услугу и я был ее должником. Ее и Артура. И с тех пор мы не виделись. Вот я и решил, что с течением времени Милдрэд сменила гнев на милость, а возможность войти в королевскую семью стала для нее всего важнее. Ведь поговаривают, будто Констанция не годится на роль королевы, а такая женщина, как Милдрэд Гронвудская… да еще родившая Юстасу сына… Поэтому я подумал, что она старается возвыситься, используя любовь наследника трона. И при встрече был с ней груб. Что же мне теперь делать?

— То, что и должен, — коротко и твердо произнесла Элеонора. — И если тебя смущает встреча с сей несчастной леди, то я сама готова сообщить ей о необходимости вернуться к Юстасу.

Генрих как будто перевел дух и благодарно поцеловал руку жене. Она же решила, что и впрямь ее мужу не стоит встречаться с излишне пригожей англичанкой, особенно учитывая его раскаяние и воспоминания о прошлых добрых отношениях. Ибо если сама Элеонора просто сочувствует англичанке, то неравнодушный к слезам красавиц Генрих может уступить ее мольбам. А для их планов это невыгодно!

Когда Милдрэд узнала, что ее отправляют к Юстасу, она и слова не могла вымолвить в ответ. Внутри вдруг образовалась дрожащая пустота и появилось ощущение, что все рушится и ее ждет непоправимая беда.

Она стояла перед герцогиней Элеонорой, смотрела на нее… и словно не видела. У нее опять появилось головокружение, она пошатнулась, но на этот раз Элеонора не поддержала ее.

Милдрэд вдруг опустилась на колени.

— Мадам, молю, не делайте этого! Заклинаю вас!..

— Возьмите себя в руки, сударыня, — резко рванула ее герцогиня, вынуждая подняться. — И не притворяйтесь. Я наблюдала за вами и поняла, что вы не так просты. И если уж вам столько горя принес сын короля Стефана, если вы так ненавидите его… Боритесь! Отомстите за все зло, какое он вам причинил.

— Вы не понимаете, мадам, — отозвалась Милдрэд глухим голосом. — Невозможно мстить тому, кто так тебя любит. Его любовь губит меня, но и обезоруживает.

— Глупости! Некогда меня любил сам король Франции, но я превратила эту любовь в неприязнь и смогла освободиться. Вы же… Да уже одно то, что Юстас бесчестит вас, оставаясь мужем жалкой Констанции, — разве это не повод для того, чтобы превратить его жизнь в ад своими обидами, своим дурным нравом, своей неприступностью?

Милдрэд посмотрела бесцветным взором на Элеонору. Как же много она не знала! Не знала, каков Юстас, которого и отдаленно нельзя сравнить с Людовиком, искренне верующим человеком. Юстас же был сам сатана, он признавал только злую силу и свои желания. Все остальное не замечал.

Элеонора вдруг приблизилась и взяла ее руки в свои.

— К чему этот жалкий вид? Ведь вы красивы, умны, у вас на все есть свое мнение. Если же вы сломались, значит, всегда были слабой. А удел слабых — подчиняться. Что ж, терпите и дальше. Хотя вы бы многое смогли, если бы перестали жалеть себя. У принца Юстаса масса врагов, вы знаете, какие интриги плетутся вокруг него, но предпочитаете только наблюдать. Это ваш выбор. И если вы так смиренно признали себя жертвой, то, вероятно, вам так удобнее!

Милдрэд промолчала. Увы, нет ничего более легкого, чем давать советы. Особенно имея такое положение, такую власть, как у Элеоноры Аквитанской. Эта женщина всегда была защищенной. А у Милдрэд не было никого.

Об этом и думала саксонка, когда в туманное утро садилась на корабль близ устья реки Орн. Было начало ноября, все вокруг затянуло туманом, так что корабельщики не решались отходить далеко в море и неспешно двигались вдоль берега, борясь с приливом, который то и дело разворачивал корабль.

Такой же туман был и в нормандском Фекане, где через несколько дней они бросили якорь. Милдрэд стояла, вцепившись в борт, и наблюдала, как из тумана возникает темный силуэт в развевающемся плаще, как он приближается, поднимается по сходням на корабль. Она не видела его лица под надвинутым капюшоном, но чувствовала его тяжелый взгляд. Чудовище из ее ночных кошмаров…

Милдрэд потеряла сознание еще до того, как он успел заключить ее в объятия.

Глава 15

Март 1153 года

Весеннее утро в Лондоне было великолепно! Щебет птиц, легкий туман над Темзой, гудки рожков на баржах; на склонявшихся к воде деревьях уже развернулись маленькие нежные листочки, а над головой светлело небо, по которому легкий, но упорный ветер гнал белые облачка, похожие на спутанные мотки английской шерсти. Чудесно!

Об этом думал рыцарь, который стоял на носу плывущей по водам длинной ладьи и жадно вглядывался в представшую перед ним картину. Собой рыцарь был привлекателен — высокий, широкоплечий, с длинной гривой густых черных волос и заметно смуглее англичан: такой цвет кожи бывает у тех, кто долгое время провел под палящими лучами южного солнца. Он и впрямь походил на приезжего. Под его белой коттой виднелась кольчуга из мелких колец, столь прекрасной работы, что можно было различить, как по ее звеньям пробегают блики света, обрисовывая мускулы рыцаря, а на его белом плаще был нашит алый крест.

— А мост через Темзу еще не построили, — сказал он стоявшему рядом крепкому мужчине в простеганной куртке и кольчужном капюшоне. — Когда я был тут последний раз, шли разговоры, что король Стефан собирается возобновить строительство лондонского моста. Похоже, все руки не доходят.

— Давно вы тут были, сэр Артур? — отозвался его спутник с заметным иноземным выговором.

— Более двух с половиной лет назад. Давно.

Они как раз проплывали мимо Тауэра. Когда Вильгельм Завоеватель только начал возводить эту непривычную для Англии огромную цитадель, она внушала лондонцам страх и ненависть. Теперь же они с ней свыклись и даже гордились этой внушительной громадой с башнями, куртинами, бастионами, а также окружающими Тауэр широкими рвами, где нынче с удочками сидели местные мальчишки. Артур и его спутники тоже не могли отвести взор от этих серых гладких стен, гордо возносившихся над округой. Они видели развевающееся наверху знамя, отблески утреннего солнца на касках стражников на зубчатых парапетах, рассматривали округлые арки верхних этажей, обрамлявших прорубленные в моще стен окна. В одном из них Артур заметил мелькнувшее светлое покрывало женщины и неизвестно почему вдруг ощутил беспокойство. Но заставил себя отвлечься, вновь смотрел на снующих по берегу людей, на высившиеся за стеной Сити колокольни церквей, на легкие, как вуаль, дымки от очагов на фоне светлого неба.

— Вон круглая башня Темпла! — радостно указал он. — И, провалиться мне на этом месте, если нас не встречают!

Приблизившись к набережной Темпла, корабельщики спешно спустили парус, гребцы подняли весла на борт, только кормчий еще орудовал большим веслом, направляя судно. Артур сделал взмах, и три следовавших за первой ладьей судна тоже приготовились пристать к берегу. Артур привел в лондонский Темпл корабли с грузом, он загодя послал вестового с сообщением, и теперь навстречу им вышел сам сенешаль Ричард Гастингс.

Наконец корабль уткнулся в покрытые водорослями бревна пристани, один из матросов спрыгнул на причал с просмоленной веревкой в руках, на берегу ему помогли пришвартовать корабль и опустили сходни. Артур сошел с корабля как истинный рыцарь-тамплиер: его белый плащ с алым крестом развевался на ветру, позвякивали звенья кольчуги, рука небрежно покоилась на рукояти меча.

— Сэр Ричард Гастингс, — он почтительно склонился, — да пребудет с вами милость Господня.

— И с вами, паладин [76].

Они шагнули друг к другу и обменялись крепким рукопожатием.

— Вам повезло с погодой, друг мой, — улыбаясь, заметил Гастингс. — Я не припомню более сырой и дождливой весны, а тут словно по милости Небес такое солнце!

— Сырая, дождливая весна! — мечтательно повторил Артур. — Господь свидетель, что может быть заманчивее для человека, который столько времени изнывал в жарких песках Леванта!

Артуру полагалось проследить за выгрузкой товаров, но сенешаль Гастингс сказал, что поставит тут опытного человека, и они задержались только для того, чтобы посмотреть, как по сходням с одного из кораблей ведут красивого коня рыцаря. Это был прекрасный, серый в яблоках жеребец с явной примесью арабской породы: легкая светлая грива и хвост на излете, красивый изгиб холки, узкая благородная голова. И никаких тебе мохнатых щеток у мощных копыт, низкого крупа и широченной груди рыцарского коня. Это была явно скаковая лошадь, и в Англии такие стоили неимоверно дорого.

— Вижу, сэр Артур, вы вернулись из Святой земли небедным человеком, — заметил Гастингс, разглядывая прекрасное животное. — Хотя с вашими-то способностями… Признаюсь, я безмерно рад, что вы стали рыцарем ордена Храма.

— Но только на время. Я сам настоял на этом, когда проходил обряд посвящения от самого Великого магистра Бернара де Тремеле. Он счел меня достойным братства, однако я всегда помнил, что у меня есть незавершенные дела в Англии. И вернулся, когда обговоренный мною срок службы подошел к концу. Но как-то неудобно было расставаться с плащом храмовника в море, когда рядом не было старшего по званию, который бы освободил меня от наложенных обетов.

На лице Гастингса появилось легкое разочарование. Но он ничего не сказал, зато отметил, что крестоносец произнес слово «помнил». Неужели он разобрался в своем прошлом?

Они как раз проезжали мимо круглого храма Темпла, где недавно установили стелу с изображением двух воинов на одной лошади. Артур, указав на эту эмблему рыцарей-храмовников, произнес:

— Ранее я считал, что изображение двоих всадников на коне означает бедность братства. Но, побывав в Леванте, понял иное: это знак взаимовыручки тамплиеров. Ибо только так, выручая друг друга и всем делясь, они могут быть истинной силой, способной выдержать все, с чем им приходится столкнуться в борьбе с неверными.

Да, Артур еще весь был под впечатлением своей жизни в Иерусалимском королевстве. И так как командора Осто в Темпле сейчас не было, ничто не помешало сенешалю Гастингсу по окончании дел с привезенным Артуром грузом уединиться с ним в отдельном покое.

— Святая земля — это особый край, — говорил Артур, и по его смуглому красивому лицу пробегали тени. — Я ходил по улицам Иерусалима, я молился всю ночь на Голгофе и благоговейно преклонял колени под оливами в Гефсиманском саду… однако так и не понял, почему мы должны биться за эту землю, которая отторгает нас, как, скажем, сухая палестинская почва отторгает корни наших дубов и ясеней.

— Это кощунственные речи, брат! — сурово отвечал Гастингс. — Мы охраняем от неверных город Гроба Господнего.

— Скажите это тем из христиан, какие являются владетельными особами в Леванте, но не перестают терзать эту землю своими интригами и предательством.

И он рассказал тамплиеру, убежденному в особой миссии христианских государств в Палестине, какие интриги плетутся при иерусалимском дворе, как королева Малисанда Иерусалимская и ее сын Бодуэн III живут в неприкрытой вражде, какие ссоры происходят между графами Триполи и Антиохии, как равнодушно отнеслись христианские князья к захвату графства Эдесса и ничего не сделали, чтобы выкупить графа Жоселина Эдесского. А ведь захват Эдессы позволил хлынуть на Святую землю неверным с Востока. И это в то время, когда коварный Нур-ад-Дин захватил Дамаск и объединил мусульманскую Сирию под своей властью. И пока мусульмане все больше сливаются в одну монолитную силу, христиане по-прежнему относятся друг к другу с подозрением и нетерпимостью, а новое поколение, родившееся в Леванте, считает прибывающих туда крестоносцев не борцами за святое дело, а нахлебниками, желающими поживиться за их счет.

А вот кто действительно продолжает оберегать с таким трудом завоеванное Иерусалимское королевство, так это тамплиеры и госпитальеры. Противоречия, имеющиеся между этими орденами в Европе, там отступают, ибо им приходится сражаться плечом к плечу. Перед их силой и сплоченностью неверные отступают, считаются с ними и чтят их как достойных противников. Но в этих войнах гибнет слишком много крестоносцев, и требуются все новые и новые отряды, дабы удерживать завоевания, а в Европе, как понял Артур, уже давно угас пыл крестовых походов, всех волнуют их собственные проблемы. И однажды может случиться…

— О, молчите! — взволнованно прервал Артура сенешаль. — Ради самой христианской веры, не надрывайте мне душу!

Он был в полном замешательстве, но тут зазвонил колокол, и оба рыцаря отправились в церковь. Причем во время мессы Артур видел, в каком состоянии Гастингс, как смутили тамплиера его речи, поэтому, когда они вернулись к беседе, он постарался сменить тему, попросив поведать о событиях в Англии.

— Но разве вы не утомлены? — заметил сенешаль. — Долгая дорога, хлопоты дня, да и время уже позднее.

— Ничего, — усмехнулся своей прежней, по-мальчишески светлой улыбкой Артур. — Пара бокалов сладкого кипрского вина, какое я привез вам, — и я готов слушать новости хоть до утра. Пока же мне лишь известно, что неугомонный Плантагенет опять с войсками высадился в Англии.

— Это так. — Сенешаль вздохнул и зажег свечи. — Генрих высадился на южном побережье в начале этого года, и его даже не задержало рождение сына. Как раз перед этим супруга подарила ему первенца, названного Вильгельмом. Гм, похоже, все сейчас стремятся дать своим отпрыскам это имя, очевидно надеясь, что, став тезками великого Завоевателя, их дети поднимутся на такую же высоту. У Юстаса сын Вильгельм, у Генриха тоже Вильгельм.

— Так и у Юстаса Блуаского родился наследник?

— Да. Но это сын не от законной супруги, а от… — Гастингс сделал паузу, прежде чем добавил: — От женщины, на которой он подумывает жениться, разведясь с принцессой Констанцией.

Тут Гастингс умолк и надолго задумался; лучина, от которой он зажигал свечи, совсем догорела, и Артуру пришлось ее задуть, чтобы сенешаль не опалил пальцы. При этом он лукаво улыбнулся, что так ему шло. Нет, этот юноша только оправился от прошлого, и не стоило давать ему понять, что речь идет о его бывшей невесте.

— Я не спросил, как ваша амнезия? — обратился к Артуру Гастингс. — Способствовало ли пребывание в святых местах вашему исцелению?

Он понял ответ, увидев, как погасла улыбка молодого рыцаря. Однако тот заверил, что частично все же излечился. Воспоминания приходили к нему неожиданно и ярко. И все же Артуру не совсем ясно, как вышло, что некогда он стал называться госпитальером и взял чужое имя. Это не давало ему покоя, поэтому он и вернулся в Англию, желая сложить частички головоломки и разобраться в своем прошлом.

— Пока что я лишь знаю, где я рос, вспомнил людей, какие меня окружали, вспомнил, чем я жил и к чему стремился. Многое из этих воспоминаний смущает меня. А когда в Иерусалиме я поведал о своем недуге некоему арабскому лекарю… О, сэр, не смотрите на меня так и не осеняйте себя крестным знамением, словно я побывал у самого нечистого! Учтите, в Палестине мы жили бок о бок с неверными и даже научились общаться с ними. Так вот, лекарь сказал, что если мне не удается что-то вспомнить, то это потому, что в глубине сердца я сам не желаю этого.

Гастингс кивнул, словно соглашаясь. Подумал: хорошо, что он не упомянул имя Милдрэд Гронвудской. Незачем Артуру знать, что его бывшая невеста стала сожительницей принца и ее имя опорочено. Особенно после того, как она принялась настаивать, чтобы Юстас развелся с Констанцией и сделал ее своей женой. Это было неслыханное требование, какое привело к немалым неприятностям. И Гастингс должен был поведать об этом, если уж решил поделиться последними новостями. Но при этом он постарался не называть имя саксонки.

Итак, в Англии дела не самые благословенные. По сути, война тут никогда не прекращалась. В позапрошлом году король осаждал Вустер, в прошлом опять шли бои за Уоллингфорд. Продолжаются военные действия и между отдельными баронами, но это уже независимо от воли короля. Стефан сильно сдал после кончины супруги, а его сын потерпел неудачу в Нормандии, и кровь, пролитая там английскими воинами, оказалась бессмысленной и ненужной. После поражения за морем принц Юстас, и ранее не очень популярный, стал еще более нежелателен в качестве наследника Стефана. Конечно, у короля есть и другие дети, но его второй сын, Вильям Душка, не проявляет к правлению никакого интереса, а дочь выбрала монашеский удел. Поэтому ныне король остается в окружении уже состарившихся приверженцев и все его надежды сосредоточились только на старшем сыне.

Этой зимой Стефан решил вернуться к своему давнишнему плану — он хочет короновать Юстаса еще при своей жизни. Если подобное случится, то Юстас станет помазанником Божьим, а Генрих всего лишь захватчиком, добивающимся свержения законных королей, ибо помазание — божественный акт. К тому же недавно умер Папа Евгений, который категорически выступал против коронации Юстаса, а вновь избранный понтифик, семидесятилетний старец Анастасий IV, довольно равнодушен к политике. Пользуясь благоприятным моментом, Стефан насел на церковников, и в этом ему помогал Генри Винчестерский. В итоге им почти удалось повлиять на примасов. Но тут неожиданно пришло письмо из Ватикана: Папа Анастасий категорически выступил против помазания Юстаса. Оказалось, что Юстас имел глупость еще раньше отправить его святейшеству послание, в коем требовал развести его с Констанцией Французской. Но благочестивый Анастасий категорически против разводов. Достаточно того, что Европу потряс разрыв французской королевской четы, а тут еще и в Англии… Вероятно, Папа навел справки о предполагаемом наследнике Стефана, что-то узнал и решительно потребовал от церковников Англии отказать Юстасу в помазании.

Это привело к разрыву между королем и Церковью. Даже всегда умеющему улаживать споры Генри Винчестерскому не удалось это предотвратить. Стефан, разумеется, разгневался и, подстрекаемый не менее разозленным сыном, решил сместить с должностей немало прелатов, да еще и хотел обобрать монастыри.

— Вот тогда-то вмешался орден тамплиеров. — Гастингс вздохнул, будто сожалел по этому поводу. — Известно, что наш командор Осто де Сент-Омер всегда поддерживал Стефана. Конечно, ордену не пристало вмешиваться в мирские дела, но тут Осто действовал для блага Англии. Он сумел уговорить и короля, и церковников, так что они разъехались с миром, хотя Стефану все же удалось востребовать с Церкви за оскорбление его величества пятьсот фунтов полновесным серебром, что дало ему возможность оплатить новую армию. Как раз кстати, учитывая, что Генрих уже высадился и начал собирать сторонников. Так что вы прибыли в раздираемую войной страну, друг мой, и вам не единожды стоит подумать, ехать ли куда далее или все же…

— Я поеду, — твердо ответил Артур, глядя на огоньки свечей, звездочками отражавшиеся в его темных глазах. — Я поеду в Шрусбери, откуда я родом. Поэтому, сэр, прошу вас как можно скорее освободить меня от орденских обетов. Я не смогу спокойно жить, пока все не выясню. Уж таков я есть. Однако…

Он вдруг замялся, как будто смутившись, но все же спросил:

— Скажите, сэр, вы не выяснили, кто была та женщина, что кричала в церкви? Ну, когда я чуть не женился на недостойной особе.

Но Гастингс лишь развел руками. Если этому парню суждено узнать о ней, то это его личное дело. Сенешаль же предпочел отмолчаться.

Через день Артур прошел обряд выхода из ордена и занялся своими насущными проблемами. Из Святой земли он возвратился состоятельным человеком; с ним были двенадцать человек его отряда, у него имелись средства, чтобы снарядить себя и своих людей в дорогу, и он потратил несколько дней, занимаясь этим. Ибо Лондон, вопреки всем войнам и борьбе за власть, продолжал жить собственной жизнью: товары прибывали и отправлялись дальше, купцы платили налоги, нищие попрошайничали, колокола церквей отбивали часы служб, священники молились за души тех, кто вновь собирался воевать. Эти молитвы о воюющих не прекращались в Англии уже целых восемнадцать лет. Люди привыкли к этому, а рассказы стариков о мирном правлении старого Генриха Боклерка уже казались чем-то почти легендарным.

Через неделю Артур готов был отправиться в путь. Сенешаль Гастингс оказал ему последнюю услугу: дал с собой проездную грамоту с печатью ордена, дабы его не принудили вступить в войска одного из воюющих соперников. И все же когда Артур с всякими проволочками и проверками в пути смог наконец приехать в Оксфорд, его там все равно задержали. Короля в городе не было, однако повсюду чувствовалось напряжение, связанное с подготовкой к войне. Здесь было слишком много военных, слишком много торговцев оружием и кузнецов и царила нервозная обстановка, сопровождавшаяся постоянными проверками. В итоге Артуру запретили ехать дальше и занялись проверкой, чтобы удостовериться в подлинности выданной ему тамплиерами грамоты. Бывшему тамплиеру пришлось отвечать на множество вопросов, приходить каждый день на проверку, доказывать, что он и в мыслях не имел намерения примкнуть к отрядам Генриха или кого-то из поддержавших его лордов. Это длилось почти неделю, и за это время Артур даже видел во время посещения церкви несчастную принцессу Констанцию, которая, кстати, отнюдь не показалась ему странной или помешанной.

Артур не мог себе объяснить, отчего он жалеет Констанцию и испытывает явную неприязнь к Юстасу. Это все, казалось, было спрятано в каких-то потаенных уголках его сознания. Возможно, это объяснялось тем, что он оказался в Гронвуде, когда сей замок захватил Юстас? Может, ему имеет смысл побывать в тех краях и все выяснить? Но пока что его путь лежал в Шрусбери, и он не желал менять свой план.

По прошествии недели сидения в Оксфорде Артуру наконец разрешили продолжить путь. Он намеревался ехать через город Варвик по старой римской дороге. Эти проложенные столетия назад пути все еще оставались в приличном состоянии, особенно по сравнению с другими английскими дорогами, превращавшимися в болота в период дождей, как бы хорошо за ними ни следили. Продвигаясь по старым, еще римским плитам, Артур рассчитывал прибыть в Варвик уже через день-два, но вскоре его надежды растаяли. Ибо по пути они то и дело сталкивались с дозорными разъездами и ему вновь приходилось отвечать на расспросы, объяснять, кто он и куда едет. Сначала их задерживали люди Стефана, потом — люди Плантагенета. Артур предъявлял им подорожную грамоту с печатью ордена Храма, но если раньше такой документ открывал путь, то теперь, когда командор Осто взялся помогать Стефану, верительные грамоты храмовников не казались обоснованием, чтобы не задерживать ехавшего во главе вооруженного отряда рыцаря. Особенно учитывая, что они продвигались в Варвикшир, а граф Варвика был верным сторонником Стефана.

В конце концов анжуйцы решили арестовать Артура и препроводить его к своему командиру.

— Вот переговорите с нашим лордом, и он разберется, что вы за люди.

Город Варвик возник перед ними в дымке, пронизанной солнечными лучами. Артур еще не перестал любоваться туманами своей родины, но то, что он увидел за сияющей дымкой, отнюдь не радовало. Ибо замок Варвика был осажден. Сама цитадель высилась на скалистом берегу над зеркально-гладкими водами реки Эйвон, но вокруг темнели обуглившиеся строения разрушенного городка, высились силуэты виселиц, да и сам замок был весь в темных пятнах смолы, пролитой на осаждавших. Одна из его кровель торчала разрушенными балками, и склоны вокруг были усыпаны телами убитых.

Светлое, млечно-туманное утро — и столько смертей. Артур приуныл, проезжая через лагерь. Наконец его провели к большому шатру, над которым развевался стяг с изображением алого грифона на зеленом фоне.

— Ба, ба, ба! — невольно вырвалось у Артура. — Провалиться мне на этом самом месте, если я не узнал герб своего закадычного приятеля Херефорда!

При этом восклицании сам граф Роджер Херефордский, стоявший в стороне и разглядывавший какой-то свиток, резко оглянулся и с удивлением воззрился на соскочившего с прекрасного скакуна богатого рыцаря.

— Артур? Разрази меня гром!..

— Он самый, милорд. И не надо грома. Ибо я чертовски хочу пожать вашу руку!

Артур уже давно вспомнил Херефорда, вспомнил, как некогда служил ему, считая его одним из самых достойных лордов Англии. Не помнил он только одного: как увел у того невесту. И сейчас он уверенно шагнул к Херефорду, стараясь, чтобы на его лице не отразилось огорчение, которое он испытал, увидев, как тот сдал за прошедшее время.

Исхудавший, изжелта-бледный, с выпирающими сквозь кожу скулами и запавшими глазами, Роджер Фиц Миль, похоже, был серьезно болен. Но при этом он оставался все таким же прямым и широкоплечим, во взгляде его было все то же благородство, хотя отчего-то казалось, что граф заметно постарел и выглядит куда старше своих тридцати лет. Артур понял, что Херефорд по-прежнему страдает своей болезнью, что было видно и по следам шрамов на его лице, какие, вероятно, возникли во время падения в эпилептическом припадке.

— Милорд. — Артур склонился в приветственном поклоне, прижав руку к груди.

Херефорд в свою очередь удивленно рассматривал Артура. Это был уже не тот вертопрах-бродяга — теперь перед ним стоял рыцарь, и это чувствовалось в его выправке, в манере держаться. Он был богато одет, а из-под полы прекрасно выделанного кожаного плаща выступала рукоять меча.

— Ты очень изменился, Артур. Вернее, сэр Артур, как я понимаю?

— Да, так обращались ко мне в Святой земле, откуда я лишь недавно прибыл. Там я служил в ордене тамплиеров.

— Ну, я-то всегда знал, что однажды ты получишь рыцарский пояс. Так ты побывал в Святой земле? Хотя мне следовало бы догадаться, глядя на твою смуглую, как у сарацина, физиономию. Однако… Крест честной! А ведь я рад тебе, клянусь именем Господним! Мне как раз нужны такие отчаянные воины.

Артур перестал улыбаться. И хотя ему было лестно услышать, что благородный Херефорд готов принять его на службу, сейчас у него были свои планы. Херефорд же словно ни о чем не желал слушать.

— Ты не представляешь, парень, как я нуждаюсь в умелых воинах, — говорил он, увлекая Артура к насыпи, откуда открывался вид на осажденную крепость. — А у тебя еще с собой целый отряд! Как это кстати. Вон, погляди на эту цитадель! — Граф указал на замок Варвика. — Мы уже более двух недель торчим тут, тогда как изначально предполагалось, что графиня сдаст ее нам после первого же штурма. Ее супруг ныне с королем Стефаном, миледи сама всем управляет, и в итоге… Да, сия дама основательно подготовилась к защите, в замке немало припасов и хорошая охрана. Однако, разрази меня гром, мне надо взять Варвик-Кастл и поспешить к Плантагенету в Бристоль. Было условлено, что оттуда мы пойдем на Дадли и Тьюксбери, а я все еще тут, потому что оставить сию крепость в тылу означает, что мы всегда можем получить удар в спину.

Он вновь стал говорить — неспешно, но непреклонно, как привык и ранее общаться с Артуром. Пояснил, что, хотя им удалось забросать фашинами [77]и камнями ров, они все равно пока не могут начать бить тараном, ибо у графини, похоже, неисчерпаемый запас стрел. Люди Херефорда несут большие потери, а сборы баллист [78]замедлились, оттого что какой-то проклятый стрелок умудрился сразить мастера метательных машин. И теперь у Херефорда нет никого, кто бы разобрался в чертежах орудия, придется опять идти на штурм, что нежелательно, ибо у него сейчас и так немного людей…

— Милорд, можно я скажу? — наконец прервал его Артур. — Вы все же должны принять к сведению, что я рыцарь, а не ваш вассал или наемник. И у меня могут быть иные планы. Если вы все же удосужитесь взглянуть на мою дорожную грамоту, то узнаете, что мой путь лежит в город Шрусбери.

Херефорд внимательно посмотрел на него.

— А ты очень изменился, Артур. Сэр Артур, — добавил он с нажимом. — Ранее я считал, что вы будете верно служить нашему принцу Генриху, от коего знали столько милостей и который вас так возвысил.

Артур отвернулся. Что он мог ответить? Что свою службу у Плантагенета вспоминает только урывками? Что почему-то держит в себе некую обиду на него? Нет, он не станет ничего говорить графу, иначе придется рассказывать о своих провалах в памяти. А он этого не желал. Как Херефорд от всех скрывал свой недуг, так и Артур не был расположен рассказывать повсюду о своем. Особенно теперь, когда он вернулся овеянный славой крестоносца.

— Милорд, у меня есть свои дела. Но это не означает, что мне безразлична война и я бы не желал однажды присоединиться к вашей милости. И в доказательство этого я готов оставить у вас своего человека, который разбирается в чертежах осадных сооружений и сможет установить для вас баллисту. Более того, побывав в Палестине и неоднократно наблюдая, как разбираются стены в крепостях, я осмелюсь дать совет даже столь сведущему человеку, как вы.

И он указал, куда именно стоит метать тяжелые камни из баллисты, чтобы повредить стену у одной из башен. А чтобы его совет не казался дерзким, Артур добавил, что лучше бы графу не терять людей во время штурма, а просто напугать графиню осадными сооружениями и одновременно начать вести с ней ежедневные переговоры о сдаче крепости. Граф Роджер Фиц Миль слывет одним из благороднейших вельмож королевства, и если он пообещает не тронуть графиню и ее детей, то она, скорее всего, сдаст замок без лишнего кровопролития. При условии, конечно, что земельные владения останутся за ней и ее сыновьями. Ведь Плантагенету нужны его люди в Англии, а уступка графине может дать ему повод видеть в ней союзницу, даже в то время как ее муж все еще поддерживает короля.

Херефорд выслушал Артура, и в его взгляде появилось уважение. В итоге он даже пригласил Артура на трапезу в его шатре. При этом он расспрашивал молодого человека о Святой земле, осведомился, где пришлось сражаться его давнему приятелю. Все же Херефорд был весьма приятным собеседником, и Артуру нравилось, когда тот обращался к нему, как в старые времена, называя приятелем. Другое дело, что порой Артур замечал, как лицо графа становится задумчивым, он словно переставал его слушать, а глаза туманились печалью.

Уже когда Артур садился в седло, граф неожиданно спросил:

— Сэр Артур, а известно ли вам, что приключилось с… — После минутной заминки он произнес: — С моей бывшей невестой? — И лицо его помрачнело.

— О, милорд так и не женился? — отозвался Артур, перебирая богатые наборные поводья своего скакуна. Он понятия не имел, о какой невесте говорит граф, но не желал показать свою неосведомленность. — Так что же случилось с вашей леди?

Взгляд Херефорда стал каким-то испытующим, внимательным, словно он искал и не мог найти в лице собеседника что-то важное.

— Она в добром здравии, — только и ответил он. — Но ныне у нее дурная репутация.

— В таком случае благодарение Пречистой Деве, что вы не стали мужем подобной особы, милорд. И да хранит вас Бог! — Артур вскинул руку в прощальном жесте, уже разворачивая коня.

Херефорд задумчиво смотрел ему вслед.

— Подобной особы… — пробормотал он с удивлением. — Чертов плут! Если бы не ты, возможно, Милдрэд Гронвудская стала бы моей супругой и избежала бы несчастья стать шлюхой рябого принца!

Артур не слышал этих слов. Он даже думать перестал о Херефорде, когда поскакал во главе своих людей по дороге от Варвика. Думал лишь о том, как приедет домой, в Шрусбери, после длительной отлучки. Именно там он надеялся найти ответ на многие свои вопросы, встретить знакомых и близких людей: аббатису Бенедикту, Метью и Риса, хотел узнать, что приключилось с его другом Гаем де Шампером, переговорить с добрым настоятелем Робертом Пеннантом.

При мысли, что вскоре он будет дома, настроение Артура заметно улучшилось. Как и погода. И хотя по-прежнему стояли холода, а по утрам, несмотря на то что уже наступила вторая половина марта, на траву еще ложился иней, все равно было хорошо скакать под покрытыми зеленоватой дымкой пробивающейся листвы деревьями, вдыхать запахи сырой земли и забродивших древесных соков. Природа оживала медленно, но Артур находил окружающее исполненным особого английского очарования.

Не таково было настроение его спутников. Трое из них были сирийцами; они последовали за рыцарем на его далекую родину и теперь не видели ничего привлекательного в этой сырой и промозглой весне. Кроме них Артура сопровождали пятеро англичан, двое французов и немец, огромный и крепкий, производивший на окружающих весьма внушительное впечатление. Может, именно поэтому в него и пустили стрелу из леса, едва через день они миновали Ковентри.

Это произошло быстро и неожиданно, а потом на отряд напала целая шайка разбойников. Обычно такие люди не трогают вооруженных путников, но это были не простые изгои или согнанные с земли разоренные вилланы. Это был один из отрядов рыцарей-разбойников, которые не опасались пускаться в грабеж на дорогах. Их было много, так что Артуру и его людям пришлось вступить в настоящую схватку. И хотя им удалось отбиться, они потеряли еще двоих.

После этого они стали предельно осторожными, облачились в доспехи, Артур надел свой закрытый топхельм с крестообразной прорезью для глаз и дыхания. Они прибыли из края, где шла постоянная война, но оказалось, что и тут за это время не наступил мир и везде царило разорение. На одно селение, где в хлевах мычала скотина, приходилось пять сожженных деревень. Работающие в поле вилланы при появлении отряда конников тут же бросали свои мотыги и корзины прямо на пашне и со всех ног бежали прочь.

Однако когда отряд оказался в Шропшире, картина была уже не столь удручающей, и Артур испытал некоторое облегчение. Он узнавал места, видел, как все волнистее становится земля, указывал спутникам то на лесистый хребет Рекина, то на подступающий прямо к дороге изгиб реки Северн. Глядя на крытые тростником кровли окрестных усадеб, он даже мог назвать имена их владельцев. А когда дорогу его отряду загородила большая отара овец, Артур даже умилился: он узнал местную породу — светлую, но с темно-коричневыми мордашками и ногами.

— Наши овцы! — воскликнул он, сдерживая коня, пока этот кудрявый, блеющий поток переходил им дорогу.

И не заметил, как пастух подозрительно покосился на рыцаря в закрывавшем голову до плеч шлеме, что-то сказал своему подручному, тот кинулся в заросли и, вскочив на лохматого большеголового пони, что есть мочи припустил через лес в сторону города.

Вооруженные всадники встретили Артура и его людей на подступах к Шрусбери, у часовни святого Жиля — приюта местного аббатства.

— Кто вы такие и зачем направляетесь в вольный город Шрусбери? — спросил предводитель отряда, сурово глядя из-под обода высокого конического шлема.

— А ты, старина Джоселин, никак умудрился стать шерифом столь славного города? — расхохотался Артур, узнав в возглавлявшем отряд рыцаре давнего знакомого. Он неспешно отстегнул и снял свой закрытый топхельм и, улыбаясь, взглянул на опешившего Джоселина де Сея.

Тот и впрямь изменился в лице и растерянно оглянулся на солдат, от изумления открывших рты. Артур же хохотал и называл их всех по именам. Да, он узнал все эти рожи!

В итоге встреча прошла даже приятно, ему явно обрадовались, стали задавать вопросы, дивились его рыцарскому званию, но тут же уверяли, что никто не сомневался, что однажды такой ловкач, как Артур, получит рыцарскую цепь и шпоры. О, он получил звание в Святой земле? Он был в Иерусалиме? Ходил по земле, где ступал сам Христос!

Восклицания, вопросы, хохот, опять восклицания и вопросы так и сыпались на Артура. Но он был рад, смеялся, даже обнялся с новым шерифом Джоселином как с родным, хотя тот некогда едва ли не гонял его из-под стен Форгейтского замка. Теперь же только ахал, оглядывал воинов из отряда былого монастырского воспитанника, восхищаясь его переливчатой мягкой кольчугой, его роскошным скакуном, длинной кожаной накидкой с золотистой тесьмой по краю. Даже попросил померить топхельм, но потупился, когда Артур лишь насмешливо изогнул бровь, заметив, что шлем не шляпа, чтобы красоваться, и надо еще заслужить, чтобы носить его.

Но Джоселин де Сей не обиделся. Было в новом Артуре нечто такое, отчего шериф невольно рвался ему услужить, даже послал гонца с сообщением, кто возвращается в город.

Артур смотрел вперед. Вон уже видна ярмарочная площадь, вон высокая красноватая башня аббатства Святых Петра и Павла, вон мост над блестящим Северном, а дальше — башни мощных ворот Шрусбери!

Но в сам город он не попал. Ибо весть о его прибытии уже дошла до аббатства, а так как время вечерней службы еще не наступило и монахи были свободны, то они целой гурьбой высыпали ему навстречу, громко приветствуя. Артур спешился и преклонил колена перед высоким худым настоятелем Робертом.

— Благослови тебя Бог, сынок! — улыбаясь сквозь слезы, произнес тот и осенил молодого рыцаря крестным знамением. — Мы всегда знали, что ты рожден для высокой доли.

«Как же быстро все в это уверовали», — усмехнулся про себя рыцарь, но не стал никому ничего припоминать. В конце концов, они были рады ему, так почему бы и не отнестись к ним с такой же теплотой?

Но особо обрадовался Артур, когда заметил пробиравшегося сквозь толпу огромного сияющего монаха в новой бенедиктинской сутане и с чисто выбритой тонзурой.

— Метью! Ох, простите… Брат Метью, как я понимаю? Ты все же решил вернуться под сень сей благословенной обители… старый пройдоха!

Но это «старый пройдоха» Артур произнес уже совсем негромко. Ибо как бы ему ни хотелось обнять силача-приятеля, о чем только ни хотелось с ним переговорить, но они были на виду, и Метью вынужден был блюсти полагающийся монашеский устав. Поэтому друзья лишь обменялись несколькими приветственными фразами, а когда зазвучали созывающие на службу колокола, Метью, как и остальные монахи, отправился в собор.

Аббат Роберт сам предложил бывшему воспитаннику остаться в их аббатстве, указал, где расположиться его людям. Потом была служба, на которую прибыло немало шропширцев, уже прослышавших о возвращении Артура и пожелавших поглядеть на него и как на всеобщего любимца, и как на рыцаря, побывавшего в Иерусалиме.

— Теперь только и будет разговоров, что о тебе, сын мой, — заметил Артуру аббат Роберт по окончании службы, когда большинство горожан все еще толпились во дворе аббатства, обсуждая неожиданную новость.

— Поговорят и успокоятся, — отозвался Артур, в то время как его взгляд так и шарил по толпе, выискивая кого-то. — Преподобный отче, я несколько удивлен, что не вижу здесь матушку Бенедикту из обители Святой Марии. Здорова ли она? В порядке ли?

— Она в полном благополучии, Артур. И, как всегда, занята делами. Скажи, помнишь ли ты леди Кристину, вдову некогда убиенного шерифа Пайнела Фиц Джона?

Рыцарь медленно кивнул, но при этом невольно напрягся: упомянутая аббатом женщина знала, что именно он был повинен в смерти прежнего шерифа, и ее откровения могли сильно повредить Артуру, даже в его нынешнем звании.

Но то, что он услышал, и успокоило, и огорчило его: оказалось, что Кристина два года назад благополучно вышла замуж, однако на этом ее благополучие и завершилось. Ибо прошлой осенью в округе была эпидемия какой-то болезни, и ее сын от шерифа скончался, а этой зимой на охоте упал с коня и расшибся насмерть ее второй супруг. Леди Кристина как раз была беременна, она сильно переживала по поводу кончины мужа, поэтому у нее случились преждевременные роды, ребенок умер, да и сама женщина в таком состоянии, что никто не сомневался, что долго она не протянет. И нынче, исповедовавшись и причастившись, леди Кристина вызвала к себе аббатису Бенедикту, желая отдать во владения монастыря Святой Марии свои земли, дабы монахини денно и нощно молились о спасении ее души.

— Вот преподобная мать и отбыла к леди Кристине и, думаю, останется там, пока та не отойдет в лучший мир. Наверняка Бенедикта понятия не имеет о твоем приезде, иначе бы приехала. Или не приехала. Ведь она из тех женщин, которые никогда не упустят свою выгоду. А тут такой куш!

В последних словах аббата послышалось явное раздражение. Конечно, с чего бы вдове бывшего шерифа оказывать такое благодеяние женской обители, когда на всю округу славится именно его аббатство?

Артур медленно перекрестился. Он вдруг вспомнил, как некогда Кристина просила… нет, настаивала, чтобы он женился на ней. Но он отказался. Сейчас ему это казалось даже странным. Ведь тогда он был никто, а леди Кристина… что уж там говорить, она была славной. Вот только почему он испытывает облегчение при мысли, что она умирает? Бесспорно, теперь никто не откроет, что он был повинен в смерти шерифа, когда спасал из заключения Гая. А ведь Кристина намекала на что-то подобное. Или ему так кажется?

Он отвлекся, испросив у преподобного Роберта позволить ему пообщаться с братом Метью.

Паладину, сражавшемуся за Гроб Господень, настоятель ни в чем не мог отказать. И вскоре Метью пришел в комнату странноприимного дома, где его ждал Артур. Несколько минут они просто обнимались, хлопали друг друга по плечам, боролись и радостно восклицали, пока Артур не спросил, как вышло, что Метью оставил удел свободного бродяги и вновь вступил в сонм монашеского братства.

— А что мне еще оставалось, когда ты подался к тамплиерам, а мне нечего было делать в Гронвуд-Кастле? Ты ведь не больно спешил узнать, каковы дела у нас с Рисом.

Артур так и засыпал его вопросами: как ныне поживает Рис? Он в Уэльсе? О, даже неплохо устроился бардом при усадьбе одного знатного человека. Да, из рыжего Риса должен был выйти весьма неплохой сказитель-бард. Однако Артура особенно интересовало то, почему их троица вдруг отправилась в Восточную Англию, в этот самый Гронвуд-Кастл?

При этих словах лицо Метью вытянулось.

— Ты издеваешься, Артур! Что значит, зачем мы подались в Гронвуд? Или ты головой маешься, раз спрашиваешь подобное?

И тогда Артур поведал то, о чем не говорил никому: о своей болезни.

Метью слушал долго и внимательно и все больше мрачнел.

— Амнезия, — произнес он наконец. — Греческое слово. И ты напрасно поясняешь мне с такими подробностями. Забыл, что я монастырский лекарь? В аббатстве отменная библиотека, и я читал про это заболевание. Говоришь, что сей недуг овладел тобой после удара по голове? Значит, все же маешься головой. Гм. Что ж, такое бывает. Но я читал, что люди обычно вспоминают свое прошлое. Почти все, — добавил он задумчиво.

Ибо Метью понял, что не может, а скорее не хочет вспомнить Артур. Милдрэд Гронвудскую. Ибо подсознательно страшится того, что могло случиться с его невестой после захвата Гронвуд-Кастла. И, Бог свидетель, правильно делает, что страшится. Увы, с малышкой Милдрэд дела неважнецкие. Одно время, правда, ее даже сравнивали с Эдит Лебединой Шеей. Но гронвудская леди не Эдит, и уж принц Юстас никак не король Гарольд. А когда пошли все эти слухи, что она настаивает на разводе сына Стефана с принцессой Констанцией, о ней вообще грязное стали поговаривать: мол, шлюха, мол, куртизанка корыстная, мол, и о смерти родных забыла, только бы однажды получить корону. Да и сам Метью, ранее переживавший за саксонку, потом стал всякое о ней думать. Так что и Артуру об этом знать не надобно. Позабыл ее — ну и славно! Он вон какой ныне. А узнает про свою пристроившуюся у высокородного принца возлюбленную… мало ли что натворит. Да и вообще, ни к чему ему Милдрэд Гронвудская. Метью всегда это говорил.

Поэтому Метью поведал все так, словно это сэр Гай пожелал помочь Артуру стать рыцарем на турнире, обучал его и готовил к рыцарским состязаниям. О, Артур вроде как припоминает? Ну да, так все и было. Они же с Рисом выдавали себя за оруженосцев Артура, который под личиной госпитальера имел право выступать в состязаниях, не называя себя. Госпитальеры-то все рыцари, тут о знатности никто особо волноваться не станет.

Однако вышло, что Артур на ристалище покалечил военачальника короля Стефана, графа Кента. Так Артуру об этом уже говорили тамплиеры? И сам припоминает? Отлично. Тогда пусть пораскинет умом, как ему было оставаться на турнире, когда он такое сотворил. Чтобы его не схватили, сэр Гай упросил своего друга Эдгара Гронвудского укрыть Артура в своем замке в Норфолкшире. Ну а затем принц Юстас напал на барона Эдгара, захватил его владения, да и Артура там ранили. И Риса. Рис очень долго хворал, Метью его едва поставил на ноги. Но ничего, рыжий сейчас совсем неплох. И Метью с охотой принялся рассказывать, как хорошо устроился в Уэльсе Рис Недоразумение Господне, ибо это было куда легче сделать, чем смешать правду и ложь, но при этом и словом не обмолвиться о леди Милдрэд. Однако монах так и застыл на полуслове, когда Артур спросил: что с Гаем?

— Знаешь, Метью, он порой мне снился. Но как-то нехорошо… С ним-то все в порядке?

Метью засопел. Сидел, свесив голову, упираясь большими ладонями в разведенные под черной сутаной колени. Что тут говорить? Все равно Артур рано или поздно узнает. Но лучше уж поздно. Ибо хоть Артур выглядел таким значительным и действительно походил на рыцаря, Метью словно чувствовал в нем некую трещину… некую хворь. Амнезия… Ранее с подобным монах не сталкивался и поэтому чувствовал себя неуверенно.

— Пусть Рис тебе про него расскажет, — наконец произнес он, поднимаясь. — А мне уже пора в монастырь: не стоит искушать долготерпение отца настоятеля, да и следующая служба скоро. Ну а за Рисом я уже послал. Не сегодня завтра явится. Вот уж обрадуется тебе! Он ведь так тосковал за тобой. За Гро и то меньше волновался, когда оставлял пса. А тут ты… И ни слуху, ни духу. Столько времени.

Так, бормоча и отступая к двери, Метью ретировался. Словно струсил. Но он и впрямь струсил. Этот здоровенный детина, способный пробить голову какому-нибудь проходимцу, становился мягок и нерешителен, если приходилось делать больно близким. А Артур был ему близок. И позже Метью долго молился, прося Всевышнего и Его Пречистую Матерь быть милостивее к парню, который совсем не плох. Даже хорош. И которого Метью любил как родного.

Когда утром Артур проснулся, то первой, кого он увидел рядом, была мать Бенедикта.

Настоятельница сидела подле его постели, и лицо ее было заплаканным. Однако она сразу заулыбалась, когда юноша открыл глаза и поглядел на нее.

— Мальчик мой! Мой рыцарь! Мне уже все поведали о тебе.

Артур приподнялся, сонно протирая глаза.

— И кто это пустил вас, преподобная Бенедикта, в покой к молодому мужчине?

Она засмеялась, все еще вытирая слезы кончиком головного покрывала. А он вдруг потянулся к ней, приник головой к ее плечу, и она обняла его, несколько минут покачивала, словно баюкала, как маленького. Как когда-то в детстве, когда он плакал, разбив коленку или получив нагоняй от наставника монастырских учеников.

У Артура тоже навернулись слезы на глаза. Подумалось: а есть ли у него кто-то ближе, чем эта строгая, властная женщина, столько сделавшая для него? И которая его ждала — в этом Артур не сомневался. Мужчине всегда спокойнее, когда его ждет женщина.

— Нам надо поговорить, матушка Бенедикта.

— Конечно, надо.

При этих словах лицо ее стало несколько напряженным. Ибо брат Метью уже рассказал ей, что приключилось с Артуром, сообщил о его недуге. Что ж, похоже, о самом тяжелом придется поведать именно ей. Но в одном Бенедикта была полностью согласна с Метью: парню пока не стоит ничего знать про Милдрэд. Ведь теперь, когда он стал рыцарем и наследником Гая де Шампера, ему не нужно отвлекаться на прошлое. У него теперь все будет по-другому, его ждут совсем иные заботы, а не тревога о саксонке.

Поэтому аббатиса сказала, что им действительно есть о чем поговорить, однако чуть позже. Она лишь недавно вернулась в Шрусбери, и попечитель странноприимного дома сделал ей одолжение, пропустив к Артуру. Так что пусть Артур приводит себя в порядок, а потом придет к ней.

Когда Артур явился в аббатство Святой Марии, его сразу же проводили к настоятельнице. Сидевшая за столом Бенедикта была уже не в дорожной накидке, а в строгом черном одеянии аббатисы и белом апостольнике, который аккуратно обрамлял ее лицо. Она полностью успокоилась и довольно смотрела на невозмутимо сидевшего перед ней красивого рыцаря. Ей было приятно видеть его в нарядной светло-коричневой тунике, перетянутой сверкающим широким поясом, с которого свешивался украшенный янтарем богатый кинжал, но не было меча, ибо Артур не посмел явиться в ее покои вооруженным. Он и походил и не походил на себя прежнего: возмужал, в его лице стало меньше былой беспечности, однако теперь он казался ей более привлекательным и значительным. Аббатиса слушала его рассказ о том, как он пришел в себя в комтурии Колчестера, как потом стал служить в ордене Храма, поехал в Палестину, где носил плащ храмовника, пока не снял его совсем недавно, дабы приехать сюда и самому во всем разобраться.

Бенедикте хотелось задать ему массу вопросов, ей было интересно абсолютно все, каждая деталь. Но еще больше ее интересовали его планы на будущее. Однако почему-то она все оттягивала этот разговор. Сообщила о кончине леди Кристины, поведала о новшествах в своем монастыре, о том, сколько раз уже пожалела, что приняла в обитель столь непокорную и вздорную женщину, как сестра Аха, которая почему-то возомнила, что она в любимицах у Бенедикты, и ведет себя своевольно и дерзко.

— Матушка, а почему вы ничего не говорите мне о Черном Волке, вашем брате?

Бенедикта глубоко вздохнула.

— Его могила не здесь. Но я денно и нощно молюсь о его душе.

Она смотрела на Артура, видела, как под его смуглой кожей проступает бледность, как опустились его неправдоподобно длинные для столь мужественного лица ресницы, между бровей залегла борозда. Лишь через миг он сказал:

— Я видел это во снах. Теперь понимаю… это были не сны.

Длинная, бездыханная пауза. За окном звонко щебетали птицы, стеклянные шарики в переплете искрились светом, пахло пергаментами, витал легкий аромат ладана. Артур сидел не двигаясь, опустив голову на руки, а Бенедикта смотрела на него, стараясь сдержать слезы, собираясь с духом, чтобы сообщить то, что должна: Черный Волк был его отцом. О, Дева Мария, дай ей разумения так все сказать, чтобы это не привнесло в душу мальчика еще больше боли.

Но когда Артур поднял лицо, когда она увидела смятенное выражение его глаз, его бурно вздымавшуюся грудь… то поняла, что и говорить ничего не надо. Он знал, что они с Гаем одна плоть и кровь.

— Успокойся, мой мальчик. Мы все в руке Божьей, и помыслы Его неисповедимы. Рано или поздно ты бы узнал это.

— Однако он так долго отказывался от меня…

— Гай сам не ведал, что вы одна плоть и кровь. Но он любил тебя. Ты сам можешь вспомнить, как он к тебе относился… даже не признавая. А потом… Потом я выяснила кое-что, что не оставило у Гая сомнения, — ты де Шампер и его сын. И он решил сделать тебя рыцарем, стал готовить к турниру. И уж поверь мне, он постарался, чтобы тебя и здесь признали его сыном. Он написал завещание, какое подтверждает, что ты его наследник, его сын. И один свиток этого завещания хранится у меня, а второй в Уэльсе, в общинном суде кантрефа Поуис близ поселения Пул.

Все же Бенедикта была практичной женщиной, она позаботилась о том, чтобы ее племянник получил все, что надлежит ему по праву, и не оставался бродягой… пусть и с рыцарскими шпорами и мечом. Невесть сколько сейчас безземельных рыцарей мотаются по Англии, но ее Артур не таков: ему по завещанию должны перейти земли де Шамперов на валлийской границе, да и владения Черного Волка в Уэльсе, за вычетом вдовьей доли леди Гвенллиан, тоже должны достаться Артуру.

— Ты слышишь меня, мой мальчик? Ибо именно ты, прирожденный де Шампер, сын и наследник Гая, сможешь совершить обряд даданхудд — возжечь огонь в доме своего отца. В Уэльсе с этим проще, там признают права наследства незаконнорожденного сына. Что же касается английских владений Гая, то… Артур, да ты слушаешь меня?

Он не ответил. Лицо его было спокойным, но взгляд казался отсутствующим, погруженным в себя. Он вспоминал, и, как это бывало ранее, воспоминания нахлынули на него стремительно, словно прорвавшаяся сквозь плотину вода. Вот Гай гоняет его на коне, обучает биться с вращающимся на шарнирах квинтином, вот они едут в Лондон, вот Гай, такой строгий и встревоженный, печется о нем, когда им пришлось скрываться после турнира… Было и еще что-то, видения прошлого казались отрывочными, однако сейчас он отчетливо вспомнил, как у него на руках умирал Черный Волк, просил прощения, говорил о том, что Артур должен стать продолжателем рода. Род… Почему-то он вспомнил, как настойчиво Гай заставлял его заучивать имена предков. И он их помнил, эти незнакомые, ранее ни о чем ему не говорившие имена: Юон де Шампер, Тринихид верх Эйнид, Роэза Бертвелле…

Последнее имя он произнес вслух, и аббатиса вздрогнула.

— Так звали нашу с Гаем мать. Ты знаешь?

Артур повернулся к ней. И вдруг подумал, что у нее одинаковые с Гаем глаза, такие же темно-карие, почти черные. Как и у него самого.

— Тетушка, — хрипло, сквозь ком в горле произнес Артур.

Он никогда ее так ранее не называл, но всегда любил эту строгую, немного замкнутую женщину, которая, в отличие от других, верила, что они родня.

Она протянула к нему руки, и он подошел, осел у ее колен, положил на них голову. И подступили слезы. Черт! Что же это с ним? Ему надо взять себя в руки.

— Что мне теперь делать, тетушка?

Он заставил себя вникнуть в то, что она говорила ранее: оставленное на его имя завещание Гая, право даданхудд, вдовья часть Гвенллиан, которая уже в курсе, что ее муж назначил бродягу Артура из Шрусбери своим наследником. Конечно, леди Гвенллиан это не нравится, но тут не ее право решать, для этого в Уэльсе есть суд кантрефа, где рассматриваются подобные дела, и даже родство Гвенллиан с принцем Мадогом не поможет ей отсудить то, что Гай оставил в наследство родному сыну. Другое дело — английские владения де Шамперов: Орнейль, Тависток, Круэл. Ведь Гай был объявлен в Англии вне закона.

Артур негромко произнес:

— Даже если меня признают сыном Черного Волка, это не дает мне права на владения… отца. В Уэльсе это еще возможно. Но не в Англии, где эти земли скорее предпочтут отдать под власть короны или Церкви.

— Смотря как взяться за дело, — теребя нагрудный крест, задумчиво произнесла Бенедикта. — По сути, сейчас эти земли разорены и никому не принадлежат. И если кто-то из власть имущих признает их за тобой… Такое случалось нередко, и это уже никто не сочтет чудом. Так что ты многого можешь добиться. И должен. Ибо ты последний в роду де Шамперов!

В ее голосе звучали убежденность и сила. Для нее это было очень важно, и поневоле Артур стал внимателен. Такая разумная и предприимчивая женщина, как его тетка, знала, как браться за дело и как его вести. Что с того, что Артур незаконнорожденный сын? Никто из правителей не захочет иметь еще одного ищущего легкую поживу воина, скорее пожелают, чтобы появился новый лорд, который будет владеть землей, будет ее возделывать, дабы иметь возможность содержать войско, какое сможет выставить по первому зову сюзерена. У Артура сейчас есть некие средства, чтобы прожить какое-то время. Но деньги приходят и уходят, а земля содержит человека всю жизнь, дает ему положение и почет. И Артур может добиться своего права, если поступит на службу к одному из воюющих правителей.

— Нет, — негромко произнес Артур. — Я возвращался в Англию из края, где постоянно ведется война, да и здесь, куда ни глянь, кровь и беззаконие. Я не желаю участвовать в этом.

Аббатиса слегка склонила голову, с хитрецой взглянув на племянника.

— Скажешь, ты привез с собой этот отряд из отменных воинов, чтобы тебе одному не страшно было проехать в Шрусбери?

— Мне полагалась свита по моему положению. К тому же я подумывал опять вернуться в орден.

Бенедикта поднялась так резко, что толкнула стол. Канделябры попадали, из них посыпались белые свечи.

— Ого, тетушка, я и не предполагал, что вы так сильны, — усмехнулся Артур, а в следующий миг уже отбивался от нее, когда она накинулась на него, заколотила кулаками, стала таскать за волосы.

— Негодный мальчишка! Выдумщик! Бродяга! Тебя опять куда-то несет, даже теперь, когда ты понял, чья в тебе кровь и что ты обязан сделать для своего рода! Слыханное ли дело — стать храмовником! Ты что же, хочешь лишить меня последнего шанса понянчить внуков? Хочешь, чтобы я умерла, зная, что наш род прервался?

То, как она на него набросилась, ошеломило Артура, но и вызвало неожиданное веселье. В конце концов ему удалось схватить ее и держать, чтобы она не разбила ему лицо. Ибо эта немолодая женщина была все же очень сильной. Но и он был сильным, и постепенно она затихла в его руках.

— Вас бы в Святую землю, тетя! — произнес сквозь смех Артур. — То-то бы вы навели там страху на сарацин.

— Отпусти меня, — взмолилась аббатиса.

— При условии, что вы не будете больше драться.

Она же думала, что если он не откажется от своего намерения стать храмовником, то ей придется сообщить ему о судьбе Милдрэд. Что-то подсказывало Бенедикте, что тогда мальчишка выбросит из головы мысли об ордене и станет искать саксонку. Но нет! Упаси Боже! Брат Метью был прав, настоятельно советуя ничего не говорить Артуру. Ибо за Милдрэд был сын короля. А это уже опасно.

И она заговорила о другом. Сказала, что если род де Шампер был не в чести при короле Стефане, то уж Плантагенет должен принять сына Гая де Шампера. Некогда Гай верно служил императрице Матильде, и об этом не мешало бы напомнить ее сыну.

Да, сейчас в Англии опять идет война, но, возможно, она наконец-то завершится. Люди давно решили, что Стефан не справляется, против его сына Юстаса выступает Церковь, а Генрих Плантагенет ныне один из самых богатых вельмож в Европе, у него неисчерпаемые средства для ведения войны, и он не успокоится, пока не получит своего. Об этом многие говорят. Даже этот олух, новый шериф Джоселин де Сей, и тот перестал талдычить повсюду, что город хранит верность короне, как было в прежние времена. Но Джоселин глупец, решивший, что, объявив Шрусбери вольным городом, он умудрится остаться непричастным к вновь разгоревшейся войне. Будучи новым шерифом, Джоселин вывел Шрусбери из повиновения королю Стефану, не послав в этом году воинов по его призыву, однако и не признал права Генриха Плантагенета. И однажды шрусберийцам придется расплачиваться за такое равнодушие. Ибо времена, когда можно было оставаться в стороне, уже прошли. Сейчас требуется решить, за кем встать, и это решение может многое изменить. Как в судьбе Шрусбери, так и в судьбе Артура.

— Пойми, мой мальчик, сейчас ты как никогда в выгодном положении. Ты прибыл в город, где тебя знают и любят, вернулся овеянным славой. И если ты кинешь клич, что собираешь отряд, дабы сражаться за Плантагенета, то за тобой многие пойдут. Ибо теперь у нас перемирие с валлийцами, с этой стороны нам ничто не угрожает, а вот то, что наша так называемая свобода выйдет нам боком, об этом многие болтают.

Аббатиса говорила убежденно, и Артур невольно проникся ее воодушевлением. Почему бы ему и впрямь не попробовать? Ведь некогда он служил Плантагенету, и Генрих был к нему милостив… Ему очень хотелось вспомнить все, что тогда было, но опять наступала темнота, все исчезало, кроме какой-то почти детской обиды, что анжуйский принц не оправдал его ожиданий. Однако если он и впрямь решится испытать свою удачу в этой войне, то ему мало проку выходить на самого Плантагенета. В конце концов, есть еще Херефорд, который всегда готов его принять. Да к тому же с отрядом из Шрусбери. Артур вдруг почувствовал, что у него захватывает дух. Стать предводителем целого войска, выехать на войну как лорд, возвыситься, прославиться. И это сделает он — безродный подкидыш, бродяга, который только недавно узнал, что в его жилах течет благородная кровь!

Артур вдруг вспомнил, что ему надлежит узнать еще кое о чем.

— Тетя, а кто была моя мать?

Лицо аббатисы вдруг стало каким-то растерянным, однако она быстро взяла себя в руки.

— Я назову тебе ее имя, лишь когда ты открыто сможешь назваться Артуром де Шампером, сеньором Тавистока, лордом Круэльским. И пока это не произойдет, ты не сможешь встретиться с ней.

Артур понял, что большего от Бенедикты он не дождется. Но, похоже, родившая его женщина весьма высокородна, чтобы он имел право назвать ее матерью до того, как вернет свое настоящее имя.

Имя. Храмовники сказали, что некогда он называл себя Артуром ле Бретоном. Позже, в Святой земле, его называли сэром Артуром из Англии, реже — Артуром Валлийцем. Но это были лишь прозвища.

— Как я могу собрать отряд, если мои люди даже не знают, под чьим стягом будут сражаться? Ведь в глазах многих я всего лишь выскочка, которому повезло.

— Всем бы быть такими выскочками, — буркнула Бенедикта. — Но ты прав, многие тебе завидуют. Ты можешь собрать отряд под стягом… О, я сама вышью его тебе, пока ты будешь готовиться к походу. И засажу за работу всех своих монахинь, даже нерадивую Аху. И мы вышьем тебе герб де Шамперов: башню и валлийские нарциссы. А имя… Что ж, пока ты не имеешь права носить имя де Шампер, ты можешь называться Артур Фиц Гай [79]. И многие поймут это. Недаром в Шрусбери и ранее поговаривали, что Черный Волк твой отец.

Артур мысленно повторил про себя: Артур Фиц Гай. У него стало хорошо на душе. Артур сын Гая.

Бенедикта что-то еще говорила, но тут их с Артуром внимание отвлек какой-то шум за окном, да еще и собачонка где-то заливалась лаем, не умолкая. В конце концов Бенедикта распахнула ставни, хотела что-то сказать, но только махнула рукой.

— Взгляни-ка, племянник.

Во дворе сторож аббатства пытался удержать рвавшегося к дому настоятельницы Риса Недоразумение Господне. Причем Риса держал и Метью, что-то ему втолковывал, рыжий вроде как согласно кивал, но вновь порывался миновать сторожку, откуда его отгонял сторож, на которого набрасывался маленький Гро.

Лицо Артура осветилось улыбкой.

— Клянусь верой!.. Недоразумение Господне! Гро!

Он оставил Бенедикту, как бывало и раньше, даже не попрощавшись. Но она не огорчилась. Когда-то она считала, что приятели Артура, Рис и Метью, подбивали ее мальчика покидать Шрусбери. Но теперь именно они могли оставить его в Англии. И она только улыбнулась, увидев, как Рис кинулся к вышедшему на церковный двор Артуру и, почти запрыгнув на него, стал обнимать. И они хохотали и кружились, даже Метью, оставив свою обычную солидность, обхватил их обоих руками. А на ноги Артура, повизгивая и скуля от радости, прыгал маленький лохматый Гро.

Глава 16

Игральные кости затарахтели в кожаном стаканчике и выпали на выщербленную доску столешницы.

— Что-то мне сегодня не везет, — демонстративно вздохнул Артур. — Теперь ваш черед бросать, сэр.

И он взглянул на Вальтера Фиц Миля, брата графа Херефордского.

Тот довольно осклабился, отчего стало заметно, как этот второй из Фиц Милей располнел за последнее время — щеки лоснились, темные глаза утонули в складках, проступил явный второй подбородок. Но Вальтер по-прежнему считал себя красавцем и горделиво тряхнул ниспадавшими на плечи золотистыми локонами.

— Ну, не всегда же тебе выигрывать, Артур. Сэр Артур, — тут же поправился он, подмигнув. Хотел еще что-то добавить, но тут над их головами заполоскался полог палатки, раздался дробный грохот.

— Защити нас Святым Тесило! — невольно перекрестился третий из игроков, Рис, поднимая голову к натянутому тенту, который так и ходил ходуном под напором ветра с градом.

Рис Недоразумение Господне был в куртке оруженосца Артура Фиц Гая, коим стал, когда вступил в отряд шрусберийцев. И как же славно они выезжали из города! Впереди на великолепном, сером в яблоках коне ехал Артур, Рис важно следовал за ним, удерживая древко, на котором развевался стяг нового рыцаря, вышитый монахинями матушки Бенедикты. Ну а за ними двигались около двадцати конников и шагали около сорока с лишним пехотинцев из добровольцев от города Шрусбери. Такой отряд считался вполне внушительным, так что, когда Артур со своими людьми прибыл к графу Херефорду, тот принял их с радостью. Да и его брат Вальтер был весьма любезен с новым рыцарем. В эту кампанию Вальтер не пожелал оставаться в родовом замке, посчитав, что их мать, графиня Сибилла, прекрасно справится сама. Вальтер же счел необходимым отличиться в глазах претендента на трон — Генриха Плантагенета. К тому же после того как его брат Роджер сумел договориться с графиней Варвик о сдаче ее замков, он стал необычайно популярен. Генрих не мог им нахвалиться, люди говорили, что он благороден и умен, слава графа Херефорда ширилась, и его войска то и дело пополнялись новыми добровольцами. Вот Вальтер и решил, что весьма желательно, чтобы его тоже коснулась слава удачливого старшего брата.

Кампания Генриха действительно проходила весьма успешно… пока они не застряли тут, под крепостью Малмсбери.

Малмсбери был самым западным оплотом сторонников короля Стефана и клином врезался в земли, какие Плантагенет уже мог считать своими. Но пока в замке засел граф Уилтширский Геривей Бритто, они не могли считаться таковыми, поскольку Геривей не только сдерживал натиск анжуйцев, но и сам совершал рейды в их земли. Поэтому было решено осадить и взять Малмсбери. Но как только войска Плантагенета подошли к замку Геривея Бритто, сюда же спешным маршем прибыл и король Стефан со своими силами. Все предвещало большое сражение. Однако неожиданно разразилось такое ненастье, что обе армии были вынуждены стоять, так как не имело никакого смысла вступать в противоборство, когда небеса разверзлись, дождь поливал уже вторую неделю, да и весна словно бы пошла вспять: сильно похолодало, дождь то и дело перемежался с градом, даже срывался снег.

Грохот по натянутому тенту палатки еще более усилился.

— Кажется, опять град пошел, — заметила сидевшая на коленях у Вальтера разбитная грудастая маркитантка. — Что творится на белом свете! А ведь, помнится, в прошлом году в день Святого Льва [80]мы уже мыли ноги в Эйвоне…

— А ну, иди отсюда со своими грязными ногами! — грубо спихнул ее с колен Вальтер. — Мешаешь мне трясти кости.

Маркитантка едва не упала от толчка, и это вызвало смех еще двух лагерных девиц, которым Артур разрешил погреться в шатре, где сейчас шла игра.

Вальтер бросил на доску кости и довольно поглядел на Артура. Кости выпали просто чудесно — это была почти победа. Правда, оставалось бросить еще и Рису.

— Твой черед, Недоразумение Господне!

— Мне не нравится, когда меня так называют! — тряся стаканчик с костями, тоненьким фальцетом проворчал валлиец.

— Ах, ах, господин оруженосец! Может, мне вам еще и за подогретым вином с пряностями сбегать? Или за гусиным жиром, чтобы вы смазали цыпки на ваших руках?

При этом маркитантки опять стали смеяться, и Вальтер, потянувшись к ним, обнял их всех, даже старую толстуху матушку Флор. В итоге все они рухнули на расстеленный на земле войлок, и, пока барахтались и поднимались, Артур успел быстро переглянуться с Рисом. Тот понял и, продолжая трясти кожаный стаканчик, незаметно опустил и опять поднял его. Со стороны казалось, что ничего особого не произошло, но все же Рис справился, подменил кости на иные — залитые изнутри свинцом, со смещенным центром тяжести. Это было мошенничество, каким они пользовались во времена своего бродяжничества, когда добывали себе пропитание любым способом. И рыцарь Артур весьма рисковал, проделывая со своим оруженосцем такое. Но им так за эти дни надоел самодовольный и задиристый брат Херефорда, что хотелось проучить его.

Кости упали, как и ожидалось. Еще смеющийся, растрепанный Вальтер взглянул на них — и лицо его вытянулось.

— Что? Опять? Да что за невезение такое, клянусь кишками Папы!

Он ругался, а ухмыляющийся Рис сгребал выигранные денежки.

Артур поднялся и пошел в дальний край палатки, где под овчинами лежал, тихо постанывая, один из его воинов. Сириец родом, сын мусульманки и крестоносца, он был крещен и назван христианским именем Августин. Когда Артур покидал Святую землю, Августин сам вызвался войти в его отряд, однако холодная английская весна его доконала. Сейчас полузакрытые глаза сирийца были мутными, его лихорадило и он все не мог согреться, хотя в палатке было тепло от большой жаровни с углем.

Артур вернулся к импровизированному столу — доске, положенной на бочку.

— Ну что, — обратился он к Вальтеру, — ставишь еще или хватит?

Упрямый брат Херефорда настаивал на игре. Что ж, его воля. Но потом пусть не жалуется Роджеру, что опять проигрался в пух и прах.

Тут в палатку, отряхиваясь от дождя, вошел один из людей Артура и сообщил, что на другом берегу Эйвона появился герольд для переговоров и ожидается прибытие Генриха.

Это вызвало интерес. Торчать тут, под Малмсбери, да еще по такой погоде всем давно осточертело, а переговоры могли к чему-то привести. Поэтому все поспешили наружу, где их сразу обдало колкими ледяными брызгами дождя вперемешку со льдом. Под ногами была настоящая каша из ледяных шариков, грязи и конского навоза, накидки скоро стали покрываться ледяной глазурью, кто-то поскользнулся, упал в грязь. Сквозь пелену слабо проступали светлые стены укреплений Малмсбери, вокруг которых расположился лагерь Плантагенета. От лагеря короля Стефана на другом берегу их отделяла вздувшаяся темная река Эйвон. Там горели костры, тоже виднелись верхи палаток рыцарей и натянутые на веревках навесы, под которыми у костров грелись простые латники.

Люди в лагере Генриха порой поговаривали, что это Стефан принес с собой дождь и холодный ветер. А ведь как поначалу все удачно складывалось! Войска Плантагенета собрались под Малмсбери в ясную погоду; тут были отряды из Нормандии, хорошо подготовленное войско кузена Генриха графа Глочестера и его дяди Корнуолла, привел своих рыцарей и Сомерсет, не говоря уже о воинстве Херефорда. Рассчитывали, что еще прибудет граф Пембрук из Южного Уэльса и даже сам северный владыка Честер. Но с этим последним всегда было непросто, на него никто особенно не рассчитывал, поэтому, чтобы не терять время, сторонники Анжу разбили у стен Малмсбери лагерь, окопались, установили частокол, дабы обезопасить себя от вылазок из замка, и начали мастерить осадные машины. Ходили слухи, что, возможно, обойдется без долгой осады, так как засевший в крепости Геривей Бритто сам пожелает договориться с новым претендентом на трон. Но Геривей этого не сделал. И пока суть да дело, появились войска короля и его сына Юстаса. Принц Юстас сразу стал настаивать на сражении, но Стефан медлил: вместо того чтобы повести войска на неприятеля, он уныло сидел в одной из палаток подле походного ложа графа Варвика. Ибо Варвик, этот никогда не предававший своего короля граф, умирал. Его сразило известие, что супруга сдала противнику все их замки и что ныне графство оказалось под неприятелем.

В конце концов все решила непогода. Войска стояли, замок Малмсбери застыл между ними, и Геривей Бритто наблюдал со стен, кто же возьмет верх. Он отметил, что у короля куда больше людей, однако в войске Генриха замечалось большее воодушевление.

Сейчас же люди собрались на берегу, следя за выехавшим из противоположного лагеря герольдом с белым штандартом на копье. Да и сам рыцарь был в белом плаще с красным крестом.

Находясь в толпе, Артур поглубже натянул капюшон, укрываясь от резкого, секущего ветра со льдом. Он уже узнал этого тамплиера: сам командор Англии Осто де Сент-Омер. Кажется, Гастингс говорил, что сэр Осто симпатизирует Стефану, считает его рыцарем на троне.

Наконец появился Плантагенет. Он ехал на мощном гнедом жеребце, голова его была непокрыта, волосы прилипли ко лбу, сам он правил конем одними коленями, на ходу продолжая жевать куриную ножку. В другой руке, на которой удерживался треугольный щит, Генрих держал бокал и, неспешно гарцуя, прихлебывал из него. Похоже, герцога выдернули прямо из-за стола в большой палатке, где собирались на советы и трапезы люди из ближайшего окружения молодого предводителя. Некогда и Артур входил в их число, однако сейчас никто не рвался представить его пред светлые очи наследника Матильды. Скорее всего, этому способствовал сам Херефорд: то ли помнил, какое положение некогда занимал при Генрихе его новый рыцарь, и не желал давать ему преимущество, то ли считал, что вокруг Генриха и так вьется слишком много прихлебателей, чтобы еще какой-то выскочка из Шропшира имел возможность примкнуть к их числу. Однако и сам Артур не добивался встречи — сказалась его прошлая обида. Артур не помнил, в чем дело, но знал, что правители больше любят обещать и воодушевлять, чем потом делиться наградами. И лучше уж Артур будет подле благородного Херефорда, даже подле его брата, чем выпячиваться при наследнике короны, как тот же корнуоллский граф Реджинальд, который от милого племянника ни на шаг не отходит, хотя ранее упорно отсиживался в своих замках. Артур даже некогда возил к нему какие-то послания. Что-то такое припоминалось…

Генрих проехал совсем близко от стоявшего в толпе Артура. Тот из-под капюшона смотрел на герцога. Да, он возмужал, даже не скажешь, что ему всего-то двадцать. Решительное, волевое лицо, прищуренные от дождя и ветра глаза, широкие плечи, кажущиеся еще шире от мехового оплечья плаща. Мех на плаще весь слипся, торчал иголками. Как и побуревшие от влаги, взъерошенные, коротко стриженные волосы герцога.

«Голову-то мог бы прикрыть», — почему-то подумал Артур, сердясь на беспечно красующегося перед тамплиером мальчишку. Гм. Мальчишка. Он уже отец. И как поговаривали, его супруга снова в тягости.

Генрих правил конем с непринужденностью заправского наездника, в седле под ветром и дождем сидел без всякого напряжения, поводья небрежно бросил на холку. Он кому-то улыбнулся в толпе, отшвырнул доеденную ножку, допил вино и метнул дорогой кубок в толпу солдат. Те так и кинулись ловить, стали смеяться.

За спиной Артура маркитантки едва не стонали от восхищения.

— Ах, этот парень — просто гибель для женщин! Душу бы заложила за один его поцелуй!

Старая матушка Флор хмыкнула:

— Размечталась, дура! Да он получил первую красавицу во всем христианском мире! Саму Элеонору Золотую Орлицу! Станет он после нее на каких-то блудниц поглядывать.

— А вот и станет! Слыхали, к нему из Уэльса прибыла некая шлюха Ависа, да еще и нагулянного от Плантагенета сыночка привезла. И что? Он ее принял с распростертыми объятиями. Озолотил, да и сыну внимание выказал.

Артуру стало не по себе. Вспомнились злые слова Ависы, когда он отверг ее прямо перед алтарем, вспомнилось, как она пыталась его обмануть, уверяя, что ее сын от него…

В это время Генрих подъехал к заледенелому склону над рекой. Это было опасно, и его конь заскользил, сползая. Генрих прекратил красоваться и резко натянул поводья, заставляя скакуна попятиться. Было слышно бешеное храпение коня, при повороте стал видел герб Генриха на щите: важно шествующие на червленом поле золотые львы.

— Слава Иисусу Христу, тамплиер! — закричал Плантагенет сквозь шум ветра.

— Во веки веков! — долетело с того берега.

Кто-то в толпе заметил, что за тамплиером стоят арбалетчики и для Генриха это может кончиться плохо. И тут же в войске Плантагенета послышались щелчки заряжаемых арбалетов. От обычных луков с их отсыревшими по такой погоде тетивами сейчас не было никакого толку, а вот арбалеты могли сыграть существенную роль. Как и сорвать переговоры, если начнется перестрелка.

Хорошо, что вмешался кузен Генриха граф Глочестер и, наезжая на арбалетчиков конем, заставил их попятиться.

В толпе ворчали:

— Вилли Глочестеру только дай покомандовать. А ну, если кто нашего Гарри подстрелит? Глочестер, что ли, начнет требовать для себя корону, ублюдочная кровь! [81]

Да, в отличие от Генриха, Глочестера в войсках не любили. И сейчас солдаты внимательно следили за арбалетчиками на противоположном берегу. Те стояли позади командора Осто, который кричал, надсаживая горло, что сами Небеса против их сражения, что лучше им разойтись и позже перейти к переговорам. Генрих спросил, за кем тогда останется Малмсбери. Командор ответил, что у графа Уилтширского. Генрих стал смеяться. Что? Ему отступить и оставить такую занозу, как Малмсбери, в своих владениях? Да и не знает он никакого графа Уилтширского, зато наслышан о наемнике Геривее, возомнившем себя достойным графской короны.

— Однако я готов обсудить, останется ли Малмсбери у Геривея, если он добровольно сдаст мне крепость, — добавил Плантагенет.

Это было сказано громко, явно для того, чтобы услышали на стенах крепости, где за зубцами куртин темнели силуэты столпившихся защитников. Мог быть там и Геривей. Но вряд ли он что-то разберет, разве что обрывки речи среди порывов ветра. Да и сами переговорщики скоро совсем охрипнут. Но все же сэр Осто продолжал настаивать, говорил, что и река разлилась, и дороги совсем развезло, так что нет возможности подвезти провиант, а потому люди под Малмсбери вскоре начнут голодать.

Люди и сейчас уже голодали. И мерзли. И проклинали непогоду. Но Генрих считал, что это не повод отступать от крепости.

— Это вам трудно! — кричал он через реку. — Поэтому Стефан и выслал храмовника, рассчитывая уговорить меня уйти. Но он зря прячется за вашу спину, командор. Я никогда не отказываюсь от своих планов. А ненастье… Святые кости, да кого этим можно удивить в Англии? И если солдаты Стефана дрожат и скулят от дождя, то мои парни ссать на ненастье хотели. Как и на всяких храмовников, какие лезут не в свое дело. Правду я говорю, ребята? — обратился он к столпившимся за ним солдатам.

Те ответили громким одобрительным гулом. Некоторые даже продемонстрировали, насколько верно то, что сказал веселый парень Генрих: задрали куртки и кольчуги, спустили штаны и стали писать прямо на глазах у собравшихся на другом берегу воинов короля, выкрикивали в их адрес оскорбления.

И конечно же, добились своего: с противоположного берега в них полетели тяжелые арбалетные болты. Кто-то закричал, люди кинулись врассыпную, некоторые начали стрелять в ответ. Произошла свалка, все заметались, несколько человек упали. В щит Генриха тоже вонзился тяжелый арбалетный болт, но он лишь захохотал и, подняв щит с торчащим болтом, поскакал прочь, крича и ругаясь, как черт. На мокром берегу остались мертвые, стонали раненые.

Артур оттащил в сторону сраженную матушку Флор, она сипела и отошла у него на руках. Маркитантки часто так гибнут, он понимал это, но все равно настроение было препаршивое. Когда Артур узнал, что и сириец Августин тихо отошел в мир иной, веселее не стало. Артур послал одного из своих людей за священником, чтобы отпел усопших. Святой отец пришел мокрый и дрожащий, больше чертыхался и богохульствовал, чем совершал обряд. И голоден был. Когда Артур протянул ему головку ярко-оранжевого глочестерского сыра, тот так и впился в нее зубами. Рассказывал, что из-за непогоды затруднена поставка провианта, возницы рвут постромки, пытаясь вытащить из грязи телеги, а солдаты пьют баланду из муки с дождевой водой, но все равно держатся: верят, что такой, как Генрих, победит, что вот тогда-то уж он им…

Что он им? Артура охватила злость. Он устал от ожидания и бездействия. Какого дьявола он тут торчит? Осады и штурмы случались в его жизни, почему же он так извелся именно сейчас? Из-за непогоды? Из-за того, что видит, что никто не рвется в бой, что всем все равно? И откуда у него самого это странное ощущение, что он просто теряет тут время, когда его ждет нечто важное? Аббатиса Бенедикта сказала, что он должен выслужиться на этой войне, должен получить право на родовые владения, а он тут просто мается без дела, жульничает, напивается почти каждый вечер.

Артур пошел к Херефорду. Тот сидел под навесом у костра, кутался в сырой меховой плащ. Говорил, как им важно взять Малмсбери, а Стефану так же важно его отстоять. Но при этом никто не хочет воевать. Люди короля в основном из северных или юго-восточных графств, им мало пользы терять своих людей под Малмсбери, в то время как Генрих, даже будучи заинтересованным в захвате замка, понимал, что у него куда меньше сил, и тоже тянул время, ожидая подхода сил Пембрука и, если повезет, Честера. Но придут ли те?

— Может, все же попробовать принудить Геривея Бритто сдаться? — заметил Артур.

Херефорд махнул рукой. Сколько уже пробовали. Пока Бритто со стен Малмсбери видит войска Стефана, он не сдастся. Ведь что такое Геривей? Генрих был прав, назвав его выскочкой. Но выскочкой амбициозным, возжелавшим стать графом. И этот титул дал ему Стефан. Вернее, принц Юстас. Поэтому Геривей будет и в дальнейшем держаться за них.

Тогда Артур спросил, что, может, крепость Малмсбери стоит того, чтобы Плантагенет подтвердил за Геривеем его титул? Но все оказалось намного сложнее. Херефорд поведал, что даже постройка осадных машин до подхода короля не испугала Геривея. Он знает, что его не станут забрасывать камнями и дробить Малмсбери, ибо подле самого замка расположено одно из самых прославленных аббатств Англии. Генрих не станет рушить замок из опасения повредить святую обитель, ведь там находится самое крупное книгохранилище, где хранится исторический труд некоего монаха, писавшего о столь интересующем Плантагенета короле Артуре [82]. Да и англичане не пойдут на разрушение аббатства, поскольку в нем находится гробница англосаксонского короля Ательстана, который первый объединил разрозненные королевства саксов и получил оставшееся на века прозвище Ательстан Славный. Вот и выходило, что святая обитель служила защитой замку Малмсбери не менее, чем замковые стены и разлившиеся под дождями реки.

— Так что неизвестно, сколько нам тут еще торчать, — мрачно подытожил Херефорд. — Хотя видишь, — кивнул он на костер, — видишь, огонь уже не так мечется. И если погода утихнет… нам придется сражаться. А это плохо, учитывая, что у Стефана гораздо больше людей.

Тут он посмотрел куда-то в сторону, и Артур проследил за его взглядом. За дымами костров и столпившимися силуэтами людей он увидел, как к большой палатке Плантагенета провели человека в темном плаще. У входа тот немного задержался, ожидая, пока о нем доложат. Когда откидывали полог, на него упал сноп света, и Артур, имевший неплохое зрение, различил, что под плащом прибывшего виднелась ливрея с гербом, так называемая шахматка — червленые и золотые квадраты. Достаточно яркая, чтобы ее заметить.

Артур присвистнул:

— Клянусь верой! Похоже, люди от Лестера шастают под покровом темноты к Генриху Плантагенету. И разлившаяся река их не сдержала. А ведь Лестер пока на том берегу, в ставке Стефана.

Он хотел еще что-то добавить, но Херефорд резко сжал его плечо.

— Молчи! Молчи, парень, если дорожишь головой.

И он поспешил к палатке герцога.

Что ж, измены и переходы из лагеря в лагерь были привычны в эту войну. Но то, что Лестер решил связаться с Генрихом, свидетельствовало о том, что дела у Стефана идут не так уж хорошо. Ведь обычно Лестер держался от войны особняком, а в эту кампанию его просто вынудили встать за короля. И если он послал гонца к Плантагенету… Тогда в противостоянии под Малмсбери могут произойти важные перемены.

Эти мысли недолго занимали Артура. Он пошел прочь, и ноги сами принесли его к разлившейся реке Эйвон, за которой стоял Малмсбери.

Крепость была расположена очень удачно: она стояла на длинном скалистом холме с плоской вершиной, возвышаясь над окрестностью, причем река Эйвон и ее притоки делали подход к замку просто невозможным, выполняя роль самой природой созданных укрепительных рвов. Стены замка, построенные из желтоватого камня не более двадцати лет назад, были сооружены по всем правилам нововведений крепостной архитектуры: слегка округлые, чтобы из баллист сложнее было разбивать камнями углы, они поднимались на добрых сорок футов; на зубчатых парапетах наверху располагались машикули, откуда удобно было лить на осаждающих смолу и пускать в них стрелы, а установленные по углам крепости башни давали возможность обозревать всю округу. Но самым большим строением был огромный, возвышавшийся над всеми укреплениями донжон. Его подпирали крепкие каменные контрфорсы, а наверху имелась крытая свинцом островерхая кровля, под скатами которой темнело небольшое окошко. Вот оно-то и привлекло внимание Артура. Что там за помещение? Сторожка? Вряд ли. Артур видел, что вокруг отверстия чернеет пятно, как от сажи. И это наводило на мысль, что там заканчивается дымоход. Когда возводили Малмсбери, дымовых труб еще не делали, вместо них в стенах устраивали продух, куда выходил дым от камина. Значит, в том помещении тепло, там топят. Скорее всего, это жилой покой.

Артур отошел чуть в сторону, все так же внимательно присматриваясь. И хотя уже вечерело, с нового места он разглядел, что за устоем контрфорса, немного ниже продуха, имеется и другое окно — более крупное, красиво закругленное сверху. Наличие крыши на донжоне указывало, что над помещением с камином нет смотровой площадки, где обычно несли вахту дозорные. Значит, охранники следят за округой не оттуда, а с парапетов стен. Но сейчас, в это ненастье, Артур не заметил за зубцами куртины ни одной каски. Вряд ли у графа Уилтширского не хватает солдат, чтобы выставить охрану, вероятно, люди в Малмсбери просто расслабились, понимая, что в ближайшее время их не тронут: если анжуйцы начнут штурмовать замок, это принудит к наступлению людей Стефана; если же к замку подступят войска Стефана, им придется столкнуться с воинами Плантагенета. То есть сейчас в замке ослаблена бдительность, им нечего волноваться, учитывая, что Малмсбери отлично защищен, мосты его подняты, решетки опущены.

Со стороны крепости долетел удар колокола. Похоже, в расположенном там аббатстве началась вечерняя служба. Монахи-бенедиктинцы все равно ходят на молебен, это их долг, и они будут молиться, пока им на голову не начнет рушиться крыша. Но ведь Генрих не хочет забрасывать Малмсбери камнями. Артуру это нравилось, он тоже не хотел, чтобы потревожили старую святыню и книгохранилище, где есть фолиант с упоминанием короля бриттов, чьим тезкой он был. Надо будет потом попытаться посмотреть на эту книгу. Но для этого нужно сначала попасть в замок. И когда это случится?

Артур глубоко задумался. Отметил, что ветер стихает, а дождь хоть и поливает, но уже не так, как ранее. На Артуре плащ совсем промок, и если хорошо сваленная шерсть все равно продолжает греть, то ноги в стылой грязи почти оледенели.

Откуда-то из мрака появился Гро — мокрый, дрожащий, поскуливающий. Артур присел, накрыв его полой плаща. А тут и Рис подошел, протянул мех с пивом, сказав, что они поминают старую маркитантку Флор.

Артур отхлебнул и спросил:

— Пойдешь сегодня со мной? Мне может понадобиться помощь.

Рис проследил за его взглядом, устремленным к Малмсбери, и вздохнул.

— Метью велел приглядывать за тобой. И что бы ты ни надумал, я буду рядом.

Той ночью впервые полог палатки не сотрясался от порывов ветра. Но Артур все равно спал урывками и проснулся за пару часов до рассвета. Разбудил Риса, и они стали собираться.

— Ты бы лучше привязал пса, — заметил Артур, когда они в сероватом мраке пробирались через лагерь и Гро темной тенью маячил перед ними.

— Скулеж поднимет, — полушепотом отозвался Рис. — К тому же, если мы не вернемся, по нему могут догадаться, куда мы делись.

— Эх, Рис Недоразумение Господне! Ни на какое дело нельзя отправляться, если не веришь в удачу.

— Как тут верить? — вздохнул валлиец. — Ты такое задумал… Взлететь на замок. Знаешь, что мне тут рассказывали? Говорят, некогда в Малмсберийском аббатстве жил монах Элмер, который тоже задумал взлететь. Он соорудил себе крылья и сиганул с колокольни. Тоже, наверное, верил в удачу. Но ноги-то себе переломал. Этот случай даже запечатлели в витраже здешней монастырской церкви [83].

— Так я же не летать тебе предлагаю, Рис, а лазить. И уж поверь, я не единожды такое проделывал, имею опыт. Да и ты неплох. Вспомни, чему нас учили фигляры, с которыми мы колесили, вспомни, сколько раз ты сам на спор забирался то по майскому шесту, то на стену шрусберийской обители.

— Я еще и по деревьям в Диком лесу лазил. Но там не было стражников, готовых метнуть в меня дротик или камень из пращи.

— Да они все спят в эту пору. Я давно за замком наблюдаю, заметил, что тамошние стражи не ждут подвоха. А время сейчас такое, когда и саламандра в огне засыпает. Послушай, как тихо.

Вокруг действительно стояла тишина. И хотя дождь по-прежнему моросил, это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось несколько дней назад. Теперь же в сумраке лагерь спал, люди попрятались под навесы, забились под телеги, всех убаюкало дремотное постукивание капель по лужам. Лишь изредка можно было различить во мраке силуэт стражника, который дремал, опершись на копье, порой слышалось сонное бормотание за пологами палаток, под наспех сооруженными навесами пофыркивали лошади. Тихо, сыро, темно. Казалось, сейчас и шевельнуться никому неохота, все замерли, стремясь удержать ту толику тепла, какую дают скорчившиеся или прижавшиеся друг к дружке тела, и будут спать, пока не затрубит труба, оповещая новый день. Опять долгий, бесцельный день, проходящий то в скуке и голоде, то в напряжении, когда возникнет очередная перестрелка между лагерями, кого-то придется хоронить, кого-то отпевать, а затем вновь ждать парламентеров или искать в округе что-нибудь съестное.

Артуру это осточертело. К тому же он понимал, что если погода наладится и дойдет до сражения, то, учитывая силы короля, это сражение может по-всякому закончиться. Не исключено, что даже поражением Плантагенета. И тогда все планы Артура на возвышение и возможность вернуть земли Гая будут разрушены. Старины Гая… Его отца. Бенедикта сказала, что, только отличившись и возвысившись, Артур сможет встретиться с матерью. А это для него было очень важно. Прожив всю жизнь в неведении, не зная, кто он и откуда, он вдруг выяснил, что у него есть мать… Что она жива, было ясно из намеков тетушки. Но почему Бенедикта просто не назвала ее? Почему говорила, что безвестного рыцаря мать не примет? Разве ей не все равно, кто он, если он ее сын?

В последнее время эти мысли очень занимали Артура. Но он верил Бенедикте. Да и сам хотел отличиться. И все же, когда Артур разделся донага и подошел к Эйвону, где с трудом можно было различить брод, когда взглянул на темную воду вперемешку со снегом… Его пронзил озноб при одном взгляде на нее. Подумалось: а за каким чертом ему все это надо? Но, видимо, уж таким он уродился — привык рисковать, наслаждаться опасностью, проверять себя: смогу ли я? Гордыня? Может быть. Но отказаться от намеченного плана Артур уже не мог. И, решительно тряхнув головой, он поднял повыше узел с одеждой, перехватил поудобнее моток веревки с кованым тройным крюком и решительно вошел в воду.

Уже в следующее мгновение он едва не задохнулся от холода, но продолжал нащупывать ногой песчаное дно. Различил слабый всплеск, когда следом двинулся Рис. Где-то позади, во мраке, тоненько поскуливал Гро, которому приказали ждать на берегу. Сейчас казалось, что и Рис поскуливает, медленно бредя в ледяной воде, чтобы не упасть под напором течения.

Они погрузились по колено, потом по бедра, по грудь. Из-за дождей вода в Эйвоне стояла куда выше обычного. Им даже пришлось немного проплыть, пока они вновь не почувствовали под ногами дно. Выбравшись на другой берег, приятели поспешили под каменный навес галереи наверху и, стуча зубами от холода, быстро оделись.

Артур пояснил, в каком месте им надлежит взбираться. Расстояние от башни до башни было достаточно большим. Пока не подошло войско Стефана, сюда даже несколько раз метали камни из фрондиболы; стену слегка повредили, и она покрылась выемками и уступами, так что взобраться по ней бывшим фиглярам было несложно. Если — да помогут им святые! — наверху не окажется стражников, они довольно быстро достигнут цели.

Святые помогли. На шедшей вдоль стены галерее было пусто. Артур правильно рассчитал, что долгая осада притупила бдительность осажденных, а непогода загнала их под кров.

И все же медлить было нельзя. Понемногу начинало светать, вскоре мог появиться кто-нибудь из стражей-обходчиков. И двое лазутчиков, пригибаясь и таясь в тени мощных зубцов куртины, побежали по галерее, пока не оказались у донжона. Тут их ожидала еще бóльшая удача: мало того, что донжон стоял достаточно близко, при ближайшем рассмотрении стало видно, что каменная кладка сужавшегося кверху контрфорса вся покорежена, покрыта выступами и вмятинами, которые могли служить чем-то вроде лестницы.

Артур прыгнул на нее первым, схватился и приник всем телом. Прикрепленный к поясу крюк звякнул, ударившись о камень, и этот звук в тишине показался оглушающим. Но все оставалось тихо, только журчала вода, стекая из водосточных труб, да где-то поскрипывал деревянный ставень. Где-то — это наверху, над головой, у полукруглого окна за устоем контрфорса. Можно было сразу попытаться достать до него, метнув крюк на веревке, однако это наверняка разбудило бы того, кто находился в покое, — кто бы он ни был. Поэтому Артур поступил иначе: раскрутив крюк, он метнул его вверх, туда, где выступала балка, поддерживающая край кровли донжона.

Она была не так далеко, и юноша остался доволен: крюк перелетел через балку с первого же броска. Артур, опасаясь покачнуться и упасть, стал осторожно тянуть на себя веревку, пока крюк не зацепился за перекладину и надежно засел.

Он перевел дух и, обмотав веревку вокруг запястья, почти повис на ней. Затем, упираясь ногами в камни контрфорса, он протянул руку Рису, который все еще оставался на галерее. И хотя их разделяло всего несколько ярдов, Рис несколько раз подходил к краю стены и отступал, прежде чем решился-таки совершить прыжок.

— Молодец! — шепнул Артур, поймав приятеля, и притянул его к себе. Видел совсем близко его напряженное лицо, на котором даже во мраке четко выделялись веснушки, — до того тот побледнел. — Все, парень, все, — успокоил его Артур. — Ты справился. А теперь забирайся выше. Я бы сам полез, но в отдушину мне не пробраться. Ты же сможешь протиснуться, а дальше смотри сам, по обстоятельствам.

Немного отдышавшись, Рис полез. Он упирался ногами в кладку контрфорса, подтягивался, уцепившись за веревку. Артур тянул ее, чтобы приятелю было легче взбираться, от толчков его слегка покачивало, и он вжался в кладку, ощущая, как в тело впились обломки камня. Наконец Рис оказался у самой отдушины. Артур видел, как валлиец приник к ней, подтянулся и исчез в проеме.

«Возможно, и я бы смог пролезть, а не подвергал Недоразумение Господне опасности. Я бы, наверное, справился, мне уже приходилось… И Гая некогда спасал, и забрался в замок Айнтаб в Сирии, и еще…»

За этим «и еще» память обрывалась. Но сейчас предаваться воспоминаниям и ломать голову было не ко времени. Артур переживал за Риса, прислушивался. Если Недоразумение Господне так легко проскользнул в продых, значит, и дальше пролезет без задержек. Артур знал, как устроены подобные дымоходы: сначала идут горизонтально, а потом вниз, к вытяжке камина. Но в любом случае Рис наглотается дыма. И выбираться ему нужно будет в камин. Хорошо, если он прислушается и убедится, что в комнате тихо. Хотя в такое время люди, кто бы ни находился в покое, скорее всего, еще почивают.

В этот миг Артур услышал колокольный звон со стороны аббатской церкви. Значит, пришло время утренней службы хвалитны [84]. Скоро начнет светать.

Со своего места Артур не видел аббатства. Да и его можно было увидеть только с куртины, где в любой момент мог появиться охранник. Пока же он ждал Риса, приникая к камню, вжимаясь в него под жесткими порывами ветра, который усилился с рассветом. Скорее всего, ветер и ранее дул, но Артур не заметил этого. Сейчас же он дрожал в сырой кожаной одежде, ноги и руки затекли, пару раз его так качнуло, что он даже немного сполз по веревке. А тут еще заметил какое-то движение во дворе замка. В полумраке двигались какие-то тени, где-то стукнула дверь. И уж совсем не по себе стало, когда он заметил идущего по галерее стражника, который медленно приближался к нему. Сейчас ему ничего не стоит поднять голову и увидеть прильнувшего к светлой кладке человека. Артур попытался успокоиться: ничего, он ведь уже не простой солдат, а рыцарь, его так просто не убьют, сначала потребуют выкуп. Хорошо все же быть рыцарем и знать, что противник, прежде чем пускать в дело оружие, прежде подумает о кошельке пленника.

Но страж прошел мимо; он кутался в накидку с капюшоном и больше поглядывал за стену, а не смотрел по сторонам. Однако не исключено, что вскоре появятся и другие.

И вдруг полукруглое окно наверху распахнулось и оттуда выглянул Рис. Негромко свистнул.

Артур полез к нему и, когда был на уровне окна, стал раскачиваться, перебирая ногами по стене и стараясь не думать о высоте, на которой он оказался. Как только он добрался до окна, Рис помог ему, втянул внутрь. От рыжего пахло паленым, но он широко улыбался.

— Ну и дел я тут наворотил!

И он гордо указал куда-то вглубь покоя.

Артур сначала ничего не различал, кроме груды углей, алевших в большом камине. Потом присмотрелся и понял, что покой богатый: у камина стояло кресло с высокой резной спинкой, стены были увешаны гобеленами. В полутьме он не смог рассмотреть, что на них изображено, однако увидел, что в простенках слегка поблескивает оружие. Как раз то, что нужно! Ибо пробираясь в замок, они не взяли с собой оружия: когда лазишь по стенам, оно только мешает.

Рис увлек приятеля в глубину комнаты, откинул занавес, окружавший высокое ложе.

— Взгляни, кто тут у нас. Как бы я не самого графа Уилтшира повязал.

Поперек разворошенной постели и впрямь лежал мужчина в длинной белой сорочке. Он не двигался, но Артур увидел, что его руки скручены за спиной, а во рту торчит кляп.

— Пришлось оглушить спящего и связать, — пояснял Рис, поигрывая небольшой булавой с округлым набалдашником, явно позаимствованной из коллекции графа. — Думаю, так лучше. А то бы мне и святой Тесило не помог, если бы его милость обнаружил, что не один в опочивальне. Вряд ли он предложил бы сыграть партию-другую в кости.

Артур восхищенно улыбнулся.

— Недоразумение Господне, да ты просто герой!

Рис довольно подбоченился. И тут же потащил Артура к столу, где стояли какие-то кубки, заметил, что граф в осаде явно не бедствовал: вино у него отменное, да и пирог с гусятиной весьма недурен.

Приятели поглощали пищу, при этом смотрели друг на друга и беззвучно смеялись — их просто душил смех — от напряжения, от необычности ситуации, от облегчения, что теперь их пленник стал заложником и они могут диктовать свои условия. По сути, ради этого они и затеяли все дело.

Что это был сам Геривей Бритто, Артур не сомневался, поскольку неоднократно видел его на стене замка. И хотя граф тогда был в шлеме и кольчужном хауберке, его и теперь можно было узнать по пышным холеным усам. Да и кто еще мог занимать столь богатый покой, который приятели окончательно рассмотрели, подбросив в очаг пару поленьев.

Роскошное оружие на стенах особо привлекло их внимание. Скрещенные копья, блестящие мечи, богатые щиты с чеканкой, кинжалы с мерцающими рукоятями и клинками — последние были развешаны правильным полукругом, наподобие расходящихся солнечных лучей. Когда Геривей стал приходить в себя и негромко застонал, Артур быстро схватил один из них и склонился над связанным графом.

Тот смотрел на него, сначала ничего не соображая, но потом глаза его расширились, гневно сверкнули, и он забился в путах, замычал, пытаясь вытолкнуть кляп.

— Тихо, тихо, милорд. — Артур, сжимая в руке кинжал, склонился над ним. — Мы ведь можем просто поговорить, если вы будете хорошо себя вести.

Геривей вел себя хорошо: лежал и слушал, что ему втолковывал неизвестный пленитель. А тот убеждал, что хватит графу Уилтширскому хранить верность королю Стефану, что Генрих Плантагенет совсем неплохой парень, и если Геривей добровольно сдаст ему Малмсбери, то его даже наградят. И в этом не будет ничего недостойного. Генрих ведь сын императрицы Матильды, которой присягала на верность английская знать, еще когда Стефан и не примерял корону. Так что действия Геривея будут всеми восприняты как правильное решение. К тому же кого ныне удивишь, что тот или иной лорд перешел на сторону другого претендента? И разве претенденты хотя бы раз не признавали прав перебежчика, если тот приходил им на помощь в нужную минуту?

Геривей слушал столь спокойно, что Артур решился вынуть у него кляп. И зря. Ибо едва Геривей Бритто отплевался от тряпки, какую засунул ему в рот Рис, как оглушительно заорал, кликнул стражу.

Артур тут же набросил ему на лицо подушку, навалился сверху. Навалился и Рис, и приятели какое-то время гарцевали на рвущемся и извивающемся графе, дивясь его силе и неуступчивости.

А тут еще в дверь стали стучать, кто-то позвал его милость.

Артур прошипел в вытаращенные под ним глаза Уилтшира.

— Еще звук — и я срежу ваши роскошные усы этой игрушкой. — Он поиграл перед его лицом кинжалом. — А если это не поможет, то и кожу начну срезать. А мне бы не хотелось быть этаким цирюльником-палачом. Догадываетесь, о чем я? Поймите, у меня нет иного выхода, особенно если дело касается столь прославленного вельможи, который получил титул благодаря своей храбрости и настойчивости. Ну что, может, обойдемся без ваших головорезов? Велите им убраться или мне начинать вас брить?

Геривей кивнул, и Артур слез с него. Красноречиво показал на дверь, из-за которой слышались взволнованные голоса, настойчивый стук. Геривей был вынужден подчиниться, крикнул, чтобы его оставили в покое.

Потом они разговаривали. Артур опять гнул свое, пытаясь убедить графа, что сдача Малмсбери Плантагенету только переведет Геривея из одного лагеря в другой, но тот твердил, что это бесчестно, так как он получил титул не от Анжу, а благодаря хлопотам принца Юстаса.

— Я понимаю ваши сомнения, — согласно кивнул Артур. — Но у вас сейчас нет иного выхода, не так ли? К тому же, милорд, раз вы человек Юстаса, то наверняка знаете, что о нем говорят. И даже если Стефан удержит свою корону, то мало надежды, что после него венец перейдет к Юстасу. А за Генриха — половина Англии. Более того, за ним его континентальные владения, он сейчас самый влиятельный вельможа в Европе. И какой вред Англии, если такой человек станет королем? Человек, которому вы присягнете на верность…

— Плантагенет не признает мой титул, — упрямо повторял Геривей. — А титул — это то, чего я добивался всю жизнь. Мне лучше умереть, чем лишиться своих владений.

— Каких своих владений? — кипятился Артур. — Уилтшира? Но это графство за долгие годы войны вконец разграблено и обескровлено. И пока здесь не наступит мир, старая знать будет смотреть на вас как на наемника, которому лишь случайно подвернулась удача. И который вечно в зависимости от казны, поскольку нет возможности привести к миру и процветанию его владения.

Рис слушал, что говорит графу приятель, и в восхищении цокал языком. Вот уж пройдоха! Вот уж мастер заливать! Да еще и ввернул, что граф Лестер, один из самых влиятельных людей королевства, тоже готов переметнуться к Плантагенету. И с чего он это взял? Но Геривей-то вон как слушает. Даже согласно кивнул, когда Артур поведал, что если Лестер Горбун со своими силами перейдет к Плантагенету, то Стефан вынужден будет отступить от Малмсбери. А переход Лестера непременно произойдет, так как его люди то и дело шастают в палатку, над которой развевается знамя со львами Плантагенета. И уж лучше Геривей добровольно сдаст замок Генриху, чем дождется, когда Стефан вынужден будет отступить, а объединенные силы анжуйцев возьмут Малмсбери. Тогда уж Геривею никогда не быть графом Уилтширским, даже если рябой Юстас и выкупит его из плена. Кстати, пусть милорд припомнит, как часто выкупал Юстас своих людей? И выкупал ли вообще?

Их разговор затягивался, Геривей молчал, несмотря на все красноречие Артура. За окном совсем рассвело, а за дверью люди графа уже начали не на шутку волноваться. И вдруг в двери стали стучать. Кто-то громко кричал, прося его милость выйти, ибо его люди заметили, что в лагере Плантагенета видели герольда со знаменем Лестера. Эту красно-желтую шахматку можно рассмотреть и сквозь морось дождя. Пусть же милорд сам убедится.

— Убирайтесь к дьяволу! — заорал Геривей. Потом мрачно посмотрел на Артура и спросил: — Кому ты служишь, парень?

— Самому себе, — не моргнув глазом, ответил юноша.

Геривей хмыкнул в усы.

— Я тоже служу только себе. Но под чьей рукой ты служишь? Кто тебя послал? Этот коротышка Генрих?

— Нет, милорд. А служу я под знаменем благородного Роджера Херефордского.

Вот тогда-то Артур и понял, что значит добрая слава. Ибо узнав, что Артур человек Херефорда, Геривей повел себя совсем иначе. Он мало верит анжуйскому ублюдку, но Херефорд — это другое дело. И он согласится на переговоры и опустит мост только в том случае, если в замок первым въедет Роджер Фиц Миль.

В итоге Малмсбери без боя был сдан анжуйцам.

На короля Стефана это произвело сильное впечатление. Он был потрясен, он кричал, бушевал и слал проклятия. Его сын требовал тут же пойти в наступление, но опять зарядил дождь, форсировать реку без кровопролития и ущерба было невозможно, к тому же стоявший лагерем граф Лестер стал сворачиваться, и никто не сомневался, что он сговорился с Плантагенетом. Юстас предлагал напасть хотя бы на Лестера, но король сдержал его. Будет совсем плохо, если он схлестнется с вчерашним союзником, у которого больше всего войск, а Генрих при этом ударит им в тыл. Поэтому лучше отступить, сохранить войска и выждать время, когда подвернется более удачный случай.

Юстас вынужден был согласиться. Он сдерживал клокотавший гнев, стоял под дождем и смотрел, как на башне Малмсбери в мутной пелене хмурого дня всплывает алое с золотыми львами знамя Плантагенета.

«От кого угодно этого ожидал, но только не от Геривея», — думал принц, сжимая и разжимая кулаки. По его лицу стекали капли дождя. Или слезы ярости. Но Юстас сам не замечал, что плачет.

В то время как принц лил слезы, его соперник заходился от хохота.

— Этот Геривей так и сказал, что сдастся только тебе, мой честный Роджер? Ха-ха! Вот усатый выскочка! Знал, к кому обратиться.

— У него не было выбора, милорд. К нему в замок пробрались мои люди и вынудили его сдаться. Отмечу, что они рисковали своими жизнями, и я обязан их наградить.

— Это я должен наградить славных ребят, которые в одиночку берут замки. Но с их стороны было весьма дерзко договариваться об условиях сдачи, когда я сам еще не решил, как поступлю с этим Геривеем.

— Милорд! — Херефорд резко выпрямился. — Я дал Уилтширу слово, что его честь не пострадает. И что его титул останется за ним.

— Гм. Вы тут в Англии весьма вольно разбрасываетесь словами, не считаясь со своим сюзереном. Ну да ладно, если усатый граф устроит нам достойную встречу, я, так и быть, пока оставлю его хозяином Уилтшира. Пока. А там поглядим.

Этот день неожиданно оказался переполнен событиями. Ибо не прошло и часа после сдачи Малмсбери, как к Генриху явился Лестер Горбун и принес ему оммаж. К тому же стало известно, что на подходе большое войско графа Честера. И еще до полудня вельможный Ранульф де Жернон, граф Честерский, самолично примчался к Генриху, чтобы засвидетельствовать свою преданность.

— Милорд, Господь свидетель, что я не мог прибыть раньше. Увы, в Шотландии скончался ваш дядюшка король Давид, и я не вправе был оставить приграничные рубежи, пока не узнал, кто станет новым правителем у шотландцев. Но теперь, когда внук Давида, двенадцатилетний Малькольм, сел на трон, я уверен, что моим владениям ничего не грозит, и поэтому сразу же поспешил к вам.

Генрих слегка поморщился при словах «моим владениям», но они и впрямь тут, в Англии, за годы правления Стефана совсем отбились от рук, каждый считал себя самостоятельным королем в своих землях. Генрих был слишком хитер, чтобы заводить разговоры о том, что все владения в королевстве прежде всего принадлежат верховному сюзерену. Он милостиво принял Честера, радостно пожал руку графу Лестерскому и пригласил на пир в Малмсбери командора Осто де Сент-Омера, который прибыл договориться о том, что войска Стефана не станут преследовать, а новое место для встречи соперников еще только предстояло обсудить.

Так что в этот день юный Плантагенет вполне мог чувствовать себя победителем. У него было прекрасное настроение, он даже Геривея Бритто принял вполне благодушно, правда, не замедлил приказать, чтобы тот устроил подходящий пир для своего уставшего и промокшего под дождем герцога и его окружения.

И Геривей постарался. Он велел накрыть в главном зале столы, велел откупорить бочонки с вином, зажарить баранов, свернуть головы жирным гусям и подать все к столу в самом наилучшем виде. И когда под вечер гости собрались под сводами зала, там было шумно, весело и тепло, несмотря на то что главный зал Малмсбери был не так велик, чтобы разместить всех желающих. Проторчавшим столько времени под непрекращающимся дождем лордам было приятно погреть руки у очагов и, обмениваясь шутками, сесть за устланные белыми скатертями столы, а затем поднять кубки и провозгласить здравицы в честь молодого Плантагенета, одержанной победы и мира в Англии.

Сам Генрих, заставивший всех выпить за упокой души своего родича Давида Шотландского, был все же не в том настроении, чтобы предаваться печали по поводу этой кончины. У него еще будет время отстоять заупокойную службу по дядюшке, а сейчас он хотел только веселиться. Генрих обладал неуемной энергией, и если долгая осада, непогода и напряжение сказались на его окружении, то он сам был настолько оживлен, как будто только что одержал победу в рыцарских игрищах. Даже не сняв своей длинной кольчуги, с побуревшими волосами, торчавшими в разные стороны, он восседал в центре стола, ел и пил, смеялся и шутил, затрагивая своих сотрапезников.

— Честер, попробуй это бордоское вино. Клянусь честью, мне отрадно, что Геривей Бритто изыскал способ получить пару бочонков из владений моей супруги. О, святые кости, что я говорю? Из моих владений! Ибо Аквитания отныне принадлежит мне так же, как и сама златовласая Элеонора Аквитанская! Эй, сэр Осто, хватит хмуриться. Пусть вы и трижды храмовник, но вам не пристало отказываться от доброй чары уже потому, что вы обязаны соответствовать пословице о ваших крестоносцах. Как там говорят? Пьет, как храмовник?

А через миг он уже кричал приглашенному на пир настоятелю малмсберийского аббатства, что желает побывать в их прославленном книгохранилище, потому что давно мечтал взглянуть на труд монаха Вильяма, который в своей истории написал и про Артура Британского. Известно ли об этом прославленном короле его новому союзнику, графу Лестерскому? Нет? А вот во владениях Генриха на континенте очень любят поговорить о славном Артуре и его деяниях. И когда Генрих взойдет на трон, он проследит, чтобы имя легендарного короля бриттов стало известно по всей стране.

Генрих шутил, шумел, велел своему дядюшке Корнуоллу попробовать мясо молочного поросенка в мятной подливке, своему кузену Глочестеру передал блюдо с обжаренной в сливочном масле ветчиной, а с Херефордом пожелал лично сомкнуть бокалы, ибо именно благодаря Херефорду их слякотная осада наконец-то окончилась и они могут пировать под сводчатым потолком славного Малмсбери!

— Кстати, Роджер, что-то ты не спешишь представить нам тех смельчаков, какие по твоему повелению пробрались в замок и уговорили к сдаче столь закоренелого упрямца, как усатый Геривей.

— В самом деле, Роджер, — заметил, облизывая пальцы, Глочестер, — нам всем любопытно взглянуть на этих смельчаков. Отчего вы прячете их от нас?

Херефорд изящно сполоснул руки в тазу с водой и сделал Вальтеру знак привести Артура и Риса.

Они явились на пир принарядившимися: Артур был в новой тунике светло-рыжей шерсти, с его богатого пояса свисал меч в отделанных серебром ножнах, а Рис важно выступал в начищенной до блеска каске и тунике с гербом своего рыцаря. Они еще шли через зал, когда Генрих заметил обоих. И если Рис не произвел на него никакого впечатления, то, глядя на Артура, он перестал улыбаться, застыл, не донеся кубок до рта.

Зал Малмсбери был невелик, и когда Артур поклонился и замер перед стоявшим на возвышении столом, все сразу же обратили на него внимание.

— Милорд, — сказал сошедший с возвышения Роджер Херефордский, — надеюсь, вы помните славного Артура из Шрусбери. Ныне же с радостью представляю его как моего рыцаря Артура Фиц Гая.

Но тут его слова были прерваны ревом, и грузный граф Честер кинулся к Артуру, схватил его и несколько раз сильно тряхнул.

— Опять ты? Теперь ты еще и рыцарем стал? Думаешь, я забыл, как ты похитил меня в Малпасе? А ты… ты…

Теперь Честер обращался к Рису, но вдруг он запнулся, покраснел и даже слегка отступил. Рис тоже попятился, опасаясь гнева сиятельного владыки севера Англии.

— О чем речь? — Генрих поднялся из-за стола.

— Милорд, — выступил вперед Херефорд, загораживая собой Артура. — Некогда этот юноша по моему приказу… Скажем так, он привез мне Честера для приватной беседы.

— А сегодня взял для нас замок Малмсбери! — захохотал Генрих. — Клянусь задницей Папы, этот парень везде смог отличиться. Эй, плут, да ты никак стал рыцарем, если судить по твоим шпорам и рукояти меча на поясе. Оказывается, ты все это время был человеком Херефорда?

— Не всегда. И Роджер Фиц Миль может подтвердить мои слова. Ибо одно время я служил ордену тамплиеров и сражался в Святой земле. Присутствующий тут Осто де Сент-Омер может подтвердить мои слова.

— Это так, — кивнул тамплиер, — я могу заверить, что одно время сей человек был подопечным ордена. Я сказал «подопечным», поскольку он попал к нам странным образом. Ибо тогда он был рыцарем-госпитальером и назывался Артур ле Бретон.

При этих словах вдруг наступила такая тишина, что стало слышно, как под столом грызут кости собаки.

Артур понял, что случилось что-то неладное. До этого он смотрел только на Генриха, и у него потеплело на душе, когда понял, как Генрих рад ему. Плантагенет, улыбаясь, уже шагнул ему навстречу… И вдруг будто налетел на невидимую стену, застыл, его серые глаза стали такими же, как гранитные плиты пола, — темными, бездушными и твердыми.

— Вы сказали Артур ле Бретон? — Он чуть повел головой в сторону командора, но при этом не отводил цепкого взгляда с Артура. — Когда-то я не хотел в это верить. А оказывается… Милорд Осто, вы твердо уверены, что именно он назывался госпитальером де Бретоном?

— Да. Но со временем мы выяснили, что этот человек самозванец.

— Действительно самозванец, — непривычно медленно растягивая слова, произнес Генрих. — Я хорошо знаю настоящего госпитальера Артура ле Бретона.

Невысокий Генрих приблизился к Артуру, посмотрел на него снизу вверх. Его взгляд был таким внимательным, как будто он хотел что-то увидеть в его лице.

— Что все это означает, парень? Ты так хотел стать рыцарем, что пошел на службу к тому, кто больше заплатит?

И вдруг схватил Артура за горло, стал душить. При этом Генрих кричал:

— Ты предал меня? Ты служишь Стефану?

Артур рванулся, ощутив, насколько силен Генрих. Тот вцепился и не отпускал его, его руки невозможно было разнять. Но тут подскочили Херефорд и Честер, оттащили Генриха. Артур же упал на колени, кашляя и задыхаясь. Еле смог вымолвить:

— Славную же награду можно получить от Генриха Плантагенета.

— Награду? — взревел Генрих, продолжая вырываться из рук удерживающих его лордов. — Ты сорвал мое прошлое наступление, ты выдал готовых сражаться за меня людей королю! Вот как ты хотел получить рыцарский пояс, служа кому угодно, совершая любые подлости. Ведь только у Стефана такие, как ты и Геривей, получают повышение.

При этом Геривей поднялся и опять осел, растерянно закрутил головой.

Генрих же не унимался:

— И я еще проверю, как тебя надоумил поступить Херефорд, раз вы так быстро спелись с Уилтширом. Может, вы уже завтра ударите меня в спину.

— Ну, это слишком! — гневно воскликнул Роджер. — Я столько лет верой и правдой служил вам, что вы не смеете марать мое имя!

— Твой Артур тоже служил мне верой и правдой, — задыхался Генрих. — Я доверял ему, как никому иному, я приблизил его. А он… Он даже не соизволил прибыть к моему двору, а предпочел поступить на службу к Стефану и, прикрываясь именем верного мне человека, стал его шпионом. Где списки, мерзавец? Я спрашиваю, где списки моих людей?

— Действительно, где? — приблизившись, повторил Глочестер. — Мы все тут места не находили из-за пропажи этого документа. Я верно говорю, милорд Лестер? Вы бы уже давно были с нами, если бы не пропажа этого проклятого свитка с нашими печатями. Мы все жили как под дамокловым мечом, ожидая, что гнев короля в любой миг обрушится на кого-то из нас.

— Но ведь не обрушился, — как-то задумчиво произнес Честер. — Куда же тогда этот плут дел документ?

В это время к группе столпившихся вокруг Артура лордов подошел пожилой граф Корнуолл. До этого он держался в стороне, был как будто напуган, но теперь осмелел и решил вставить свое слово.

— А ведь я тоже кое-что могу добавить, — произнес он, внимательно вглядываясь в Артура. — Я припоминаю этого парня. Он приезжал ко мне от лорда Фиц Миля несколько лет назад. Как раз с тем самым пресловутым документом, какой я передал Артуру ле Бретону. Потом он уехал. Незадолго до того, как госпитальер покинул мои владения. И после этого об Артуре ле Бретоне больше ничего не было слышно. Кстати, припоминаю, что этот мошенник был не один, с ним были еще какие-то люди.

При этих словах решивший уже было пробраться вперед Рис попятился, отступил, скрывшись за спины собравшихся.

А обычно нерешительный Корнуолл, наоборот, вошел в раж, стал говорить, что этот плут со своими подручными вполне мог напасть на благородного госпитальера на пустошах. Ибо тот после отбытия из замка Тинтагель так и не явился к императрице. Зато потом стало известно, что он участвовал в лондонском турнире. А позже вдруг подался к союзнику короля Эдгару Гронвудскому. Там вообще какая-то странная история.

— На самом деле странная, — подал голос Роджер Херефордский. — Припоминаю, что после выполнения моего поручения Артур не вернулся ко мне.

— Та-а-ак, — протянул Генрих. — Кто же был на турнире под личиной госпитальера? Ты?

— Похоже, что я, — сдавленно ответил Артур.

— Разрази тебя гром! Что означает твое «похоже»?

Но Артур не отвечал. Упрямо сжал губы и вскинул голову. Сейчас он, рыцарь и крестоносец, не собирался рассказывать всем этим подвыпившим, раздраженным вельможам, как его ранили в голову и он потерял память. Он вообще не собирался жаловаться им на болезнь. Это было стыдно.

И он стоял среди них в этом дымном зале, видел всполохи огней на их лицах, видел, как они на него смотрят, — все эти благородные вельможи, пирующие и празднующие победу лишь потому, что он оказался сообразительнее, ловчее и умнее их. Они же, словно забыв об этом, говорили о чем-то несусветном и, кажется, видели в нем только врага. И перед этими людьми он должен душу изливать? Жаловаться на свой недуг, умолять, чтобы они поверили, что он ничего не ведает о том, что их так волнует? Не дождутся! Он сильный и решительный воин, он никого не предавал, они даже пригласили его, чтобы наградить. А вместо этого… Артур почувствовал обиду и возмущение. И даже страх. И этот страх усилил его возмущение. Может, поэтому его голос прозвучал излишне дерзко:

— Милорды, есть вопросы, на какие я не могу вам ответить. И не по моей вине.

— Где список? — подался вперед Глочестер.

Артур даже не взглянул на него.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Может, ты не знаешь и госпитальера ле Бретона? — негромко спросил Херефорд.

Артур не отвечал. Он был убежден, что должен знать этого человека. Но откуда? Где они познакомились? И о каком списке они все время толкуют?

— Послушай, Артур, — начал Херефорд. — Некогда ты отправился по моему поручению к графу Корнуоллскому. Граф уверяет, что ты был там в то же время, что и ле Бретон. После этого госпитальер исчез, а ты сознался, что был в Лондоне и выступал там под его именем. Это неслыханно! И это странно…

— Я не могу вам ничего объяснить! — вскричал Артур. — Но, клянусь честью, я никого не предавал!

— Нет у тебя чести! — гневно воскликнул Генрих. — Ты воспользовался чужим именем, ты похитил документ, от которого зависела судьба многих людей, ты…

— Я помог вам захватить Малмсбери! — выпалил Артур. — Воистину бесчестный поступок! И от кого бы мне слышать обвинения, как не от вас, милорд Генрих! Ибо вы знаете меня лучше, чем кто-либо.

— Я знаю о тебе лишь то, что ты сам хотел мне открыть! — медленно и гневно произнес Плантагенет. — И я тогда верил тебе. Я и после ждал тебя, я обрадовался нашей нынешней встрече. А ты… Говоришь, я знаю тебя лучше других? Ха! Это палачи тебя узнают. И сообщат мне, какой ты на самом деле. Ибо у моих палачей и самые скрытные говорят, как на исповеди. Эй, стража! В подземелье его!

Прежде чем Артура схватили и разоружили, прежде чем вывели вон, Рис незаметно выскользнул из зала и поспешил к коновязи.

Глава 17

Генрих не стал портить вечер, остался на пиру и не пошел в пыточную. Он отложил это на другой день. Но опять-таки не пошел. Совершил молебен в аббатстве, отстоял заупокойную службу за Давида Шотландского, потом отправился в книгохранилище, где ему подали оплетенный в толстую кожу труд монаха Вильяма Малмсберийского. Об интересовавшем его короле Артуре в книге оказалось всего несколько строчек, но Генрих долго просидел над книгой, не поднимая головы, не отводя глаз от испещренной рядами округлых старинных букв страницы. Но не читал. Он думал об Артуре. Не о знаменитом короле, а о парне, которого бросил в подземелье и который ждал пыток. Но его не пытали. Генрих не приказал.

Он сам не понимал, почему тянет. Конечно, попади в свое время к нему список готовых поддержать его вельмож, он бы давно мог поднять в Англии мятеж против Стефана, мог сослаться на их подписи и принудить начать выступление. Но у него не было такого документа, он даже точно не знал, кто все же готов встать за него, а кто остается верен Стефану. И речь шла не о признанных союзниках дома Анжу или Блуа. Речь шла о том количестве баронов и рыцарей, какие могли выставить войско, влиться в ряды приверженцев Плантагенета. А в итоге вышло, что затаились даже ранее признававшие его вельможи. Они перестали отвечать на послания Генриха, поспешили примириться с королем, сражались за него. И все ждали, что в любой миг на кого-то из них обрушится гнев Стефана. Но этого не последовало. Зачем же тогда Артур выкрал список?

С Божьей помощью все сложилось так, что Генрих обошелся и без этого документа. Ранее события на континенте не позволяли ему вмешаться в войну в Англии, а без его присутствия вряд ли лорды смогли бы что-то предпринять. И ему пришлось начинать все сначала, вновь отправлять гонцов, вновь налаживать связи. В итоге он даже преуспел, и теперь его дела шли лучше, чем когда бы то ни было. И вот возник вопрос: стоит ли ему ворошить прошлое, стоит ли пытать этого Артура, если тот когда-то спас ему жизнь? Но именно это и смущало Генриха. Он сам себе боялся признаться, что предательство парня задело его куда сильнее, чем он мог ожидать. Нет, что-то во всей этой истории было не так. И еще Генриха смутили слова Артура: «Вы знаете меня лучше, чем кто-нибудь другой». Почему он так сказал? Пытается напомнить их прошлые отношения? То дружеское сближение, когда Генрих доверял Артуру больше, чем всем остальным… Теперь Генриху это казалось странным и непонятным. И что ему, правителю огромных земель, герцогу Норманнскому и Аквитанскому, графу Анжу и Мена, претенденту на английский престол, до этого изворотливого плута? Разве мало вокруг куда более достойных людей?

Вероятно, дело все-таки в том, что, когда предает тот, кому более других доверяешь, остальные тоже кажутся предателями.

Вон дядюшка Корнуолл, который сначала затаился на своем полуострове, а потом вдруг взмолился: приди, племянничек, спаси нас от Стефана. Наверняка трусил, что король может прочитать его имя в упомянутом документе и поведет против него войска. А граф Бэдфорд? Иные из тех, кто видел список, утверждали, что Бэдфорд тоже приложил к нему свою печатку. Но после этого он и слышать не желает о Плантагенете, даже, наоборот, крутится подле Стефана, заискивает. Или молодой граф Оксфорд. Генриху донесли, что тот так запуган Юстасом, что спит и видит, как бы поскорее освободиться от влияния страшного принца, но вот пошла молва, что документ утерян, и он ни на миг не покидает короля. То же самое и с Арунделом, графом по прозвищу Сильная Рука; он почти поддался уговорам своей супруги и готов был принять Генриха, но теперь не отвечает и сам предложил услуги королю.

Да, как бы все упростилось, если бы Артур сознался, где документ. Но он уверяет, что не знает. Лжет. И все же надо, чтобы палачи развязали ему язык. Вот только Генрих медлил, не решаясь отдать подобный приказ.

Генрих заставил себя отвлечься на другие дела. Собрал совет, узнал, куда отступил Стефан, кто с ним остался, кого еще он вызвал на помощь. Похоже, эта война затянется надолго. Генриху предстояло решить, куда они теперь поведут войска. Слава Богу, дожди наконец прекратились, и как только подсохнут дороги…

— Милорд, а что сообщил вам Артур? — спросил Генриха Глочестер.

Генрих ушел от ответа, хотя видел недобрый, колючий блеск в глазах кузена. Этот всегда недолюбливал Артура, даже распускал грязные слухи о симпатии, какую испытывал к красивому парню Плантагенет.

Потом Генриха отвлек приход графа Пембрука с его валлийцами. Он пояснил, что не мог успеть раньше из-за разлившихся рек и полного бездорожья. Но через день и Пембрук осведомился об Артуре, мол, говорят, вы поймали госпитальера, который переметнулся к Стефану? А что там с документом? Артур ле Бретон сознался?

И этот туда же.

Генриху неожиданно донесли, что скрылся Геривей Бритто. Он вяло поинтересовался: куда? Оказалось, что Геривей с горсткой верных людей поскакал к принцу Юстасу. Плантагенет равнодушно махнул рукой. Пусть. Рано или поздно им опять придется встретиться, и тогда Генрих уже не будет с ним столь милостив.

Его отвлекали текущие дела: сборы и обеспечение армии, переговоры, вербовка наемников. Он узнал, что Стефан засел в Оксфорде. А это такая мощная цитадель, что Генриху вряд ли удастся добиться успеха: там преданные королю земли, там верные вассалы и много замков. Лучше пока короля не трогать.

К Генриху явился его дядюшка Корнуолл и стал спрашивать, в чем сознался мнимый госпитальер. Неужели его еще не пытали? Что-то Корнуолл не узнает своего решительного племянника.

Потом и Честер вдруг задал тот же вопрос об Артуре. И неожиданно для Генриха сказал:

— Я вот думаю, может, это все же ошибка? И если окажется, что он не виновен и палачи его не сильно покалечат… Клянусь святым Катбертом, я бы взял парня к себе. Он толковый, и от него будет немало пользы.

То, что Артур был толковым, помнил и Генрих. И помнил многое другое: как он верно служил ему, сколько поручений исполнял, как заботился о самом Генрихе. Больно думать, что все это было лишь притворством.

Через неделю Плантагенет получил известие от супруги. Элеонора писала, что выполнила пожелание Генриха и выпустила из заточения его брата Жоффруа, но не дала ему никаких полномочий. А его младшего брата Гийома Элеонора сделала виконтом Дьеппа — достойное положение, но без реальной власти: чтобы кто-то со стороны не мог использовать младшего Плантагенета, ведь на континенте у Генриха немало врагов.

Но окончание письма супруги развеселило Генриха: оказывается, у Луи Французского родилась дочь. Снова дочь! А этот ханжа ранее винил во всем Элеонору. Теперь же над Людовиком даже лошади будут ржать по всей Европе.

Настроение Генриха улучшилось, и он устроил пирушку, где поднял тост за то, чтобы Людовик порождал одну девчонку за другой, тогда как у него, Генриха Плантагенета, будут рождаться только сыновья! Он в этом не сомневался.

Во время пирушки к нему подошел Херефорд, и опять с тем же вопросом: как там Артур? В чем сознался?

— А ведь мне казалось, что ты благоволишь к этому парню. — Генрих хитро прищурился.

Херефорд выглядел неважно. Сутулился, вокруг глаз круги, свежая ссадина на скуле. Генриху сообщили, что у старины Роджера опять случился приступ падучей.

— Да, мне нравится Артур, — ответил Херефорд. — Но я бы не сказал, что полностью доверяю ему. У меня есть на то причины.

Херефорд был подвыпившим, возможно, поэтому вдруг излишне разоткровенничался. Помнит ли Генрих его былую нареченную Милдрэд Гронвудскую? Ну ту, что ныне стала любовницей принца Юстаса? Так вот, когда сия леди еще не была опороченной и жила в его замке, Артур ее похитил. Позже говорил, что Милдрэд сама просила об этом. Но разве мог человек, так преданный своему лорду, видевший от него столько милостей, умыкнуть его невесту? Нет, этот парень всегда был слишком независим, всегда себе на уме.

В конце концов Генрих решил и впрямь проверить, что же такое на уме у Артура.

Когда пленника привели в камеру пыток, Генрих сидел в тени выступающей колонны, и Артур его не сразу заметил. Сам же предатель выглядел грязным и помятым, его щегольской наряд был в пятнах, длинные черные волосы висели космами. И все же в нем было нечто такое, что Генрих подумал: «Этого не сломать».

Артур взглянул на палачей, двоих полуголых крепышей в кожаных передниках, которые возились у печи. Они не обратили на него внимания, продолжая свою работу; позвякивали их страшные металлические инструменты, в горниле бордово светились уголья. Артур какое-то время смотрел на это пламя, и Генрих из своего укрытия видел, как юноша судорожно сглотнул, даже как будто отступил назад, но у дверей стояли охранники, и идти ему было некуда. Тогда он усмехнулся:

— Хоть погреюсь тут у вас. А то в той дыре, где меня держали, такая сырость… Бррр.

Один из подручных деловито оглядел раскаленное лезвие, плюнул на него и удовлетворенно кивнул, когда плевок зашипел.

— Прикажете начинать, милорд? — Палач повернулся к Генриху.

Теперь и Артур посмотрел в его сторону.

— А, славный Плантагенет! Выходи из своего укрытия, поболтаем.

Генрих поднялся и потянулся всем телом после неудобной позы.

— Поболтаем, Артур. Здесь только верные люди, и ты можешь мне все рассказать. Так будет даже лучше. Иначе…

Он подошел к жаровне и поднял какие-то щипцы. Смотрел поверх них на парня, и огненные блики отражались в его глазах.

— Признаюсь, мне не нравится все это, — заметил Генрих.

— А уж как мне не нравится. — Артур развел руками.

И вдруг кинулся вперед, схватил раскаленный тесак и отскочил, заслонившись им.

— Ну, кто из вас храбрец, чтобы взять меня?

Генрих улыбнулся. Артур был такой же, как и раньше, — решительный, смелый, дерзкий. Он и в пыточной не думал сдаваться. Другое дело, что люди Генриха тоже были не лыком шиты. И у Артура лишь расширились глаза, когда один из охранников раскрутил пращу, собираясь метнуть камень. Отчаявшись, парень хотел броситься на него до того, как он успеет метнуть, но другой палач подставил ему подножку, Артур рухнул, и на него навалились.

Генрих перевел дыхание.

— Прикуйте его к стене, чтобы был поспокойнее.

Все, теперь он не выкрутится. Но Артур все же продолжал улыбаться, глядя на Плантагенета, скалил зубы в усмешке.

— Ты совершаешь глупость, Генрих. Я тебе не враг. Будь я подосланным от Стефана, то уж поверь, не единожды мог перерезать тебе глотку. Помнишь, я ведь всегда был рядом, ты доверял мне.

— Помню. Поэтому и хочу переговорить с тобой, пока тебя не начали резать.

— Тогда выслушай меня!

Артур рванулся в цепях — все же его начало оставлять самообладание. Он быстро заговорил о том, что не знает ничего про госпитальера Артура ле Бретона, просто не помнит, потому что после ранения в его памяти образовался провал. Лекари называют подобное амнезией, и Генрих может проверить это, если расспросит того же командора Осто. Тому известно, что Артур попал в Дом ордена, уже страдая этим недугом, его назвали Артуром ле Бретоном, и он решил, что так и есть. Но он не знает настоящего ле Бретона, тем более ничего не знает о каком-то документе. Память стала возвращаться к нему лишь недавно, да и то урывками. Так, например, он вспомнил лондонский турнир, смерть отца, смутно всплывает в памяти время, когда он служил Плантагенету…

— Что значит смутно? — рявкнул Генрих. — Ты что, забыл службу у меня? Не рассказывай сказки, парень. И если ты такой забывчивый, то боль быстро вернет тебе память. Эй, вы! — Он повернулся к палачам. — Готовы?

Артур был распят у стены, его руки привязали к вбитым в каменную кладку кольцам. И он никуда не мог деться, когда один из палачей рванул на нем тунику, обнажая торс.

— Генрих, ты делаешь ошибку! — закричал Артур.

— Милорд Генрих! — разозлился Плантагенет. — А ошибаюсь я или нет… Я не спрашиваю советов, когда не интересуюсь мнением!

Артур откинул голову и засмеялся. Смех был нервным, похожим на плач. Потом он стал чертыхаться, говорить, что раз так, то он попробует, каковы палачи у Плантагенета, только пусть заткнут уши, ибо он их так будет крыть… О, он умеет!

Палачи действовали спокойно и неторопливо. Сколько людей перебывало тут! И все держались по-разному: кто с достоинством, кто отрешенно, кто веселился, как этот парень, кто начинал молить и плакать еще до начала пыток. Но в итоге говорили все.

В какой-то момент один из палачей заметил ярко блеснувший на груди пленника крестик. Невозмутимо взял, разглядывая. Красивая вещичка. И дорогая, наверное. Палач рывком сорвал его с шеи Артура, хотел спрятать в карман передника, но тут его окликнул герцог:

— Покажи!

Палач отдал украшение с неохотой. Что-то не похоже это на обычно щедрого и совсем не мелочного господина. Сам ведь должен понимать: все, что принадлежит пытаемому, достается палачу.

Генрих взял крестик на удивление бережно, подошел к горевшему у входа факелу, стал рассматривать.

— Откуда это у тебя?

— Не помню. Подарили.

— Подарили?

Генрих вдруг кинулся к Артуру, схватил его за волосы, несколько раз встряхнул.

— Не смей мне лгать!

Артур смотрел на него с презрительной усмешкой.

— Он со мной давно. Пришел в себя, а тут такая цацка. А что? Милорду понравилось?

Генрих отступил, не сводя с Артура взгляда. Он тяжело дышал и как-то по-особому рассматривал пленника.

— Сколько тебе лет, Артур? — неожиданно спросил он.

— Дай припомню. Сколько же мне лет? Двадцать пять, если не соврали монахи из шрусберийской обители, куда меня подбросили.

— Так ты подкидыш?

— Ты огорчен этим, Генрих? Тогда успокойся. Не так давно я узнал, что моим отцом был Гай де Шампер.

Генрих отшатнулся.

— Лжешь!..

— Зачем мне лгать? Я горжусь этим. Ибо Гай де Шампер был лучшим рыцарем, какого я когда-либо знал. Мир его праху.

— Так Гай де Шампер умер?

Генрих сказал все это с тем же странным волнением, но только теперь Артур обратил на это внимание.

— Неужели высокородный Плантагенет знал объявленного вне закона Черного Волка? Тогда поставь свечку за упокой его души. Ну а кто была моя матушка…

Генрих вдруг кинулся и зажал ему ладонью рот. И опять смотрел — глаза в глаза. Выдохнул:

— Не может быть…

После чего повернулся и быстро вышел.

Палачи недоуменно переглянулись. Потом сели у жаровни, достали какие-то припасы, стали перекусывать. Что ж, если работу придется отложить, то можно и пообедать.

Генрих быстро взбежал по ступеням, стремительно пересек зал, оттолкнув попавшегося на пути слугу с вязанкой хвороста. Во дворе к нему кто-то кинулся, окликнул. Вроде какая-то женщина в монашеском одеянии. Генрих прошел мимо. Ко всем чертям! Ему необходимо побыть одному. Где, разрази их всех гром, тут можно побыть одному, когда вокруг такое скопище народа?

— Коня мне!

И с разбегу взлетел на лошадь кого-то из только что вернувшихся с объезда стражников, резко развернул ее, помчался к арке ворот. Сзади закричали:

— Охрану герцогу!

Но догнать его было непросто. Он вмиг пронесся через стоянку войска вокруг Малмсбери, поскакал по дороге к видневшимся вдали деревьям Селвудского леса. Вслед ему из замка выехали несколько конников, но смогли настигнуть герцога только после того, как он осадил коня на опушке леса и, забросив поводья на какой-то сук, сел на поваленное дерево.

— Оставьте меня в покое!

Какое-то время Генрих сидел неподвижно, потом медленно разжал руку и стал разглядывать крестик. Крохотный, изящный, украшенный алмазной крошкой. Генриху казалось, что он узнает каждый камешек. Но это было не так. Раньше он никогда не видел этоткрестик. Он видел другой.

Генрих распустил шнуровку своего бархатного камзола, потянул за тонкую цепочку и достал свой крестик. Сравнил. Они были почти одинаковые. И он знал, у кого мог быть такой же, как и у него, крест.

Генрих устремил взгляд вдаль. Голубое небо, размытые ветром полосы облаков, зубчатые стены Малмсбери вдали. Он ничего этого не видел. Он думал о своей матери.

Они были очень близки. И очень похожи — так часто говорили. А значит, он такой же упрямый и своевольный, как Матильда Анжуйская. И оба поступали лишь так, как им хотелось. Порой из-за этого возникали трудности… Но они все равно действовали по-своему.

Отец Генриха как-то сказал сыну, что не будь у его матери такого характера, они могли бы быть счастливы. Да, его отец был мягче матери, сговорчивее, хотя и не уступал ей в решимости. Хороших родителей послал ему Господь. Но если о Жоффруа Анжуйском люди говорили с теплотой, то про Матильду скорее с укором. Она ведь женщина. Но она воюет, никого не слушает и часто допускает ошибки.

Ее считали гордой и несгибаемой. Однако Генрих иногда видел то, чего не мог знать никто иной: как плакала императрица Матильда, как задыхалась от слез после своих поражений. А потом вытирала глаза, вскидывала голову и продолжала борьбу. Едва ли не с пеленок она внушала Генриху, что они истинные наследники английского трона. И он в этом не сомневался так же, как в вере в Господа. И как бы ни проявил себя Стефан, что бы ни говорили люди о его благородстве и обаянии, о его рыцарской чести и боевых качествах, Генрих был уверен: король — узурпатор. Он трижды поклялся признать Матильду владычицей Англии, но в итоге обманул и старого короля Генри, и мать, а значит, и самого Бога. Поэтому Генрих дал обет: любой ценой завоевать корону на этом острове.

Так он сказал матери. Сказал, что будет бороться для нее, даже погибнет, если придется, но не предаст дела лучшей из матерей. Ее тогда это смутило, и она поведала ему…

Ох, лучше бы она не говорила этого. Ибо женщина, даже будучи столь высокорожденной, не может не покрыть себя позором, если оступится. А его мать оступилась. Давно. Она завела себе любовника. Мать сказала, что об этом мало кто знает, но у нее не было секретов от сына. Даже если секрет такой, что мог опорочить Матильду в его глазах.

Тогда он был шокирован. Потом смирился. Кто помнит ту историю, когда его мать любила английского рыцаря и наставляла с ним рога отцу Генриха? Еще до того, как родился Генрих. Еще до его появления у Матильды родился сын-бастард. Она ничего не знала о нем — так уж вышло, — но никогда не забывала. И когда мать поведала ему об этом, Генрих с обидой понял, что он не первенец у нее. Есть старший брат. Ублюдок и позор Матильды. И все же она говорила о нем с нежностью, рассказывала, что одно время искала его, потом отчаялась найти. Ибо даже ее любовник, отец мальчика, рыцарь Гай де Шампер, не знал, где их сын.

Когда Матильда говорила о Гае, голос ее теплел. Нет, она давно разлюбила его, но не может сказать о нем ни одного плохого слова. Более того, когда она была пленницей в оксфордском замке, именно Гай пробрался туда и спас ее. Но между ними ничего больше не было. Потому что… Ну, не было — и все. И пусть Генрих не гневается на мать. Она была женой Жоффруа Анжуйского и высоко ценила свое положение.

А еще Матильда сказала, что у ее бастарда должен был быть такой же крестик, как и у Генриха. Бастарду она отдала свой, но чтобы Жоффруа не нашел ее сына по этому украшению, заказала для себя такой же и предъявила супругу. Позже отдала его Генриху. Своему первенцу, как все считали. Но он не был первым. У него был брат! Старший брат! Незаконнорожденный! Позор его матери, позор его семьи!

Генрих заплакал. Хорошо, что рядом никого нет. Охранники возятся с лошадьми у ручья, гогочут, шутят. Этим только бы найти повод для веселья. А у него, их господина, такое ощущение, будто весь мир содрогнулся. И что ему теперь делать? Мать говорила, что он никогда не встретит брата. А если встретит…

Она верила в это как в чудо. Он видел надежду в ее глазах. Если бы это случилось, ей было бы спокойнее. Но спокойнее ли? Может, не стоит ворошить память о тех далеких событиях? Может, не нужно ей ни о чем знать? Он сейчас велит тихо избавиться от Артура, и все забудется. Не будет у него больше брата-ублюдка.

Генрих подумал о своих родных братьях. Жоффруа был на год его младше, но они никогда не ладили, оставаясь, по сути, врагами. Генрих понимал, что они оба принцы и должны стремиться к власти, — таков порядок. И все же порой Генрих грустил, что они с Жоффруа — столь похожие, обладающие одинаково горячим нравом и одинаковым упорством… — такие чужие. Ну а Гийом, нежный красавчик Гийом, — копия их отца в молодости, которого во Франции называли не иначе как Жоффруа Красивый. Но даже отца брала оторопь, оттого что его младший сын такой слабовольный и ранимый, как будто не от мира сего. Поэтому хорошо, что Элеонора сделала его виконтом Дьеппа: Гийом будет иметь достойное положение, как и все Плантагенеты, но при этом останется у них с Элеонорой под присмотром. И все же в глубине души Генрих признавал, что стыдится младшего брата. Да, именно таких братьев, как Жоффруа и Гийом, послал ему Господь. Правда, иногда Генриху казалось, что он и не чувствует, что у него есть братья, что они родня. Но именно это ощущение родства он испытал подле Артура. И теперь отчетливо это понимал.

Кто заботился о нем и защищал? Старший брат. Кто помогал ему с любым поручением? Старший брат. На кого он мог положиться? На старшего брата. О ком он сам молился и переживал, когда тот был ранен? Все о нем же. О пройдохе Артуре. Который вдруг стал ему как родной.

Тогда Генрих потаенно стыдился своей привязанности к не известному никому бродяге. Теперь же понимал: в том был промысел Божий. Может, поэтому Генрих позже расспрашивал всех об Артуре, так его ждал. И скучал по нему.

И вдруг оказалось, что Артур шпион короля Стефана, который втерся к нему в доверие, хотел погубить его дело и… Что и?.. Что плохого он ему сделал? Спас, когда Генрих оказался в беде, защищал его, служил ему, сражался за него. Неужели после этого можно было настолько измениться, чтобы вредить ему? Уж не ошибается ли он насчет Артура? Может, потому и тянет время, медлит, не решаясь отдать его палачам? О, Пречистая Дева, да он же едва не велел пытать родного брата! А сейчас подумывает даже убить.

Генрих долго сидел без движения. Такое поведение для обычно неуемного и вечно занятого кучей дел Плантагенета выглядело странным. И ожидавших его охранников это озадачивало. Пару раз они пытались приблизиться, но Генрих останавливал их взмахом руки. В конце концов он начал метаться, подходил к высоким букам, бил по стволу кулаком, отходил, опять садился и впадал в задумчивость.

Знал ли Артур, кто его мать? Что он хотел сказать, когда Генрих успел зажать ему рот? Подумав, Генрих решил, что вряд ли тому известен сей факт. Этот вертопрах уже давно разгласил бы об этом повсюду. Хотя, возможно, он и не так прост. Вон, хорошо знающий его Херефорд уверяет, что Артур особенный. И похоже, так оно и есть. Подумать только, ему удалось похитить самого Честера из его логова. Надо же! Таким братом можно даже гордиться.

Генрих поразился, отметив, что думает об Артуре с восхищением. Стал убеждать себя, что просто поддался его обаянию. Да и мать говорила, что не устояла перед Гаем де Шампером, ибо тот был просто необыкновенный. И Артур таков… Но все же он хитер и смог втереться в доверие к Генриху… А если не втирался? Если он действительно такой и есть — бесшабашный, веселый, отчаянный. Артур все твердит, что потерял память. Странно. Однако странно и то, что он, некогда так влюбленный в Милдрэд Гронвудскую, даже не упомянул о ней. Неужели… и в самом деле забыл?

Но Милдрэд сейчас возлюбленная принца Юстаса. Может, это все хитрый замысел: Юстас — Милдрэд — Артур. Чего они добиваются?

Генрих потряс головой, как собака, стряхивающая с себя воду. Нет, все это бред. Элеонора уверяла, что Милдрэд вздрагивала, едва при ней упоминали английского принца. И потом чуть ли не в ногах валялась, умоляя не возвращать ее Юстасу. Почему же готовый ради саксонки на все что угодно Артур оставил ее, забыл, отдал на поругание Юстасу? Сколько он помнил Артура, тому и сам черт не брат, если ему что-то взбредет в голову.

В отчаянии Генрих сжал кулаки, и маленький золотой крестик впился ему в ладонь. Мать надела этот крестик на новорожденного сына, чтобы у него хоть что-то осталось от нее. Ибо она от него отказалась. Ради своих будущих сыновей. Ради него самого, ради Жоффруа и Гийома. И теперь судьба ее первенца в руках Генриха. Только в его воле решить, как поступить. Но сначала Артура все же надо допросить. Без пыток. Генрих не настолько бесчеловечен, чтобы сдирать кожу с парня, который одной с ним крови.

Неожиданно для самого себя он вдруг опустился на колени и принялся страстно молиться.

— Господи, всеблагой и правый! Да свершится воля Твоя! Не моя, которая так легко сбивается с пути истинного, а Твоя, единственно Твоя! Подай мне знак, Господи, на Тебя лишь уповаю.

Потом он встал и, даже не отряхнув комья мокрой земли с колен, пошел туда, где его ждали охранники. Шел неспешно, ехал тоже медленно. Приближаясь к Малмсбери, несколько раз останавливался. Раны Господни, неужели он, Генрих Плантагенет, трусит? Боится взглянуть в глаза тому, кто с ним единая плоть и кровь? Страшится узнать, что и этот брат против него?

Возможно, из-за того, что Генрих ехал так неспешно, ожидавшие его во дворе люди смогли протиснуться к нему. Пожилая монахиня в заляпанной грязью сутане даже оттолкнула пытавшегося преградить ей путь стражника.

— Милорд герцог! Ранами Господа нашего Иисуса Христа умоляю вас выслушать меня! Слезами Его Пречистой Матери заклинаю, дайте мне сказать вам то, что неимоверно важно. Не совершите ошибку, какая отвернет от вас лик самого Творца!

Она почти повисла на уздечке коня Генриха, который пятился и фыркал. Генрих с равнодушием смотрел на монахиню и как-то вяло думал, что ему сейчас не до просителей, что ему со своими бы проблемами разобраться. Но тут Генрих случайно глянул на стоявшего за ней воина в каске, и ему показалось, что он уже где-то видел этого парня с мелкими, как у девушки, чертами и россыпью веснушек. Вспомнил! Этот рыжий стоял подле Артура с видом этакого гордеца, когда тот пришел получить награду за помощь в сдаче Малмсбери.

— Ты! — Плантагенет указал на него рукой. — Ты — человек Артура!

Но рыжего тут же заслонил огромный монах.

— Выслушайте преподобную Бенедикту, милорд. Ибо мы прибыли издалека и в страшной спешке. И матушка Бенедикта может вернуть вам то, из-за чего арестовали Артура Фиц Гая.

Артур Фиц Гай! Генрих вздрогнул. Ему показалось, что само Небо посылает ему знак. Как он того и просил.

Он спешился и предложил усталой настоятельнице руку.

— Идемте, преподобная мать. Думаю, мне не грех будет выслушать вас.

Он не стал возражать, когда веснушчатый солдат и огромный монах двинулись за ними следом.

В Малмсбери Генрих занял покои сбежавшего Геривея Бритто. Его расположили тут со всеми удобствами, хотя Генрих был непритязателен в быту. Сейчас же он раскинулся в большом кресле графа Уилтширского, смотрел на плясавшие в камине языки пламени и думал о том, что узнал. Порой он поглядывал на валявшийся на ковре перед камином футляр со списком признавших его вельмож. Подумалось, что теперь он, по сути, уже не нужен. Генрих толкнул его носком сапога, тот перевернулся, и стали заметны следы крови на нем. Крови убитого рыцаря-госпитальера, который до последнего старался исполнить свой долг. Пока все, что поведали ему Рис и брат Метью о происшедшем в корнуоллских пустошах, походило на правду. И это как раз было то, что никак не мог вспомнить Артур, — его попытка выдать себя за рыцаря и отличиться на лондонском турнире. Так он и стал Артуром ле Бретоном. Гм. Отчаянный шаг. И рыцарь Гай не отговорил парня. Хорошо уже то, что Гай успел передать свиток настоятельнице Бенедикте, и это окончательно снимало с Артура подозрение, что он шпион Стефана. А еще Генрих обратил внимание на причастность к этому делу его дядюшки Реджинальда Корнуоллского. Похоже, тот пытался затеять собственную игру. Но теперь уже поздно упрекать его, ибо в эту кампанию граф Корнуолл едва ли не первый явился к нему и теперь всячески рвется выслужиться. Ладно, он сейчас добрый и не станет казнить собственную родню. Он уже принял решение.

Генрих поднялся, подошел к камину и попытался заглянуть через колпак вытяжки. Итак, как ему пояснил рыжий Рис, сюда он и пролез по подсказке Артура. Эти двое — отчаянные парни. И хорошие друзья. Да и эта аббатиса… Проделать такой путь и после этого вести толковый разговор, рассказать обо всем… Потом, когда Генрих вызвал монаха и валлийца и стал расспрашивать их, она наконец расслабилась, стала просто засыпать, и Генрих велел проводить ее в странноприимный дом в аббатстве Малмсбери. Позже отправил туда и приятелей Артура, но Рису перед этим насыпал в каску две жмени серебра. Пусть у Генриха сейчас не так уж много звонкой монеты, но надо же было наградить парня. Странного какого-то парня. Генриха даже передернуло при воспоминании, как тот кланялся, когда выходил, — то ли кланялся, то ли реверансы отпускал, будто позабыв, как надлежит держаться мужчине.

Но сейчас Генриху уже было не до них. Он в последний раз обдумывал, как поступить с Артуром. То, что это его брат, подтвердила и аббатиса. Она многое знала, но почему-то не вызвала у Генриха опасений: он был убежден, что такая, как она, будет все скрывать и в дальнейшем. А вот должен ли он сам скрывать все от Артура? Это зависит от их разговора. Можно, конечно, отложить и на потом, но… Генрих даже самому себе не мог признаться, что хочет поговорить с братом. Старшим братом. И, несмотря на то что уже настала ночь, Генрих велел привести к нему пленника.

Когда в дверь постучали, он понял, что волнуется. Это его рассердило, и Артура он встретил не больно-то любезно:

— Еще и скалишься? Тебе что, улыбку гвоздями к лицу прибили?

— Но ведь вы не отдавали такого приказа палачам? А они больше бездельничали да болтали о какой-то пегой лошадке, нежели занимались мной. Однако вам, похоже, нравится, как я выгляжу. Глаз не можете отвести.

Генрих действительно смотрел на Артура каким-то особенно внимательным взглядом. Этот парень внешне совсем не схож с ним, значит, никто ничего не заподозрит.

Генрих указал в сторону накрытого стола.

— Угощайся.

Ему было приятно, что изголодавшийся Артур, прежде чем начал есть, сначала вымыл руки в тазу с водой, тщательно вытер их полотенцем. Да, этот пройдоха и раньше всегда был чистюлей. И Генрих не сомневался, что едва он поймет, что свободен, то перво-наперво поспешит избавиться от грязной, порванной одежды. Генрих вдруг вспомнил, как Артур ухаживал за ним в походе, как всегда был под рукой в трудный момент. Старший брат. И он почти с умилением смотрел, как Артур сдерживает голод, чтобы не хватать со стола все подряд.

— Ты будешь и в дальнейшем служить мне?

Артур замер, потом стал усиленно пережевывать ломоть пирога. Запил из кубка.

— Это в благодарность, что вы меня накормили?

— В благодарность за то, что я верну тебе земли твоего отца. У меня тут была одна славная дама, твоя тетушка, и она объяснила, как важно, чтобы ты владел этими манорами. Они ведь в приграничной земле? А когда я стану королем, когда придет мое время заняться Уэльсом, мне нужны будут верные люди в том краю.

Артур на миг застыл. Смотрел на Генриха поверх кубка.

— Далеко же вы заглядываете, милорд.

— Иначе не могу. Я ведь буду тут править.

Артур покачал головой.

— Да, за таким, как вы, люди пойдут. Вы, конечно, непредсказуемый малый, но вы мне нравитесь, Генрих.

И пойми тут, шутит он или говорит серьезно. И вдруг Генрих решил, как окончательно убедиться в преданности Артура, чтобы не осталось и тени сомнения.

— Слушай, парень, ты помнишь, как мы познакомились? Нет? Тогда объясни, что дает тебе право так непочтительно держаться со мной? Хотя ты ведь и перед Херефордом не особенно склонял голову, несмотря на то что он твой благодетель. Однако я знаю человека, перед которым ты держался почтительно. Мне об этом поведали твои друзья. И тот, перед кем ты не кичился своим нравом… Это саксонский лорд Эдгар, барон Гронвудский. Тебя ведь ранили в его замке?

Артур перестал есть. Его взгляд стал внимательным.

— Да, мне так говорили. Ха, а вы много узнали обо мне за это время, милорд. Даже не прибегая к услугам палачей.

Генрих откинулся на спинку кресла и взмахнул рукой, как будто что-то отметая. Ему не хотелось вспоминать о камере пыток. И он сказал:

— Артур, а ты знаешь, что вынудило такого гордеца, как ты, заискивать перед этим саксом? Ты хотел добиться его благосклонности, чтобы он согласился отдать тебе свою дочь. Красавицу Милдрэд. Вспоминаешь? У нее были глаза, как у феи, и серебристые локоны. Ты еще называл ее «кошечка моя».

Они продолжали смотреть друг на друга, даже не заметив, как в камине обрушились прогоревшие поленья и взметнулся сноп искр. Было так тихо, что можно было расслышать, как за дверьми сменилась стража: где-то за стеной, в переходе, один голос окликнул, другой ему ответил.

Генрих не сводил глаз с застывшего лица Артура.

— Ну что? Неужели не помнишь? Ты спас меня от разбойников в Динском лесу близ Эптонского аббатства, и мы поехали к ожидавшей тебя в чаще леди Милдрэд. Потом было наше утро на поляне угольщиков, потом поездка в Глочестер. Тогда ты еще непременно хотел получить рыцарский пояс, дабы быть ровней со своей леди. Чтобы иметь право просить ее руки.

— Аааа! — вдруг закричал Артур.

Закрыл руками лицо и несколько минут сидел так, бурно дыша, и даже как будто дрожал. Потом вдруг оттолкнулся от стола так, что перевернул скамейку, на которой сидел, вскочил, стоял покачиваясь, а лицо было такое… Такая боль в глазах…

Генрих поверил. Казалось, что его брата только что расколдовали.

И так уж случилось, что Генрих бросился к нему, обнял, прижал к груди, почувствовал, как тот крупно дрожит.

— Успокойся, успокойся, братишка.

Он сам не заметил, когда назвал его так. Просто Генрих был очень сильным, и хотя обычно свою силу применял для куда более существенных целей, в этот момент, видя, как рядом страдает человек, которого он любил, готов был поделиться ею. Готов был помочь.

Артур был ошеломлен. Воспоминания об их последней встрече с Милдрэд стали для него столь ясными, будто они расстались только вчера.

— Где она? — вымолвил он после мучительно долгой паузы. — Там ночью… У Гронвуда… Она успела уехать?

— Нет.

Генрих и впрямь делал Артуру неимоверно больно. Хотя нет, не Генрих. Это сделал кто-то другой. Ибо Артур понял, что та, которую он так любил, стала жертвой чудовища, ее честь погублена, и сама она… Генрих рассказал, что Милдрэд Гронвудская и поныне живет с Юстасом, что родила ему сына и даже настаивает, чтобы он развелся с принцессой Констанцией и женился на ней. Но Генриху это на руку, ибо, идя на поводу у своей настойчивой возлюбленной, Юстас потерял такого могущественного союзника, как Людовик Французский, и испортил отношения с Папой Адрианом.

Артур слушал его, и в глазах его пылала боль.

— Я не верю, что все это так. Моя Милдрэд не такая. Она гордая и смелая. И я люблю ее, несмотря ни на что. Нет, она бы скорее умерла, чем забыла, что сделал Юстас с ее родителями, с Гронвудом…

Генрих вспомнил холодное и надменное лицо Милдрэд Гронвудской, какой он ее встретил в Нормандии. Эта женщина совсем не напоминала ту веселую хохотушку, какую Артур некогда называл «кошечка моя».

— Кто из нас скажет, что понимает женщин? Но все знают, что Милдрэд и впрямь настаивает на браке с Юстасом. А что ей еще делать? Она обесчещена, ее положение может изменить только законный брак. И если ты станешь на мою сторону, Артур, если поможешь мне победить Юстаса…

— Я помогу!

Он вдруг рухнул на колени и обхватил Генриха, прижался к нему.

— Милорд! — Он вскинул голову, в глазах его стояли слезы. — Милорд, я все сделаю, чтобы однажды Милдрэд стала свободной. Ибо я не верю… Не верю, что она так изменилась.

Генрих хотел было отшутиться, мол, теперь, если сам Артур за него, то уж они и впрямь покажут Юстасу. Но не стал этого делать. Более того, он вдруг сделал то, чего у него и в мыслях не было.

— Артур, ты узнаешь этот крестик?

Его брат пребывал не в том состоянии, чтобы обращать внимание на такую безделицу, как алмазный крестик. И Генриху дважды пришлось повторить свой вопрос, прежде чем Артур кивнул. Да, он его узнает. Его дала ему мать Бенедикта. И просила, чтобы он никогда с ним не расставался. Это он помнит. Ему вообще кажется, что он все вспомнил. Это и облегчение… и такая мука!

— Успокойся, Артур. А теперь погляди вот сюда. Видишь, и у меня подобный крест. Как ты думаешь, почему они так похожи?

Артур равнодушно пожал плечами. Сказал, что, наверное, их делал один мастер.

Все, на этом можно было бы остановиться. Но Генрих уже не мог.

— Послушай, парень, я понимаю, что на тебя сейчас рухнули небеса и мне не стоит нагружать тебя. Но я все же скажу. Может, так ты обретешь хоть какую-то надежду, хоть немного воспрянешь. И это отвлечет тебя от твоей боли. Черт, что-то я сегодня необычно добрый. Хоть плачь, как монахиня в религиозном экстазе, клянусь рукоятью своего меча! И вот теперь… Нет, сейчас ты поклянешься мне, что никому не скажешь, слышишь, никому… Хотя что я говорю! Пусть ты весельчак и балагур, но болтуном никогда не был. И я скажу, что вот этот крестик мне дала моя мать, императрица. А этот — тебе. О Небо! Артур, неужели я мало тебе сказал?!

Генрих стал сбиваться и задрожал. При этом он смотрел на Артура, который с равнодушием разглядывал два одинаковых алмазных крестика на широкой ладони герцога. Да, у этого парня сейчас свои проблемы, ему не до таких откровений. А для Плантагенета это было подобно душевному перевороту, он задыхался. Ему даже захотелось ударить брата, потому что тот такой тугодум и не понимает, что большего, чем сейчас, Генрих ему уже никогда не сделает!

Артур поднял на герцога свои мерцающие темные глаза. Долго смотрел.

— Мы братья, милорд?

— Ну вот, теперь ты почтителен. Боишься меня оскорбить? Да ты оскорбляешь меня уже самим своим существованием! И все же я люблю тебя!

В тот же миг высокий гибкий Артур обнял этого взъерошенного коротышку. А тот уткнулся ему в плечо и даже шмыгнул носом.

Но через миг уже высвободился. Улыбнулся. И Артур улыбнулся ему в ответ. Улыбка у них была одна и та же — светлая, лучистая. Улыбка императрицы, которая, даже обладая дурным нравом, умела пленять сердца людей.

— А теперь уходи, — сказал Генрих. — Тебе надо побыть одному. И много чего обдумать. Только об одном не ломай голову: где будешь служить. Ибо ты уже мой рыцарь. И вместе мы будем только побеждать. Надо же нам свалить этого рябого Юстаса и освободить твою кошечку. Возможно, ты прав и она отчаянно нуждается в помощи. Если ты… ну, если не откажешься от нее. Сам понимаешь, теперь я могу любой брак для тебя устроить.

— Нет. Я должен вернуть Милдрэд. Она — мой далекий свет. Ты же знаешь.

— Ах, ну в этом мы в чем-то похожи. Гм. С чего бы это? Ладно, твоя воля. Мешать не буду. Скорее помогу. Ведь если не я, то кто же еще?

Артур уже выходил, но на пороге обернулся.

— Генрих! Я жизнь за тебя готов отдать.

«Кажется, у меня появился верный человек», — подумал Генрих, прямо в одежде опрокидываясь на кровать. От облегчения он вдруг почувствовал себя неимоверно усталым. Не было сил даже раздеться. Вот он и лежал, улыбался и смотрел на складки полога над головой. «Да, у меня появился верный подданный. Видит Бог, я несказанно рад, что это именно Артур. Думаю, и мать за меня порадуется. Когда я ей обо всем расскажу».

Глава 18

Милдрэд вышивала на темном бархате золотой трилистник. Ей нравилось, как ложились стежки, придавая распускавшемуся на вышивке цветку выпуклый сверкающий контур. При этом она не забывала время от времени нанизывать на нитку мелкие жемчужины — на темно-синем бархате это будет смотреться просто великолепно. Особенно если учесть, что внутри трилистника будет еще вставка розово-рубиновой шпинели.

Последнее время Милдрэд стала отдавать предпочтение одеяниям темных тонов. Она по-прежнему увлекалась шитьем, придумывала фасоны, но если раньше выбирала легкие, струящиеся ткани, то теперь полюбила роскошный тяжелый бархат с богатым декором и сверкающей вышивкой.

Милдрэд работала, удобно устроившись на подоконнике одного из окон лондонского Тауэра. Рукоделие ее успокаивало. Надо же, а ведь ранее, в далекой жизни в Гронвуд-Кастле, мать даже журила ее за непоседливость, выговаривала, что дочь и часа не высидит спокойно и все рвется куда-то. Как же она изменилась с тех пор! Словно, прожив одну жизнь, она рассталась с ней и вступила в другую.

Правда, одно время Милдрэд казалось, что она сможет воспрянуть. Это было при дворе Элеоноры, где царил особый дух праздника, где рассказывали столько интересного, постоянно говорили о любви и веселились. Там душа саксонки начала понемногу оттаивать. Но потом ее вернули Юстасу, и ей вновь пришлось свыкаться с тем, что она принадлежит человеку, который разрушил ее жизнь и который любил ее столь безраздельно и такой страшной любовью, что Милдрэд почти физически ощущала, как страсть принца постепенно высасывает из нее душу.

И все же из Нормандии Милдрэд вернулась несколько иной. Ей не давали покоя слова Элеоноры: «Если вы сломались, значит, всегда были слабой. Ибо удел слабых — подчиняться».

Вот о чем она думала, когда вернулась к Юстасу и снова оказалась его пленницей, охраняемой, запертой и лелеемой. Юстас опять говорил о своей любви, одаривал ее и пытался чем-то развлечь. Она же леденела от одного его взгляда. И все же бывали дни, когда Милдрэд словно выходила из себя, дралась с ним, оскорбляла, а один раз даже попробовала сбежать. Увы, ее быстро настигли, вернули Юстасу, и ей пришлось пережить вспышку его ярости, а потом напор жадной страсти. И случилось непредвиденное. Увы, все же на Милдрэд повлияла любовная, наполненная томлением атмосфера в Кане, размягчила то сжатое, словно в спазме, чувство, всегда владевшее ею, когда принц прикасался к ней. И она невольно поддалась его ласкам, расслабилась, почувствовала рвущееся из ее глубин острое наслаждение…

Юстас это заметил и был ошеломлен. Она же, едва он оставил ее, велела набрать лохань горячей воды и долго мылась, как будто желая смыть с себя это. Что может быть унизительнее, чем принадлежать ненавистному врагу и еще получать от этого наслаждение? Куда еще ниже падать?

И тогда Милдрэд решила, что довольно ей поддаваться. Чтобы хоть немного выйти из-под опеки принца, она настояла на том, что должна иметь доступ к деньгам, какие выплачивали с ее владений тамплиеры. Ранее Юстас наложил на них руку, уверяя, что все сделает для возлюбленной и она ни в чем не будет нуждаться. Теперь же, когда ему сообщили, что Милдрэд запретила тамплиерам без ее ведома ссужать ему деньги, он был просто ошарашен. Пришел к ней, стал объяснять, что эти деньги нужны ему на войну, что казна пуста. Милдрэд просто рассмеялась принцу в лицо: какое ей до этого дело? В итоге она полностью отстранила Юстаса от своего имущества, но при этом продолжала требовать подарки, от его имени раздавала милостыню и пожертвования, распоряжалась. Потом, выбрав удачный момент, заявила Юстасу, что станет относиться к нему совсем иначе, если он сделает ее венчанной супругой. Она все решительнее настаивала на его разводе с Констанцией Французской, ибо понимала: это принесет ему вред и ослабит, лишит поддержки последнего союзника, короля Луи. Юстас пытался ей это объяснить, но Милдрэд не уступала. Она то откровенно выказывала ему неповиновение, то отмахивалась от его доводов и объяснений, что из-за этого к ней самой станут хуже относиться, то вдруг начинала ластиться к нему, умолять. И когда Юстас уступил, когда из-за этого потерял свой последний шанс короноваться, — она возликовала. Милдрэд не была наивной и знала, что таким образом она помогает Плантагенетам, что, возможно, чего-то подобного и добивалась от нее Элеонора, давая понять, что, пока Юстас в силе, она обречена оставаться его пленницей. Если же он падет… Это была слабая надежда, но иного пути к освобождению у Милдрэд не было.

Конечно, она заметила, что ухудшение отношения к Юстасу сказалось и на ней. Ранее ее окружал ореол несчастной возлюбленной принца, теперь же все видели в ней корыстную особу, расчетливую шлюху, готовую на все ради своих амбиций. По сути, теперь ее защитником оставался только Юстас. А еще Милдрэд вдруг осознала, что даже если однажды Юстас лишится всего, если останется без поддержки знати и потеряет надежду на трон, то и тогда он не отпустит ее от себя. И понимание этого опять повергло ее в уныние, опять прозрачные голубые глаза Милдрэд стали пустыми, а взгляд был исполнен горечи. Совсем как у Юстаса. Ибо теперь ее сторонились, как и его.

Милдрэд уже давно не исповедовалась, год как не причащалась и не осмеливалась молиться. Да и что она могла сказать Господу?.. Она видела, как ее все быстрее несет к черной бездне, и не знала, за что ухватиться, чтобы замедлить падение. Отсюда исступление от того, что мог дать ей Юстас: богатство, роскошь, власть, почести. И его преклонение перед ней, позволявшее ей мучить его.

Ибо Юстас не был с ней счастлив. Порой ей даже казалось, что он ненавидит ее. Может, поэтому он с такой охотой уезжал от нее. А уезжать ему теперь приходилось часто: Генрих Плантагенет завоевывал замки, его влияние усиливалось, и Юстас сражался с ним столь отчаянно, будто не только хотел отразить врага, но и отвлечься от мыслей о женщине, которую так сильно любил и которая так же сильно его ненавидела. На войне же Юстас мог отличиться, он был прекрасным стратегом, военные удачи приносили ему удовлетворение. И когда в Восточной Англии поднял мятеж поддерживающий Плантагенета Бигод, когда он захватил королевский Ипсвич, Юстас не только сумел отбить у него город, но и сам пошел в наступление, загнал графа в болота и едва не захватил его родовое гнездо Фрамлингем. Однако вынужден был снять осаду замка и поспешить на запад, где его отец продолжал воевать с силами Плантагенета.

То, что они теперь так редко виделись с Юстасом, было для Милдрэд огромным облегчением. Молодая женщина могла отвлекать себя чтением и вышиванием, выезжала на конные прогулки, выслушивала новости и сплетни. А главное — она не испытывала каждодневного вечернего страха, что изголодавшийся по ней Юстас вновь ворвется в опочивальню и ей придется вырываться и отталкивать его, пока он не ударит ее. Ибо теперь Юстас все чаще поднимал на нее руку. Как ни странно, Милдрэд от этого было даже легче: так она хотя бы не опасалась, что вновь обмякнет и сладостно застонет в его объятиях…

Но все же в последний отъезд принц придумал для нее новую пытку. Он сказал:

— Так как Плантагенет захватил земли близ Винчестера, то вскоре в Лондон переедет епископ Генри. И по моему повелению он привезет с собой Вильяма, нашего сына.

Вот это и оказалось для Милдрэд самым трудным. Она не желала знать этого ребенка! Но и не желала ему зла… Ранее она была спокойна за мальчика, зная, что он живет под покровительством епископа в Винчестере, и не особенно задумывалась о нем. Но теперь ее сын жил в Тауэре, и Милдрэд все труднее становилось держаться от него в стороне. Мальчика с няньками поселили не в самом огромном донжоне Тауэра, а в недавно возведенной в юго-восточном углу крепости башне. Милдрэд говорили, что там уютные покои, есть хороший камин, а пол выложен красивым кафелем. Да и кухня рядом, так что блюда к столу маленького бастарда подаются горячими. А еще неподалеку имелся небольшой садик, где малыш гулял с няньками, когда установилась хорошая погода.

Погода и впрямь была просто замечательной. Сидя с вышиванием у окна, Милдрэд даже не накидывала плащ. Солнышко пригревало, было светло, и она могла рукодельничать хоть дотемна, а если уставала, то смотрела на Темзу, на проплывавшие мимо Тауэра корабли, на суету на другом берегу реки, где в Саутворке высилась массивная колокольня монастыря Бермондси со своим прекрасным розарием, за которым ухаживали тамошние монахи. После дождливой весны июнь радовал светом и теплом, мир казался сияющим, ласковым, полным надежды. Хотелось жить вопреки всему. Милдрэд понимала, что это лишь краткое иллюзорное счастье. Ибо за каждым ее шагом следили, она всегда была окружена стражей и оставалась вечной пленницей. А ведь когда-то она могла умчаться от кого угодно. У нее были крылья, была ее любовь, какая позволяла парить, давала силы… Но это было давно. И оказалось неправдой…

От мыслей молодую женщину отвлек звонкий детский смех во дворе. Ее рука с иголкой замерла. Так и есть, маленького Вилли вывели погулять под липами у угловой башни. Она лишь мельком увидела мальчика, который пробежал и скрылся за кронами деревьев, но его смех продолжал звенеть, как маленький колокольчик.

И Милдрэд не выдержала, отложила вышивание и поднялась. Тотчас же встрепенулись и приставленные к ней женщины.

— Продолжайте работу, — властно приказала им саксонка.

Во дворе Тауэра царило оживление, повсюду сновали люди, проводили лошадей, челядь столпилась, наблюдая за выступлениями каких-то фигляров. Но особенно шумно было оттого, что по приказу короля нынче шла починка каменных парапетов на внешних стенах крепости, слышался стук, скрипели лебедки, поднимавшие наверх грузы. Сам Стефан по возвращении в Лондон предпочел обосноваться в Вестминстере, а вот его брат Генри проживал в Тауэре, поэтому во дворе было немало духовных особ, старавшихся получить у его преподобия аудиенцию. Сейчас епископ стоял возле окна, смотрел, как Милдрэд приближается к раскидистым липам, и говорил находившемуся рядом Хорсе:

— Я предвидел, что наша красавица рано или поздно пожелает встретиться с сыном. О, материнское сердце все же трепетная вещь, и как бы Милдрэд ни старалась показать, что не желает знать малыша, перед таким милым ребенком она не сможет устоять.

Внизу Милдрэд уже вошла под сень лип и взмахом руки велела оставаться на местах двум приглядывающим за ее сыном матронам. Сама же неотрывно смотрела на карапуза, который возился возле большой кучи песка, деловито набирая его лопаткой в блестящее медное ведерко.

— Мы попросили мастеров-ремонтников принести сюда песка со стены, — робко заметила одна из нянек. — Милорду Вилли так нравится копать! Но если вы будете против, мы уведем его.

Она еще что-то говорила, но Милдрэд не слышала. Ибо малыш в этот миг оглянулся и посмотрел на нее.

Милдрэд замерла, не сводя с сына глаз. Дитя, рожденное от насилия, дитя ненавистного человека, дитя, которое она не желала… О, он был таким милым! Рыжеватые густые волосы, круглая мордашка, широко посаженные серые глаза, маленький носик и яркий, словно ягодка, рот. Он совсем не был похож на Юстаса. Но не был он похож и на нее. Ребенок, который сам по себе, ребенок которым пренебрегают родители: Юстас не имел для него времени, а Милдрэд игнорировала его.

И все же у Милдрэд появилось странное чувство, что этот малыш ей кого-то напоминает. Может, он являлся ей во снах? Ибо показался ей очень знакомым.

Мальчик продолжал внимательно и настороженно смотреть на эту нарядную леди. Он был довольно рослым и казался тоненьким, несмотря на широкое, затканное золотом и опушенное мехом платьице, укрывавшее его до самых крошечных желтых башмачков. Когда Милдрэд увидела, какие они маленькие, она умилилась. Ее сыну было два с лишним года, он был рожден ранее срока, но, похоже, рос здоровеньким и крепким.

— Почему вы так одели его? — обратилась она к одной из нянек. — На дворе тепло, а он с меховой оторочкой.

Та развела руками, сказав, что малыш такой непоседа, что за ним трудно уследить, и большая часть его одежд сейчас в стирке. Вот его и одели в то, что оказалось под рукой. Но и этот наряд он успел вывозить, играя в песке.

Милдрэд подумала: «Я пошью ему новые костюмчики, легкие и удобные, чтобы мой сын мог бегать и пачкать их, где и как ему заблагорассудится».

Она видела, как малыш вернулся к своему занятию, стал наполнять ведерко песком до самого верха, после чего тщательно прибил лопаткой и, кряхтя от усердия, перевернул. Стал снимать, оставляя под ведерком песчаную башенку.

— Вот какая получилась, — довольно произнес он и улыбнулся. — Большая, как донжон.

Милдрэд замерла, вслушиваясь в голос ребенка.

— Ах, наш Вилли так хорошо разговаривает для своего возраста! — восхищались няньки.

«Наш Вилли». Милдрэд неожиданно ощутила укол ревности: эти женщины видели, как ее сын растет, как учится ходить и разговаривать. Да, он хорошо говорил и был таким неугомонным! Оставив песчаную башенку, малыш тут же взобрался на груду песка, побежал по ней, увязая ногами и смеясь. И бегал туда и обратно, пока Милдрэд смотрела на него, сама не заметив, что тоже стала улыбаться. Его медно-каштановые, с рыжеватым отливом кудряшки смешно подпрыгивали от резких движений.

И все же он кого-то напоминал Милдрэд. Особенно сейчас, когда улыбался. Удивительная у него была улыбка, ясная, как солнышко.

Стоявшая рядом матрона умилительно сказала:

— Ах, миледи, да у него же ваши глаза!

Нет, глаза Вильяма никак не походили на ее. У Милдрэд всегда был прозрачный лазурный цвет, а у мальчика глаза серые. Не того блеклого, почти белесого цвета, как у Юстаса, — хвала Создателю! — а темно-серые, как грозовые тучи или как цвет крыла голубки. Хотя… У Милдрэд кольнуло сердце, когда она заметила, что уголки глаз ее сына немного оттянуты к вискам, как у эльфа. Как у нее самой и как были у ее отца.

Милдрэд приблизилась и, когда Вилли в очередной раз сбежал с кучи песка, опустилась перед ним на колени. Он с улыбкой смотрел на нее. Какая лучистая улыбка… и какая знакомая!

Милдрэд заговорила, когда смогла справиться с напряженным комом в горле:

— Тебе хорошо тут?

Похоже, малыш не очень понял, что она имела в виду. О Небо! Она просто не знала, как разговаривать с собственным сыном!

Вилли, кажется, заинтересовал наряд незнакомки. Нет, не ее сверкающий головной обруч, что удерживал длинное легкое покрывало, а золотая вышивка на темном бархате подола, где чередой шествовали златотканые львы. Он так и сказал: «Это львы. Я видел их в зверинце дядюшки Генри».

Милдрэд поняла: епископ Винчестерский показывал ребенку своих львов. Даже он проявлял интерес к этому мальчику, и тот зовет его дядюшкой. А она…

И Милдрэд вдруг не сдержалась, обняла сына и прижала к себе. Он пах солнцем, молоком и свежестью. И так упирался! Захныкал, стал извиваться в ее руках, пока она его не отпустила. И тогда Вилли побежал к одной из нянек, прильнул к ней, уткнулся головой в ее юбки.

— Миледи, он совсем не знает вас. А к чужим Вилли неохотно идет.

К чужим! Милдрэд резко выпрямилась и пошла прочь. Ей хотелось плакать, хотелось кричать. Кто, кроме нее, виноват в том, что этот ребенок считает ее чужой? Юстас и тот порой навещал сына, она же — никогда. И все, чтобы сделать Юстасу больно, чтобы он знал, что его ребенок чужд ей. А теперь вышло, что это она чужая своему сыну.

В последнее время Милдрэд не стеснялась выплескивать на окружающих гнев и раздражение. Поэтому грубо ответила повстречавшемуся ей сенешалю Тауэра, не менее резка была и с попробовавшей заговорить с ней Джил. Но особенно проявилось ее нерасположение, когда она поднялась в большой зал Тауэра и застала там Хорсу.

Ссоры с Хорсой происходили постоянно. Юстас не внял требованиям возлюбленной избавить ее от общества этого сакса, и ныне Хорса жил в Тауэре, выздоравливая после полученного в походе на Ипсвич ранения. Юстас сам настоял на этом, ибо ценил Хорсу, даже наградил его землями и баронским титулом. Теперь Хорса шел на поправку, хотя до сих пор ходил, опираясь на деревянный костыль. В нем мало что осталось от былого мятежника, он держался, как вельможа, все еще сильный и поджарый, вот только морщин на лице прибавилось, а во взгляде появилась некая пустота.

Обычно Хорса сам старательно избегал Милдрэд, однако в этот раз не ожидал ее так скоро и все еще находился в большом зале, где до этого беседовал с епископом Генри, обсуждая последние новости о войне. Было известно, что войска Генриха уже вторглись в центральные районы королевства, осадили Бэдфорд, но Гилберт де Гант, молодой граф Бэдфордский, все же сумел удержаться в замке, смог отправить гонца за помощью, и Юстас успел вовремя, чтобы отбить силы Плантагенета. Это и обсуждал епископ с Хорсой, когда его отвлек какой-то проситель. Генри принял его в дальнем конце зала, а Хорса остался сидеть за столом. Он приказал принести себе поесть, ел жаркое, запивая его пивом, но поднял глаза, когда напротив него опустилась Милдрэд. Она не сводила с сакса своих недобрых колючих глаз.

— Ты все жрешь, Хорса. Но ничуть не поправляешься. Интересно, куда все это девается? Может, в тебе угнездилась какая-то хворь? Может, тебя прокляли и пища проходит сквозь тебя, не принося насыщения?

Хорса исподлобья посмотрел на молодую женщину.

— Если меня кто и проклял, то только вы, леди Милдрэд.

— О, разве кроме меня тебя некому проклясть? Например, тем матерям, чьих сыновей ты отправил на неудачную войну в Нормандию, или тем молодым саксам, каким вы обещали, что сын короля возвысит их, а они полегли в сражениях, тогда как ты остался жив и превратился в знатного лорда. Как тебя ныне величают? Ах, благородный барон Ледвический! Ведь таково название замка, каким одарил столь преданного пса мой любовник. Именно так — псом Юстаса — называют тебя в Восточной Англии. Мне это известно, как ведомо и то, что, пока вы гонялись по фенам за Бигодом, на сторону Гуго встали местные саксы, ибо при нем край процветал. И никто из твоих соплеменников не стал слушать тебя, своего земляка, который появлялся в Денло лишь для того, чтобы сеять там раздор и разорение. Ибо наши саксы не забыли, что ты способствовал разорению Гронвуда и убил своего сводного брата Эдгара, моего отца!

Хорса слушал ее, опустив голову, и его державшая бокал рука сжималась все сильнее, пока кубок не смялся и пиво не выплеснулось на стол. Тогда он взглянул на девушку полным холодной ярости взглядом.

— Как бы я хотел вот так же сжать и твою шейку… племянница!

— О да! Ты горазд убивать родню. Убил моего отца, из-за тебя погибла моя мать. Осталась только я. Но я тебе не по зубам, Хорса! Юстас не пощадит тебя, если ты хоть пальцем тронешь меня. Ибо я для него важна, а вот ты… Я слышала, что он опять приблизил к себе Геривея Бритто. Странно, что принц не велел его казнить после того, как он сдал Малмсбери. Впрочем, Юстас сейчас не волен казнить и миловать, как ранее. Он должен держаться за каждого из оставшихся верными короне лордов. К тому же Геривей неплохой полководец. Куда лучше какого-то болотного сакса Хорсы, которого даже земляки не пожелали признать. Возможно, кто-то из них и ранил тебя, чтобы больше не лез в их земли со своими подстрекательскими речами и бесконечной самоуверенностью.

Похоже, ее последнее предположение было верно, так как Хорса вдруг глухо застонал и опустил свою лысую голову. Милдрэд не испытывала к нему жалости, ее глаза остро блестели, когда она продолжила:

— И вот что интересно: что будет с тобой, когда из-за ранений ты больше не сможешь служить Юстасу? Куда денешься, когда королевский сын взашей прогонит своего верного пса?

По всей вероятности, и этот ее выпад попал в цель, так как Хорса вдруг задохнулся, как будто всхлипнул. Потом поднял руку и показал ей на перстень с большим желтоватым камнем.

— Видишь это, девка? Смотри вот сюда.

Он вдруг отвернул камень, и под ним она увидела какой-то бурый порошок.

— Быстро и без особых мучений. Так мне сказали. И если я пойму…

Тут его голос дрогнул. И хоть рот с оттянутым шрамом уголком кривился в подобии улыбки, в глазах Хорсы плескалась настоящая боль.

— Если пойму, что прожил жизнь зря, то я не побоюсь проглотить это.

Милдрэд уже хотела сказать, что пусть Хорса отравится прямо сейчас, что его жизнь прошла напрасно, но она промолчала. Что-то в облике Хорсы остановило ее. Он выглядел жалким и гордым одновременно, казался несчастным и подавленным, хотя и пытался держать себя в руках. И вопреки всей своей колючей ненависти к нему она ощутила что-то похожее на сострадание.

— Не делай этого, Хорса, — негромко сказала Милдрэд. — На твоей совести немало прегрешений, так не усугубляй все это еще и грехом самоубийства.

Хорса вздрогнул и поглядел на нее так, словно только сейчас рассмотрел. Милдрэд стало неприятно, что он заметил ее жалость. Она постаралась отвлечься, но вдруг поняла, что сама не может отвести глаз от яда в его перстне. Быстро и без особых мучений, сказал он.

— Дай лучше мне. — Она протянула руку.

Но Хорса вдруг резко ударил ее по пальцам. Коротко хохотнул, не в силах унять нервную дрожь. И стал подниматься, тяжело опираясь на костыль. Но задержался и сверху вниз посмотрел на нее.

— На твоей душе тоже немало грехов, Милдрэд Гронвудская. Так не усугубляй это еще и грехом самоубийства.

Он уходил, опираясь на костыль, но, почувствовав, что она смотрит ему в спину, взял костыль наперевес. Шел, сильно припадая на одну ногу.

— Вижу, дядя с племянницей опять поссорились? — услышала Милдрэд подле себя елейный голос Генри Винчестерского.

— Так, очередная семейная ссора. О, только не начинайте меня опять увещевать, ваше преподобие.

Она хотела уйти, но неожиданно вернулась и взяла руки епископа в свои.

— Хочу поблагодарить вас, преподобный, за внимание к моему Вилли. Я видела его и признательна, что вашими заботами малыш в полном порядке.

— А я доволен, что вы наконец-то назвали его своим, дитя мое.

И он почти по-отечески поцеловал ее в лоб. Да, жизнь в семье монарха, пусть и не на законных основаниях, сблизила Милдрэд с представителями дома Блуа. И она стояла и слушала, что епископу и впрямь нравится Вилли, такой живой и подвижный, такой умненький, так рано научившийся говорить. В отличие от своего отца Юстаса — тот до семи лет не разговаривал. Но Вилли вообще мало похож на Юстаса. А вот старики говорят, что, если малыш кого и напоминает, так это Вильгельма Завоевателя. Что ж, доброе предначертание для мальчика. Хотя сам Генри считает, что Вилли скорее похож на Генриха Плантагенета, троюродного брата Юстаса. Странно порой проступает родственная связь в потомках великих людей.

Однако то, что Вилли действительно схож с мальчишкой Плантагенетом, отметила и Милдрэд. Так вот кого он ей напоминал! Смешно. Смешно и нелепо. Но уж на все воля Господня. Об этом она и думала, когда ближе к вечеру отправилась в Сити, чтобы прикупить тканей на одежду для сына. Ей было приятно этим заниматься. Ее мальчику нужна легкая одежда, ибо июнь и впрямь был жарким. Даже в самом Сити, среди старых стен, было душно, прохлады от реки совсем не ощущалось, а вот на западе все больше сгущались тучи, предвещая грозу. И среди этой духоты запахи города — древесного угля, бродивших среди домов свиней, поднятой множеством ног пыли, кузниц и кожаных мастерских, стряпни и солода в квартале, где варили пиво, — чувствовались еще сильнее.

Несколько легче стало, когда Милдрэд оказалась на рынке в Чипсайде. По сути Чипсайд был не рыночной площадью, а широкой магистралью, где обычно проходили народные гулянья и торжественные выезды. Это в старину тут была барахолка, отчего и произошло название Чипсайд — «дешевая сторона». Но нынче здесь все выглядело по-другому: это была одна из немногих мощенных камнем улиц столицы, на которой высились красивые дома богатых торговцев, а по центру прохода располагались источники с питьевой водой, так называемые фонтаны.

Милдрэд отправилась в город пешком, отказавшись от портшеза и желая пройтись, потому что стояла сухая погода. И, как всегда, позади нее двигались вооруженные охранники, которые терпеливо ожидали, пока госпожа заходила в лавки, присматривалась к тканям, а затем служанка Джил укладывала в корзины выбранные ею штуки льняного и хлопкового сукна. Они уже покидали одну из лавок, когда Милдрэд услышала, как жена торговца спросила у супруга: кто это сделал такую большую покупку перед самым закрытием их лавки? И тот ответил:

— Ты что, не узнала ее? А я так сразу, хоть она и куталась в накидку. Это шлюха принца Юстаса, саксонка, возжелавшая, чтобы он развелся со своей венчанной супругой и надел на ее голову корону Англии.

Джил заметила, как вздрогнула ее госпожа.

— Не слушайте вы этих дуралеев, миледи. Плетут невесть что. Этим лондонцам только бы поболтать, совсем стыд потеряли. А теперь давайте поторопимся, а то вон и туча надвигается, и колокола уже созывают верующих на мессу.

Но Милдрэд велела служанке отправляться с покупками в Тауэр, сказав, что хочет посетить могилу отца в церкви Темпла.

Она шла неспешно. Ей не хотелось присутствовать на мессе, и она решила прийти в храм по ее окончании и преклонить колени перед гробницей Эдгара, пожаловаться ему… В тот вечер Милдрэд долго стояла подле его надгробия, признавалась, что и впрямь стала шлюхой, что смирилась с жизнью во грехе, а ее стремление разрушить брак Юстаса с Констанцией было вызвано тем, чтобы навредить пленившему ее принцу, но отнюдь не из желания стать его женой. Ибо она никогда не предстанет у алтаря с человеком, разрушившим ее жизнь и послужившим причиной гибели ее родителей. Она скорее умрет… Если решится на это.

Тот, кто уже почти был за гранью, знает, как тяжело повторить эту попытку. Снова идти навстречу постыдной смерти самоубийства, уничтожать свою душу, ибо самоубийцам никогда не будет надежды на спасение в иной жизни. Может, поэтому Милдрэд даже Хорсу пожалела, поняв, как он близок к этому. А он испугался за нее. Как странно…

Молодая женщина слышала, как за стенами церкви разыгралась гроза, как грохотал гром, видела, как в узких, забранных витражами окнах отражались всполохи молний. В церкви, кроме нее, уже никого не было, огни не горели (Милдрэд смутно помнила, как их гасили, пока она стояла на коленях подле надгробия), и теперь свет шел только от двух высоких свечей у алтаря. В полумраке здесь было даже жутковато: со стен призрачно выступали каменные маски демонов из ада, казавшиеся особенно безобразными при вспышках молнии. Но Милдрэд не было страшно тут, подле могилы отца.

Она устремила взгляд на высокие колонны и вдруг вспомнила, какое испытала счастье, когда увидела здесь, за одной из них, силуэт рыцаря в черном плаще с белым крестом. Он смотрел на нее так, как будто она была одна на целом свете. И как же тогда возрадовалась ее душа, как рвалось к нему ее сердце! Ибо она верила — он пришел к ней через все препятствия и не откажется от нее ни за что на свете. А он…

— Отец, тебе он тоже понравился, ты тоже поверил в него. А ведь ты умел разбираться в людях. Так, может…

Нет, ничего не «может». Даже если Артур когда-то и любил ее, то потом утешился в браке с другой. Милдрэд готова посмеяться над его любовью к продажной девке Ависе, но не верить в нее не имеет смысла. Она сама присутствовала на их венчании. Да и потом… Порой ведь Милдрэд тайно тешила себя надеждой, что Артур придет и спасет ее…

Увы! Если бы она что-то значила для него, он бы пришел. Как приходил и спасал ее много раз раньше. С ним она не боялась ничего на свете. Пока не поняла, что больше не нужна ему…

Слезы закапали, горькие и едкие, как желчь. Милдрэд резко смахнула их. Нет, больше никаких послаблений себе, никаких прошлых грез!

Она заставила себя отвлечься, стала вспоминать отца. И сколько света было в этих ее воспоминаниях!

Вот Эдгар учит ее ездить верхом. Он стоит посреди двора и держит на длинной корде бегущую по кругу лошадь, на которой, вцепившись в гриву, сидит маленькая Милдрэд. Отец поясняет, что нужно выпрямить спину и стараться попасть в такт поступи лошади. Вспомнила она и о том, как они вместе ездили на соколиную охоту в фены и отец учил спускать птицу с руки. О, у Эдгара Гронвудского были лучшие соколы во всей округе.

В памяти промелькнули картины их игры в шахматы. Они с отцом подолгу засиживались в соларе, склонившись над шахматной доской. Отец давал ей фору, снимал с доски какую-нибудь из своих фигур, но все равно выигрывал. Милдрэд сердилась, а Эдгар пояснял:

— Пойми, девочка, выигрывает не тот, кто стремится побить больше фигур, а тот, кто знает, как сделать мат.

Рядом раздались тихие шаги.

— Миледи, я не ожидал застать вас здесь, — услышала она подле себя негромкий голос.

Рядом стоял король Стефан.

— Не хотел вас напугать. Я задержался сегодня в Темпле. И, пока идет дождь, решил зайти в храм и помолиться.

Милдрэд не встала при его появлении. Она давно привыкла видеть в короле не правителя, а человека, в чей круг она вхожа. Стефан всегда держался с ней подчеркнуто мягко и любезно.

«Еще бы. Он один из тех, кто повинен в смерти моих родителей, повинен в том, что я стала подстилкой его сына!»

Стефан не сводил взгляда с надгробия Эдгара.

— Я тоже порой прихожу сюда и молюсь над его могилой.

Он опустился на колени, сложил ладони и склонил голову.

— Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini, beáto Michaéli Archángelo [85], — шептал король.

Милдрэд смотрела на каменное надгробие: безо всяких украшений, трапециевидной формы, сужающееся книзу и покрытое остроконечной крышкой. Она покосилась на короля. Некогда Стефан называл ее отца своим другом, он приезжал к ним в Гронвуд-Кастл, они охотились вместе с Эдгаром, обсуждали дела. Их жены тоже дружили, и королева Мод даже сокрушалась, отчего леди Гита так редко бывает при дворе. Но Гита всегда говорила, что близость к монархам чревата опасностью. И была права! А потом король попал в плен к своей сопернице Матильде, и Эдгар Гронвудский сделал все, чтобы помочь Мод освободить супруга. Да и позже, несмотря на то что Эдгар носил прозвище Миротворец и стремился оставаться в стороне от бесконечной войны за трон, в трудный момент он брал оружие и выступал на стороне Стефана. А король приказал захватить его замок… Убить Эдгара…

Стефан на миг взглянул на нее и грустно улыбнулся.

— Я тоскую по Эдгару. Никто не мог подумать, что он погибнет во время взятия Гронвуда. Я хотел только разобраться во всех этих слухах о его предательстве. Но смерти его я не желал, клянусь вам. Ибо он всегда был моим другом.

Милдрэд вдруг почувствовала, что задыхается от ненависти к королю. Как он смеет называть себя другом человека, дочь которого бесчестит и мучит его собственный сын!

— Mea culpa! [86]— ударял себя в грудь Стефан.

Он каялся. Но Милдрэд не верила в его искренность.

И вдруг она вспомнила слова отца: «Выигрывает не тот, кто стремится побить больше фигур, а тот, кто знает, как сделать мат».

Милдрэд вздрогнула. А ведь она, желая отомстить этим людям, просто делала мелкие пакости: жадно прятала от них свои богатства, издевалась над Хорсой, рассорила Юстаса с Людовиком Французским и Папой. Но это все были лишь мелкие фигуры. А король оставался королем. И с ним Юстас — его сын и наследник. Они по-прежнему в силе и все так же неуязвимы.

Милдрэд украдкой разглядывала Стефана. Она часто слышала, что в молодости он был хорош собой и мало кто мог устоять против его обаяния. Были у него и любовницы, но ненадолго, ибо король любил и почитал только Мод. Однако с тех пор, как королева умерла, он ни разу не утешился ни с одной женщиной. Правда, он был уже не молод. Однако сейчас она отметила, что и в свои за пятьдесят Стефан оставался статным и подтянутым. Он лишь немного сутулился, словно устал нести по жизни столь невыносимое бремя, как власть. От которой он отнюдь не желал отказываться.

Да, это был король-воин: широкоплечий, сильный, с почти незаметной сединой в светлых волосах. При жизни королевы Стефан всегда следил за собой, теперь же борода его отросла, волосы он зачесывал назад, отчего сильнее стали видны залысины на высоком лбу. Кожа его казалась дряблой, под глазами темнели мешки, но сами глаза, когда он повернулся и посмотрел на Милдрэд, еще оставались ясными, голубыми.

— Вам мешает молиться мое присутствие, дитя? Но я уже ухожу. Не смею вас больше тревожить.

Он встал с колен с легкостью, без всякой старческой немощи. Да, он был еще силен. И будет бороться за свое королевство до конца. И хотя многие говорили, что Стефан выглядел потерянным и унылым после кончины Мод, будто лишился источника вдохновения для борьбы, теперь его силу питал Юстас. Король, по сути, полностью находился под влиянием принца. Своего сына и наследника, которому надлежало стать продолжением рода на троне Англии.

И вдруг Милдрэд поняла, как можно сделать мат королю. А заодно и Юстасу. Их нужно разделить. Посеять меж ними вражду. И она знает, как это сделать!

Шаги Стефана Блуаского уже звучали у самого выхода, когда Милдрэд в последний раз погладила надгробие отца, будто прося у него прощения за свои помыслы, а потом быстро поднялась и кинулась за королем.

Стефан стоял под аркой Темпла, удерживая за ошейник своего любимого черного дога. Привратные факелы бросали отблеск на ожидавших под навесом в стороне охранников, освещали огромные лужи, истекавшие ручейками и пузырившиеся под напором дождя. Самого же дождя во мраке было не рассмотреть, он только непрерывно шумел да где-то вдали грохотала уходящая гроза.

Дог первый учуял приближение саксонки, повернул свою огромную голову, но узнал ее и остался спокоен. Она остановилась подле короля и стала гладить собаку по голове.

— Какой дождь…

— А? Что? Да, да, дождь.

Стефан стоял, задумавшись о чем-то, и не торопился кликнуть охрану. Милдрэд это устраивало.

— Нам лучше переждать, когда не так будет лить, ваше величество.

Стефан как будто не услышал. И тогда Милдрэд стала говорить, что была в Сити, чтобы купить легких тканей для маленького Вилли. Король ныне проживал в Вестминстере, но известно ли ему, что их с Юстасом сын ныне в Тауэре? Видел ли он его?

Стефан стоял неподвижно, и ей казалось, что он не слышит ее, однако он отозвался.

— Да, я приезжал взглянуть на него. Странно, но он похож на мою кузину императрицу. А значит, и на Вильгельма Завоевателя. Все говорят, что Матильда пошла в деда. Я же пошел в род Блуа и потому словно чужой среди потомков нормандской династии. А вот Вилли — истинный правнук Завоевателя. И мой единственный внук.

Милдрэд украдкой поглядела на короля. Только что он молчал, как будто ничего не замечая, а тут слова так и посыпались из него. Он говорил, что остался совсем один, ибо с уходом супруги все больше ощущает одиночество и свою ненужность. Мод была единственная, кто его любил, а Юстас не любит отца, ему нужна только власть. Порой Стефану кажется, что Юстас вообще не способен кого-то любить. И все же единственный внук короля от него. Ведь другие дети Стефана не имеют потомков: его сын Вильям Булонский отгородился от всего в своем графстве на континенте и даже гонит послов отца, лишь бы его оставили в покое, а дочь предпочла удел монахини. Увы, Стефану порой кажется, что Господь наказал его такими детьми за то, что он изменил некогда данной клятве: пообещал поддержать Матильду, а на деле уже тогда обдумывал план захвата власти. И он добился короны, но всю жизнь должен отстаивать свои права на нее. Всю жизнь… А те, кто поддерживал Стефана изначально, в итоге или оказались изменниками, или умерли. К несчастью, умирают самые верные… Варвик, которого просто убило предательство супруги, Нортгемптон… Этот самый верный и непреклонный Нортгемптон недавно получил, казалось бы, пустячную рану, но она изводит его, и лекари говорят, что он уже не встанет. Был еще и его верный граф Кент, Вильям Ипрский, лучший в армии Стефана, но его травмировали на турнире, и ныне он совсем ослеп. Кто же остается?

«Ты бы еще вспомнил моего отца, — зло подумала Милдрэд, которую отнюдь не тронули горькие слова короля, — вспомнил бы того, кто всегда поддерживал тебя, но кого ты приказал схватить и умертвить. И теперь ходишь и молишься над его могилой!»

Она закусила губу, чтобы не напомнить об этом королю, но рука ее продолжала ласково гладить дога по голове. Король заметил ее жест и смягчился: в этом ему виделась какая-то безотчетная доброта. Да, Милдрэд — хорошая девушка, но она не смогла сделать его сына счастливым.

— Вы ведь не любите моего сына, — неожиданно сказал он.

— Да, Юстас не мил мне, — прямо ответила Милдрэд. — Он груб со мной, он подавляет меня, я живу и знаю, что я его пленница.

— Просто он боится вас потерять, — со вздохом произнес король. — Но ведь мой сын так любит вас!

— Но до этого сделал все, чтобы я его возненавидела! — пылко воскликнула Милдрэд. Однако тут же сдержала себя: зачем ей откровенничать перед Стефаном, когда все, что ей надо, — это расположить его к себе. И она заговорила совсем иным тоном: — Милорд, вы ведь сами только что говорили, что Юстас не способен на любовь. И если бы ваш сын дал мне хоть единый шанс… Женщине ведь трудно жить без любви.

Король внимательно посмотрел на нее. Он вдруг подумал, что знает эту девушку с детства. Он помнил ее очаровательным пухленьким ребенком, а потом живым неуклюжим подростком, длинноногим и непоседливым, но с мордашкой, исполненной игривого лукавства. Помнил он ее и юной красавицей невестой, вслед которой оглядывались мужчины. Она и сейчас удивительно хороша, на нее смотрят как на чудо и восхищенно немеют, когда она проходит мимо. Но Стефан, даже будучи погруженным в свои проблемы, все-таки отметил, что давно уже личико Милдрэд Гронвудской утратило прежнюю живость, стало замкнутым и холодным. Король никогда не вмешивался в отношения сына с любовницей, однако и он замечал, как порой она смотрит в пустоту, будто выискивает нечто для нее одной важное… или не видит ничего. Стефан относился к дочери давнего друга с теплотой… но старался избегать ее. И вот она стоит рядом и… так смотрит на него…

И вдруг король почувствовал волнение, какого не ожидал. В отсветах трепещущих факелов глаза Милдрэд казались огромными и блестящими, от красиво загнутых ресниц падали длинные тени, отчего глаза казались необычными, почти нечеловеческими… притягательными.

— У вас глаза, как у лесной феи, миледи, — задумчиво произнес Стефан. — Порой я понимаю, почему мой сын так хочет, чтобы подле него была такая женщина, как вы.

— Понимаете? А вот вы сами, милорд, хотели бы, чтобы с вами была я? Могли бы вы хоть немного утешить мою одинокую душу? Ведь мы оба хотим найти немного нежности в ближнем.

Стефан будто окаменел. Она смотрела на него, и он увидел в ее взгляде вызов, увидел, как она слегка улыбнулась — маняще и пленительно. И хотя первым его порывом было грубо ответить ей, он промолчал. Они с Юстасом и так привнесли немало зла в жизнь этой женщины. Немудрено, что она стала такой.

— Мне надо идти, — произнес король и отвернулся. — Будем считать, что я не слышал этих ваших слов. Ибо я не предам Юстаса. Ему сейчас и так тяжело.

— Предать Юстаса? Но разве он узнает? И что ужасного, если мы найдем отраду друг в друге? Чем это грозит вашему сыну?

— Послушайте, миледи! — Стефан резко схватил ее под локоть, тряхнул. Но при этом она оступилась и будто случайно прильнула к нему. И король почувствовал, какая она слабая и мягкая… податливая.

Он отшатнулся, даже отступил в тень арки, чтобы никто не заметил их в отсветах факелов, но при этом невольно увлек Милдрэд за собой, и получилось, что она опять стояла так близко, что король различил слабый аромат ее притираний: легкий мускус, немного лимонной мяты…

У Стефана вдруг забилось сердце и пересохло во рту. Как же давно у него не было женщины! А эта красавица так бесстыдно предлагает ему себя, так прижимается…

— Чего вы хотите, леди? Меня ждут мои люди. Мне пора возвращаться в Винчестер.

— А мне в Тауэр, — прошептала она в полумраке, и Стефан уловил в ее голосе усмешку. — Там сейчас пусто, ибо все ищущие внимания вашего величества ныне в Вестминстере. Наверное, у вас не так одиноко, как в крепости Вильгельма Завоевателя, куда мне надлежит вернуться. Но вот ведь незадача: я прибыла в Темпл еще до грозы, причем пешком. А сейчас такой дождь… Увы, моя шелковая накидка совсем не защитит меня, когда на дворе такой ливень. Вы спросили, чего я хочу?.. Хочу, чтобы мой король пустил меня под свой непромокаемый кожаный плащ и отвез в Тауэр. Разве это не будет любезно с вашей стороны?

Стефан согласился. Обнял ее за плечо, накрыв полой своего длинного плаща на бархатной подкладке. Кликнув свиту, он велел подать к пристани Темпла лодку. Но грести велел не в сторону Вестминстера, а к Тауэру.

Дождь лил и лил. Навес на королевской лодке давно промок и пропускал воду, но Стефан сидел под ним, по-прежнему прижимая и кутая полой плаща любовницу сына. Милдрэд положила головку ему на плечо, и он чувствовал, какая она хрупкая, но одновременно горячая и нежная. Они плыли в полном мраке, лишь слабый свет забранного в роговые пластины фонаря на носу лодки очерчивал спины налегающих на весла гребцов, падал блеклым отсветом на косые струи дождя, темную воду реки. И так уж вышло, что, когда Стефан чуть повернул голову к саксонке, ее губы оказались совсем рядом, они были полуоткрыты, и он уловил ее прерывистое дыхание. И неожиданно стал ее целовать.

Милдрэд ответила страстно и умело. Ее язык играл с его губами, а ее рука…

Несмотря на все слухи о ней, Милдрэд была довольно неопытна в том, как увлечь мужчину. Когда-то ей нравилось кокетничать, потом она полюбила, и кокетство уступило желанию принадлежать лишь одному избраннику. Ей посоветовали, как его соблазнить… И однажды она была такой — свободной и бесстыдной, страстной и ласковой. Но это было так давно! Ибо потом она лишь бесчувственно отдавалась человеку, которого ненавидела. И все же она помнила, какие ласки возбуждают мужчин. Поэтому, подавив в себе стыдливость, позволяя Стефану запрокидывать себе голову и целовать, она скользнула рукой туда, где, как она знала, мужчина не может себя контролировать…

Длинный камзол короля был скроен для верховой езды и спереди до самого паха шел длинный, обшитый золотистой тесьмой разрез. И ручка Милдрэд просунулась именно туда…

Подобного Стефан не ожидал. Он был человеком старой закалки, и хоть в его жизни, кроме супруги, бывали женщины, он был убежден, что столь дерзко и бесстыдно ведут себя только шлюхи. Поэтому он резко оттолкнул от себя Милдрэд, поднялся и стал пробираться между гребцами к носу сворачивавшей к арке тауэрских речных ворот лодки. По сути, он сбежал от Милдрэд. Сбежал торопливо, налетев на гребцов, едва не упав на них, сбив их с ритма, и лодка сильно закачалась, почти уткнувшись носом в каменный причал Тауэра.

Кто-то вскрикнул, но король, даже не оглянувшись, торопливо выпрыгнул на берег, проигнорировав протянутую кем-то руку.

— Я привез миледи Милдрэд, — словно оправдываясь, сказал он первому, кого увидел. И через миг добавил: — Ныне не такая ночь, чтобы я возвращался в Вестминстер, поэтому прикажите коменданту приготовить мне отдельный покой. Обычно я останавливаюсь в комнате под капеллой Святого Иоанна.

Услышав это, Милдрэд едва сдержалась, чтобы торжествующе не рассмеяться. Но прошла мимо короля и, пока перебегала под дождем залитый лужами двор, так ни разу и не оглянулась, хотя чувствовала спиной его пристальный взгляд. Только когда ее встретили у входа в донжон и накрыли теплым плащом, она, уже стоя между горевшими по бокам факелами, оглянулась туда, где мелькали огни у речной арки и суетились какие-то люди. Итак, король все же решил остаться в Тауэре. И, как она надеялась, не только из-за непогоды.

Что ж, пусть Стефан и немолод, пусть у него свои принципы и понятия о чести, но Милдрэд знала, что сможет подчинить его. Это ее месть и единственная возможность разобщить отца и сына Блуаского рода. Единственный шанс нанести удар там, где они меньше всего этого ждут.

Стефан тоже смотрел на нее сквозь мрак. Когда Милдрэд Гронвудская скрылась под аркой Тауэра, он ощутил облегчение. Зачем ему все это? Он старый человек, его любимая супруга скончалась, а эта женщина владеет душой его сына. Однако Стефан не пошел в указанный им покой, а поднялся в часовню и долго молился при свете одинокой свечи. Молился, чтобы устоять против соблазна, чтобы Господь дал ему силы и в дальнейшем оставаться хорошим отцом своему негодному сыну. Ибо, как бы ни складывались обстоятельства, какое бы искушение ни возникало на пути, каждый должен нести свой крест в соответствии с тем, чему учат священники: с кротостью и смирением, с пониманием, что только добродетель ведет к покою в душе.

Но можно ли быть спокойным, если взволнована плоть? Стефан в последнее время почти не думал об удовольствиях, не думал о женщинах. Он словно упивался своими страданиями, все больше погружаясь во мрак отчаяния. И вдруг такое волнение! Как же сладостно было целовать эти свежие покорные уста! Милдрэд сама просила его дать ей успокоение от одиночества. А ведь Стефан и в свои годы оставался привлекательным мужчиной. В отличие от Юстаса, который всегда был рябым и уродливым. И злобным. Милдрэд сказала, что его сын груб с ней. Как можно быть с ней грубым? Милдрэд словно бесценная жемчужина, какую следует лелеять и беречь. Почему же Юстас так беспощаден с ней? Он, убивший ее родителей, бесчестивший ее незаконной связью, которой гордился, и, казалось, специально выставлявший свою любовницу на всеобщее обозрение. Внебрачный союз подтверждает мужскую состоятельность, но для женщины это позор. Поэтому неудивительно, что Милдрэд настаивала, чтобы Юстас развелся с Констанцией и сделал ее законной супругой.

Стефан вдруг подумал, что всегда жалел Милдрэд. С того самого момента, как узнал, что девушка после падения Гронвуд-Кастла стала добычей его сына. Но Стефан ничего не сделал, чтобы оградить ее от позора. Ибо Юстас тогда был непреклонен и сказал — как же страстно и решительно он сказал! — что Милдрэд нужна ему, что она важна для него. Но если это так, то неужели он не может быть помягче с этой нежной саксонкой, которую он поработил и мучает, как некогда поработил и покалечил Констанцию?

Стефан последний раз осенил себя крестным знамением и встал с колен. В забранные цветным стеклом окна часовни по-прежнему стучал дождь. Король повернулся к двери… и замер.

Она стояла там.

Стефан увидел ее темные одежды с поблескивавшей во мраке вышивкой, увидел распущенные по плечам волосы. Сейчас она как никогда походила на фею. Свободную и легкомысленную фею, которой тесно и неуютно в толстых стенах Тауэра.

Король медленно приблизился к ней. Милдрэд чарующе улыбнулась:

— Я тоже не могла уснуть, мой король!

Стефан вдруг почувствовал, как бешеные удары сердца отдаются дрожью даже в кончиках пальцев. Он понимал, что может взять эту красавицу голыми руками… а она только и ждет этого!

Милдрэд продолжала улыбаться. Видела, как он на нее смотрит, видела, как серьезно его обрюзгшее, но все еще привлекательное лицо. О Пречистая Дева! Ведь король даже старше ее отца!

Стефан шагнул вперед, ухватил саксонку за подбородок, стал жадно целовать. Он не мог остановиться, чтобы не перестать пожирать ее губы. Милдрэд не сопротивлялась, но и не отвечала, а просто терпела это, ни на миг не переставая улыбаться. Сердце в груди, казалось, превратилось в тяжелый, горячий камень. Стефан же думал о другом: какой же сладкий рот у любовницы его сына! И чувствовал, что эта женщина пробудила в нем жажду к жизни… огромное желание, о котором он почти забыл. Он хотел получить ее, утешиться с ней… как она и говорила. Забыть в ее объятиях весь тот ужас, в каком он жил последнее время.

Наутро, еще до рассвета, король тайно покинул опочивальню Милдрэд Гронвудской.

Тайно…

Но о ночном визите Стефана к любовнице его сына наутро не шептался только ленивый. Как же все любят сплетни!

Утром Джун и Джил нагрели для Милдрэд воду, но обе смотрели на нее с осуждением. Она выглядела спокойной, даже испытывала какое-то удовлетворение. Рот ее горел после яростных поцелуев короля. А тело… Она старалась о нем не думать. И впервые не осмелилась смотреть во двор, где играл под липами ее сын. Теперь даже это она не могла себе позволить.

В душе Милдрэд появилось ощущение, что она падает все ниже и ниже. Но когда Стефан вдруг принял решение переехать из Вестминстера в Тауэр, она встретила его с откровенно торжествующей улыбкой. И ночью, когда король вновь вошел в ее покои, она покорно откинула одеяло, принимая его.

Тело короля было еще сильным, но, обнимая его, Милдрэд чувствовала, что у него дряблая кожа. Однако в отличие от Юстаса Стефан был очень нежен, и Милдрэд поняла, за что его так любила королева Мод. Порой ей даже казалось, что она сможет получить в его объятиях удовольствие. Это было тем более легко, что, отдаваясь отцу, она мстила сыну. Но Милдрэд не позволяла себе этого. Однажды она осознала, что тело может возобладать над душой и получить наслаждение даже от ненавистного человека. Ныне же она ни на миг не давала себе послабления. Она смеялась бесстыдным смехом и обнимала старого короля, видела, что он счастлив с ней, и думала: «Очень скоро тебе придется поплатиться за это, как и за предательство моего отца».

Ее не покидало напряжение, но никто об этом не догадывался. Милдрэд всегда была роскошно одета, ее голос звучал властно и спокойно, она перестала таиться в отдельных покоях и почти все время проводила с королем. Когда к нему прибывали лорды с известиями о событиях в королевстве, а затем обсуждались дальнейшие действия против Плантагенета, Милдрэд всегда была рядом. Как и его любимец дог. Они вместе сидели у трона Стефана: пес — возле украшенного позолотой подлокотника, Милдрэд — на резной скамеечке у ног короля. И если Стефан, беседуя с прибывшими, порой гладил собаку по голове, время от времени он так же нежно клал ладонь и на плечо саксонки. Он даже позволял ей встревать в обсуждение того или иного вопроса.

Так однажды Милдрэд поддержала то, что предлагал граф Арундел: отложить сражение и выбрать место, где они могли бы мирно поговорить о сложившейся ситуации с Плантагенетом.

— Столько крови, столько битв, — обратилась она к королю, но при этом посмотрела на удивленного ее дерзким вмешательством седого Уильяма д’Обиньи. — Возможно, вам, государь, и впрямь стоит прислушаться к словам этого благородного лорда и попытаться уладить вопрос миром. Без сомнений, вы сумеете прийти с Плантагенетом к какому-то соглашению…

Генри Винчестер тоже выступал за переговоры, но сей прелат был слишком опытный интриган, чтобы не понять, кто теперь оказывает влияние на короля. И немного позже он говорил Милдрэд в приватной беседе:

— Вы хитрая бестия, малютка, но вы сделаете доброе дело, если докажете моему брату, что никто в Англии не станет сражаться за наследственные права его сына. Понимаю, это выгодно и вам, дитя мое. Ведь если за Стефана люди еще будут воевать, то Юстас никому не по нраву. Особенно вам, как я понимаю. Ибо если Юстас лишится своего положения наследника престола, вы сможете освободиться от него. Разве не к этому вы стремитесь? А Стефан сейчас что мягкий воск в вашей руке. Выбирайте же, с кем вы хотите остаться: с королем или с его рябым сыном?

Генри был уверен, что этой женщине нужно только одно — власть.

Милдрэд понимала это, но отмалчивалась. Она презирала обоих убийц своего отца, она хотела их поражения. Остальное… Кто станет королем, что будет с ней самой — уже не так и важно.

Как ни странно, тяжелее всего ей оказалось терпеть взгляд Хорсы. Он смотрел на нее с таким сожалением…

Это было непереносимо, когда тебя жалеет даже твой враг. От одного этого Милдрэд кидало в дрожь, хотелось забиться в какой-нибудь угол и рыдать, рыдать… Но вместо этого она приказывала нарядить и накрасить себя, водружала на голову зубчатый венец и гордо выходила в зал Тауэра, где, как всегда, толпились просители, а Стефан восседал на троне, какой пока не намеревался никому уступать. И Милдрэд садилась у ног короля или устраивалась в нише окна с вышиванием, порой поглядывая на Стефана. И он, чувствуя взгляд своей юной любовницы, терялся и начинал сбиваться, то и дело поворачивался в ее сторону и смотрел на нее с нежностью. Она чувствовала себя как неуязвимой и торжествующей, так и бесконечно несчастной. Да, Милдрэд полностью подчинила старого короля, но теперь она ждала лишь одного: чем обернется ее авантюра? Удастся ли ей вбить клин между отцом и сыном Блуа? И это теперь, когда Плантагенет набирает силу, и если до сих пор не победил, то только потому, что король и наследный принц действуют сообща.

Самым странным было то, что, Юстас, приехавший в Лондон, похоже, ни о чем не догадывался!

— Государь, отец мой, — опустился принц на одно колено у трона родителя. — Я привез вам добрые вести. Пусть этот щенок Генрих и отбил у нас немало замков, но ныне мне удалось договориться о помощи с могущественным графом Йоркским. Его войска уже двигаются нам навстречу, а это такая сила, что вскоре мы этого коротышку Плантагенета…

Тут Юстас осекся, увидев, как его возлюбленная приблизилась к трону короля и небрежно опустилась на подлокотник. При этом лицо Стефана стало замкнутым и он как будто не решался поднять на Юстаса глаза.

— Какие еще новости, Юстас?

— А? Что? Новости… Да, новости. Хорошие новости. Мне удалось переговорить с валлийскими принцами, я дал им понять, что если к власти придет Генрих, то он не оставит их в покое. Они это поняли. И Оуэн Гуинедский, и Мадог из Поуиса теперь согласны выступить. Так что вскоре Честер оставит Генриха и отбудет на север, а это ослабит силы Плантагенета.

Юстас продолжал говорить спокойно, только его направленный на короля и любовницу взгляд становился все более тяжелым, его светлые глаза потемнели, стали казаться почти черными из-за расширившихся зрачков. Милдрэд заметила, что она мелко дрожит. И почти восхитилась спокойным тоном Стефана, когда он похвалил сына, сказал, что тот нашел весьма действенный способ при помощи валлийцев увести от Плантагенета Честера.

— Нет, Честер еще с Плантагенетом, — как-то отстраненно уточнил Юстас. — Но вскоре…

Он запнулся, увидев, как Милдрэд склонилась и что-то нашептывает на ухо его отцу.

— Проклятие!.. Что тут происходит, ради всего святого?!

— Мы внимательно слушаем вас, Юстас, — отозвался король и поднялся, отошел от Милдрэд.

В зале было немало присутствующих, но стояла полная тишина. Может, поэтому, когда Милдрэд рассмеялась, ее смех показался резким и наглым. И, все так же смеясь, она прошествовала через зал и вышла вон.

Рябое лицо Юстаса нервно подергивалось. Он посмотрел ей вслед, а затем бросил пронзительный взгляд на короля. Хорошо, что вмешался епископ Генри, велел принести карты, чтобы они могли обсудить диспозицию войск неприятеля. Стефан поддержал его и, казалось, почувствовал облегчение. Он подозвал Арундела, кликнул графов Бэдфорда и Линкольна, жестом велел приблизиться Хорсе. Юстас тоже подошел, взглянул на разложенные карты. Он уже взял себя в руки и мог говорить спокойно. Да, сейчас войска Плантагенета в центральной Англии, но вот тут, — он ткнул пальцем, — в землях короля, остается верный анжуйцам замок Уоллингфорд, который сейчас, по сути, остался без поддержки. И… Его мысли все же были далеко, и он с трудом следил за тем, что говорили окружающие. Ах да, они думают воспользоваться удобным моментом и захватить эту твердыню. Ну да, он это и подразумевал.

Король чувствовал взгляд сына, давящий, тяжелый, холодный. Стефан знал эту манеру принца смотреть так, что любой собеседник начинал смущаться и ощущать неуверенность в себе. Это всегда его раздражало, но он не должен был поддаваться ему. Ибо выказать неловкость сейчас — значит признать свою вину. А этого король не желал. Ведь они с Юстасом были основные союзники, главное для них — сохранить за родом Стефана трон, уберечь его для Юстаса.

Святые угодники! Как же так вышло, что он попался на уловку леди Милдрэд? Зачем? Неужели он так ослабел, что позволил первой же распутной красотке поймать себя, как птицу в силки?

И, поднимая страдающие, больные глаза на Юстаса, видя его застывшее, как рябая маска, лицо, король искренне надеялся, что больше ничего подобного не повторится. Милдрэд — женщина его сына, Стефан не желает больше встревать между ними. Поэтому, если понадобится, он даже солжет. Будет уверять, что просто сблизился с Милдрэд, так как она почти его невестка, почти семья и к тому же родила ему единственного внука.

Но это не входило в планы самой Милдрэд. Она не боялась гнева Юстаса — в ней кипело торжество отчаяния, когда уже нечего больше терять. И, покинув зал, она вызвала Джун и Джил, сказала, чтобы они не таились от Юстаса и поведали все как есть. Это ее приказ! Сама же Милдрэд направилась в покои короля. Отстранила стражника у входа, вошла, села на королевское ложе и стала ждать.

Однако никто не появлялся, и Милдрэд стало казаться, что ее усилия были тщетны. Неужели никто не сообщит Юстасу? Неужели побоятся?

Потом она совсем недалеко услышала голос Юстаса — раздраженный и гневный. Ах, ах, как неожиданно! Когда это Юстас был в хорошем настроении? Особенно в последнее время. Интересно, знает ли уже Юстас? И где, черт возьми, Стефан?

Голос Юстаса стал удаляться. И одновременно с этим Милдрэд различила шум во дворе Тауэра. Подошла к окну и увидела, что Стефан стоит на крыльце и ждет, когда ему подведут коня.

И тогда она громко окликнула короля по имени. Мало кто мог так обращаться к его величеству. Да еще из его личных покоев. И при этом махать ему рукой.

Стефан замер. К нему уже вели через двор жеребца, а Милдрэд все звала его и жестом просила вернуться.

Но ее услышал не только Стефан. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился принц.

— Что ты тут делаешь? Я искал тебя.

— А разве никто не сказал грозному принцу, что я могу быть только здесь?

— И кто мне мог сказать? — Голос Юстаса стал вкрадчивым, глаза сузились.

Он хотел войти, но, казалось, не решался. Смотрел на стоявшую в полутемном покое Милдрэд, нервно теребил у горла бархатное оплечье. Он так и не отделался от этой привычки, хотя знал, что его возлюбленную это раздражает и она всегда гневается, когда он то натягивает, то опускает складки капюшона.

У Милдрэд было такое ощущение, что она смотрит на свою смерть, но, тем не менее, она произнесла:

— Об этом мог сказать кто угодно. Если бы вы удосужились спросить. Или вы побоялись узнать, что я нашла Стефана куда более приятным, чем его сын?

Принц остался на месте. Он отказывался верить в ее слова.

— Тебе так хочется сделать мне больно?

— Нет, мне просто хотелось испытать хоть немного наслаждения с мужчиной. А твой отец… Он лучше тебя.

Юстас пошатнулся, как будто готов был упасть. И вдруг взревел:

— На колени, тварь!

Она без малейшего колебания подчинилась, но когда он подошел и хотел поднять ее лицо, впилась зубами в его пальцы.

И тогда Юстас ударил ее, сильно, наотмашь.

Милдрэд будто оглохла на какой-то миг, но уже через мгновение вскочила и успела отбежать за королевское ложе. Из ее разбитого носа текла кровь. Много крови, она испачкала платье и белую вуаль, которой Милдрэд хотела вытереться, капала на золотистое покрывало на постели короля.

— Ну же! Убей меня! Ты убивал меня день за днем, миг за мигом. Покончи же со мной! Дай освободиться от тебя, пока я не упала в ноги твоему отцу и не стала просить казнить меня, только бы не оставаться опять с тобой!

Юстас стоял, закрыв лицо руками и покачиваясь. Негромко стонал. И так же, не глядя на нее, сказал:

— Я всегда любил и прощал тебя. Ты нужна мне!

— Да, как яство, какое ты поедаешь по кусочку. Я больше не могу этого выносить!

— Придется, — глухо ответил принц и бросил на нее полубезумный взгляд. — Никуда ты от меня не денешься. И так будет всегда.

Для Милдрэд это было страшнее всего.

Юстас видел на ее лице оторопь, наступившую после отчаянного торжества. Видел, как она пытается остановить кровь, и почувствовал прилив похоти. Плоть его возбудилась, воскрешая животное чувство сладострастного насыщения, какое он испытывал всякий раз, когда насиловал ее.

Ему было не привыкать, что она отбивается, рвется и кричит под ним. Но на этот раз Милдрэд была словно сама не своя. Он прыгнул на нее, подмял под себя, стал слизывать с нее кровь, то ли целуя, то ли кусая, и при этом разрывал на ней одежду. Звук разрываемой ткани еще больше усилил его вожделение. А удары, какие он обрушивал на свою жертву, принуждали ее сдаться, покориться… Нет, она все же только его, он ее не отпустит!

Но тут неожиданно схватили его самого, рванули, почти отбросив. В ярости Юстас закричал, резко повернулся…

Отец.

На него в гневе смотрел король Стефан.

— Убирайся! — произнес Стефан сквозь сжатые зубы.

Милдрэд, почти раздетая, залитая кровью, отползала, пытаясь прикрыться остатками одежды. Снизу вверх глядя на них, она невольно закричала, когда Юстас вдруг кинулся на короля.

Благородные люди так не дерутся. Это удел простонародья. Но, видимо, Юстас совсем потерял голову, раз вцепился руками в горло отца и стал его душить. Но Стефан был не только рыцарем, обученным сражаться с мечом, — он был сильным мужчиной. Поэтому резкими ударами под ребра король заставил сына ослабить хватку и, в свою очередь, ударил его кулаком в лицо. И началось…

Милдрэд все же успела увернуться, когда они упали на пол и стали кататься по нему, сминая ковры и налетая на мебель. Молодая женщина смотрела на них расширенными глазами, не понимая, почему она не испытывает торжества… почему ее обуревают лишь страх и омерзение.

Из-за двери доносился шум, но никто не смел войти. Было слышно, как кто-то велел позвать епископа Генри. Но успеет ли он, ибо Юстас уже подмял под себя короля и сильно бил его по голове, по груди, а затем опять стал душить.

Дверь все же распахнулась, и в покой вбежал черный дог Стефана. Он зашелся лаем, который стих, переходя на глухое рычание, когда он схватил Юстаса сзади за шею. Принц закричал, упал на отца, и тот стал из-под него выбираться.

— Назад, Фальк, назад!

Но в комнату уже вбежали стражники, оттащили собаку. Вместе со всеми вошел, прихрамывая, и Хорса, помог Юстасу встать.

Король тоже поднялся, стоял, тяжело дыша и приглаживая растрепанные волосы, одергивал разорванное оплечье камзола. Он первый взял себя в руки, и, когда заговорил, голос его звучал уже спокойно:

— Никому ни слова о том, что видели. Эй, отведите его высочество в колокольную башню. Пусть побудет там некоторое время, пока я решу, как быть. О, и наш дражайший братец Генри прибыл! Что ж, думаю, когда Юстас успокоится, вам следует прочитать ему проповедь о смирении.

— Ко всем чертям! — рванувшись, заорал Юстас, но Хорса все же смог удержать его.

Когда Юстаса выводили, Хорса тоже хотел выйти, но король остановил его.

— Эй, ты! Мой приказ тебе…

Тут он замолк, будто в размышлении. Стефан все еще тяжело дышал и гневно смотрел на Милдрэд. Так ей показалось. Она попятилась, стащила с постели расшитое покрывало и укуталась в него. Ибо теперь на нее было устремлено множество взглядов. Даже Юстас обернулся в дверях.

— Сэр Хорса, отвезешь леди Милдрэд Гронвудскую в аббатство Бери-Сент-Эдмундс в Восточной Англии. Думаю, там ей будет о чем подумать.

— Ты не смеешь! — Юстас хотел вернуться, но его удержали, и он лишь добавил, глядя исподлобья на отца: — Я не отдам ее!

— Я — король! — гаркнул Стефан. — Ты должен подчиняться мне! А вы все… Делайте, что я приказал!

Когда принца увели, вышла и Милдрэд. За ней, ни на шаг не отставая, прихрамывал Хорса.

— Ну, ты и тварь! — услышала она его негромкий голос. — Смогла-таки рассорить их. Ладно, поглядим, чего ты добилась!

Милдрэд незаметно улыбнулась. Все вышло так, как она задумала. А Хорса — глупец, раз не понимает, что у этих двоих больше ничего не выйдет.

Глава 19

Артур натянул поводья, переводя коня с рыси на шаг. Третий день в пути после высадки на южном побережье Англии, преодоленные восемьдесят миль — это хорошая пробежка для его серого, и теперь следовало поберечь силы скакуна. К тому же настала ночь, темная, безлунная августовская ночь с бесконечными яркими звездами, сверкавшими, как холодные алмазы.

Дорога шла по церковным владениям, поэтому привычной картины разорения, оставшейся после продвижения армии, тут не наблюдалось. И хотя, как стало известно Артуру, оба войска — короля и Плантагенета — ныне сошлись у Уоллингфорда, было похоже, что война претендентов на трон не сказалась на южных землях острова. Подходило время сбора урожая, и это заботило англичан куда больше, чем то, кто над ними воцарится. Главное, чтобы сражения шли в стороне и не мешали их каждодневному труду.

Однако когда Артур приблизился к Темзе, его то и дело стали останавливать дозоры. Рыцарь подъезжал с западной стороны, поэтому не опасался, что наткнется на разъезд людей короля. В темной ночи он видел огромный, с множеством башен замок, маячивший над медленно текущими водами реки, видел огни костров в лагере вокруг Уоллингфорда. И когда первый же страж преградил ему путь и с характерным чеширским выговором спросил, кто едет, Артур сразу потребовал, чтобы его препроводили к графу Честеру.

О том, что противостояние, а возможно, и решающая битва произойдут именно под Уоллингфордом, Артур узнал еще в Нормандии, куда пару месяцев назад отбыл по приказу Генриха. Он не очень обрадовался, что Плантагенет сделал его своим посланцем в Нормандию. Артур переживал за Милдрэд, рвался к ней, но это, судя по всему, не устраивало его нового сюзерена. Сначала Генрих пытался объяснить Артуру, насколько тому опасно встречаться с возлюбленной Юстаса, особенно сейчас, когда ее так стерегут и она имеет столь высокое положение. К тому же неизвестно, как сама саксонка воспримет появление Артура через столько лет. Однако тут Генрих неожиданно понял, что его незаконнорожденному брату присуще их прославленное анжуйское упрямство: Артур хотел только свою саксонку и заявил, что, пока не встретится с ней, пока не узнает, что не нужен ей, будет настаивать на встрече. Вот тогда Генрих дал Артуру задание, от которого, как он понимал, тот не сможет отказаться: он снарядил его гонцом к своей матери императрице. Матери и самого Артура. И тот согласился.

Но на поездку в Нормандию и назад он потратил более двух месяцев. За это время тревога о Милдрэд превратилась для Артура в тупую боль. Однако теперь он здесь. И надеется, что его друзья Рис и Метью выполнили то, о чем он просил их перед отъездом: выяснили все о его милой и сообщат ему обо всем, чего не знает даже Плантагенет.

Но до того как он встретится с приятелями, ему надлежало отчитаться о поездке. Конечно, к самому Генриху его так сразу не пропустят. Зато он может попасть к графу Честеру. Артур так и не знал, отчего Ранульф де Жернон, едва не кинувшийся на него при встрече, потом вдруг захотел сделать его своим приближенным. И желавший возвысить Артура Генрих пошел на это: так он мог поспособствовать карьере брата, не привлекая внимания к себе, мог избежать расспросов и сплетен, а также зависти к новому любимчику. В итоге Артур довольно быстро вошел в круг приближенных северного владыки и оставался при Честере до тех пор, пока Плантагенет не узнал, что его брат по-прежнему настаивает на отпуске, чтобы встретиться с саксонкой. Вот тогда-то Генрих и попросил Честера, чтобы его рыцаря Артура Фиц Гая назначили гонцом в Нормандию.

Артур размышлял об этом, пока его провожали к шатру Ранульфа де Жернона. Там он спешился, передал повод коня одному из оруженосцев, предварительно попросив, чтобы серого поводили, дабы тот остыл, и накрыли попоной, — августовская ночь выдалась прохладной.

— А, вот и ты, певец мой сладкоголосый! — приветливо встретил позднего гостя Честер.

Рыцарь сразу заметил, что Честер под хмельком, но при этом не в самом лучшем расположении духа. Он и слышать не захотел, чтобы кто-то проводил прибывшего рыцаря к Генриху. Что с того, что у парня послание к коротышке Плантагенету? Ничего, это подождет до утра. И Ранульф великодушно указал Артуру на накрытый стол. Там стояли простые глиняные сосуды с вином и медом, лежали толстые ломти хлеба, тушки копченной над огнем курицы и большая головка сыра.

Что ж, с дороги Артур и впрямь был не против подкрепиться. А граф даже сам налил ему вина.

— Пей! Это сладкое бордоское. И, как по мне, оно куда лучше той анжуйской кислятины, какой угощает нас Плантагенет. Слышишь, парень, я могу позволить себе лучшие вина, чем те, что перепадают со стола нашего принца. Так что… — он с важностью поднял палец, — так что я сам господин не хуже Генриха. Ибо я — правитель Северной Англии милостью Божьей! И никто, слышишь, никто не смеет мне приказывать! Даже тот, кто надеется надеть на себя корону Англии. Но пока не надел. А помыкать собой я не позволял и самому Стефану. Хоть он и помазанник Божий.

Артур осторожно отхлебнул из кубка. Ему было странно слышать такие речи Честера о Плантагенете. Бесспорно, за годы анархии Ранульф привык к неограниченной власти, и ему не нравилось, что Генрих не выделял его среди прочих, не заискивал, а принуждал считаться со своей волей.

— Я вот порой даже думаю, — пьяно облокотившись о стол, говорил граф, — нужен ли нам такой король, как Генрих? Ранее мы сами были королями в своих землях, и Стефан еще должен был просить соизволения, чтобы прибыть к нашему двору. А что теперь? Этот коротышка Плантагенет смеет приказывать нам, и его мнение всегда главное, даже если мы не согласны. И, черт возьми, я все чаще думаю: не ошиблись ли мы, предпочтя непримиримого Генриха рыцарственному Стефану?

Такие речи были весьма опасны. Особенно учитывая, что Ранульф говорил не понижая голоса. И Артур постарался отвлечь графа, указав на лежавшую в стороне лютню. Может, он споет для его милости?

Честер не возражал. Слушал, как Артур, перебирая струны, пел звучным молодым голосом:

Огонь горит, и ночь темна,

Восходит бледная луна.

Налей, приятель, мне вина,

Сегодня я напьюсь.

Ударь по струнам веселей

И ни о чем не сожалей.

Как в жаркий день туман с полей,

Пусть улетает грусть!

В глаза костлявой я смотрел,

В меня летели сотни стрел,

Но я в сраженьях не робел,

Я смерти не боюсь.

Покуда Бог хранит меня

И от меча и от огня,

И, направляя в бой коня, —

Я весело смеюсь!

Во многих землях побывал,

Прекрасных женщин обнимал

И поцелуев с губ срывал

Вишневый спелый вкус.

Но без дорог мне счастья нет,

Пускай красотки плачут вслед.

Когда прогонит ночь рассвет,

Уйду, не обернусь.

Но только снится иногда

Холмов зеленых череда.

Прекрасней места никогда

Не встретите — клянусь!

Река сверкает серебром,

Шумит дубрава за окном.

Там я родился, там мой дом —

И я туда вернусь!

Ранульф сидел, подперев рукой свою большую голову, сначала улыбался, но потом глаза его затуманились. И когда песня закончилась, решительно сказал, что ему надоело тут торчать, домой надо! После этого Артур почти час слушал его излияния, что-де граф получил сообщение о набегах валлийцев на родной Чешир, а его основные силы тут, супруга же прихварывает и в письмах умоляет поспешить на север.

Бормоча все это, Честер стал пьяно повторяться, по нескольку раз говорил одно и то же, но при этом вновь и вновь жаловался, что, когда он сказал об этом Плантагенету, проклятый анжуйский ублюдок настоял, чтобы Ранульф не смел и думать об уходе, пока не решится их участь под Уоллингфордом.

До того как граф заснул, уронив голову на стол, Артур из его бессвязной речи все же понял, что творится под Уоллингфордом. Силы противников ныне равны, Генрих не позволит Стефану захватить крепость, и обе армии стоят на месте. По сути, повторялась та же ситуация, что и при Малмсбери, но с тем отличием, что ныне Генрих готов был пойти на переговоры. Стефан вроде как тоже склонялся к этому, но вот его сын Юстас решительно настаивал на битве. Сейчас, когда по летней поре воды Темзы обмелели и открылись все броды на реке, войска могут начать наступление в любой момент, и с подачи Юстаса уже однажды чуть не дошло до этого. Но тут в дело неожиданно вмешался сам архиепископ Теобальд Кентерберийский. Бог весть кто сообщил ему о противостоянии под Уоллингфордом, но примас Англии явился как раз тогда, когда войска уже схлестнулись; он не побоялся сечи, а со своими распевающими псалмы священниками и развевающимися хоругвями пошел прямо в гущу битвы, по сути остановив ее и настояв на перемирии. Но пока Стефан и Генрих договорятся о встрече, Честер был вынужден торчать тут.

Артур вспомнил, какое послание он привез Генриху, и понял, что если ситуация не разрешится в ближайшее время, то столь успешная кампания Генриха может закончиться, как и несколько лет назад, — ничем. Ибо у Генриха были огромные владения на континенте, ему надо было сохранять их, а тут… даже о простых переговорах непримиримые соперники не могут столковаться!

Артур оставил храпящего Честера и нашел себе место в одной из палаток для рыцарей, но сон не шел, и он долго ворочался, вспоминая свою поездку ко двору императрицы.

Он прибыл к ней в Фалез с письмом от Генриха. Ему было неизвестно, что в послании, и при первой встрече с матерью держался так, как и надлежало обычному гонцу: опустился на колено, протянул футляр с письмом, а затем отошел в сторону, ожидая ее приказа. Но при этом он не мог оторвать от нее взора. Артур понял, отчего настоятельница Бенедикта говорила, что он не сможет представиться матери, пока не станет рыцарем. Ибо женщина, на которую он смотрел, просто излучала величие. Да, она была невысокой и коренастой, уже далеко не молодой, но он не встречал никого, кто бы умел с таким достоинством носить одежду и драгоценности. Ибо императрица Матильда и в домашней обстановке не отказывалась от регалий власти. Длинная мантия, сверкающий венец, роскошные перстни на руках. У нее было несколько замкнутое и хмурое лицо, но все же невозможно было не отметить, как они похожи с Генрихом: волевой подбородок, небольшой твердый рот, серые, широко посаженные глаза. На голове у императрицы было темное шелковое покрывало, но, увидев ее каштановые брови, Артур был готов поклясться, что и волосы у нее такие же каштаново-рыжие. Как и у старшего сына. Вернее… ее второго сына. Ибо ее старшим сыном был именно он, Артур. Но в тот момент он не смел даже подумать об этом, не то чтобы сказать.

Послание Генриха было длинным, императрица долго читала его, разворачивая край свитка и скручивая другой. Когда она дошла до самого конца, руки ее неожиданно стали сильно дрожать, свиток так зашуршал, что, казалось, вот-вот порвется. И тогда она впервые подняла глаза на посланца. Это был долгий изучающий взгляд, и сердце Артура громко забилось, он шагнул вперед. Показалось, что вот сейчас она скажет… Узнает…

Она только поблагодарила его легким кивком — будто слугу. И Артур понял, что, если эта женщина и узнала, кто он, она никогда не проявит к нему интереса более, чем это надлежит императрице, свято помнящей, что она внучка великого Вильгельма Завоевателя. И кто теперь для нее Артур? Просто досадная ошибка молодости?

Все же Матильда приказала ему остаться при ее дворе в Фалезе. Артура удобно расположили, ему были предоставлены слуги, и он мог пользоваться всеми благами человека из окружения правительницы. И все же… он скучал. Первое время Артур в какой-то безумной надежде верил, что Матильда как-то выделит его, захочет переговорить. Ничего подобного. У нее были свои заботы, ее окружали высшие иерархи Церкви и знатные сановники, она принимала просителей и диктовала послания, но ни разу не обратилась к гонцу от сына. А ведь Артуру надо было спешить, он все время думал о Милдрэд и ужасался тому, что не имеет возможности встретиться с ней. Он боялся этой встречи, но и желал ее. А тут… он просто томился от безделья.

Бесспорно, Артур мог упражняться с оружием, охотиться и присутствовать на пышных трапезах и молебнах императрицы. Ему позволили посещать книгохранилище, где он зачитывался творением Гальфрида Монмутского о короле Артуре и маге Мерлине. Однажды он даже видел своего младшего брата Гийома, правда, мельком. Юный принц прибыл к императрице, и они сразу уединились в ее личных покоях. Потом Гийом уехал, а при дворе заговорили, что он хотел примкнуть ко второму Плантагенету — Жоффруа, который был неудовлетворен своим номинальным титулом сеньора Анжу и подумывал захватить Нантское графство в Бретани. Но Матильда строго приказала младшему сыну не встревать в дела Жоффруа и посоветовала вернуться в Дьепп. Уступчивый Гийом подчинился. Что касается Артура, то он не был столь покладистым. И когда бесцельное пребывание в Фалезе стало невыносимым, он решил попросту уехать.

Его вернули с полдороги. Артур опешил и… пришел в ярость. Вот тогда-то он просто ворвался в покои Матильды, бесцеремонно растолкав обступивших ее вельмож. Его тут же схватили, но Матильда взмахом руки велела его отпустить.

— Вы желаете переговорить со мной? — спокойно произнесла она.

— Нет. Я желаю уехать и хочу поставить вас в известность об этом.

— Уедете, когда мне это будет угодно!

— Вы думаете, я ваш подданный?

Артур сам не понимал, откуда у него такая ярость. Он обижен пренебрежением матери? Его гнетут собственные проблемы, изводят бездействие и необходимость объедаться жареными гусями на пирах императрицы? В конце концов, он английский рыцарь, а не подхалим, один из тех, кто вьется у ее трона в надежде на милость.

Он так и сказал.

Матильда долго смотрела на него, по-прежнему удерживая в стороне возмущенных дворян, а потом улыбнулась. Артур даже оторопел — до того эта светозарная улыбка вмиг изменила суровый облик императрицы! Словно из-за брони нарочитой холодности показалась ее душа — светлая, умеющая ценить радости, умеющая ликовать… когда на то есть причины. И еще ее улыбка показалась Артуру очень знакомой. Ах да, такая же улыбка была и у Генриха Плантагенета. И у него самого… если не лжет оловянное зеркало в его комнате в Фалезе.

— Вы изрядно горячитесь, мессир Артур Фиц Гай, — впервые обратилась она к нему его полным именем. — Я не забыла о вас, но из-за массы дел не смогла уделить вам надлежащее внимание. Боюсь, что и в ближайшее время это не получится. Но один вопрос я все же вам задам. Правда ли, что у вас есть алмазный нательный крест? Будьте любезны, покажите его мне.

Артур вдруг почувствовал, что земля уплывает из-под ног. Неужели Матильда дает понять, что признает его?

Но она только взглянула на крестик и промолчала. Однако через неделю все же удосужилась переговорить со своим незаконнорожденным сыном. Нет, она ни в чем не созналась, не изменила своего высокомерного тона, просто сказала, что все это время наблюдала за Артуром Фиц Гаем и пришла к выводу, что он очень похож на своего отца Гая де Шампера. Что может поведать ей Артур про сего рыцаря?

Он рассказывал долго. Вспоминал обо всем, что произошло с тех самых пор, как его подбросили в шрусберийское аббатство, как на него обратила внимание его тетка Бенедикта и позже отдала в обучение к Черному Волку, как называли рыцаря-изгоя на англо-валлийской границе. Матильда слушала внимательно, но ее лицо оставалось бесстрастным и не изменилось, даже когда Артур поведал, как умер сэр Гай, который перед смертью признался, что он его отец.

— А о вашей матери сей рыцарь что-нибудь сказал?

— Нет, мадам. Он не успел. Но о матери мне поведал другой человек. Принц Плантагенет.

Матильда не произнесла ни слова в ответ, и они какое-то время сидели в тишине, не сводя друг с друга глаз. Артур вглядывался в мать, желая ощутить хоть толику тепла в душе, но ее лицо по-прежнему было непроницаемым. В груди Артура воцарилась пустота. Он понимал, что слишком много прошло времени, слишком большая разница между их положением, чтобы они смогли почувствовать себя родными. Но когда через день императрица приказала Артуру отвезти ее личное послание в Руан, где ныне пребывал двор ее невестки Элеоноры, она все же лично вышла его проводить.

— Мне хотелось бы вас чем-то одарить, мессир Артур де Шампер, — сказала Матильда, и молодой человек вздрогнул, сообразив, что, называя его так, она дает понять, что отныне он законный владелец земель Гая в Англии. Это был подарок, признание его знатного происхождения. Но все это обретет силу лишь в случае победы Генриха в Англии.

А еще Матильда протянула Артуру массивный золотой перстень с красивой печаткой в виде головы волка.

— Вы сказали, что рыцаря Гая называли Черным Волком. Поэтому я специально заказала для вас этот перстень с печаткой. Волк — сильное, ловкое и свободное животное. Это будет хорошим знаком для вашего герба.

Она сама надела перстень на его палец и задержала на миг его руку в своей.

Все. Матильда повернулась и ушла. А Артур уехал в Руан в самых смешанных чувствах. Хотя на что он надеялся? Что эта гордая женщина будет рисковать своей высокой репутацией и проявит к нему расположение настолько, что это вызовет слухи и догадки? Вон даже Генрих, как бы он ни относился к Артуру, все же предпочел, чтобы тот был в окружении Честера, а не подле него. Когда Генрих не знал, что Артур его брат, он держался с ним куда более открыто и свободно. Но есть законы высокой чести, и тут действуют куда более строгие ограничения.

С такими мыслями Артур прибыл ко двору герцогини Элеоноры, передал ей послание от Матильды. Золотая Орлица внимательно его прочитала и торопливо бросила в огонь. Только после этого она повернулась, и на лице ее заиграла самая обворожительная и приветливая улыбка. И Артур восхищенно преклонил перед ней колена, едва она протянула ему для поцелуя руку.

О, в Руане Артура ждал совсем иной прием. И три недели, проведенные там, он был постоянно в центре внимания. Элеонора уделяла ему немало времени, расспрашивая о Генрихе, о войне в Англии. Причем порой она делала такие тонкие замечания, что Артур только дивился, как эта беременная дама, нарядная и веселая, как юная девушка, умеет предугадывать те или иные действия далеких от нее людей, какие выводы делает, как смело рассуждает о возможностях того или иного политического шага. По крайней мере, она первая сказала, что если оба войска сойдутся под Уоллингфордом, то либо произойдет кровопролитное сражение… либо Генрих сможет настоять на своем и договорится со Стефаном миром, но непременно на своих условиях. И хорошо бы, чтобы в роли третейского судьи выступила Церковь. Поэтому ей имеет смысл написать архиепископу Теобальду в Кентербери.

Артур встрепенулся при этих ее словах.

— Надеюсь, я заслужил ваше расположение, благородная дама, и вы видите именно меня этим гонцом…

Элеонора поглядела на него с легким удивлением и рассмеялась звонким девчоночьим смехом.

— О, как вам не терпится поскорее оставить нас! Но ведь вы еще не спели нам все ваши дивные песни, не натешили двор своими волшебными легендами о короле Артуре и необычной любви королевы Гвиневеры к благородному Ланселоту. О нет, мессир, я пока не намерена отпускать вас.

Артур стал догадываться, что обе женщины — и Матильда, и герцогиня Элеонора — стремятся отложить его отъезд, исходя из приказа самого Генриха. Вероятно, Плантагенет хотел удержать брата от опасной авантюры с леди Милдрэд. Ладно, это можно было бы понять, если бы сердце Артура не ныло в тревоге за любимую. Кто ее защитит? Юстас? Этот убийца ее родни? Нет, Артур верил, что его кошечка в беде. И пусть при руанском дворе его окружали самые красивые и изысканные дамы, пусть он был в центре внимания, обласканный и одаренный сверх всех ожиданий, его тоска по голубоглазой саксонке не проходила и он словно задыхался вдали от нее… Будто на него надели поводок и он рвался на привязи, сдавливая себе горло…

Ему помогло одно событие: второй брат Генриха Жоффруа, вопреки всем требованиям, все-таки вышел из-под контроля, сбежав из Анжу. Он вторгся в Бретань, где при поддержке местного населения был провозглашен графом Нанта. Таким образом, он становился независим и силен и, учитывая его нерасположение к старшему брату, мог наделать Генриху немало неприятностей.

Когда пришли эти новости, Элеонора изменилась в лице. Она была на седьмом месяце беременности и не могла выступить против Жоффруа, но обязана была сообщить обо всем супругу. Артур же был готов благодарить своего неизвестного брата Жоффруа за то, что из-за его выходки мог отправиться к Генриху. Ибо именно Артура видела Элеонора тем гонцом, которому она могла доверить подобное сообщение.

— И передайте на словах, чтобы Генрих поскорее решил проблемы, касающиеся его английского наследства, — добавила она. — Пусть поторопится, пока его мятежный брат не нашел себе сильных союзников на континенте.

Теперь ее голос был начисто лишен обычной игривости, а светлые зеленые глаза сверкнули, как у кошки перед прыжком. Она даже стала выглядеть старше, и за ее природной красотой и шармом проступил такой опыт и знание жизни, что можно было поклясться: эта женщина сумеет повлиять на своего супруга даже на расстоянии.

Вот с таким посланием и прибыл Артур в Англию, об этом думал среди ночи. Он понимал, что если Генрих опять покинет остров из-за семейных дрязг, то Стефан и Юстас удержат свои позиции, Милдрэд останется с ними, а сам он потеряет нынешнее положение и не сможет помочь своей кошечке. Если она еще нуждается в его помощи, как уже не единожды намекали ему.

Артуру казалось, что волнение не позволит ему до утра и глаз сомкнуть, но сам не заметил, как заснул. Вот только что он ворочался под навесом, кутаясь в плащ от ночной сырости, а очнулся… было уже утро. Слышался людской гомон, ревели трубы, ржали лошади.

Артуру следовало передать Плантагенету послание, но вышло так, что в тот день это было невозможно. Неугомонный Генрих то находился в Уоллингфорде, то проносился через весь лагерь и скрывался со своими военачальниками в большом шатре на совет, то к нему являлись герольды от короля Стефана. Артур пытался пробиться к герцогу, но ему велели ждать, и он просто сел на коня и поехал к берегу реки, где сейчас было особенно многолюдно. Все говорили, что встреча представителя короля и Плантагенета, похоже, состоится, а потом появился и сам Генрих, перешел брод под защитой большого отряда копейщиков и остановился на другом берегу, где его ожидал подле своих носилок епископ Генри. Они отошли в сторону и долго о чем-то разговаривали.

Стефан и его сын Юстас сидели поодаль верхом. Они были вместе, но друг на друга не смотрели. Возле короля крутился его большой дог Фальк, потом, устав ждать, затрусил туда, где беседовали епископ и Плантагенет. И Генрих даже потрепал по голове огромного пса, а тот вилял длинным хвостом, нимало не беспокоясь, что позволяет ласкать себя главному врагу своего хозяина.

— Эта собака — просто исчадие ада, — процедил сквозь зубы Юстас.

Стефан молчал. После того что произошло в Тауэре из-за саксонки, их отношения с сыном оставались натянутыми до предела. Вражда с Генрихом принуждала отца и сына держаться рядом, но они даже свои шатры поставили в разных концах лагеря, а небольшой, расположенный на подступах к Уоллингфорду замок Кронмарш, ранее подготовленный для их резиденции, теперь был отведен епископу Винчестерскому, где кроме достойного прелата расположился и неожиданно прибывший с континента младший сын Стефана Вильям Булонский.

Юстаса приезд брата держал в напряжении. С одной стороны, он был доволен, что его сонный, нерешительный красавчик брат наконец-то соизволил принять хоть какое-то участие в делах отца и даже привел с собой значительный отряд булонских рыцарей. Однако Юстас всегда ревновал Стефана к Вильяму Душке. Ему казалось, что отец больше печется о правах недалекого Душки, в то время как Юстас вынужден всего добиваться самостоятельно. Душка же просто отсиживался в своем крошечном графстве и только изредка присылал королю рождественские поздравления и подарки. Именно он подарил Стефану этого глупого дога, это вместилище скверны, какое сейчас, обласканное рукой проклятого Плантагенета, трусило сюда, высунув язык и будто довольно ухмыляясь.

Но когда Юстас тронул шенкелем коня и хотел поехать навстречу возвращавшемуся с переговоров епископу Генри, пес остановился, оскалился и глухо зарычал. Принц сделал вид, что не заметил озлобленности пса.

— Кто это там смотрит на нас с барбакана Уоллингфорда? — спросил он, ни к кому особо не обращаясь.

Ему ответил восседавший рядом седой барон де Траси:

— Если вы имеете в виду рыцаря в шлеме с павлиньим пером, то это и есть сам Бриан Фиц Каунт, верный союзник Анжу.

— У него неприятный взгляд, — заметил Юстас.

— Кто бы это говорил, — услышал он веселый голос младшего брата. Но едва Юстас повернулся к нему, как Душка сразу перестал улыбаться.

Зато заговорил Стефан:

— Этого сэра Бриана Господь наказал за его измену своему королю ради кичливой Матильды. Ибо оба сына владельца Уоллингфорда, живущие в замкнутом мирке крепости, каким-то образом заболели проказой и, как поговаривают, ныне и на людей не сильно походят. Болезнь просто сожрала их. Вот сэр Бриан и смотрит на вас, Юстас, ибо не может понять, как мой сын, слывущий прокаженным, так долго жив и даже водит армии.

— Я не прокаженный! — гневно закричал принц. Грудь его бурно вздымалась, глаза под звеньями кольчужного капюшона казались черными от ярости. — Хотя вам бы, отец, хотелось, чтобы это было так. Тогда бы вы могли, невзирая на ваши преклонные лета, забирать у меня женщин.

Стефан посмотрел на сына. Тот выглядел ужасно, несмотря на свою воинскую выправку и облегавшую его крепкий торс сверкающую кольчугу. А вот его лицо… Юстас в последнее время совсем перестал следить за собой, его некогда аккуратная, холеная борода отросла какими-то серыми клочьями, но даже это не скрывало язвочек и струпьев, какие вновь воспалились, когда принц отказался от лечения. И этот его тяжелый, буравящий взгляд, исполненный ненависти. А ведь Стефан, по сути, старается для него. Ибо Вильям, даже прибыв помочь королю и брату, опять решительно отрекся от прав на английскую корону.

— Я несчастный отец, — медленно произнес Стефан, думая об обоих сыновьях.

Но Юстас принял это только на свой счет.

— Несчастный отец — это Бриан Фиц Каунт. А вы просто готовы подавить своих сыновей, унизить… убить. Забрать их жен. Эй, Вильям, наш престарелый негодник отец еще не заглядывал под юбку твоей Изабеллы? Тогда не спускай с нее глаз, если не хочешь, чтобы Стефан Блуаский утешился в ее постели, хотя он всем и каждому говорит, будто скорбит по почившей супруге. Но, видит Бог, хорошо, что мать не дожила до этих дней, и…

— Замолчи, Юстас!

Все же сыну удалось вывести его из равновесия. Стефан даже стал наезжать на него конем, и тот попятился, хотя все же закончил фразу:

— Хорошо, что Мод умерла до того, как узнала, что ее супруг стал прелюбодеем и сошелся с матерью своего внука!

Он выкрикнул это громко, и тут же между ним и королем с громким лаем метнулся дог Стефана. Лошадь Юстаса взвилась на дыбы, и ему пришлось натянуть поводья, сдерживая ее. И вдруг он повернулся к одному из стоявших в охране копейщиков, вырвал у него пику и с размаху метнул ее в собаку. Крики собравшихся смешались с воем пронзенного острием дога, с его затихающим жалобным поскуливанием.

Король с высоты седла смотрел на своего четвероногого любимца. Пожалуй, после того как его Фальк невзлюбил Юстаса, что-то подобное и должно было случиться. Юстас не оставлял в живых тех, кто ему мешал.

— Вы дурак, Юстас, — кричал старшему брату рассерженный Душка. — Отец единственный, кто пока поддерживает вас, а вы делаете все, чтобы разгневать его.

«Даже мой слывущий дурачком Вильям это понял, — грустно отметил король. — О Пречистая Дева, что же мне делать? Мой старший сын умен, но порочен, а младший недалек и робок, хотя и добросердечен. И один Господь ведает, что ждет Англию, когда меня не станет».

При этом он посмотрел туда, где, переправляясь через брод, на него оглядывался Плантагенет. А еще Стефану было горько видеть жалость в глазах своего циничного брата, епископа Генри.

А Юстас, отведя душу, даже повеселел. Он отъехал с Геривеем Бритто в сторону и указал на гарцевавшего на прекрасном, сером в яблоках коне рыцаря на другом берегу.

— Кто сей щеголь, у которого столь великолепный скакун?

Геривей насупился. Ему неприятно было узнать в рыцаре того наглеца, который вынудил его сдать Малмсбери. И он лишь проворчал, что это человек из свиты Херефорда.

— Разве? А я вижу на его алой накидке белого вздыбленного льва, герб Честера. Кстати, Геривей, что там слышно об отъезде Ранульфа на валлийскую границу? Неужели смелый северный граф так запуган коротышкой Плантагенетом, что позволит диким валлийцам завладеть своими землями? Насколько я знаю, Генрих довольно скуп, когда дело касается раздачи земельных владений. Вон и наш дядюшка Генри заметил, что переговоры затягиваются, ибо Генрих требует, чтобы были упразднены все созданные за годы правления Стефана замки, а их владельцы изгнаны. Кстати, надо сделать так, чтобы об этом узнало побольше людей, и тогда поглядим, кто из союзников Плантагенета станет за него сражаться, если их лишат захваченных ранее владений.

Юстас готов был говорить о чем угодно, только бы не думать о сложных отношениях с отцом. Проклятый старый прелюбодей! Он забрал у него Милдрэд! Приказал увезти ее, словно хотел приберечь для себя. Однако ссора короля и принца изрядно вредила их делу. Они действовали разобщенно, в то время как Плантагенет диктовал им условия. И еще неизвестно, к чему приведут все эти переговоры, а враг вот он — рукой подать.

Об этом и сказал Юстас на вечернем совете, настаивая на сражении, угрожал, обзывал людей трусами. Но этим только еще больше настроил их против себя.

— Ваше преподобие, — повернулся принц к епископу Генри, — вы ведь сами говорили, что Генрих очень хитер. Неужели вы поверили, что с ним о чем-то можно договориться?

Но епископ нынче был как никогда молчалив, сидел в дальнем углу полутемного деревянного Кронмарша, склонив голову и утопив двойной подбородок в расшитый ворот сутаны.

Стефан покорно дожидался, пока Юстас выдохнется, а потом взял слово. Говорил он спокойно, только рука его нервно теребила пряжку, скреплявшую тяжелый коричневый плащ, выдавая волнение. Да, они готовы сейчас сразиться, как предлагает принц, но исход битвы неясен, они могут как победить, так и проиграть все. А раны, нанесенные войной, слишком мучительны и порой непоправимы. Могут они и отступить…

Тут он резко вскинул руку, призывая сесть подскочившего Юстаса. У того даже борода затряслась от гнева, но король продолжил. Да, они могли бы отступить в Оксфорд или всегда поддерживающий короля Лондон. Это сбережет им армию, однако не спасет от преследования Генриха. Ибо Генрих сейчас необычайно силен, за ним Анжу, Нормандия и Аквитания, откуда он постоянно будет пополнять силы. Так, возможно, лучше поступить, как некогда поступил Альфред Великий, договорившись с захватчиком Гутрумом о перемирии и разделе страны [87]по областям влияния? Ведь ныне под Генрихом весь северо-запад Англии, пусть он и правит там. Об этом вел сегодня переговоры епископ Генри. Если Плантагенет ответит согласием, то у Стефана останется весь юго-восток королевства — самые плодородные и богатые земли. И однажды они смогут собраться с силами, вновь пойдут в наступление и вернут утерянное, как некогда смог сделать король Альфред, оставшийся в истории под громким прозвищем Великий.

Стефан говорил убедительно, многие согласно кивали, а вот его брат епископ еще больше втянул голову в плечи. Так же неподвижен он остался и после того, как Юстас в гневе покинул Кронмарш, а за ним ушли те, кто его поддерживал, но таковых было немного. А вот самые сильные сторонники Стефана, Арундел и Йорк, согласились с планом короля.

Когда Стефан остался только с братом, он заметил:

— Ты необычно молчалив сегодня, Генри. Значит, тебе есть что сказать. Я слушаю.

Епископ испустил тяжелый вздох. Поговорив с Плантагенетом, он узнал, что тот не согласен на план Стефана. И выставил встречные условия. Поразмыслив, епископ должен был сознаться, что готов их принять. Но как сказать об этом Стефану?

Ему пришлось вытерпеть все: и вспышку гнева короля, и его упреки в предательстве, потом его слезы, когда Стефан рыдал, а Генри ласково гладил его по светловолосой голове, на которой почти не была заметна седина. Но все же его брат был старым, усталым человеком. Ему надлежало смириться. Поэтому, когда Стефан вконец обессилел, Генри напомнил ему, что его сын Юстас непопулярен и, кроме разбойных отрядов, его мало кто поддерживает, а остальные только терпят ради Стефана. Сказал о том, что после их позорной драки в Тауэре, о которой уже разошлась молва, авторитет обоих сильно подорван… и о том, хочет ли Стефан и в самом деле видеть после себя на троне Юстаса… которого даже Церковь отказывается короновать. Да и брак Юстаса с Констанцией вряд ли будет иметь потомство, а про желание самого принца обвенчаться с саксонкой Милдрэд ныне и говорить не приходится. Епископ специально упомянул эту леди и почти с удовольствием заметил, какое смятенное выражение появилось на лице короля. Генри даже об убитой сегодня собаке не забыл упомянуть. И вот пусть теперь Стефан подумает… До утра. Когда надо будет давать ответ Генриху.

Плантагенет в это время стоял на стене Уоллингфорда и смотрел на противоположный берег, где виднелись огни лагеря и горел свет в окне деревянной башни Кронмарша. Он понимал: там сейчас решалось его будущее. Он не забыл лицо епископа, когда тот услышал выставленные ему условия. И догадался, что Генри не был возмущен. Значит, согласен. Если же нет, если он не убедит Стефана, то снова война. Ибо Генрих не намерен был уступать.

Легкий звон кольчуги за спиной привлек внимание Генриха, и он обернулся. Расплылся в улыбке, завидев приближающегося с факелом в руке Артура.

— А я ведь заметил тебя, когда ты красовался на коне у реки. Не боялся, что кто-то снимет стрелой?

— Надеялся привлечь ваше внимание.

И он протянул Генриху свиток Элеоноры, стал светить факелом.

Генрих сначала поцеловал печать жены, потом, прежде чем сломать ее, спросил у Артура:

— Как там поживает наша матушка императрица?

У Артура защемило сердце при слове «наша». Сейчас Генрих показался ему таким родным… Пусть даже сегодня он почти не обращал на него внимания. Но Артур понимал его. Как понял, отчего так разъярился брат, прочитав послание. А тот с силой стукнул кулаком по каменному зубцу парапета, а потом долго прыгал и чертыхался, сжимая ушибленную руку. Артуру даже захотелось похлопать его по плечу, утешить. Но он сдержался. Все же перед ним был не просто брат, а правитель. Да и ярости нужен простор.

— Вот такие у меня братья, Артур, — произнес наконец Генрих. — Пока я воюю, они готовы ударить мне в спину. Но это нормально. Плох тот принц, который не рвется к власти. Хорошо, что хоть ты у меня другой.

— Но и у меня есть свои планы, милорд. Я должен уехать.

— К ней? Слушай, парень, у меня и так голова кругом идет, а тут еще тебя уговаривать приходится. Я сказал — не думай о саксонке.

— Я не могу!

— Тогда ты сложишь свою голову.

— Ну это… как кости выпадут.

Генрих вздохнул. Перевел разговор на другое, сказал, что, возможно, завтра все решится. На это есть надежда, ибо все знают, что Стефан и его наследник ныне весьма не в ладах.

— Кстати, парень, провалиться мне на этом месте, если это не твоя милая постаралась, сделав короля и его сына врагами. С ее стороны это большая услуга для меня. По сути, Милдрэд Гронвудская действовала как мой самый лучший шпион, сумев вбить клин между отцом и сыном Блуа. Ну, что ты так смотришь на меня, братишка? О том, что она влюбила в себя их обоих, уже все знают. Мне-то это на руку, а вот тебе… И хоть порой поговаривают, что Юстас удерживает ее силой, но, знаешь ли, есть поговорка: «Как теленок хочет сосать молоко, так и корова хочет, чтобы ее сосали». Вот и ответь теперь, нужна ли она тебе такая? Послушай, я ведь многое для тебя готов сделать. В скором времени тебя ждет возвышение — я уже подписал приказ, назначив Артура де Шампера лордом Малмсбери. Кому же еще владеть этим замком, как не тебе, преподнесшему мне эту крепость как дар, без кровопролития и разрушений. И когда ты вступишь в должность, когда о тебе заговорят и ты станешь лордом, тебе придется подумать о выгодной женитьбе, чтобы упрочить свое положение. И стоит тебе только указать на избранницу — и твоей станет любая из самых знатных и достойных невест Англии и Нормандии. Ну а Милдрэд Гронвудская… После всего, в чем она оказалась замешана… Нет, Артур, тебе лучше забыть о ней. Ибо что только о ней не болтают…

— Генрих! — перебил его Артур. — Генрих, ты забыл, что она — мой далекий свет и путеводная звезда. Как некогда для тебя была Элеонора Аквитанская. И все же ты женился на ней… что бы о ней ни говорили.

— Эй, эй, потише! Речь идет о моей жене!

— И о моей невесте! И пока я не узнаю все от своих верных людей, пока не выясню…

— Это ты про Риса и Метью? Что ж, они тут. Дрыхнут в одной из казарм Уоллингфорда. Ты завтра встретишься с ними. Но знай, что я уже сам расспросил их и знаю всю подноготную твоей кошечки. Увы, братишка, за это время она стала совсем другой. Тот, кто побывал у власти, уже не вспоминает случайные привязанности. Ты ведь видел нашу матушку? Я, признаться, по твоему лицу понял, что императрица не прыгнула к тебе на шею, когда перед ней появился ты, живое доказательство того, что когда-то она оступилась. Хотя, должен заметить, о Гае де Шампере она всегда отзывалась с уважением. А твоя Милдрэд… Вспомни, у нее же сын от Юстаса. Нет, тебе она не достанется. Ну а теперь поговорим о другом. Ты ведь состоишь при Честере. Я знал, что делал, когда устроил тебя подле высокомерного Ранульфа. Ну и что этот боров говорит обо мне? Вроде он возмущен, что я не очень считаюсь с его властью на севере. Богом данной ему властью, как он утверждает. И вот я подумываю, не превратится ли в ближайшее время Честер в одного из моих соперников?

Артур с трудом понимал, о чем сейчас говорил ему Генрих. Он был просто оглушен тем, что услышал о Милдрэд, и отказывался в это верить. Нет, его милая не могла настолько измениться. Юстас и их с Милдрэд сын… да еще король Стефан. Неужели чувство, которое некогда связывало их, их светлая и чистая любовь осталась… в далеком прошлом? И его вечный свет, его путеводная звезда погасла? Артур не желал в это верить! Он должен убедиться, что она жертва, а не расчетливая шлюха, упрочившая свою власть, вскружив головы царственным особам.

— Что?

Он повернулся, когда Плантагенет потряс его за плечо. С трудом вникал, что тот хочет выяснить про Честера. Черта с два! Пусть Генрих сам разбирается с Ранульфом. И хотя Артур был согласен, что сильный единый правитель желательнее для Англии, чем десяток таких корольков, как Честер, предавать последнего он не собирался. Граф просто волнуется о своей земле, и если дело тут затянется, он и впрямь может свернуть свои стяги и поедет изгонять валлийцев с английской земли. Вряд ли это придется не по душе Генриху, если он желает англичанам добра.

Они разошлись не очень довольные друг другом.

Следующий день выдался ясный, на голубом небе не было ни облачка, и весь мир купался в золотистом сиянии солнца. В такой день хотелось верить, что невзгоды отступят, что Всевышний будет доволен своими чадами на земле. Именно об этом думали собравшиеся на берегах Темзы возле уоллингфордского брода люди — рыцари, священники, солдаты. Они вслушивались в слова большой походной мессы, какую верховные прелаты проводили прямо в военном лагере: архиепископ Кентерберийский — на западном берегу Темзы, среди людей Плантагенета, а Генри Винчестерский — среди вояк короля на восточном.

Наконец запели трубы и сотни людей стали наблюдать, как Стефан на своей сильной рыжей лошади проходит брод у ворот Уоллингфорда. Впервые за восемнадцать лет войны король смог въехать под арку этой грозной неприступной твердыни. Его сопровождал епископ Генри Винчестерский, графы Арундел и Йорк. А у ворот стоял в нарядном алом плаще Генрих Плантагенет, причесанный и выбритый по такому случаю. Когда Стефан спешился, стало заметно, насколько он выше приземистого Генриха. И все же, когда Плантагенет шагнул к королю, когда снизу вверх взглянул на него, в его глазах сверкнула решимость. Наступил час испытать судьбу, а он умел смотреть ей прямо в глаза.

— Беру Небо в свидетели — я рад нашей встрече, милорд!

За Генрихом стояли архиепископ Теобальд в парадном облачении, нарядные графы Корнуолл и Лестер. Они улыбались, но в глазах их таилась тревога. Ибо все понимали, что если Генри Винчестерскому не удалось уговорить короля, то даже милость Небес не прекратит эту войну и кровь молодых мужчин еще долго будет проливаться на английскую землю.

Когда все удалились в Уоллингфорд, Артур вместе с Рисом и Метью отправились к дальней роще на берегу Темзы. Молодой человек был мрачен, даже ласкавшегося к нему Гро гладил как-то рассеянно.

Метью говорил:

— Ты пойми, приятель, я пошел на это только ради тебя. Аббат Роберт грозился, что больше не примет меня в обитель, если я опять начну шастать невесть где. Но тебе понадобилась помощь — и я поехал. Даже несмотря на то, что теперь я опять монах-бродяга.

Рис слегка шлепнул его по заросшей тонзуре.

— Не ворчи, толстяк. Артур постарается, чтобы за тебя попросил сам граф Честер, благодетель шрусберийской обители. Вот и вернешься, когда настанет срок. Если, конечно, захочешь. А как по мне, то я бы опять отправился странствовать с вами обоими, вертопрахи вы этакие. Ведь что может быть лучше дороги?

И он пропел:

Сердца стук позвал в дорогу.

Конь подкован, плащ подшит.

Помолюсь в преддверье Богу.

Пусть в пути меня хранит!

Он пел весело и задорно, но сбился, когда Метью пихнул его в бок, причем настолько ощутимо, что Рис едва не выронил удочку, с которой сидел над водой, — уж больно хотелось выудить из реки лосося и отведать свежей рыбки. Приятели и понурого Артура притащили сюда в надежде отвлечь. Но после того как они выложили ему новости о Милдрэд, он больше не проронил ни слова. И сейчас Метью только выразительно повел на Артура глазами, чтобы Рис не сильно его донимал, и оба приятеля сокрушенно вздохнули.

Увы, то, что они узнали о саксонке, было и впрямь неутешительно для Артура. Рис с Метью видели ее во дворе Тауэра, когда давали с Гро представление для челяди замка, наблюдали, как она разговаривала с сыном Юстаса, и было похоже, что она любит этого ребенка. Приятели все же надеялись встретиться с леди Милдрэд, но куда там, если от нее не отходил сам король Стефан. И Милдрэд не выглядела подле него несчастной; они вместе выезжали верхом, плавали на длинной лодке по Темзе, причем король то и дело норовил поймать ее ручку, смотрел на нее масляными глазами. А в Лондоне Милдрэд иначе, как шлюхой, и не называли.

Потом пошел слух, что король и принц подрались из-за саксонки, ну чисто грузчики в доках Лондона. Об этом судачили абсолютно все — от поварят, вращающих в кухне вертела с куропатками, до стороживших ворота Тауэра караульных.

— И все же я не верю! — резко вскинулся Артур и даже отпихнул задремавшего у него на коленях Гро. — Как она могла полюбить кого-то из них, если оба, и король, и его рябой сын, повинны в смерти ее родителей!

Метью поскреб заросшую щетиной щеку.

— Может, мне рассказать одну из тех историй, когда норманны захватывали саксонские маноры и белокурые саксонки раскрывали им объятия, ибо у них не было иного выбора? Пойми, Артур, так уж устроена жизнь, что женщины рано или поздно смиряются.

— Но она не могла забыть меня! — не сдавался Артур. — И если она меня хоть немного любит… О, я не успокоюсь, пока не переговорю с Милдрэд! Где она сейчас? В Лондоне?

— Нет. По приказу Стефана сакс Хорса куда-то ее увез.

— Значит, я буду ее искать! Даже если ад разверзнется на пути!

Метью и Рис переглянулись. Рис не заметил, что у него клюет и на воде дергается поплавок.

— Клянусь святым Тесило, наш Артур не менее упрям, чем молодой Плантагенет. Тот тоже ни за что не уступит.

Артур криво усмехнулся:

— Да, в чем-то мы с ним похожи.

Генриху и впрямь понадобилось все его упрямство, чтобы не пойти на уступки. Конечно, он выслушал то, что предложил ему Стефан о разделе страны, и… решительно отказал. После чего выставил свои условия: он уведет войска, даже покинет Англию, оставив Стефана тут королем до конца отмеченного ему Господом срока. Но после кончины Стефана трон перейдет к нему, Генриху Плантагенету, сыну императрицы Матильды и внуку Генриха I Боклерка.

Стефан слушал молча, даже не ответил на успокаивающее пожатие брата, который стиснул его руку. Некогда именно Генри предлагал такое условие: Генрих станет королем после кончины Стефана в обход принца Юстаса. Тогда это казалось невозможным. И теперь Генрих сам настаивал на этом. И все присутствовавшие на переговорах — и оставшиеся с королем графы, и верные Плантагенету лорды — одобряли это условие.

Пока каждый из этих вельмож и церковников высказывался, Стефан размышлял о том, сколько он еще проживет. Да, он еще не стар, с ним его силы, а то, что с возрастом прибавилось хворей и все чаще болят старые раны, так со всем этим живут долго. Генрих же будет занят делами в своих континентальных владениях. У него и там немало недругов, чтобы он сосредотачивался только на Англии. А за это время многое может измениться. Кто знает, возможно, и сам Генрих сгинет в одной из своих военных авантюр. И тогда… Тогда Стефан, как король, которого признает вся Англия, объявит о новом решении.

Именно это и внушал ему ночью брат Генри, убеждая, что главное — дать отдохнуть стране от войн и разбоя. И Стефан принял его доводы. Но были вопросы, на которые он не знал ответа.

— Что будет с моими сыновьями? — спросил он Генриха.

Тот во время обсуждения все время ерзал в кресле, рассматривал свои ногти, делал знак пажу принести воды. Ибо было жарко: в узкие окна вливалось слишком мало света, поэтому в простенках и у колонн горели факелы. А Генрих был в длинном камзоле желтого бархата с оплечьем, украшенным аппликацией из самоцветов и жемчуга. Но пить во время обсуждения договора он предпочитал только воду.

Вот и сейчас, сделав глоток, Плантагенет решительно сказал:

— Я не намерен оставить сыновей английского короля без средств. Ваш сын Юстас получит графство Мортен [88], каким вы владели до воцарения в Англии.

Это было существенно, если учесть, что эти земли были давно завоеваны еще отцом Генриха. Что ж, по крайней мере Юстас не останется без средств к существованию. Но и приглядывать там за ним Генриху не составит труда. А уж Юстас принесет ему немало хлопот — это старший сын Стефана умел. Король вспомнил пустые, будто незрячие глаза принца, его умение интриговать и при этом выглядеть отстраненным. А еще вспомнил, как Юстас посмел поднять на него руку, как оскорблял и поносил отца на глазах придворных. Стефан содрогнулся, поняв, что испытывает удовольствие, наказав сына лишением короны. Но и не оставит изгоем, чего он, как отец, не мог допустить.

— А Вильгельм?

Почему-то этот вопрос мучил короля куда больше. Его Вильгельм такой неприспособленный и доверчивый, такой… дурачок. Поэтому за своего младшего сына король спорил по каждому пункту: Вильгельм будет владеть не только Булонским графством, но и всеми землями, доставшимися ему благодаря браку с Изабеллой де Варен. А это немалые владения в Англии. Тут король повел себя столь непреклонно, что Генрих уступил.

Они опять пили воду, договаривались, обсуждали. Генрих сказал, что было бы неплохо, если бы воевавшие за него лорды опять принесли оммаж королю Стефану, ну а сторонники короля должны поклясться в верности Генриху как его будущему наследнику. Предусматривалось также сохранение за баронами их земель и титулов, правда, Генрих все же настоял, чтобы незаконно захваченные владения были возвращены короне. Стефан согласился. Действия разбойных баронов были его давней проблемой, король не мог приказывать этим лордам, но, когда настанет мир, он сумеет совладать с ними.

Еще долго обсуждались права Церкви, говорилось о восстановлении законности в судебной системе графств, запрещалась чеканка баронами собственной монеты. Солдатам предписывалось разойтись и превратить свои мечи в плуги, а копья — в кирки. В итоге все поставили подписи под Уоллингфордским договором, поклявшись, что отныне всякая вражда будет предана забвению. Cedant arma togae! [89]

— А теперь вина! — приказал Генрих. — Хватит с меня хлебать воду, как монахине, да без конца бегать к горшку. И мяса, несите много мяса, ибо я успел зверски проголодаться за это время. Вы только поглядите, уже и солнце склоняется к горизонту, а мы тут все постимся ради каждой закорюки в договоре. Но теперь все! Эй, глашатаи, объявите войскам нашу волю, и пусть люди пируют и веселятся.

Все и впрямь испытали облегчение, некоторые даже прослезились, понимая, что теперь — наконец-то! — настало благостное время мира. И особо воодушевились, когда вереницы слуг стали вносить в зал огромные подносы с жареным мясом, еще дымящимся и пузырящимся соком, ставили на столы кувшины с хмельными напитками.

Похоже, и Стефан почувствовал облегчение, его сутулые плечи распрямились, как будто он сбросил столько лет давившее на него бремя. Но все же король не мог быть спокоен и все время как будто к чему-то прислушивался. Ибо он знал, что есть человек, которого никак не устроит данное status quo. Его сын Юстас, которого сегодня он лишил прав на корону. Пока на время… а там поглядим.

Юстас и впрямь был в гневе. Сначала он просто выл, как умалишенный, потом застыл, замер, устремил в пространство свои светлые, пустые глаза. И наконец, приказал своим войскам сниматься.

То, что Юстас не смирился, Стефан понял, когда ему доложили о скором отъезде сына в Восточную Англию. Что ж, недавно Юстас одержал там блестящую победу над Бигодом, там у него сторонники, и он еще себя покажет. И Стефан ощутил невольную гордость за своего мальчика. Он думал об этом, когда глядел, как его второй сын пьяно признается в великой дружбе к хохочущему и обнимающему его Плантагенету. Да, Вильям действительно Душка. И это спасает его от такого недруга, как сильный и упорный Генрих Плантагенет.

Граф Честерский в тот вечер не пошел на пир. В его лагере готовились к отъезду — сворачивали палатки, спешно ужинали, проверяли упряжь лошадей, смазывали колеса телег.

— Мы не будем задерживаться, чтобы лицезреть пьяную рожу новоявленного наследника престола, — заявил граф своим подданным.

Ибо сегодня, когда шли переговоры, Ранульф получил известие, что его супруга при смерти, а во владениях хозяйничают валлийцы.

— А ты чего стоишь? — резко обратился граф к Артуру Фиц Гаю. — Или к тебе мои приказы не относятся?

— Простите, милорд, но я не смогу принять участие в вашем рейде.

— Что? Может, ты вспомнил, что всегда ходил у Генриха в любимчиках, и рассчитываешь получить у него местечко потеплее?

— Клянусь честью, не это заботит меня. Я покину Уоллингфорд при первой же возможности. Но сейчас мне следует поторопиться за принцем Юстасом.

Честер как раз пристраивал на спине коня поверх потника расшитый вздыбленными львами чепрак, но тут он замер и внимательно поглядел на молодого рыцаря.

— Тебе что, больше всех надо? С Юстасом нынче опасно иметь дело. Он словно раненый зверь.

— Знаю. Но у меня с Юстасом свои счеты.

Честер пристально смотрел на него поверх спины коня. Потом невозмутимо водрузил на чепрак седло с крутыми луками.

— Странный ты парень, бродяга. Я понял это еще в нашу первую встречу. Однако… — Он бросил взгляд в сторону освещенного огнями Уоллингфорда, где горело множество костров и шло бурное веселье, где вчерашние противники поднимали мировые чаши. — Однако всем этим парням еще придется несладко, когда рябой Юстас покажет свои клыки. И раз уж ты так решил… Это по своей воле?

— Да.

— Тогда скажешь Плантагенету, что это я тебя послал. Ибо если такой плут, как ты, смог… — он понизил голос почти до шепота, — некогда похитить владыку Северной Англии, то тебе по зубам будет и Юстас Английский.

Юноша усмехнулся. Что ж, Ранульф уезжал в неподходящее время, но если решат, что Артур действовал по его наущению, Плантагенет останется доволен. И Артур не стал возражать, когда Честер задержался, чтобы отдать распоряжения, и выделил ему в помощь людей.

Глава 20

Милдрэд стояла на коленях подле раки с мощами святого короля Эдмунда. Ее голова была смиренно опущена, тонкий чеканный обруч с квадратными зубчиками удерживал ниспадающую до пола легкую газовую вуаль. Молодая женщина была в нарядных одеждах, выказывая тем почтение к великому английскому святому: ее роскошное платье из переливчатого шелка цвета ночи стелилось за ней длинным, обшитым сверкающей парчой шлейфом, молитвенно сложенные руки выглядывали из широких ниспадающих до пола рукавов.

— Не оставь своей милостью, присноблагой король Эдмунд, прости грехи мои, направь, научи, как жить дальше.

Милдрэд обращалась к святому как к покровителю, земляку и заступнику. Само его имя означало на древнем языке «благое покровительство», и Милдрэд надеялась на защиту святого Эдмунда, тем более что, прибыв в его монастырь, она так и не решилась прибегнуть к исповеди. Для христианки это было особенно тяжко. Старый настоятель Сильвестр, знавший эту девушку и ранее, был поражен ее ожесточенностью и упорством, но Милдрэд даже ему не решилась покаяться, считая, что грехи ее столь тяжелы, что ни один священник не решится их отпустить. А вот святому Эдмунду она поверяла все, что таилось и мучило ее в душе.

— Злость накапливалась во мне подобно яду. Я ненавидела себя за свою слабость, потом решила стать сильной и мстить… Это грех, я знаю, что месть следует оставить на суд Всевышнего, однако я так долго ждала, когда кара падет на моих врагов. И теперь… Теперь мне еще тяжелее, чем ранее.

Да, ее грехи были неоспоримы. Она обманула родных, чтобы сочетаться браком с человеком, который, как она надеялась, любит ее и которого любила она сама. В итоге она стала причиной смерти своей семьи. После она отдалась погубителю своей родни, и даже ее неведение, что они умерли, уже не казалось Милдрэд оправданием. Она понимала, что виновата и в своей слабости, ибо согласилась жить с Юстасом. И не только плотская связь с ненавистным принцем была ее грехом, но и то, что она втайне вынашивала план мести. А потом она рассорила короля с его сыном. Ранее ей это казалось наиболее значимым из ее усилий. Но что теперь?

Милдрэд молитвенно сложила ладони, но сосредоточиться мешал долетавший откуда-то извне шум. Конечно, во дворе аббатства перед собором всегда толпились люди: множество паломников, солдаты, рыцари, торговцы, горожане. Но на этот раз шум был столь громкий, что Милдрэд в досаде нахмурилась. Ведь уже прошла служба, люди должны разойтись, а священники как раз собираются в зале капитула. Обычно это было самое тихое время, когда молодой женщине позволяли пройти за алтарь, в крипту, где покоились мощи святого короля Эдмунда. И Милдрэд старалась не отвлекаться, не терять те драгоценные минуты, когда могла раскрыть душу святому.

Приезд в Бери-Сент-Эдмундс оказался для нее благотворным — тут она смогла передохнуть как от Юстаса, так и от короля. И хотя Хорса все время охранял ее и ей не позволялось выходить за пределы аббатства, дни, проведенные в Сент-Эдмундсе, дали ей немного забыть, что она вечная пленница. Она много молилась, посещала аббатскую библиотеку, наблюдала за многочисленными паломниками, какие прибывали в Бери-Сент-Эдмундс. Порой ей хотелось просто стоять на галерее и любоваться восходами и закатами. Она даже начинала мечтать. О чем? О свободе, о том, что однажды забудет все, что перенесла… или что еще придется перенести.

— О, Святой Эдмунд, ты был мужествен и смел. Дай же и мне силы быть твердой!

Некогда этот король решительно выступил против завоевателей-викингов, но был схвачен и умер в муках, так и не предав христианской веры. Милдрэд осторожно протянула руку и коснулась надписи над резным бордюром гробницы. «Мне одному подобает умереть за людей моих, дабы не погиб весь народ», — было выведено золотыми литерами изречение, сорвавшееся с его уст во время пыток. И он добился своего. Ведь не минуло и одного поколения, как потомки тех самых датчан, которые мучили и убили его, сами стали христианами и начали почитать короля Эдмунда как святого.

Шум за собором все усиливался, слышались крики, лошадиное ржание, бряцание металла, звуки труб. Милдрэд стянула у лица края легкой вуали, словно желая отгородиться от происходящего. Но не вышло. Ибо она уже слышала, как кто-то приближался, различила звук торопливых шагов в сандалиях.

Это оказался помощник настоятеля приор Огдинг. Еще не старый и энергичный, он шел так быстро, что развевались складки его черного одеяния.

— Дочь моя, вынужден прервать тебя, так как в аббатство Святого Эдмунда прибыл принц Юстас.

Милдрэд глубоко вздохнула.

— И что с того? — произнесла она, медленно поднимаясь с колен. — Разве тут некому принять его высочество, кроме меня?

— Его приняли. Сам отец настоятель вышел ему навстречу во главе всей братии. Но… Ради святого Эдмунда, миледи, может, хотя бы вам удастся заставить принца Юстаса прекратить это бесчинство? Он не желает слушать преподобного Сильвестра и, словно он тут хозяин, отдал приказ своим людям выгнать всех паломников и расположиться в странноприимном доме и приютах. Его воины больше походят на разбойников, чем на опоясанных рыцарей.

Милдрэд старалась держать себя в руках. Ну вот, опять Юстас. Как ей освободиться от него, как скрыться, где найти защиту?

— Я не выйду к нему.

— Но, дочь моя…

Его отвлек звук куда более громких шагов, чем издают кожаные сандалии монахов по плитам собора, послышалось звяканье металла. Из-за алтаря прозвучал громкий голос Хорсы — сакс все же не осмелился при оружии войти в крипту, где покоилось тело почитаемого в Денло святого.

— Миледи, прибыл принц Юстас. Он привез мальчика. И тот совсем плох.

Милдрэд поняла, о ком говорит Хорса. Юстас привез их сына. Но зачем, во имя Неба? В Лондоне за маленьким Вилли был прекрасный уход, там он находился в безопасности. А сейчас даже в голосе бесчувственного Хорсы звучали тревожные нотки.

Почти не взглянув на отступившего перед ней сакса, молодая женщина поспешила через огромный неф собора к выходу. Подхватив длинные юбки, она бежала между рядов огромных столбов, удерживавших высокие дугообразные сводчатые потолки. Полукруглая арка выхода маячила впереди светлым пятном, но даже отсюда, из полумрака церкви, было видно, что ее проем то и дело заслоняют какие-то мятущиеся тени.

Оказалось, что на паперти собора столпились растерянные и перепуганные монахи. Их старенький невысокий аббат стоял впереди, раскинув руки, словно защищая монахов и закрывая собой вход в храм.

— Имейте почтение к сей святой обители, — различила Милдрэд его дребезжащий голос среди стоявшего вокруг шума.

Все пространство перед собором было заполнено вооруженными конниками, они что-то кричали, толпились со своими лошадьми вокруг бившего в центре двора фонтана, поили в нем животных, хохотали, грубо разгоняли паломников и гостей аббатства. А прямо перед собой, у ведущих на паперть ступеней, Милдрэд увидела восседавшего на коне принца Юстаса.

Он тоже заметил возникшую среди черных сутан бенедиктинцев Милдрэд. В своем роскошном одеянии и драгоценном венце она была подобна королевне. И Юстас, только что-то говоривший прелату, умолк, уставившись на нее своими бесцветными неживыми глазами. Она же только на миг задержала на нем взгляд. И как бы краток он ни был, Милдрэд отметила, что принц выглядит просто ужасно. Обычно принц, несмотря на неприятную внешность, всегда следил за собой, чтобы соответствовать своему высокому положению, был аккуратен и держался с достоинством. Теперь же он мало отличался от своего распоясавшегося сброда: сидел на взмыленном, храпящем коне, его золотая цепь сбилась на плечо, капюшон был откинут, а русые волосы, всегда гладко причесанные, торчали космами и были такими же серыми, как и его запыленная одежда, отросшая борода разметалась, и сквозь нее были видны воспаленные кровоточащие язвы.

— А вот и ты, моя леди! — почти весело воскликнул он. — Что, думала, эти длиннополые святоши смогут спрятать тебя от меня? Но знай, что бы ни случилось, я никогда не оставлю тебя. И буду ждать тебя за каждым углом, где ты захочешь укрыться.

Милдрэд не обратила внимания на его слова. Ибо смотрела только на поникшего в седле перед ним маленького Вилли. Юстас удерживал его рукой, но малыш почти перегнулся, головка его бессильно свесилась.

— Немедленно дай его мне! — приказала Милдрэд, сбегая со ступеней.

— Это мой сын!

— Это мой сын! — в ярости выкрикнула Милдрэд. — И я не позволю мучить его такому зверю, как ты!

Лицо Юстаса перекосилось от ярости, но он ничего не сказал, даже растянул губы в подобии улыбки.

— О, моя красавица вдруг вспомнила, что произвела на свет это дитя?

Милдрэд все же разжала стиснувшую бесчувственного ребенка руку, и тот упал ей в объятия, откинув головку. Он был очень бледен и весь в пыли, на его щеках виднелись грязные дорожки от высохших слез, а глаза оставались закрытыми.

— Что вы сделали с ним? — как кошка, зашипела Милдрэд.

Но вместо Юстаса ей ответил подъехавший Геривей Бритто:

— Малыш просто устал. Его высочество не спускал его с рук всю дорогу. А это непростой путь для такого крохи.

Еще он сказал, что они неслись много миль вскачь, делая лишь небольшие остановки, вот мальчик и подустал, сначала капризничал и плакал, потом затих…

Милдрэд уже не слушала.

«Зачем Юстас взял с собой сына?» — думала она, пока несла Вилли через церковный двор, прорывалась сквозь толпу мечущихся людей и храпящих под всадниками лошадей. Вокруг было шумно и пыльно, но Милдрэд все же пробралась к большому дому аббата, где жила все это время.

Юстас кричал вдогонку, что не жалеет, что утомил мальчишку, раз это пробудило в ее бесчувственном сердце волнение за их сына. Да, ранее она демонстративно сторонилась малыша, но сейчас нужно было побыстрее оказать ему помощь. И почему она не забрала Вилли с собой, когда ее отправили в Бери-Сент? Вряд ли бы тогда Стефан стал возражать, изъяви она подобное желание.

Милдрэд поднялась на длинную каменную галерею, которая тянулась вдоль фасада дома аббата. Вилли по-прежнему не шевелился, она видела его безучастное личико, чувствовала его теплую тяжесть в своих объятиях.

— Джун! Джил! — окликнула Милдрэд своих женщин. — Немедленно ко мне!

Аббатский дом в Сент-Эдмундсе был настоящим дворцом, с шиферными крышами и каминными трубами, с изысканными галереями, где всюду возвышались колонны с резными капителями, полы были вымощены мозаикой, двери украшены металлическими заклепками, а сдвоенные окна затянуты тончайшей роговой пластиной в оловянном переплете.

Милдрэд остановилась у двери в свои покои и только тут заметила, как запыхалась от бега. Но расторопная Джун уже отомкнула дверь, и Милдрэд, войдя в покои, сразу же кинулась к ложу на возвышении. Джил торопливо раздвигала складки расшитого полога, помогая госпоже уложить мальчика.

— Принесите холодной воды, — приказывала леди, расстегивая застежки на кафтанчике ребенка. — Джил, иди в монастырский лазарет и приведи лекаря, брата Леофстана.

Милдрэд уже сняла с сына тяжелое, грязное одеяние, бережно уложила его потную растрепанную голову на подушку. Когда она стала обтирать его водой, малыш впервые открыл глаза и посмотрел на нее. Взгляд его сначала был мутный, потом прояснился.

— Мы не будем дальше ехать?

— Нет, мой маленький. Теперь ты отдохнешь и я напою тебя сладкой водичкой.

Вилли улыбнулся и опять закрыл глаза. Он был предельно утомлен, даже поднесенную к губам воду с медом глотал с трудом.

Вскоре появился лекарь. Это был худой монах с продолговатым озабоченным лицом. Как и все в аббатстве, он был напуган дерзким поведением принца, но упомянул об этом лишь мельком, весь сосредоточившись на мальчике.

— Думаю, что ничего страшного нет, ребенку теперь необходим только покой, — сказал он, осмотрев Вилли. — Как я слышал, отряд принца проделал немалый путь от самого Лондона, и его высочество все время держал ребенка при себе. Прискорбно, что такого кроху… Сколько ему лет?

— Он родился в день святого Аникета, два года назад.

— О, в день святого Папы Римского Аникета, семнадцатого апреля.

— Да, мой сын родился недоношенным и…

— Ну, сейчас он в полном порядке, выглядит крепышом, а то, что так обессилен… Принц зря взял такого малыша без нянек и привычного окружения, да еще проделал путь, после которого и опытные наездники порой падают из седла. За три дня преодолеть расстояние от Лондона… Гм… Похоже, они делали до пятидесяти миль в день. Конечно, мальчик переутомился. Но, поверьте, дети быстрее взрослых набираются сил, и если вы дадите сыну теплого молока… Да-да, только теплого молока, можно с яйцом и медом. А потом — сон и покой. Думаю, с Божьей помощью завтра мальчик уже окончательно придет в себя.

Эти слова успокоили Милдрэд, но она не оставила сына, сама обтерла влажным сукном его грязное тельце, переодела в чистое белье, даже упросила полусонного проглотить немного взбитого с яйцом молока. При этом разговаривала с ним так ласково, была так нежна, что в какой-то момент Вилли открыл глаза и попросил:

— Вы останетесь со мной? Не уйдете?

— Нет, Вилли. Я буду рядом.

Он улыбнулся, а потом раскинул ручки и закрыл глаза. А Милдрэд сидела с ним, пока удерживающая ее пальцы ручка не разжалась и малыш погрузился в глубокий, спокойный сон.

Ее женщины, не очень-то общительные, все же осмелились заметить:

— Так-то лучше, миледи. А то и впрямь… ребеночек брошен на чужих людей, а отец… Он хоть и интересуется малышом, но совсем не умеет с ним обращаться, и Вилли даже побаивается его.

Милдрэд просидела с сыном, никуда не выходила, порой прислушивалась в царящему в обычно тихом монастыре шуму. Конечно, в положенное время в аббатстве били в колокола, монахи несли службу, что бы ни случилось, ибо в этом заключалась их прямая обязанность — молить Небеса о милости к грешной земле. Но не пропускавшая ни одной службы Джун, вернувшись из церкви, сообщила, что прихожан в соборе было куда меньше обычного, да и люди Юстаса ведут себя так, что даже самые именитые паломники не решаются войти во храм, а многие даже поспешили уехать.

«Что там случилось у Юстаса, если он в таком состоянии, да еще привез с собой сына?» — гадала Милдрэд. Бесспорно, рано или поздно она все узнает, пока же молодая женщина была рада тому, что ее не тревожили. Она любовалась сыном, разглядывала его крохотный носик, тонкую шейку, поправляла рыжие волосы. Какое счастье, что Вилли совсем не похож на своего отца! И все же она заставила себя забыть это дитя. Для нее это всегда был только сын Юстаса. А оказалось, что трудно быть суровой к ребенку, который так одинок и беззащитен.

Юстас поднялся к ней лишь ближе к вечеру. Он не стал обличать или корить Милдрэд за прошлое, заявил, что даже пошел на уступки аббату, приказав большинству своих людей расквартироваться в городе, а не в аббатстве. Но его ближайшее окружение все же останется тут, в стенах аббатства. Здесь хорошие укрепления, он сможет выдержать осаду, если понадобится. А еще Юстас решил, что богатства Сент-Эдмундса — как раз то, что ему сейчас нужно. Это аббатство одно из самых богатых в стране, а Юстасу как никогда нужны деньги для набора нового войска. Вот он и потребует от монахов столько, сколько посчитает нужным. Тут недавно прошла большая шерстяная ярмарка, так что казна аббатства полна.

— Вы что, хотите ограбить аббатство? — все же решилась спросить Милдрэд.

Она произнесла это негромко, стараясь не потревожить сон ребенка. Юстас заметил это и рассмеялся. Сказал, что его сын достаточно силен, чтобы спать даже тогда, когда монахи поднимут вой, сокрушаясь, что выгребают их закрома.

— Даже безбожники викинги не трогали эту обитель из почтения перед святым королем, — заметила Милдрэд. — Неужели вы решитесь на подобное? Опомнитесь, Юстас. У вас и так не та репутация, чтобы еще и грабить церковные владения.

— К черту! Плевать на все! Я решил, что найду средства в Сент-Эдмундсе на войну, и так будет!

Явно нервничая, он расхаживал по комнате, и Милдрэд было странно видеть, как возбужденно сверкают его обычно тусклые глаза. Да и сам Юстас словно был на пределе — раздраженный, непривычно торопливый, неряшливый. Принц не удосужился сменить свой запыленный, порванный плащ, от него разило потом, чего раньше за следившим за собой Юстасом никогда не наблюдалось.

— Да, мне нужны деньги и все, что только можно продать за звонкую монету. И тогда я найму войска… Во Фландрии, к примеру. Или в Кенте. Граф Кентский почти ослеп, но он даст мне нужные силы, а кентцы всегда были на моей стороне. Но надо поторопиться, пока к Кенту не прискакали люди от моего папаши. Моего прыткого и сумасшедшего папаши. Но ведь он нравился тебе и таким, да, моя саксонская сука?

Юстас словно теперь вспомнил, как произошла их последняя встреча, быстро подошел и, схватив Милдрэд за подбородок, заставил смотреть себе в глаза.

Она резко вырвалась.

— Уйдите, Юстас. Вы шумите и можете разбудить Вилли.

— С чего это ты вдруг стала заботиться о моем сыне? Раньше ты и знать о нем не желала, словно брезговала.

Он перевел взгляд на мальчика, смотрел на него, будто что-то выискивая в его лице.

— Спит. А в дороге все ревел. И вырывался, будто я ему чужой. Если бы я не покрывал тебя, когда пожелаю, то мог бы подумать, что это не мой ребенок.

Он умолк, как будто о чем-то вспомнил, его губы растянулись в усмешке, и Милдрэд заметила в его глазах знакомое вожделение. О Дева Мария! Только не это!

— Ты ведь не будешь шуметь, моя красавица? — Юстас шагнул к ней. — Ну хотя бы из опасения разбудить своего плаксивого щенка.

И он рывком поднял ее с постели, стал обнимать, искать ее губы.

Она вывернулась и отскочила.

— Не сейчас, когда вы такой грязный. Вы вызываете во мне омерзение.

Как ни странно, это подействовало. Юстас как будто смутился, оглядел свою грязную одежду, провел рукой по растрепанным волосам.

— Ладно. Я все же английский принц. Мне не к чести уподобляться саксонским пастухам. Хорошо уже то, что ты приняла Вилли как сына. Значит, понимаешь, что мы с тобой связаны. И этот малец держит нас вместе, как бы ты ни ластилась к стареющему кобелю, моему отцу.

Когда он вышел, Милдрэд перевела дыхание. А потом посмотрела на мальчика и заплакала. Да, пока она с Вилли, Юстас будет думать, что они все еще вместе.

Поздно вечером к ней опять пришел брат Леофстан, и Милдрэд, сдерживая рыдания, попросила его забрать мальчика. Пусть брат-лекарь отнесет Вилли в лазарет или к маленьким воспитанникам аббатства. Она отказывается от сына, вверяя его аббатству. Все же ее семья достаточно жертвовала на эту обитель, чтобы тут согласились взять ребенка под свою опеку.

Монах выслушал ее и кивнул. Его не очень волновало, где будет мальчик, а вот то, что Юстас и его прихвостни завладели монастырской казной, приводило в отчаяние.

— Миледи, вы должны повлиять на принца. Если не вы, то кто же? Все говорят, что вы имеете на него влияние.

Она не ответила, но когда брат Леофстан выходил с ребенком, не удержалась, чтобы не поцеловать мальчика в лоб. Он был теплый и чуть влажный со сна. Милдрэд почувствовала прилив нежности. Но все же велела монаху унести сына.

Милдрэд опасалась прихода Юстаса, однако у того пока были свои дела: он руководил изъятием монастырской казны, его люди разгоняли пытавшихся оказать сопротивление монахов. Потом он уехал, а к Милдрэд пришел приор Огдинг и сообщил новости, какие удалось узнать. Молодая женщина слушала его отвернувшись, чтобы святой отец не видел ее торжествующей улыбки. Итак, она все же не зря отдалась старому королю, она разорвала союз отца с сыном, и теперь Стефан отказался признать Юстаса своим наследником, передав права на корону молодому Плантагенету. Другое дело, что Юстас не думает так просто сдаваться. Он открыто говорит, что будет сражаться до конца, что сможет найти союзников, ведь в Англии и поныне есть люди, недовольные условиями Уоллингфордского договора. Многих не устраивает, что король и Плантагенет решили разрушить незаконно возведенные за годы анархии замки, и они готовы поддержать Юстаса, если он гарантирует им прежние права. И если принц Генрих сейчас воюет с ними, то король Стефан потерял всякий интерес к борьбе и попросту уехал в Оксфорд, не предпринимая никаких действий. Аббат Сильвестр и его приор не знают, к кому обратиться за помощью, чтобы прекратить грабеж, — и Генриху, и королю сейчас не до них. Поэтому приор нижайше просит Милдрэд Гронвудскую повлиять на принца и умолить оставить обитель в покое. Ведь всем известно, как Юстас относится к миледи, он даже хочет жениться на ней.

— Вы не понимаете, чего требуете от меня! — возмутилась Милдрэд. — Я искала у вас убежища, а вы хотите принудить меня вновь сойтись с Юстасом.

Приор вскинул голову, выставив вперед свой энергичный подбородок.

— Миледи, то, что сделано во славу Божью, не считается грехом. Я сам отпущу ваши грехи…

— О, молчите! Вместо того чтобы уговаривать меня стать блудницей, могли бы просить поддержки у тех, кто может оказать вам реальную помощь. У графа Гуго Бигода, к примеру, или у шерифа Норфолкшира. Можете просить помощи у Церкви. Ведь церковники, как нигде, сильны в Восточной Англии. Пошлите же гонцов в епископство Илийское, в епископство Кентербери…

Но лицо отца Огдинга только помрачнело при ее словах. Увы, шериф сейчас, когда власть еще не установилась, не правомочен решать такие вопросы, как борьба с сыном Стефана. Что до Гуго Бигода, то он разбит в предыдущей войне с принцем, его войска обескровлены, и он предпочтет отсидеться в своих укрепленных замках. Что же касается епископов Или и Кентербери, то хоть к ним и были посланы гонцы, но рассчитывать на помощь не приходится. Прелаты не слишком жалуют независимое от них аббатство Бери-Сент-Эдмундс [90]. Бесспорно, у аббатства есть свои вассалы, однако это капля в море по сравнению с силами, какими сейчас располагает Юстас.

Милдрэд устала его слушать и попросила уйти. В конце концов, это просто стыдно, что священники готовы прикрыться ею, когда все остальные отказались. Милдрэд вдруг подумала о побеге. Но куда ей податься? К тамплиерам? Даже они, учитывая ситуацию, неизвестно как примут женщину, которая считается датской женой Юстаса и которую он может востребовать, применив силу. Да и не сможет она скрыться, если за ней так внимательно следит Хорса. Хорса — преданный пес Юстаса. От него отказались все, даже собственная семья, и его дурная слава в Денло столь же известна, как некогда его громкое имя. Так что все, что остается Хорсе, — это держаться своего господина.

Юстас вернулся через несколько дней. Он был обозлен, ибо стало известно, что на один из его отрядов было совершено нападение какими-то неизвестными, похитившими часть обоза с сокровищами Бери-Сент. В гневе Юстас даже избил аббата, заподозрив, что это старичок Сильвестр направил людей отбить имущество. Принц хотел выпытать у него, кто это мог быть, но несколько переусердствовал, и в итоге старый настоятель, не выдержав надругательств, слег с сердечным приступом, а Геривей вскоре выяснил, что нападавшие были с гербами графа Честерского.

— Да ты с ума сошел, Геривей!.. — опешил Юстас. — Я бы еще поверил, что это проделки местных саксов, спрятавших сокровища в болотах фенленда. Я готов подозревать вассалов аббатства или людей графа Норфолкского, но никак не Честера. Подумай, о чем ты говоришь? Где Честершир, а где Денло. Неужели ты думаешь, что увалень Ранульф де Жернон примчался помогать аббатству какого-то саксонского святого, оставив валлийские границы? Это даже смешно!

— Я бы и смеялся, милорд, если бы наши люди, сумевшие отбиться от нападавших, не уверяли, что на их коттах был изображен белый вздыбленный лев на алом фоне. А это герб де Жернона.

— Совсем запутаться можно в этих гербах. Нет, я не верю, но все равно приказываю вам обыскать округу и узнать, кто посмел идти против моей воли.

Пока же Юстас решил немного передохнуть после поездки в Кент, где его люди уже начали нанимать солдат, чтобы отстаивать земли в Денло, какие принц намеревался оставить за собой. Юстас знал, что делал: он получил вести, что на континенте король Людовик собирается вступить с союз с братом Плантагенета, а значит, тот надолго не останется в Англии. Стефан же… Что ж, как бы ни складывались отношения Юстаса с отцом, он понимал, что тот не станет воевать против него. Кроме того, были еще и недовольные договором, и Юстас, рассчитывая на них, уже послал к ним гонцов.

Так что, несмотря на досадное недоразумение с пропавшими сокровищами, принц не намеревался сдаваться. У него даже улучшилось настроение, когда он стал получать письма от возможных сторонников. И когда настал праздник Вознесения Божьей Матери, Юстас отстоял торжественную мессу в соборе, а потом устроил большой пир во дворце аббата. Благо, что сам аббат лежал в лазарете и не мог препятствовать тому, чтобы под его собственным кровом было устроено такое разудалое веселье, куда пригласили музыкантов, шлюх, бродячих фигляров и даже поводырей медведей.

Милдрэд оставалась от всего этого в стороне, испытывая облегчение, что за всеми этими делами Юстасу не до нее. И вот когда к исходу дня она уже готовилась ко сну, стараясь не прислушиваться к гомону доносившегося снизу пиршества и долетавшим оттуда крикам, к ней опять явился приор Огдинг. Он выглядел утомленным и уже не так гордо вскидывал свой подбородок. Более того, не сказав обычных слов приветствия, он упал перед Милдрэд на колени и протянул к ней руки.

— Помогите! Я даже не знаю, к кому еще могу обратиться. Ибо, — он всхлипнул, что так не вязалось с его мужественным обликом, — ибо ad restim res rediit [91].

Милдрэд холодно смотрела на него, не сомневаясь, что сей священник опять начнет умолять ее пойти к Юстасу. И не ошиблась. В гневе она указала ему на дверь, но отец Огдинг в отчаянии обхватил ее ноги.

— Я бы не мучил вас, дитя, если бы сам не был пленником. Я бы ушел, я бы искал к кому обратиться… Ибо ныне принц решился на такое, чего даже язычники викинги не смели сделать. Он хочет похитить нашу святую реликвию, хочет вывезти мощи святого Эдмунда и продать их на континент.

Милдрэд застыла, не веря своим ушам. Если Бери-Сент лишится святых мощей… Если Англия потеряет своего святого покровителя… О, это было ужасно!

Да, Юстас все верно рассчитал. За останки короля-мученика ему немало заплатят. Любое церковное владение захочет их приобрести, ибо это означало расцвет обладающего такой реликвией монастыря или аббатства. Само Бери-Сент было некогда почти никому не известным селением, а теперь это большой город с несколькими тысячами жителей, сюда прибывают паломники, здесь хорошо идет торговля, сюда стекаются богатства, а собор, где хранятся останки великого короля-мученика, считается одним из богатейших и крупнейших во всем королевстве. И вот теперь ради корыстных целей Юстас намеревается обворовать не только церковь Бери-Сент, не только город и Денло, но и лишить целое королевство небесного покровителя!

Милдрэд опустила глаза и посмотрела на приора. Тот теперь ничего не говорил, просто лежал и стонал.

— Юстас сейчас на пиру? — тихо спросила саксонка. — Я пойду туда. Хотя мало верится, что это распоясавшееся чудовище внемлет моим словам, моим слезам… моей уступчивости.

— Но вы хотя бы задержите его! — воскликнул приор и вцепился в нее. — Я сумею найти лазейку, я вырвусь, я отправлю моих братьев в город. Не может быть, чтобы во всем Денло, столь славящемся своим свободолюбием, не нашлось тех, кто вступится за нашу обитель! Кто не восстанет против подлого вора… да пусть он хоть трижды будет королевским сыном!

Он убежал, а Милдрэд, посмотрев ему вслед, увидела в распахнувшейся двери застывший в галерее силуэт Хорсы.

— Эй, ты! — окликнула его леди. — Пойди и сообщи Юстасу, что я приду к нему. Уж если даже ты, хваленый крикун о свободах старой Англии, готов смириться с тем, что святого Эдмунда продадут за море, то, выходит, мне одной предстоит удержать это распоясавшееся чудовище от святотатства.

— Что?.. — только и сказал Хорса. И остался стоять на месте, будто остолбенел.

Когда через некоторое время Милдрэд, нарядная и надушенная, вышла из покоя, ей показалось, что лысый сакс так и не шелохнулся за все это время. Но он шел за ней тенью, сопровождал до самого пиршественного зала, полного света и шума.

Там царило разгульное веселье. Столы были уставлены снедью, с хоров гремела музыка, уже подвыпившие гости шумели и смеялись, слышался визгливый женский смех, сальные шутки, грубая ругань, кого-то стошнило в углу. Мужчины, собравшиеся здесь, хотя и носили мечи и шпоры, были скорее разбойниками, нежели людьми, достойными входить в окружение принца королевской крови.

Когда Милдрэд поднялась на возвышение к столу, где сидел Юстас, тот даже не пошевелился, только смотрел на нее.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, едва Милдрэд опустилась на спешно пододвинутое ей Геривеем кресло. — Тебе просто некуда деваться от меня, ты полностью моя.

Милдрэд лишь брезгливо поморщилась, когда он склонился к ней и она почувствовала исходящие от него винные пары. И хотя сейчас Юстас был в надлежащем виде, в нарядной тунике и столь любимом им бархатном оплечье, на котором просто роскошно смотрелась его золотая цепь, он казался ей еще отвратительнее, чем ранее. Если такое вообще возможно. Он был бледен, глаза его неестественно блестели, а его покрытое воспаленной коростой лицо выглядело чудовищной маской, несмотря на то что его бороду и волосы укоротили.

— Вы совсем забросили свое лечение, Юстас, — произнесла саксонка, выбирая, что бы взять из расставленных на столе яств.

Юстас заметил ее взгляд, сделал знак кравчему, и тот налил и придвинул Милдрэд большой кубок. Она покорно отпила из него. В конце концов, ей лучше напиться и тогда легче будет выполнить то, на что она решилась.

Она взяла со стола яблоко, стала очищать его маленьким серебряным ножом. Кожура сползала с плода тонкой стружкой, и Милдрэд сосредоточилась на этом занятии, чтобы не слышать пьяный бред принца. А он говорил, что намерен уже завтра забрать из крипты мощи святого сакса Эдмунда, что отправит их под охраной в Булонь или Фландрию, может, даже в Шотландию, ибо любой из правителей заплатит за них столько, что он… Милдрэд были противны его рассуждения, неприятно слушать его планы, что-де он тут, в Денло, создаст свое королевство, где будет от всех независим, что станет править здесь, как некогда правил Гутрум, и что плевать ему на всех. А Милдрэд он сделает своей королевой, и она сколько заблагорассудится сможет покровительствовать жителям этого болотного фенленда — как саксам, так и потомкам датчан, — всем, кому пожелает.

Милдрэд разрезала очищенное яблоко и съела дольку. Юстас неотрывно смотрел, как она кладет яблоко в рот, как движутся ее губы, как прокатился комочек под кожей на горле. Проклятие, он все еще желал эту женщину! Он презирал ее за то, что она сделала, но одновременно сгорал от желания касаться ее, чувствовать ее, знать, что она ему принадлежит! И он стал говорить, что готов все ей простить, что все еще любит ее, что на все готов ради нее…

Милдрэд повернула к нему свое бледное надменное лицо.

— Может, вы тогда послушаете меня и оставите мощи святого Эдмунда в Денло? Если вы надумали тут воцариться, то зачем вам порочить свое имя разорением аббатства?

Уголки рта принца дернулись.

— Саксонское аббатство. Гм. Эти свиньи уверяют, что святой Эдмунд — покровитель Англии. Может, поэтому в этой стране нет покоя, раз ее защищает святой, который проиграл банде пришедших из-за моря викингов. Как можно поклоняться тому, кто проиграл?

Сидевший неподалеку Хорса слышал эти слова и сильно вздрогнул. Залпом опорожнил кубок и поглядел на своего благодетеля принца отнюдь не ласковым взором.

Юстас этого не заметил. Он смотрел только на Милдрэд. И опять стал повторять, что любит ее, что хочет вернуть те времена, когда она была покорна, когда слыла его датской женой и все ее почитали, считая их парой. И он еще не забыл, как однажды она раскинулась под ним и всхлипнула, кусая губы. О, она еще получит наслаждение в его объятиях.

Милдрэд резко отшвырнула яблоко, так ей стало дурно. Но Юстас только смеялся.

— Что скажешь, моя красавица, когда я надену на твою хорошенькую голову корону правительницы Денло?

Она пожала плечами.

— Ничего.

Юстас перестал улыбаться.

— Тяжелая штука — это твое «ничего». Я получаю его, как увесистый булыжник.

— Ну и что? Этот булыжник не причиняет тебе вреда, Юстас. Иначе ты давно был бы забит камнями за все свои прегрешения, как велит Ветхий Завет.

Юстас рассмеялся, пнул локтем Геривея, сидевшего по другую сторону от него.

— Видишь, какая она у меня? Мне никогда не бывает с ней скучно.

Все-таки он был слишком пьян. Опять стал говорить о своей любви. Некогда Милдрэд, истерзанная и во всем отчаявшаяся, поддалась на эти признания. Теперь же содрогалась, слушая, что скорее луна посинеет от холода, чем он ее отпустит, что второе пришествие настанет скорее, чем Милдрэд удастся ускользнуть от него.

— Как ты бесконечно скучен, Юстас, — не выдержала Милдрэд. — Ты скучен, а я пришла на пир, чтобы развлечься. Но какое же тут веселье? Где танцы? Где музыка? Где изысканные трубадуры, каких я могла бы послушать?

Она обвела рукой зал, где, пошатываясь, бродили пьяные рыцари, визжали растрепанные девки, музыка на хорах звучала вразнобой и ее почти не было слышно, а в дальнем конце какой-то фигляр давал представление с собачкой: собачка кидала мячи своему хозяину, а затем забирала их у него под громкий хохот обступивших их вояк и шлюх.

— Танцы? — хмыкнул Юстас. — Милдрэд, ты же знаешь, что я не люблю их. Но когда-то с тобой…

— Мне надоело, что ты все время напоминаешь о нашей первой встрече. Или не расслышал, что я сказала? Я хочу изысканных песен.

Юстас подчинился, крикнул в зал, что желает, чтобы его даму потешили пением. Во всеобщем шуме его даже не сразу услышали, Юстас стал стучать кубком по столу, но тут и впрямь перед столом появился трубадур.

Милдрэд так и не поняла, что взволновало ее в его облике, но почему-то не могла отвести от него глаз. То, как он подходил, как двигался, как устраивал на плече ремень лютни… Она почувствовала смятение, сама не зная отчего. Она не видела его лица, скрытого под капюшоном, трубадур не поднимал головы, но когда зазвучала музыка… О Небо! Она узнала эту мелодию! И узнала голос, который запел:

Дурак полюбил королеву,

Влюбился без памяти шут.

И душу — стыдливую деву —

Послал к королеве на суд.

Вся в синем, струящемся, длинном,

Пошла к королеве она,

Приникла к тяжелым гардинам,

Вздыхала всю ночь у окна.

Звучала прекрасная мелодия, струны звенели и переливались, и даже шум в зале как будто стал стихать.

Артур все еще не решался поднять на Милдрэд глаза. Он понимал, что открываться после всего, что он узнал о ней, весьма опасно. Ведь у него было совсем иное дело, ему следовало захватить Юстаса, а не выступать перед Милдрэд. Но он не сдержался. Ему во что бы то ни стало хотелось понять, какова она теперь, стоила ли того, чтобы он позабыл все, что о ней говорили и что разъединяло их.

Когда Милдрэд только появилась в зале, они с Рисом развлекали солдат Юстаса, а Метью в черной бенедиктинской сутане проник в аббатство и искал, с кем бы из монастырской братии потолковать. Причем Метью строго-настрого велел им не привлекать к себе внимания, тем более что в зале был и Геривей Бритто, который мог их узнать. Но сейчас, когда Геривей вгрызался в олений окорок и его больше ничего не волновало, когда Юстас льнул к саксонке, а она… Она была так спокойна.

Артур пел:

Спала королева в алькове,

А чуть потревожили сон —

Нахмурила строгие брови

И выгнала нежную вон.

И сердце свое упросил он

Отправиться к ней поскорей;

Все в красном, кричащем, красивом,

Запело оно у дверей.

Запело и в спальню влетело,

И песня прекрасна была;

Она ж, чуть его разглядела,

Смахнула посла со стола.

Артур не смотрел на нее, хотя понимал, что она должна узнать, кто перед ней. И как она поступит? Для Артура это было неимоверно важно, важнее всего в мире… даже важнее свободы и жизни, которой он мог лишиться, если его Милдрэд… уже не его. Поначалу она такой и казалась — невозмутимо восседающая среди окружающего ее бесчинства, великолепная и горделивая, словно выходки этих разбойников были ей привычны и совсем не трогали. И Артур даже не думал открываться ей, пока не обратил внимание на то, что, несмотря на заигрывания Юстаса, они оба выглядели несчастными. Милдрэд, хотя и слушала принца, когда он что-то говорил ей, время от времени вырывала у него руку и, казалось, с трудом терпела его. И это давало Артуру надежду. Нет, его далекий свет, его любимая не такая, как эта нарядная леди в венце, спокойно и равнодушно взирающая на окружающих.

Но, чтобы убедиться в этом, ему надо было предстать перед ней.

«Остался колпак с бубенцами,

Отдам его ей — и умру!»

Задумал — и сделал: но даме

Пришлась мишура ко двору.

Дурацкий колпак примеряет,

К устам прижимает, к груди,

Сама от любви умирает,

Сама умоляет: «Приди!»

Он все же осмелился поднять голову, взглянул на нее из-под капюшона.

Милдрэд узнала его еще раньше. Артур! Это был ее Артур! Но уже… не ее. Она вспомнила, что он женился на другой и уехал в Уэльс. Что же он делает тут? Почему так смотрит на нее? Как он посмел!

Были еще какие-то смутные мысли: почему Артур опять стал трубадуром? Почему приехал сюда? Она даже отметила, как он изменился, возмужал, отметила, что его подбородок покрывает щетина, но глаза… все те же, нежные, полные любви. Которой, впрочем, и не было. Одно сплошное притворство.

Милдрэд заставила себя опомниться. Во рту у нее пересохло, и она сделала глоток вина. Заметила, как дрожит ее рука. А сердце стучит так, что, казалось, его грохот могут услышать и иные. О, ей следовало держаться. Ибо если Юстас что-то заподозрит… О нет! Что бы там ни было, она не желала, чтобы на Артура пало подозрение. Независимо от того, зачем он тут.

И все же Милдрэд не выдержала. Опасаясь, что не совладает с собой, она собрала волю в кулак и поднялась. Юстас что-то сказал, но она не расслышала. В ушах ее гудело, когда она спешно шла вдоль ряда столов. Почти бежала и все же слышала голос Артура:

Окошко и дверь распахнула,

Посланцев любви призвала,

Одно в ярко-красном шагнуло,

Другая вся в синем вошла.

Сверчками они стрекотали

У губ королевы, у ног:

И волосы — цвета печали.

И очи — увядший венок [92].

Артур закончил петь, сыграл последний аккорд и поклонился.

Юстас крикнул сверху:

— Убирайся! Твое исполнение не понравилось моей леди, если она ушла.

Артур стал отступать, пряча лицо под капюшоном. Уйти сейчас было самым лучшим, ибо он был на пределе сил. А еще надеялся, что сможет догнать Милдрэд. Ведь теперь она знала, что он тут. И если для нее их прошлое что-то значило… Он отчаянно надеялся, что этот рябой принц не заглушил в ней их большой и светлой любви.

Но Милдрэд нигде не было. Молодой человек вышел во двор, освещенный ярким лунным сиянием. Ему хотелось выкрикнуть ее имя, хотелось кинуться на ее зов. Но только какие-то подвыпившие солдаты бродили по двору, и кого-то мучительно выворачивало в фонтан.

Артур предпочел не привлекать к себе внимания и вернулся под тень дворцовой галереи, где на него почти сразу налетел разъяренный Рис.

— Ты с ума сошел, парень! Забыл, что говорил нам Метью? Ни под каким видом не выказывать себя. Ох, не зря он сомневался, зная, что тут эта саксонка. Вот и теперь…

Он умолк, когда мимо них прошел Хорса, стал подниматься наверх. Рис подхватил на руки Гро и потащил Артура прочь. Вскоре они увидели спешащего им навстречу Метью.

Рис кинулся к нему, хотел пожаловаться, но Метью удержал его жестом.

— Быстро идите за мной, — сказал он, увлекая приятелей куда-то вглубь строений аббатства. — Я не смог пробиться к настоятелю, он хворает, зато сумел выйти на приора Огдинга. Мы с ним потолковали, я открылся, кто нас послал и зачем, и он готов нам помочь. К тому же он такое мне поведал!.. Оказывается, этот рябой принц хочет забрать из аббатства мощи святого Эдмунда! Силы небесные! Слыхано ли такое! Поэтому приор готов на все, только бы помешать свершиться этому злодеянию. Сейчас он ждет нас в боковом приделе храма, где мы сможем все обсудить.

Метью был возбужден, но резко остановился, когда Рис сообщил, как повел себя Артур. Монах с размаху пнул Артура, причем с такой силой, что тот отлетел к колонне галереи, едва не выронив лютню. Но не возмутился.

— Идем к этому приору, — сказал он, потирая ушибленное плечо. — Да, согласен, это было глупо с моей стороны. Но теперь — только дело. И если мы схватим Юстаса…

Он не добавил, что тогда он сможет наконец переговорить с Милдрэд. Для Артура это казалось даже важнее плана захвата лишенного наследства и, похоже, вконец обезумевшего принца.

Глава 21

Их ночной разговор с приором не занял много времени, и вскоре посланцев графа Честера провели внутренними переходами аббатства, показав, как можно выйти через часовню к монастырскому кладбищу. С ними Сент-Эдмундс покинули несколько монахов, которым поручили оповестить жителей Бери-Сент о намерениях принца относительно мощей, а также разнести эту весть по всем близлежащим манорам и усадьбам. Еще они условились, что наутро, до того как рассветет, Артур и его люди вернутся этим же путем, минуя кладбище, причем будут во всеоружии и, когда придет время, постараются захватить и пленить Юстаса.

Этот план, несколько сумбурный, предложил сам приор Огдинг. Прихожане и окрестные жители явятся в обитель, чтобы помешать увезти святого, а если к их просьбам не прислушаются, то наступит черед вмешаться отряду Артура. Приор все же надеялся, что до столкновения не дойдет и Юстас не осмелится пойти против воли верующих, но Метью, Рис и Артур при этом только переглянулись, и их взгляды выражали сомнение. Уж лучше бы Огдинг не мешал им самим проникнуть в обитель и захватить пьяного принца. Однако приор упорствовал, и они вынуждены были принять его план. В конце концов, если что-то не сладится, им себя не придется винить. А пока что до самого рассвета они обговаривали со своими воинами предстоящую схватку, потом вместе с монахами ходили по темным улочкам города и объясняли верующим, как важно собраться в нужное время во дворе перед собором и не позволить увезти мощи святого Эдмунда.

Город Бери-Сент-Эдмундс насчитывал несколько тысяч жителей, но народу здесь всегда было больше из-за постоянного притока паломников. И хотя после беспорядков, учиненных людьми принца, многие предпочли уехать, все же тут оставалось еще достаточно искренне верующих, и они согласились прийти в аббатство после службы шестого часа [93]. Приор Огдинг справедливо заметил, что после устроенной в аббатстве шумной пирушки вояки Юстаса вряд ли будут в состоянии тронуться с мощами в путь раньше, а без них принц не решится переправлять столь ценную реликвию. Другое дело, что многие из приспешников принца расположились на постоялых дворах вокруг аббатства, и это волновало Огдинга, поэтому он предупредил своих людей, чтобы они действовали осторожно и не приближались к ним. Бери-Сент-Эдмундс был типичным средневековым городом, здесь не было старой, еще римской планировки улиц, как в Винчестере или Глочестере, но для данного дела это оказалось даже удобно: посланцы приора тайно сновали в ночи среди лабиринта улочек и переулков, стараясь не приближаться к занимавшему центральную часть города аббатству с собором, и успели управиться до того, как рассвело. Они же проводили воинов Артура де Шампера обратно в монастырь кружным путем.

Когда стало светать и в соборе запели полагающийся утренний канун, вооруженные люди Артура уже находились в аббатстве, дожидаясь условленного часа в дальних строениях монастыря — лазарете, кухне, часовнях, куда обычно мирянам был запрещен доступ и куда не заходили вояки Юстаса. Здесь воины могли позволить себе отдохнуть, что большинство и сделало, многие даже заснули, накрывшись плащами. Артур же не мог спать. Он все еще был под впечатлением встречи с Милдрэд, испытывал лихорадочное напряжение, поэтому, оставив своих людей, отправился в малый клуатр [94], где уселся в нише окружавшей дворик галереи и глубоко задумался.

Он вновь и вновь вспоминал, как Милдрэд вошла в пиршественный зал, как холодно и отчужденно держалась с Юстасом. Такое поведение вселяло в Артура надежду. Но Генрих сказал, что Милдрэд требовала у Юстаса развода, чтобы самой стать супругой наследника трона. Метью и Рис уверяли, что она жила в лондонском Тауэре в роскоши и почете и даже завела любовную интрижку со вдовым королем. Как же все это не походило на ту ясную, исполненную достоинства и веры в людей девушку, какую он некогда знал! Но вчера он увидел, как она совершенно спокойно смотрела на полупьяных людей Юстаса, как позволяла принцу нашептывать себе на ушко любезности, как терпела это…

И все же Артур не хотел думать, что Милдрэд стала корыстной и расчетливой интриганкой. Что ей Юстас? И почему она покинула пир, едва узнала Артура? Почему не подождала, когда он кинулся за ней? Не пожелала общаться? Но и не выдала его. Хотя… Она ведь ничего не знает о нем. Или знает?

Артур чувствовал, что при мысли о саксонке его сердце словно резали ножом. Ему было больно и плохо. Он терялся в догадках. Нужен ли он Милдрэд? Он ведь рисковал, открывшись ей, и рассчитывал хоть на какой-то отклик в ее глазах. Милдрэд должна понять, что он рядом, что он не оставит ее. Артур и на похищение принца решился только потому, что надеялся освободить свою кошечку. И он это сделает! Вот тогда он и поговорит с Милдрэд, заставит ее признаться, как вышло, что она отказалась от их прошлого, забыла его и стала жить с убийцей своей родни, родила ему сына. Ибо что бы ни говорили ему о Милдрэд Гронвудской, Артур продолжал надеяться, что она жертва. И если она по-прежнему испытывает какие-то чувства к нему, они будут вместе вопреки всем королям и принцам, вопреки всем законам — божеским и человеческим. Он не позволит им больше расстаться!

Со стороны собора доносилось пение Agnus Dei [95]. Уже совсем рассвело, а значит, шла служба третьего часа [96]. Артур под эти звуки начал даже подремывать. Он почти заснул, но очнулся, услышав рядом шлепанье сандалий по плитам. Это оказался один из послушников, принесший Артуру ломоть свежего хлеба и пиво. В аббатстве Святого Эдмунда варили прославленное на всю Восточную Англию темное пиво, но Артур отказался от него. Им предстояла схватка, а в таком случае лучше оставаться голодным. И куда больше его заинтересовали сведения послушника, что люди Юстаса приходят в себя с трудом, и, возможно, их ожидание будет долгим, хотя принц уже побывал в крипте, оглядел ковчег с мощами и даже забрал с хозяйственного двора подводу, на которой намеревается вести ценный груз.

Артуру опять пришлось ждать. Порой мимо проходили монахи, они выглядели озабоченными, на Артура поглядывали почти с мольбой, благословляли его. Потом они уходили, и он вновь сидел в тишине, думал о том, что их ждет, размышлял о Милдрэд.

В какой-то миг он заметил ребенка. Тот появился из внутренних помещений, совсем кроха, но в длинном одеянии монастырского воспитанника и босой. Артур некогда сам воспитывался в обители и сейчас, глядя, как ребенок семенит босыми ножками по плитам галереи, невольно умилился. Мальчик приближался, не замечая наблюдавшего за ним из стенной ниши рыцаря. Рыжеватые волосы ребенка были растрепаны, он смотрел под ноги и бежал так уверенно, будто точно знал, куда направляется. Но, видимо, это было не так, малыш остановился, стал растерянно озираться, пока не засмотрелся на колонны галереи. Они были разной формы — витые, как свечи, в виде черепицы, прорезанные продольными выемками или зубцами. Их капители украшала резьба в виде парящих, раскинувших крылья птиц, а цоколи имели самую разнообразную, порой просто фантастическую форму. Это была мáстерская резьба по камню, но, на взгляд Артура, несколько перегружавшая строгий ряд колонн и даже аляповатая. А вот малышу это, похоже, нравилось, он разглядывал каменные изваяния, переходя от одной колонны к другой, пока не замер. Вероятно, его что-то напугало, глаза его расширились, он отступил, прижал маленькие ручки к лицу и заплакал.

Артур, помедлив, подошел к нему. Ребенок никак не отреагировал на его появление, продолжал глядеть на цоколь колонны и всхлипывать, заливаясь слезами. Когда Артур посмотрел, что его напугало, он только покачал головой. Ибо цоколь был выполнен в виде оскаленного волка с острыми зубами и выпученными глазами, а у его расставленных лап была изображена отрубленная голова в короне. Местный резчик по камню старательно выполнил изваяние, и в тени под сводом галереи волк и впрямь напоминал страшное чудовище. И это, судя по всему, напугало малыша больше, чем отсеченная голова короля-мученика.

— Эй, парень, перестань. — Артур опустился подле ребенка на корточки. — Я ведь с тобой. А волки всегда пугаются, когда появляется рыцарь с мечом.

Малыш перестал всхлипывать и повернулся к Артуру. Он был большеголовый и круглолицый, с серыми глазами, слегка оттянутыми к вискам, и широким, чуть заостряющимся книзу подбородком. Странно, но Артуру показалось нечто знакомое в его облике. Однако он не стал раздумывать на этот счет и принялся объяснять ребенку, что на вид этот волк, конечно, страшный, но на самом деле он очень добрый. Есть старая сказка, как этот волк нашел голову убитого злыми людьми короля и оберегал ее. Поэтому он и скалится, чтобы никто не забрал у него находку. Но когда придут монахи, он уйдет и позволит им ее забрать. Так что бояться не нужно. Да и вообще, этот волк с огромными зубами каменный. Поэтому его можно даже погладить, вот тут, по животику. Что Артур и сделал.

Ребенок слушал, потом улыбнулся и тоже погладил каменное изваяние. У него была такая улыбка… Тут Артур и сам засмеялся, когда малыш вскарабкался ему на колено. Как же доверчивы дети! Но на покрытом кольчугой колене малышу, наверное, неудобно, подумалось Артуру, и он поднял его на руки, стал внимательно рассматривать.

— Тебя как зовут?

— Принц Вилли. Я искал маму.

Артур вздрогнул. Но тут в галерее появился худой длиннолицый монах и поспешил к ним.

— Ох, Вилли… — Он протянул руки к мальчику, но малыш не хотел отпускать рыцаря и даже надул губки, когда монах его забрал. — Беда с этим ребенком. Он все время пытается сбежать и ищет матушку. Но что мы можем поделать, если она сама отказалась от него, отдав нам. И, прости Господи, может, эта леди и права, если учитывать, какой безбожник его отец.

— Вы говорите о принце Юстасе и… — Артур набрал в грудь воздуха, — и о Милдрэд Гронвудской?

— О них, сэр. Миледи мало интересовалась этим ребенком, он вечно жил на попечении нянек, но теперь, когда Юстас привез Вилли сюда, в ней, похоже, проснулись материнские чувства. Но, судя по всему, ненадолго, если она предпочла, чтобы ее сына воспитывали монахи нашей обители.

— Так она не любит этого славного малыша?

— Как вам сказать. Я видел, как она смотрит на него, — в этом взгляде были любовь и забота. Но я же сказал, что его отец — чудовище, и мальчику воистину лучше будет у нас. Идем, Вилли.

Он уже развернулся, когда Артур неожиданно заградил им путь. Смотрел на мальчика, потом протянул к нему руки.

— Пойдешь ко мне, Вилли?

Тот сразу протянул ручонки, просиял. А Артур едва не выронил его, когда брал. Смотрел на ребенка не отрываясь.

Улыбка мальчика… Она так меняла его, и он становился неимоверно похож на… Генриха Плантагенета. Как такое возможно? Какие-то дальние родственные связи потомков Вильгельма Завоевателя? Мать Генриха была внучкой короля Вильгельма и кузиной короля Стефана, тоже внука Завоевателя по женской линии. Так что Генрих и Юстас были троюродными братьями. И все же такое сходство?..

Малыш продолжал улыбаться, и Артур вдруг понял, кого он ему напоминает. Императрицу Матильду, которую тоже так меняла улыбка. Он был похож на мать Генриха Плантагенета… и мать самого Артура!

Молодой человек с трудом проглотил ком в горле.

— Сколько ему лет? Когда он родился?

— О, это мне доподлинно известно. Леди Милдрэд говорила, что Вилли родился в день памяти блаженного Папы Римского Аникета, семнадцатого апреля два года назад. А еще она сказала, что он родился недоношенным, но вполне крупным, чтобы…

Но Артур уже не слушал. Его поразила собственная догадка, и он стал подсчитывать в уме, потом даже принялся загибать пальцы. О, он хорошо помнил, когда в Гронвуд-Кастле была большая ярмарка и они с Милдрэд уехали в Тауэр-Вейк, а оттуда поплыли на празднование дня Тела Господня в монастырь Святой Хильды, — это было восемнадцатого июля. Но прибыли они туда только под вечер, а весь тот дождливый и сияющий день провели в охотничьем домике в фенах. Это было одно из самых сладких воспоминаний Артура, ибо там Милдрэд стала его женщиной. А через девять месяцев родила сына, который поразительно похож на мать Артура Матильду Анжуйскую!

Артуру вдруг захотелось кричать, но вместо этого он высоко поднял Вилли и несколько раз подкинул. Малыш пришел в восторг и радостно засмеялся. Господи, как же он был похож на Матильду! Артур тоже засмеялся, потом схватил сына — в этом он уже не сомневался! — обнял, прижал к себе и пошел не ведая куда. Монах сзади окликнул их, но Артур шагал по галерее не останавливаясь, свернул на углу и, продолжая двигаться, пересек по периметру весь дворик и все с той же ошалело счастливой улыбкой вышел к растерянно ожидавшему монаху.

— Сэр, что с вами? Вы добрый человек, раз так радуетесь ребенку, но смею напомнить…

О да, Артуру надо взять себя в руки, вспомнить, что ему предстоит, но радость его была так огромна, что он несколько минут просто стоял, закрыв глаза и прижимая к себе Вилли. Своего сына! И пусть кто-то при нем еще посмеет сказать, что этот чудесный малыш — порождение чудовищного Юстаса!

— Одну минуту, святой отец, — сказал он, когда бенедиктинец все же собирался унести мальчика. При этом он торопливо стал тянуть ворот кольчужного оплечья, достал блестящий крестик на тонком шнуре и надел его на ребенка. — Пусть это всегда будет с ним. А если кто спросит, говорите, что это ему дал отец. Слышите? И никогда больше не упоминайте при нем о Юстасе!

Монах, уходя, все время оторопело оглядывался, а Артур смотрел на мальчика, который сначала с интересом рассматривал блестящий крестик, потом поднял голову, увидел, что рыцарь остался позади, и вдруг протянул к нему руки и заплакал, стал вырываться.

Но монах свернул за угол, и тоненький плач Вилли вскоре стих, поглощенный толстыми стенами монастыря. У Артура защемило сердце. Он прижался лбом к холодной каменной стене и закрыл глаза. Постояв так некоторое время, вновь открыл их. Он понял, в каком аду жила все это время Милдрэд, если даже не поняла, что ее сын не ребенок Юстаса.

Мимо шел знакомый послушник, и Артур окликнул его. Пусть принесет пива! Ибо Артуру есть за что выпить. За своего сына! И за мать ребенка, которую он больше не намеревался оставлять жертвой чудовища!

Но для этого еще надо было пленить самого жестокосердного Юстаса. Артур пошел к своим людям, сказал, что вскоре их вынужденный отдых в монастыре должен окончиться, и велел готовиться, проверить оружие и амуницию. Когда он заметил, что Рис с Метью тоже стали облачаться, остановил их.

— Тут и без вас есть кому сражаться. Я не сомневаюсь в вашей отваге и сноровке, но хочу попросить… Здесь есть мальчик, монахи считают, что он сын Юстаса. Но это мой сын, и, что бы ни случилось со мной, вы должны позаботиться об этом малыше. Его зовут Вильям, он рыженький. Постарайтесь увезти его из аббатства, не хочу, чтобы его судьбой распоряжался этот выродок принц. Справитесь? Впрочем, я знаю, что могу на вас положиться.

Он не стал дожидаться от потрясенных друзей вопросов, ибо уже пришло время обговорить со своими людьми детали захвата Юстаса. Итак, едва появится посланец от приора, они последуют за ним через южный проход собора, откуда обычно из обители выходят на службу бенедиктинцы. В соборе они незаметно, прячась за колоннами, проскользнут вдоль длинного нефа и нападут на людей Юстаса, появившись из-за их спин из главных ворот собора, откуда те менее всего ждут опасности. На их стороне будет внезапность, однако стычки им, похоже, не избежать. Воины принца — настоящая свора головорезов, опытных и умеющих драться. К тому же их гораздо больше. Поэтому задача людей Артура — прорваться к принцу и пленить его. Схватив Юстаса, они могут сделать его своим заложником и принудят его людей к повиновению. Но главное — чтобы они держались все вместе, следили за противниками и не упускали Юстаса из виду, пока он не окажется в их руках. И да поможет им Бог!

На словах все выходило понятно и ясно. Но на деле складывалось не так, как было задумано. Сначала, когда они уже были готовы выступить, за ними никто не пришел и ожидание затянулось. А ведь уже отзвонили колокола, да и со стороны двора аббатства доносился какой-то шум. Метью, все еще остававшийся в своей темной бенедиктинской сутане, вызвался пойти и узнать, в чем дело. Вскоре он вернулся и сказал, что лучше пока и впрямь обождать. Приор Огдинг все еще рассчитывает уговорить Юстаса, ибо к собору сошлось множество людей — горожан Бери-Сент-Эдмундса, паломников и жителей со всей округи. Они заполонили все пространство перед собором и требуют, чтобы принц оставил святую реликвию на месте. Артур такого не ожидал: он просто хотел, чтобы местные жители отвлекли принца, когда появятся его люди. Судя по всему, ничего подобного не ожидали ни Огдинг, ни Юстас. Приор теперь указывал на волю верующих, а Юстас требовал, чтобы собравшиеся разошлись, но те стали плотной стеной и клялись, что не отступят и не позволят людям принца выехать с мощами, даже помешают тем вывести из конюшни лошадей.

— Похоже, они плохо знают, с кем связались, — подытожил свой рассказ Метью.

И был прав. Ибо почти три часа переговоров и споров окончились тем, что Юстас потерял терпение и приказал солдатам разогнать толпу. Но сделать это оказалось непросто. Жители Восточной Англии отличались своим свободолюбием, решение принца лишить аббатство популярного святого их разгневало, поэтому многие из них пришли вооруженными, и, когда люди принца стали теснить толпу, в них полетели камни и стрелы, произошла настоящая потасовка, пролилась кровь.

Артур понял, что что-то случилось, когда шум во дворе заметно усилился, затем сменился многоголосым ревом. А тут еще и колокол стал гудеть набатом.

— Думаю, пора вмешаться. — И он махнул рукой своим воинам.

Молча и быстро, как стая теней, люди Артура кинулись вперед. Повстречавшиеся им на пути взволнованные монахи спешно расступались, выкрикивая, что во дворе аббатства невесть что творится. Артур и сам это понял, когда миновал длинный сумеречный проход собора и выскочил на паперть. Перед ним бурлил настоящий водоворот из тел, вскинутого оружия, метущихся рук; он увидел, как местные парируют выпады клинков солдат принца сплетенными из ивняка щитами, нападают со своими вилами и пиками, со всех сторон летят камни и стрелы, и Артуру тут же пришлось поднять щит, в который впилась стрела, ибо его воинов приняли за подоспевшую к принцу подмогу.

Артур глянул из-за щита, пытаясь понять, где в этой мешанине сам принц.

— Живо прорывайтесь к фонтану! Юстас там! — Он указал мечом, но не успел сбежать со ступеней, потому что на него наскочили вооруженные охранники принца. Пришлось отбиваться.

Воины Юстаса скорее, чем кто-либо, поняли, что появившиеся из собора воины не из их отряда. И хотя на людях Артура не было никаких отличительных знаков — все в схожих кольчугах, куртках и шишаках — и их можно было спутать с солдатами Юстаса, в бою опытные воины сразу отличали своих от чужаков. И они схлестнулись с ними с такой же яростью, с какой только что бились с вооруженными вилами и кольями местными жителями.

— Пробивайтесь к Юстасу! — пытался докричаться до своих Артур, разя одной рукой, а второй успевая подставлять щит под колющие и режущие удары солдат принца.

Все вокруг бурлило от беспрестанного движения: сталкивались тела, мелькали искаженные лица, взмывали руки с зажатым оружием, сшибались щиты. Битва разгоралась нешуточная, но бестолковая; в тесноте двора солдаты мешали друг другу, и многие из них вынуждены были бездействовать: спины товарищей не давали им дотянуться до противника. А у ворот, между аббатскими строениями, вообще произошла настоящая давка, ибо прибывшие молить принца мирные жители толпой кинулись к проходу, там образовался затор, слышались истеричные крики женщин, стоны, мольбы о помощи.

Артур прорывался к фонтану, где бился в гуще своих людей принц Юстас. Он не успел надеть кольчужный капюшон, и по его виску текла кровь, но сражался он отчаянно. Артур устремился к нему, однако его оттеснили, пришлось отступить, и он неожиданно оказался в стороне от своих людей и теперь отбивался сразу от двух наскочивших на него воинов. Принял удар на щит, увернулся от идущего сбоку удара и лягнул нападавшего с другой стороны. Артура выручили его длинные ноги, но противник не упал, просто навалился на кого-то сзади, выпрямился и вновь с криком пошел в наступление. При этом он бил сверху вниз, в пах, и Артур лишь чудом отвел этот удар, одновременно сделав выпад вправо, поверх щита, и попал в голову другого врага.

Оглушив ударом по шлему очередного нападавшего, Артур отскочил и, воспользовавшись минутной передышкой, взобрался на цоколь колонны нижней галереи аббатского дворца. Сверху он видел, что большинству его людей все же удалось пробиться к фонтану, они старались окружить Юстаса, но тот показал, что не из тростника его сделали, отбивался отчаянно и даже сам наносил столь ловкие и меткие удары, что люди вокруг него падали, а он крутился вьюном, то отступал, то наседал на противника, раскрыв в яростном крике рот и вытаращив глаза.

Все, смотреть больше было невозможно, снизу уже кто-то замахнулся копьем, Артур подставил щит, но враг ударил так сильно, что пробил его насквозь, поранил ему руку, но и само копье застряло в обшивке. Резко отбросив щит, Артур тем обезоружил противника и мгновенно ударил его сверху по кожаному оплечью. Бил туда, где шея переходит в плечо, так что нанесенный сверху удар разрубил плотное оплечье и вонзился в плоть. Одновременно Артур ударил ногой в лицо кого-то еще и успел укрыться за колонной, по которой так ударили булавой, что полетела каменная крошка, сверкнули искры.

Как ни странно, он узнал нового нападавшего — разглядел его пышные усы, даже насупленные брови под ободом шлема различил. Геривей Бритто. Умелый воин, к тому же вооруженный не мечом, а утыканной шипами булавой — страшным, сокрушительным оружием. Артур же оказался без щита, поэтому скорее готов был сбежать от такого противника, если бы было куда…

Меч гораздо легче булавы, он не выдерживает ее удара, булаву можно только отводить в сторону, что Артур и сделал несколько раз, одновременно уклоняясь то влево, то вправо. Но его спасло то, что в толчее кто-то толкнул Геривея, они почти сшиблись, грудь в грудь, лицо в лицо, разделенные только окованным щитом Геривея. И тут Артур воспользовался преимуществом меча над булавой — меч был более быстр в движении — и молниеносно вскинул руку, вонзив острие прямо в лицо Геривея. Тот охнул, отшатнулся, его лицо оказалось распорото до зубов, но это было хоть и болезненное, но не смертельное ранение. Артур не мог позволить Геривею опомниться и, перехватив меч обеими руками, что есть сил рубанул по этому оскаленному кровавому лицу, почти снеся бывшему графу Уилтширу верхнюю часть головы со шлемом.

Все, он опять был в гуще сражения, пытался пробраться к фонтану, ибо видел, что именно там идет наиболее ожесточенная схватка, видел, что его люди падают один за другим. Более того, он заметил и другое: затор в воротах удалось каким-то образом освободить, люди теперь пятились, прижимались к стенам, спешили укрыться в монастырских строениях, а в ворота из города прорывались вооруженные конники Юстаса.

Против этих не устоять. Артур это понял и крикнул на чеширском в надежде, что кто-то услышит:

— Отступаем! Назад! Так же, как и пришли!

Кто мог его услышать среди криков и звона клинков? Но Артур повторял приказ опять и опять, сам взобрался на ступени храма, с кем-то там схлестнулся, проклиная монахов, какие невесть чего стояли тут на коленях и истово молились, но на деле попросту мешали вбегавшим в собор людям — как местным, так и его воинам. Когда в бой вмешались конники, стало ясно, что битву не выиграть. Артур даже заметил, как кто-то пробился к фонтану, ведя в поводу коня, и принц Юстас взобрался на него, послав вздыбившуюся храпящую лошадь прямо на мельтешащую толпу.

Все же несколько воинов Артура прорвались к своему командиру, вбежали в собор. Артур отбивался от тех, кто пытался гнаться следом, и постепенно отступал. В какой-то момент он получил передышку. И тут увидел то, отчего похолодел. Милдрэд Гронвудская находилась на галерее аббатского дворца и, приникнув к колонне, смотрела на происходящее во дворе. Это было безумно опасно, так как в воздухе еще носились стрелы, но тут рядом с ней появился худой лысый Хорса, схватил и увлек в какую-то дверь.

Это было последнее, что заметил Артур перед тем, как сам кинулся в собор, понесся между огромных колонн к спасительному южному выходу.

Во внутренней галерее он заметил нескольких своих людей.

— Спешите к кладбищу, где наши лошади, и уноситесь прочь!

Сам же он устало припал к колонне клуатра, перевел дыхание. Вроде во внутренних дворах монастыря их никто не преследовал, гул со двора казался отдаленным. Может, это от усталости? Артур словно оглох и различал только громкий стук собственного сердца. И только тут заметил, что по его левой руке струйкой течет кровь. Ранее он не обращал на это внимания, но теперь понял, что в горячке боя потерял много крови и вот-вот свалится без памяти.

Похоже, об этом подумал и возникший сбоку монах. Сказал, что рыцаря как можно скорее надо перевязать, и повел его за собой. Хорошо, что не торопил его, ибо Артур сейчас не мог бежать — сильно кружилась голова.

Длинное лицо поддерживающего его бенедиктинца показалось смутно знакомым. Ах да, этот тот брат, который унес Вилли. Артур подумал, как вовремя он наказал своим друзьям позаботиться о мальчике. Ведь теперь, когда задуманное не удалось, Юстас по-прежнему оставался в силе, а значит, Артур так и не помог своей любимой и сыну.

Бенедиктинец по пути говорил, что теперь Юстас может заподозрить монахов в пособничестве чужакам и обитель наверняка обыщут. Поэтому единственное, где он сможет укрыть раненого рыцаря, это карцер. Артур невольно усмехнулся. Конечно же, карцер: деревянный сруб в дальних дворах монастыря, куда сажают провинившихся монахов и послушников. Наверное, все карцеры одинаковы, хотя последний раз он сидел в таком еще подростком в шрусберийском аббатстве.

Проводивший его брат-лекарь Леофстан оказался заботливым малым: он улучал каждую свободную минуту, чтобы посетить своего невольного пленника, умело делал ему перевязку, приносил перекусить, а между делом рассказывал новости. Когда битва во дворе окончилась, монахи принялись соборовать и готовить к погребению убитых, относили в лазарет раненых. Юстас пока не трогает братьев, хотя на приора Огдинга так поглядывает, что остается удивляться, откуда у того берется мужество, чтобы еще ставить принцу условия. Но он тверд и сумел настоять на своем: мощи святого не тронут. Огдинг объяснил принцу, что тому не следует пытаться покинуть стены аббатства: у него столько врагов в округе, что он не сможет уехать отсюда ни с мощами, ни без них. К тому же Юстас ранен, многие его люди погибли, в том числе ближайший поверенный принца, граф Уилтшир. Но одно неплохо: теперь даже равнодушные ранее к бедам аббатства Сент-Эдмундса примасы из соседних епископств не оставят подобное бесчинство без наказания, вскоре сюда прибудут их приверженцы, не исключено, что с войсками, и, возможно, даже сам король Стефан вмешается, а если не он, то уж Генрих Плантагенет точно. К ним обоим уже посланы гонцы, и…

— Послушайте, брат, — перебил его Артур. — Я уже достаточно передохнул, а вы должны понимать, что мое пребывание тут небезопасно, да и вам может принести неприятности. Может, вы все-таки поспособствуете, чтобы я покинул аббатство? К примеру… проводите меня через покои аббатского дворца.

Брат Леофстан какое-то время размышлял.

— Да, пожалуй, через дворец вы сможете выбраться. Хотя вокруг поставлена охрана, во дворце много слуг-мирян… И если вы сумеете смешаться с ними и пройдете к выводящим на мельничную запруду окнам… Вы умеете плавать?

Артур кивнул. Но на деле он думал не столько о побеге, сколько о том, что, попав во дворец, сможет встретиться с Милдрэд. Кто знает, когда еще представится случай, а ему было даже больно думать, что он опять уедет, так и не поняв, что же разъединило их с Милдрэд, почему саксонка сбежала, едва завидев его.

Несмотря на напряжение, а может, из-за того, что он потерял много крови, Артур даже выспался в карцере, пока Леофстан отсутствовал. Тот пришел, когда уже совсем стемнело, и, разбудив рыцаря, передал ему сверток с одеждой. Это была довольно поношенная и даже запачканная кровью туника — похоже, брат-лекарь снял ее с кого-то из убитых людей принца, ибо на ней был его герб — распростерший крылья черный ястреб.

— Как вы себя чувствуете? Дайте взглянуть на рану. Ну, вроде все в порядке. Сейчас мы выйдем и я провожу вас во дворец аббата. Будьте осторожны, ибо там сейчас Юстас со своими приспешниками. Правда, там и аббат, и немало наших, они совещаются в большом зале, так что вы сможете пройти, смешавшись с людьми принца. И капюшон надвиньте поглубже.

Он стал объяснять, как лучше пробраться, указал, где дверь к пекарне и мельнице. Мельница расположена почти рядом с дворцом, а уж там…

— А где покои леди Милдрэд? — не удержавшись, спросил Артур.

Лицо монаха посуровело, но, поразмыслив, он все же сказал, что на втором этаже дворца, Артур может пройти по верхней галерее, потому что в ее конце тоже есть выход к службам.

Все же Леофстан был славный монах. Он проводил рыцаря через постройки монастыря, указал на нужную дверь и перекрестил напоследок.

Во дворце и впрямь было многолюдно, но все выглядели какими-то подавленными, так что Артуру не составило труда незамеченным пройти по галерее вдоль больших окон зала для пиров и подняться на второй этаж. Здесь он остановился.

Светила большая луна, на пол уходящей вперед галереи от колонн ложились черные тени, протягивались к нескольким выводившим сюда дверям. Обычно тут располагались на постой самые именитые гости аббатства, и каждая дверь была богато украшена, ее обрамляли резные архивольты и встроенные по бокам колонны. За одной из них находилась Милдрэд Гронвудская. Артур стал подходить к каждой из дверей и прислушиваться. Сердце его оглушительно билось, он то замирал и стоял в тишине, то озирался по сторонам.

Он был уже возле третьей двери, когда невдалеке стукнула дверь, и молодой человек вжался в дверную нишу, стараясь укрыться в тени, куда не достигал лунный свет. И вдруг… Его сердце подпрыгнуло, по телу прошла волна дрожи.

Милдрэд была совсем недалеко от него. Он видел, как она стоит у каменной балюстрады галереи между колонн, смотрит на двор перед собором, откуда уже убрали тела, и теперь они были сложены несколькими длинными рядами, подле которых трудились монахи, зашивали при свете факелов в саваны, слышалось их негромкое песнопение. Милдрэд наблюдала за ними, не подозревая, что Артур совсем близко, а он едва не плакал, глядя на ее освещенный луной силуэт, горделиво вскинутую голову, струящуюся белую вуаль, от которой словно исходило сияние… Милдрэд казалась ему столь красивой… почти нереальной. Артур даже подумал, что она сейчас исчезнет, словно мираж, что видеть ее так близко — просто немыслимое счастье. А главное — они тут были совсем одни.

Он шагнул к ней. Милдрэд услышала рядом движение и повернулась. Артур был в наброшенном на лицо капюшоне, но она все равно узнала его. Ее глаза расширились, но она не двинулась с места. Он видел только, как бурно вздымается ее грудь, как лунные блики скользят по драгоценностям. И они оба замерли, стояли не шевелясь и смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих мгновений.

Снизу, из зала, донесся шум, и оба вмиг очнулись. Артур медленно приложил палец к губам, призывая к осторожности. Он двинулся к ней, но она сама бросилась к нему, схватила за руку и увлекла за собой. Но прежде чем закрыть дверь, выглянула наружу. Галерея была пустынной, даже ее страж Хорса куда-то делся. Облегченно переведя дыхание, Милдрэд плотно закрыла дверь, опустила расшитый занавес. И тут же оказалась в объятиях Артура.

— Кошечка моя!

Он подхватил ее, поднял, закружил, счастливо и безумно глядя на нее, не чувствуя боли в пораненной руке, не замечая, что она упирается, стараясь высвободиться. О, она и впрямь пыталась, но руки ее ослабели, и, поддавшись порыву, Милдрэд просто позволила себе обмякнуть в его руках, замереть. Артур наконец опустил ее, стал гладить по голове, прижался щекой к ее щеке, и она, уткнувшись лицом ему в плечо, слушала его прерывистое дыхание.

Они стояли так какое-то время, обо всем забыв, не думая об опасности. Но потом Артур бережно, как святыню, взял ее голову в свои ладони, склонился к ней близко-близко.

— Наконец-то мы вместе! О Небо! Я думал, что не доживу до этого мига!

Она не заметила, что плачет, и он сказал:

— О, не плачь, мой котенок! Моя Милдрэд! Я все сделаю, чтобы освободить тебя. Чтобы ты вновь была со мной. Я тебя не оставлю. Верь мне.

Милдрэд видела его большие горящие глаза — они приближались, становились все больше, и вот это уже не глаза, а темные озера, в которых ей хотелось утонуть. Каким бы это было облегчением!.. И, забывшись, она позволила ему целовать себя. О, она этого хотела! Столько времени ничего не чувствовавшая, будто оледеневшая, она таяла перед ним, слабела… Это было какое-то невероятное колдовство, но она даже не думала сопротивляться, когда он целовал ее.

Это был требовательный поцелуй, и она подчинилась с неожиданной для себя радостью! Ее губы послушно раскрылись, и его язык скользнул к ней в рот, пробуждая давно забытые ощущения. Она как во сне подняла руки и обняла его за шею. Пусть этот миг продлится как можно больше! Она готова умереть за этот миг. А потом…

Это «потом» отрезвило ее. Она вспомнила, как долго верила в его смерть, потом не верила… потом узнала, что он обвенчался с другой.

— Отпусти меня, Артур!

Он тут же разжал объятия, увидел, как она отшатнулась, как стало меняться ее лицо, приняв отчужденное выражение. Только руки еще теребили ожерелья на груди, тряслись, пока не сжали сверкающий нагрудный крест. Милдрэд заставила себя вспомнить, как смотрела на его венчание с Ависой… и почти с облегчением ощутила, что сердце ее вновь превратилось в лед.

Ровным голосом она произнесла:

— Это была всего лишь слабость с моей стороны. Ты прибыл так неожиданно, я просто растерялась и повела себя недопустимо. Но сейчас… Мои женщины помогают бенедиктинцам ухаживать за ранеными, мои стражи заняты с принцем, так что ты сможешь спокойно уйти. Я не выдам тебя. Иди же!

— Я не уйду!

Он сказал это так громко, что Милдрэд вздрогнула и невольно прислушалась.

— Артур, пойми, я не хочу, чтобы тебя застали тут и схватили. Поэтому ради того, что было некогда между нами… ради тех времен, когда я тебе верила… Уходи! Я давно решила, что нас ничего больше не связывает.

Она умолкла, давая повиснуть молчанию. Артур стоял не шевелясь, не спуская с нее взгляда. Его только что источавшее внутренний свет лицо гасло, как гаснет день в сумерках. Только глаза продолжали упрямо сверкать колким светом.

— Это из-за Юстаса? Ты готова оставаться с ним? Ты его… любишь?

— Не мели чушь!

Она была потрясена, что он так думает о ней. Или он пытается повлиять на нее? О, Артур был хитрецом, она не забыла, как когда-то поддалась на его обман. Как поверила в его чувства.

Он откинул капюшон, запустил пальцы рук в волосы, убирая черные пряди со лба. Это движение было так знакомо ей! А еще она увидела, как он чуть поморщился и огладил свою руку над локтем.

— Ты ранен?

Она вспомнила о сегодняшнем побоище перед собором и догадалась, что и Артур мог там быть. Такой, как он, всегда там, где опасность. Спрашивается, почему ему не жилось спокойно в Уэльсе, под крылышком любящей его богатой Ависы?

Она так и спросила: что привело его сюда из Уэльса?

— При чем тут Уэльс? Что ты вообще говоришь, Милдрэд? Если ты не хочешь оставаться с Юстасом, почему не пойдешь со мной? Прямо сейчас. И я уже попросил Риса и Метью позаботиться о Вилли, так что тебя ничто не удерживает. Мы сможем вместе бежать. Ты ведь всегда была такой храброй и, если только захочешь, станешь свободной!

— А если не захочу?

Он замер. Минута тянулась бесконечно долго. Милдрэд смотрела на него холодно и спокойно, потом с равнодушием, разделявшим их подобно стене, произнесла:

— С тех пор как я любила тебя, Артур, прошло достаточно времени. И я на многое посмотрела иначе. И многое забыла. Но, возможно, это и к лучшему? Зачем мне вспоминать, что когда-то у меня была иная жизнь, если все в этой жизни было обманом? И если тот, кого я когда-то имела глупость полюбить, ради которого лгала своим родителям, оказался всего лишь ловким обманщиком? И этот ловкач, едва поняв, что уже не сможет получить меня, быстро обвенчался с другой. С Ависой из Глочестера!

Теперь уже Артур воскликнул:

— Не мели чушь!

Его грудь бурно вздымалась.

— Я не женат на Ависе. Это всего лишь глупость. А на деле я всегда любил только тебя, стремился только к тебе! И я по-прежнему люблю тебя, моя кошечка. Я дорожу тобой не меньше, чем своей бессмертной душой и надеждой на вечное спасение.

Милдрэд вдруг громко всхлипнула, шагнула к нему и так сильно толкнула, что он едва не упал, охнул, схватившись за раненую руку.

Но Милдрэд не чувствовала жалости. Пусть ему будет больно! Так же больно, как и ей, когда она слышит его заведомую ложь.

— Ты негодяй, Артур! Как ты можешь говорить о любви, как можешь уверять, что не женат на Ависе, когда я сама присутствовала на вашем венчании?!

Артур был ошеломлен. Но постепенно стал догадываться. О Пречистая Дева! Так вот почему Милдрэд гонит его и не верит! Она была там! Это ее крик звучал в полутемной церкви, когда он уже был готов надеть обручальное кольцо на руку обманщицы Ависы! Это голос Милдрэд помешал ему совершить роковую ошибку. Однако почему же она не знает, что венчание не состоялось? Что он отказался от Ависы, а потом и его друг тамплиер высказался против этого брачного союза.

И Артур начал говорить. Сказал, что если она была там, то должна знать, что они так и не обвенчались с Ависой. Уж о том, как кричала и ругалась разгневанная куртизанка, Милдрэд должна была знать.

Воцарилась тишина, столь глубокая, что, казалось, оба утонули в ней. И впервые на лице молодой женщины появилась тень сомнения. Глаза ее затуманились, руки задрожали, она вновь затеребила украшения. Затем все же осмелилась спросить: так ли это?

Артур вдруг почувствовал такую сильную усталость, что опустился на ларь у стены и стал рассеянно поглаживать нывшую руку.

— Ты сказала, что многое забыла, Милдрэд. Однако ты не знаешь, как много забыл я. И как долго не мог вспомнить.

Да, ему необходимо ей все поведать. Остальное неважно. Главное, чтобы она поверила и поняла, что с того мгновения, как он пустил ее коня вскачь от преследователей под Гронвудом, очень многое изменилось. Очень многое…

Она слушала. Это была необычная история. Его ранение, пребывание в комтурии Колчестера, болезнь, заключавшаяся в потери памяти. Амнезия — знакомо ли ей такое слово? Ему неприятно говорить об этом, но если раньше Милдрэд не слышала о подобном, то пусть спросит у своих друзей-монахов, они-то наверняка знают. И вот, находясь в полном беспамятстве, решив стать тамплиером, он прибыл в Лондон, где и встретил Авису. И эта хитрая женщина задумала воспользоваться его бедой. Ранее он считал Авису другом, потом… Потом чуть не женился на ней. Но его остановил крик Милдрэд.

Артур старался рассказывать спокойно и подробно, чтобы она поняла и поверила. Ибо есть люди, какие могут подтвердить правоту его слов, подтвердить, что он забыл свое прошлое и решил уехать. Его не было в Англии целых два года. Где он был? В Святой земле. Он почти стал рыцарем-тамплиером. Почти. Ибо было нечто, что не давало ему покоя, вселяя некое губительное беспокойство, заставляя вернуться. Теперь-то он понимает, что это была неосознанная тревога за нее. И постепенно он стал вспоминать свое прошлое, вспомнил Шрусбери, мать Бенедикту, Риса и Метью, свои проделки, свое бродяжничество. Вот поэтому он отказался от почетной службы в ордене Храма и отправился искать свое прошлое. И постепенно, где с подсказки, а где сам, стал вспоминать и узнавать, кто он такой. Узнал даже, что Гай де Шампер был его отцом. Помнит ли Милдрэд Черного Волка, который вдруг решил помочь им? Возможно, Гай раскрылся ее родителям, раз те вдруг согласились на помолвку единственной дочери и сына их друга. И теперь он зовется Артур Фиц Гай — сын Гая. И он наследник родовых владений рода де Шампер. Сама императрица Матильда дала ему подтверждение его прав и обещала поддержку.

Он умолк, переводя дух, и посмотрел на Милдрэд. Она сидела вполоборота к нему, в слабом свете свечей Артур не мог разглядеть ее лица. Но Милдрэд молчала, и он не знал, поверила ли она ему. Конечно, все, что он ей поведал, было слишком невероятным. Но ему было необходимо, чтобы она поняла, что он не мог прийти за ней. Но теперь пришел.

— Милдрэд…

— Тсс…

Она вдруг резко вскинула руку — парчовая подбивка ее широкого рукава сверкнула, как молния. Потом Милдрэд резко схватила его и увлекла за занавесь полога. И тут же в ее дверь постучали.

Из своего укрытия Артур слышал, как она довольно резко говорит Хорсе, что ей не потребуются сегодня ее женщины, что пусть убирается и оставит ее в покое. Потом они прислушивались, как удаляются его шаги, позвякивает сталь кольчуги.

Артур вышел и увидел, что Милдрэд стоит у дверей, прижавшись к ней лбом. Глубоко вдохнув, она медленно повернулась. Они долго смотрели друг на друга. Было тихо, только порой раздавался монотонный поминальный звон колокола.

— Ах, Артур, — слабо вздохнула Милдрэд, — если бы ты только знал, как долго я тебя ждала. Как втайне от всех верила, что вдруг… Но сама же сердилась на себя и заставляла тебя забыть.

— И забыла?

Его лицо было серьезным, грудь бурно вздымалась. Для него было неимоверно важно, что она скажет. Она же молчала. Потом слегка улыбнулась, но в ее улыбке напрочь отсутствовало веселье. Она вдруг вспомнила все, что произошло и отделило ее прежнюю, горячую и шальную, от любви к нему, и представила себя нынешнюю, холодную и расчетливую. И в этот момент словно тяжелые горы легли ей на плечи.

— Так много всего случилось за это время.

— Плевать. Наша судьба в наших руках. И я пришел за тобой, потому что мне никто не нужен, кроме тебя. Опомнись же, Милдрэд! Подумай, что нас ждет. А ведь я еще не все тебе сказал! Я хочу жениться на тебе, и теперь этот брак не унизит, а даже возвысит тебя. Ибо я опять служу Генриху Плантагенету, я в почете у него. О, что я говорю? Представь, я узнал, что Генрих — мой брат! Как это славно! И странно. Помнишь, как некогда мы и впрямь с ним очень сблизились, возможно, потому, что оба чувствовали, что нас связывает нечто большее, чем просто расположение. О, вижу, ты удивлена? А каково мне было это узнать! И от кого? От самого славного парня Генриха. Оказывается, мой отец Гай и императрица Матильда некогда были любовниками, и вот… появился я.

Он схватил ее за руки, заставил сесть, а сам, опустившись подле ее колен, стал торопливо рассказывать. О догадках матушки Бенедикты, о том, что у подкидыша Артура нашли крестик, о том, как она ездила в Анжу и вызнавала, пока не убедилась в подлинности своих догадок. Она же сообщила обо всем Гаю, и Гай согласился помочь Артуру стать рыцарем и получить руку Милдрэд. Помнит ли Милдрэд, как они гадали, что заставило Гая резко поменять свое решение? Рассказал он ей и о том, как об этом узнал Генрих, причем при весьма драматических обстоятельствах.

Милдрэд слушала как завороженная. И про Генриха, и про то, как Артур ездил ко двору Матильды, как императрица, пусть коротко и сдержанно, но дала понять, что признает его. И теперь Артур вполне достоин прекрасной гронвудской леди. Матильда подтвердила, что он вступит во владения своего отца, ну а Генрих пошел даже дальше, подписав указ, что отныне Артур станет лордом Малмсбери. О, его ждет блестящее будущее, Милдрэд может быть в этом уверена!

Она слушала, и голова ее все более никла. Даже то, что Артур стал рыцарем у графа Честера и по его приказу приехал сюда с большим отрядом не столько из желания похитить Юстаса, сколько освободить ее, Милдрэд восприняла как-то отстраненно, не поднимая головы. И это пугало Артура. Он взял ее за подбородок, заставил взглянуть ему в глаза.

— Кошечка моя! Признайся, что тебя гнетет? Ведь теперь ты не можешь сказать, что мы неровня и я недостоин тебя?

Она смотрела на него невероятными глазами. Ласково провела рукой по его растрепанным волосам.

— Я вот подумала, Артур… Столько всего… Что теперь может объединить нас?

— Наша любовь.

Он вдруг светло улыбнулся.

— Да, наша любовь, если мы останемся ей верны. И еще… Еще есть Вилли.

Милдрэд встрепенулась.

— Ради самого Неба! При чем тут мой ребенок?

И вдруг…

— Да, при чем тут мой сын?

Раздался страшный грохот, когда Юстас ворвался с этим криком в покой, резко отбросив расшитый занавес на двери.

Милдрэд словно окаменела. Ощущение ужаса, бесформенного и тяжелого, окутало ее, будто саван. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Краем сознания отметила, как Артур отскочил от нее и, не сводя с принца глаз, машинально нащупывает у пояса рукоять меча. Но его не было, он оставил оружие, когда облачился в ливрею дома Юстаса. Однако принц уловил это движение, и из его горла вырвался короткий сухой смех. Глаза принца казались аспидно-черными, особенно под светлой повязкой на голове, борода его была всклокочена, а ровные белые зубы блестели в зверином оскале.

— Так-так. Моя леди принимает у себя давешнего трубадура. То-то мне показалось, что его пение произвело на нее неизгладимое впечатление. Или вы исповедуетесь ему, миледи? Вам что, священников в аббатстве мало, раз вы так надолго уединились с этим парнем? Который вдруг нацепил ливрею моего человека.

Его неторопливая манера была не в силах скрыть бушевавшую в нем ярость. И вдруг он резко и сильно ударил Артура в живот, так что тот согнулся пополам и стал ловить ртом воздух. Но при этом медленно отступил, оказавшись у окна. Уже в следующий миг Артур кинулся к окну. Рванулся, разбив слюдяные вставки в мелком переплете, но не успел выскочить, так как к нему бросились пришедшие с Юстасом люди, повисли, не давая вырваться, вновь подтащили к принцу и грубо поставили на колени.

Милдрэд не двигалась. У нее было странное ощущение, что все это происходит не наяву, что ей снится жуткий сон… Ибо если она свыклась с Юстасом и не боялась его, то теперь ей было неимоверно страшно. Она молчала, оглушенная ужасом, догадываясь, что может сделать Юстас с Артуром.

Она попыталась взять себя в руки. Что он слышал? Что понял?

— Милорд!..

Больше она не успела ничего сказать — пощечина Юстаса свалила ее на пол.

Артур рванулся, протащив за собой удерживающих его стражей. Несколько крепких тумаков — и он опять едва не задохнулся. Потом его приволокли к креслу, в которое сел Юстас. Принц пристально смотрел на пленника, лицо его было неподвижным, а в остекленевших глазах таился смертельный холод.

— Хорса, — обратился Юстас к стоявшему у приоткрытой двери саксу, — мой верный Хорса, ты был прав, заподозрив, что наша леди не одна. И вот кого она принимала! Трубадура, который к тому же оказался посланцем графа Честерского. Знаешь, парень, а я тебя вспомнил! Это ведь ты гарцевал на великолепном жеребце под стенами Уоллингфорда? А после, видать, последовал за мной и отбил сокровища монастыря Сент-Эдмундса. Думаю, мы найдем способ развязать тебе язык и ты расскажешь, куда дел украденное.

Он какое-то время молчал, даже не повернулся, когда к нему приблизилась Милдрэд. Она была очень бледна. Но помнила, что еще имеет на принца влияние.

— Милорд, не делайте этого. Я прошу вас за этого человека. Некогда он оказал мне немало услуг и… Все, что пожелаете, только отпустите его.

— О, все дьяволы преисподней! — взревел Юстас. — Все, что пожелаю? А что я еще могу получить от тебя, если ты и так моя? И я могу сделать с тобой все, что мне заблагорассудится. Но, кажется, ты с этим трубадуром беседовала о любви? Как забавно! Сначала мой отец, теперь этот пройдоха… Ты расшалилась, моя милая. Но…

Он резко умолк, переводя взгляд с Артура на Милдрэд и обратно.

— Ха! А ведь недаром этот красавчик еще там, под Уоллингфордом, показался мне знакомым. Разве не он кинулся под мечи, когда я захватил тебя под Гронвудом? Так, может, это тот самый славный парень из Шрусбери, за которого ты когда-то собиралась замуж?

Юстас подошел к пленнику и уставился на него, чувствуя, как со дна души поднимаются какие-то ядовитые испарения, как он словно пропитывается ими, понимая, что перед ним его основной соперник, тот, ради кого Милдрэд была готова обмануть весь мир, а позже уморить себя голодом… которого не забывала все эти годы… чье имя порой шептала во сне…

— Артур? И что ты скажешь мне, Артур? У меня к тебе немало вопросов. С чего начнем? Тебя послал Честер? Ты человек Плантагенета? Это твои воины сегодня пытались напасть на меня?

Артур молчал, дерзко глядя на принца. А Юстас смотрел на него. Мало кто мог выдержать взгляд принца, и это доставляло Юстасу истинное удовольствие, он понимал, что его боятся, что подчиняются его силе. Но этот парень не стушевался перед ним. А ведь он — ничтожество, почти труп… Ибо Юстас знал, что тому недолго осталось жить.

— Как ты хочешь умереть? — с презрительной усмешкой спросил Юстас. Глаза его обещали смерть.

— От старости, — был ответ.

Юстас опешил. Этот подонок еще смел шутить! Да он просто не ведает, с кем имеет дело! Ну ничего, Юстас знал, как подчинять людей, как доводить их до такого состояния, когда они забывают, что они люди, когда превращаются в нечто из сгустков крови и ошметков мяса, когда не осознают, живы еще или уже в аду.

— До старости тебе не дожить, не обольщайся. Ибо ты умрешь уже сегодня… к утру. И будешь умирать медленно. Сначала тебе сожгут волосы. Потом выколют один глаз. Один. Для того чтобы ты смог и далее наблюдать работу моих палачей. Смотреть, как они рвут твою плоть раскаленными щипцами, как вонзают в тебя иглы, как отпиливают конечности. При этом тебя будут отливать водой и задавать нужные вопросы. И ты все им скажешь. И про службу у Плантагенета, и про спрятанные монастырские сокровища, и про то, где скрываются твои воины. Ты все скажешь. А к утру будешь молить о смерти как об избавлении. Но прежде я позову к тебе сию прекрасную даму, дабы она прочитала над тобой отходную молитву и ты смог увидеть ее в последний раз своим единственным глазом. А потом наступит мрак, потому что твой оставшийся глаз зальют кипящей смолой. Выживешь ли ты после этого? Мне это даже любопытно.

Милдрэд стояла позади принца, вцепившись в спинку кресла. Она едва не теряла сознание, ей было дурно. Слова Юстаса доходили до нее словно через слой воды. Он хочет выколоть Артуру глаза? Самые красивые, веселые и ласковые глаза на свете? Они хотят распилить его? Внутри нее закрутился какой-то мучительный смерч. И все же она вздрогнула, когда принц громко позвал Хорсу.

— Эй, Хорса! Ты слышал, что я повелел? Проследишь за исполнением?

Сакс смотрел угрюмо, его худое лицо было мрачным.

— Милорд, я не палач!

— Так станешь им! Это приказ! И ты сделаешь это, если не желаешь разделить его участь.

Юстас жестом велел увести Артура. Милдрэд видела, как он быстро оглянулся, когда его выталкивали в проем двери. Последний взгляд. Потом расшитый занавес опал, Артур исчез, глухо стукнула закрывшаяся дверь, и она поняла, что это все. Это конец.

Она осталась стоять на месте. От шума в голове она пошатывалась, но не падала. И только когда Юстас вышел, когда ей не нужно было держаться при нем из последних сил, Милдрэд, перестав воспринимать окружающее, заметалась…

Ее привел в себя резкий голос Хорсы:

— Эй, прекрати! Хватит бродить вдоль стены, как полоумная. Меня этим уже не проймешь!

От его окрика Милдрэд как будто очнулась. Оказалось, что она опять мечется у стены, касаясь ее ладонями, как и раньше, когда она почти сходила с ума. Но и теперь она была едва ли не на грани помешательства. Ох, лучше бы так и случилось, чем понимать, что ждет ее любимого. Ибо она любила его! Она верила ему! Она не выдержит, если ей опять придется потерять его! Все, что угодно, только бы он жил! И сейчас она пойдет к Юстасу, она будет умолять его, она станет валяться у него в ногах, и…

Милдрэд шагнула к двери, почти налетев на Хорсу. Он все еще был тут, мрачный и неподвижный, смотрел куда-то в пространство. Его худое лицо было бледным и напряженным, на щеках вспухли желваки, на лысой голове отражался свет. Милдрэд показалось, что она видит перед собой саму костлявую гололобую смерть — высокую и неподвижную. Смерть ее Артура…

Она всхлипнула, упала перед ним на колени, вцепилась в его пояс.

— Хорса! Умоляю, не делай этого! Не мучай его! Священной плотью распятого Христа и слезами, пролитыми над ним Богоматерью, заклинаю тебя, не делай этого. Я знаю, что ты человек Юстаса, что ты верен ему и тебя даже называют его псом… Я сама порой так называла тебя, но вот я перед тобой на коленях и прошу… я умоляю тебя, Хорса… Да, ты повинен в смерти моих родителей, но я готова все простить, готова сама умолять тебя о прощении, только смилуйся! Слышишь, я никогда больше не скажу тебе ни единого дурного слова, я стану любить и почитать тебя… Мы ведь родня, Хорса, ты мой дядюшка, и отныне я буду обращаться к тебе как к родне, буду твоей преданной помощницей… твоей рабыней!..

Ее нервная речь прерывалась рыданиями. Хорса потрясенно смотрел на нее, хотел поднять, но она не позволила, обхватила его ноги, прижалась к нему, дрожа, как в лихорадке.

— Хорса! Хорса!.. Сколько же зла мы принесли друг другу! А ведь ты всегда любил мою мать, я слышала рассказы об этом и знала, что Гита Гронвудская, несмотря ни на что, относилась к тебе с теплотой, понимая, что в том, что ты стал изгоем, есть и ее вина.

Сакс резко вздрогнул, как будто его ударили кнутом.

— Замолчи!

Но Милдрэд не унималась.

— Я знаю, что ты ненавидел моего отца, своего соперника… Но ведь он был твоим братом… У вас был общий отец. Да, я дочь Эдгара, я твоя родня, хочешь ты этого или нет… но я и дочь Гиты, которую ты любил! И я прошу тебя… Пощади Артура! Слышишь, это я, дочь Гиты, умоляю тебя о снисхождении!

Хорса стал пятиться, но она не отпускала его, волочилась за ним по полу, то прижималась к нему и рыдала, то вскидывала залитое слезами, искаженное в гримасе лицо и все просила… просила… Обещала, что станет слушаться его, что пусть он даже побьет ее, если ему станет от этого легче, если она хоть чем-то загладит то зло, какое причинила ему, оскорбляя и настраивая против него Юстаса… Юстаса, который сломал ее жизнь, убил ее родных, который сделал из Хорсы своего цепного пса и палача!

— Он и мою жизнь сломал, — вдруг глухо произнес Хорса. — Да, я стал его псом и потерял все, что когда-то имел. Мои соотечественники презирают и избегают меня, я стал чужим даже в этом краю… Краю, где родился… Я проливал кровь за Юстаса в этой святой обители, где похоронена моя мать… Откуда хотят увезти величайшую святыню моей земли…

Он говорил негромко, но прильнувшая к нему Милдрэд слышала каждое слово. Она снизу вверх осторожно поглядела на него. Хорса. Враг. Убийца. Пес Юстаса. Она не ожидала от него таких слов. И она с готовностью поддержала его, стала говорить, что Юстас разрушает и губит все, к чему прикасается, на него невозможно влиять, он никого не слушает и… О, пусть Хорса не становится палачом ее Артура! Ведь он благородного рода, они родня… И пусть он не мучает Артура. Лучше пусть сразу убьет…

Она произнесла это и рухнула на пол, сама испугавшись того, что сказала. Убить Артура! Да ее сердце сразу разорвется!

Хорса вдруг склонился и резко поднял ее на руки. Легко отнес к постели и почти швырнул на ложе.

— Оставайтесь тут. Я пришлю к вам ваших женщин. И не вздумайте ничего с собой сделать.

Он стремительно вышел. Милдрэд лежала не шевелясь. Она впала в забытье и надолго оцепенела… Сейчас бы тихо отойти в царство вечного покоя… Ибо без Артура она уже не будет жить. А Хорса… Как она могла просить такого, как Хорса? Он сама смерть… Он не остановится.

Хорса быстро шел по галерее, спустился вниз, где его ожидали люди принца.

— Сэр, его высочество приказал повиноваться вам. Когда приступим?

— Когда скажу. Отправляйтесь в подвал и ждите. Я скоро приду.

Он смотрел, как они уходят, но не двигался. Видел, как луна скрывается за ажурные башни собора Святого Эдмунда, как его длинная черная тень падает на двор перед храмом. Сегодня тут было настоящее побоище, когда земляки Хорсы пришли постоять за своего святого Эдмунда, которого собирался увезти и продать Юстас. Сам Хорса не принимал участия в сражении. Ему было приказано охранять Милдрэд Гронвудскую, и он охранял ее. А еще смотрел на то, что творилось вокруг. Позже даже помогал монахам сносить и складывать порубленные, окровавленные тела. Среди них узнал и своих знакомых: толстого тана Бранда, белобрысого Рикберта, престарелого Бритрика… В одном из мертвецов Хорса с ужасом узнал и своего сына Олдриха… Олдрих всю жизнь провел в хозяйстве, возясь со свиньями, овцами, и Хорса даже стыдился такого сына… А вот же и он прибыл в Бери-Сент-Эдмундс, чтобы постоять за святого Эдмунда. И был убит. Олдриху размозжили голову, и он, даже мертвый, по-прежнему сжимал в руке старую саксонскую секиру, принадлежавшую деду Хорсы, с которой тот бился еще при Гастингсе. Хорса уже давно отказался от этого оружия предков, умело владел мечом и палицей. А секира осталась в его роду. Роду… Хорса знал, что у него в усадьбе Фелинг есть внуки, есть и дочери, которые давно вышли замуж и где-то жили. Он никогда не интересовался ими… как и они им. А если и слышали об отце… то вряд ли горели желанием встретиться. Ибо он, некогда прославленный тан Хорса из Фелинга, защитник и поборник свобод для саксов, давно уже стал проклятием в Денло, он нес сюда только зло, он поступил на службу к Юстасу, поверив тому, и даже одно время гордился этой службой. Стал бароном Ледвическим… сделался, по сути, нормандским бароном. В Денло же о нем говорили только одно: нидеринг. Большего оскорбления саксы и не могли придумать для своего соотечественника. Это означало «мерзкий предатель», хуже любого вора и убийцы. Почти проклятие для человека, который всех предал и от которого все отвернулись. И он, Хорса, стал нидерингом. Он и сам себя уже считал таковым.

А Милдрэд сказала, что Гита до последнего думала, что это из-за нее он стал изгоем, и чувствовала себя виноватой. Милдрэд — дочь Гиты. И Эдгара, которого Хорса когда-то люто ненавидел. Почему? Из зависти? Из мести? Он сам уже забыл. И даже понимал, что Эдгар сделал все, что мог, когда убил Гиту… спасая ее от бесчестья, какое бы принес ей Хорса. Гита сама просила об этом… Гита — мать Милдрэд, которая сегодня стояла перед ним на коленях, просила прощения и умоляла… О чем она его умоляла? О чем может просить женщина, которая обесчещена, но смирилась с этим? Вот Гита предпочла смерть. И это хорошо, ибо ей не пришлось узнать, какая судьба уготована ее ребенку. И он, Хорса, помог отдать ее девочку Юстасу. Человеку, который губит все, к чему прикасается. Он сделал Милдрэд своей пленницей и шлюхой, Хорсу превратил в нидеринга… А теперь хочет увезти мощи святого Эдмунда…

Сакс медленно провел по лицу ладонью. И вдруг понял, что плачет. Как же давно он не плакал! Неужели это мольбы Милдрэд так на него подействовали? Ерунда! И все же у Хорсы было ощущение, что Милдрэд, умоляя его, будто бросила камень в застывшее болото равнодушной души. И теперь он… Да, он знает, что нужно сделать.

Хорса шагнул в проем дворцовых дверей, оказался в переходе, куда падал свет из большого зала. Там по-прежнему было шумно, за столами сидели и пили люди принца, а сам Юстас восседал во главе стола на возвышении, мрачный и отрешенный, но величественный, даже повязка на его голове смотрелась как корона. Ел он красиво, манеры и хорошее воспитание оставались при нем, даже когда вокруг буйствовали его разбойничьи рыцари, орали, ржали, шумно испускали газы, обсуждали сегодняшнее побоище. Юстас будто не замечал происходящего. Он то улыбался каким-то своим мыслям, то становился мрачен.

Вот он поднял голову и громко крикнул:

— Эй, когда наконец подадут блюдо из угрей? Эта свинина плохо прожарена.

Хорса чуть отступил в тень, чтобы страшные глаза принца не заметили его. Полудикие вояки Юстаса считают, что его взгляд может видеть все, у них вообще какой-то суеверный страх перед принцем, они его уважают… и понимают, что только такой, как он, может быть их главарем. Хорса же давно пришел к выводу, что Юстас просто озлобленный, самоуверенный мальчишка, урод во всех ипостасях, а ныне еще взбешенный тем, что дела его идут не так, как хочется, и готовый на ком угодно сорвать зло. На попавшем в плен Артуре, к примеру, которого сейчас должен пытать Хорса. Сакс не сомневался, что вскоре Юстас покинет застолье, чтобы самому присутствовать на пытках. Чтобы такой, как Юстас, да отказал себе в удовольствии видеть, как мучают его врага? Его соперника… Наверняка при мысли об этом у его высочества только улучшается пищеварение.

Мимо Хорсы спешно проносили большой поднос.

— Эй, погодите! — Он загородил дорогу слугам, когда те стали устраивать поднос на голове одного из лакеев: его высочество любил, чтобы ему все подавали красиво.

— Принц недоволен свининой. Хоть угрей вы хорошо приготовили?

Он отломил кусочек уложенных среди зелени длинных рыб, стал жевать, потом еще отломил один. При этом, пока стоявший с подносом слуга не мог видеть, а ко второму он как раз повернулся спиной, Хорса незаметно повернул желтоватый топаз в перстне и быстро высыпал содержащийся в нем порошок на мясо угрей.

— Да, годится. Можете нести.

Хорса не волновался. Даже, наоборот, был на удивление спокоен. Так же спокойно смотрел, как блюдо поставили перед Юстасом, как тот начал есть, — изящно брал ломтики угря кончиками пальцев и неспешно клал в рот. И ничего не почувствовал. Значит, Хорсу не обманули: яд действительно безвкусный. И быстро действует. Ибо Хорса еще стоял и наблюдал, когда Юстас вдруг откинулся на спинку кресла, схватился за горло, лицо его исказилось.

— Да провалишься ты в Хель! — прорычал Хорса сквозь зубы старое языческое проклятие, забросил через плечо полу своей накидки и пошел прочь.

Теперь он направлялся к подземелью, но даже не убыстрил шаг, когда шум в зале усилился.

У входа стоял стражник, еще двое были на лестнице, у дверей в подземелье. Хорса подождал, пока они отомкнут засовы. Один даже спросил:

— Что это за шум во дворце аббата?

— Веселятся, — только и ответил Хорса, вгоняя в его тело меч.

Так же быстро он разделался и с двумя другими. Но палачи в камере пыток уже что-то заподозрили, и Хорсе пришлось повозиться с ними, погонять вокруг жаровни с раскаленными орудиями. Один даже успел кинуться к двери, закричал, но рванувшийся в цепях Артур сумел толкнуть ему под ноги табурет, и тот рухнул. Хорса добил его без сожаления, потом нагнулся, снял с его пояса связку ключей, стал отмыкать на запястьях пленника кандалы.

— Тут у нас небольшой переполох, — сказал он, так и не взглянув на парня. — Но я смогу тебя вывести.

— А Милдрэд?

Хорса все же посмотрел на него.

— Ей ничего сейчас не грозит.

Они вышли вместе, беспрепятственно пересекли двор, и только у ворот Хорсе пришлось объяснить, что за крики в зале. Сказал то же самое: мол, веселятся. Пока эти олухи разберутся, что к чему…

— А теперь убирайся, — произнес Хорса, когда они оказались среди узких улочек темного города.

Но Артур какое-то время еще шел за ним. Хорсу это раздражало.

— Я же сказал — пошел вон!

Артур смотрел, как Хорса одиноко уходит в темноту, как гордо несет свою лысую голову. Вот от кого Артур меньше всего ждал помощи…

Не раздумывая больше ни секунды, он развернулся и спешно направился в другую сторону.

Глава 22

Изваяния на капителях колонн в церкви аббатства Фавершем были выполнены в виде искаженных муками ликов грешников. Милдрэд они казались безобразными, но она предпочитала смотреть на них, а не на коленопреклоненного перед гробом сына короля Стефана. Хор монахов пел:

— Requiem aeternam dona eis, Domine… [97]

Голоса певчих звучали слаженно и мелодично, отражаясь от полукруглых церковных сводов, — богато раскрашенных и позолоченных. Церковь в Фавершеме была новой, построенной при Стефане и королеве Мод. Они возводили это аббатство, рассчитывая, что тут будет усыпальница многих королей Блуаского рода, властвующих в Англии. На самом деле их династия началась и закончилась вместе с ними. И сейчас король хоронил тут своего наследника.

Милдрэд не хотела ехать сюда, за сотню миль от Бери-Сент-Эдмундса, но вынуждена была подчиниться приказу короля. Зачем он это сделал? Может, хотел разобраться, как вышло, что его сильный и здоровый сын так внезапно скончался? По прибытии Стефана в аббатство монахи сказали ему, что это была кара Господня за то, что Юстас губил людей, разорял монастырь и собирался продать мощи великого английского святого. Поверил ли король? Он ведь приехал в Бери-Сент, получив от приора Огдинга послание, в котором тот умолял защитить их обитель от бесчинств принца..

— Я выторговал для него графство Мортен в Нормандии, — сквозь слезы говорил потрясенный король саксонке. — Вы бы могли там спокойно жить.

Милдрэд содрогнулась при мысли о подобной участи, и Стефан заметил это. Его светлые глаза застилали слезы, но взгляд вдруг стал твердым.

— Миледи, я повезу сына в нашу усыпальницу в Фавершем. И вы должны сопровождать меня!

Да, Стефан, этот верующий человек и добрый христианин, все же отказывался поверить, что его преступного сына настиг Божий гнев и он умер прямо на пиру, подавившись куском жареного угря. Правда, тело Юстаса во время бальзамирования быстро потемнело, и монахам пришлось изрядно потрудиться, чтобы оно не стало разлагаться прямо на глазах.

С высоты хоров, где она стояла, Милдрэд бросила взгляд вниз. Тело Юстаса покоилось перед алтарем, уложенное в выдолбленный дубовый ствол, накрытый сверху лиловым покрывалом. У гроба, сменяясь круглые сутки, стояла в почетном карауле королевская стража, о нем денно и нощно молились монахи и монахини. Сейчас на глазах Юстаса покоились две тяжелые золотые монеты. Больше никогда принц Юстас Блуаский ни на кого не посмотрит своим мертвенным взглядом, в котором никогда не было света, словно он и не человек был…

«Надеюсь, тебе несладко придется в аду, Юстас», — подумала Милдрэд без всякого сожаления.

Для христианки это были недобрые мысли, но Милдрэд ничего не могла с собой поделать. Ибо, узнав о неожиданной смерти принца, она испытала только облегчение. А потом пришла страшная, пригибающая к земле тоска. Ее жизнь погублена… Она опорочена и обесславлена. Как дальше жить с таким грузом?

Но главное она все же узнала — Артуру в ту ночь удалось бежать. Как ни странно, пропал и Хорса. Милдрэд надеялась, что и ему досталось по заслугам, хотя с тех пор о Хорсе не было никаких вестей.

Милдрэд поглядела туда, где недалеко от алтаря были подняты плиты и зияло четырехугольное темное отверстие могилы, куда уже скоро опустят тело Юстаса. Невдалеке были еще гробницы — двоих рано умерших детей короля и его супруги Мод Булонской. Было там и свободное место, куда однажды опустят прах самого Стефана. Вот тогда они и будут вместе — все представители рода Блуа. Ибо теперь некому было продлевать их династию на английском престоле. Стефан остался один. Стоял сейчас перед гробом, сгорбившийся, какой-то маленький, поникший, жарко молился.

Милдрэд опять взглянула на скалящиеся маски грешников на капителях колонн. Наверняка так же сейчас искажен в аду и Юстас. Милдрэд в этом не сомневалась. Может, она и простит его когда-нибудь… Потом. А сейчас она смотрела на молящегося Стефана без всякого сострадания. Король всегда был светловолосым, но теперь его голова казалась особенно светлой — он сразу поседел, едва узнал о смерти Юстаса. Негодного сына, но все же любимого, которому Стефан не смог передать власть. Так сложилось.

Со своего места Милдрэд видела знатных вельмож, прибывших на похороны не столько из почтения к памяти Юстаса, сколько из уважения к Стефану. Все же он оставался их королем, который, возможно, будет править еще много лет. И вот они стояли за коленопреклоненным монархом, опустив обнаженные головы, все в темных траурных одеяниях. Арундел, Бэдфорд, Оксфорд, Дерби, барон де Траси, в стороне горячо молился Генри Винчестерский. А подле них стояли их вчерашние противники — графы Лестер и Корнуолл, иные вельможные лорды из стана Плантагенета, прибыл даже граф Норфолкский Гуго Бигод с супругой. В какой-то миг Милдрэд заметила движение у входа в церковь — похоже, явился еще кто-то. Она чуть перегнулась через перила, с легким удивлением увидев своего бывшего жениха графа Херефордского. А рядом с ним шел… Милдрэд слабо ахнула. Артур!

Она не могла отвести от него глаз. Это был не прежний Артур, это был настоящий лорд, нарядный и представительный, с гордо вскинутой головой; на его темном оплечье блистала золотая цепь, полы длинной темной мантии отлетали при движении. И как же спокойно он встал среди самых вельможных графов и баронов, сколько в нем было достоинства! Да, он всегда умел держаться, как истинный вельможа, этот подкидыш, носивший имя легендарного британского короля. Милдрэд вспомнила, как увидела его в самый первый раз… после солнечного дождя, горделиво шагавшего по мощеным улочкам Шрусбери. А теперь он сэр Артур де Шампер, владелец Тавистока и д’Орнейля, лорд Малмсбери… сын императрицы Матильды и брат будущего короля Англии… Его ждет славное будущее. В котором для нее нет места, если она желает ему добра.

Сотворив полагающееся крестное знамение, Артур стал озираться, как будто выискивал кого-то в толпе. Милдрэд спешно отступила за колонну. Что ж, ей надо уходить, пока он ее не заметил.

У себя в келье Милдрэд торопливо переоделась в простые темные одежды, набросила на голову капюшон и, повернувшись к Джил и Джун, протянула им свои драгоценности: этого хватит ее служанкам, чтобы начать безбедную жизнь. И Милдрэд, как и ранее, просит их никому не говорить о ее отъезде, да и самим им стоит поскорее уехать, если они не хотят неприятностей, когда подозрительный, сокрушенный горем король начнет дознание о неожиданной смерти сына.

Быстро миновав крытую монастырскую аркаду, Милдрэд вышла через боковую калитку, где ее уже ожидали двое тамплиеров в белых плащах. Она связалась с храмовниками при первой же возможности, и они согласились ей помочь.

— Миледи, если мы поспешим, то сможем отплыть с ночным отливом.

В наступавших сумерках они торопливо направились в порт, где на волнах покачивалась длинная ладья с высокой мачтой. Едва они взошли на палубу, матросы тут же начали поднимать большой квадратный парус.

Ветер был попутный, к рассвету они миновали устье Темзы, поплыли вдоль берегов Восточной Англии на север. Милдрэд не знала, спала ли она в небольшой палатке у мачты или просто пребывала в полузабытьи. Молодая женщина старалась не думать об Артуре, надеясь, что он ее не найдет и вскоре сам поймет, что она избрала лучшее для них обоих решение. А вот о сыне Милдрэд думала постоянно. Как только она связалась с тамплиерами и поведала о своих планах на будущее, они с готовностью поддержали ее, довольные, что и в дальнейшем огромные гронвудские владения будут оставаться в их руках. Другое дело, что у Милдрэд был сын-наследник, и уж Стефан проследит, чтобы его единственный внук получил все, что ему полагается. Пока же Вильям мал, по решению Милдрэд он останется в аббатстве Сент-Эдмундс. Там за мальчиком будет надлежащий уход, он получит прекрасное образование, и, кто знает, возможно, однажды он предпочтет остаться в аббатстве навсегда, посвятив себя духовной стезе. В таком случае большая часть его владений, согласно завещанию барона Эдгара, останется в руках ордена. И когда Милдрэд сообщила все это храмовникам, они сразу же согласились помочь ей устроить побег и доставить туда, куда она пожелает.

На рассвете четвертого дня корабль приблизился к устью реки Яр у городка Данвича. Некогда это был оживленный порт, где стояла деревянная крепость саксонских королей, но теперь от нее ничего не осталось, а на песчаном берегу виднелись хижины рыбаков да похожая на каменный монолит церковь Святого Феликса, чьи удары колокола разносились ветром по всей округе. Милдрэд стояла у борта ладьи и смотрела на знакомые места. Она невольно отметила, что береговая линия несколько изменилась с тех пор, как она здесь бывала. И все же она узнавала эти низкие песчаные дюны, где местные ребятишки, как и ранее, привычно рыскали при отливе по пляжу, высматривая среди гальки кусочки выбрасываемого морем янтаря. Милдрэд слышала, как дети порой перекликались на местном диалекте, в котором было много датских слов, оставшихся в речи еще со времен, когда в Денло хозяйничали викинги. У нее невольно сжалось сердце. Здесь все было так знакомо…

Но она не позволяла умилению и слабости завладеть душой. И когда, войдя в устье реки и проплыв вдоль берегов Яр, они бросили якорь у причала, где их ожидали с лошадьми представители ордена, Милдрэд первая вскочила в седло и понеслась так, что ее темная накидка заполоскалась на ветру. Тамплиеры едва поспевали за ней.

Они миновали столицу края Норидж, когда начался дождь, который шел до самого вечера, заставив их остановиться в небольшой придорожной обители. На другой день, едва отстояв раннюю мессу, они вновь тронулись в путь. Дождь продолжал лить, нескончаемый, мелкий, превративший все вокруг в серое зыбкое марево. Милдрэд не глядела по сторонам, ехала, опустив на лицо капюшон, и ей даже нравилось, что окружающие ее места такие унылые и неприглядные. Молодой женщине не хотелось видеть красоты мира, от которого она решила отказаться.

Но когда ближе к вечеру они приблизились к землям монастыря Святой Хильды, погода неожиданно наладилась, все вокруг осветилось янтарными закатными лучами, многоголосо защебетали птицы.

Солнце плавно садилось в пелене шафрановых облаков. Повсюду расстилались заливные луга фенленда с редкими купами деревьев — солнечный свет окрасил их роскошную летнюю зелень в бронзу, а тени приобрели фиолетовый и темно-синий вечерние тона. Вода, стоявшая в небольших озерцах среди зарослей, сверкала серебром и испускала сияние.

— Как прекрасен мир Господен! — невольно восхитился один из спутников Милдрэд.

Да, в таком мире хотелось жить. Но Милдрэд промолчала и упрямо послала шенкелями вперед свою усталую лошадь.

Наконец показался монастырь Святой Хильды. До путников долетал колокольный звон вечерней службы, светлые стены обители розовели в закатном зареве. Милдрэд на миг остановилась и, заслоняясь рукой от бивших в глаза лучей, стала смотреть на монастырь. Эта обитель процветала под покровительством ее родителей, вон и эту легкую четырехгранную колоколенку с красивыми продолговатыми окнами возвели благодаря их помощи. Скоро Милдрэд найдет там успокоение. Добрая мать Отилия не посмеет отказать дочери своих дорогих друзей в ее желании вступить в сонм проживавших там сестер.

Однако когда они встретились, настоятельница весьма удивилась, прознав о намерении гронвудской леди.

Они беседовали в уединенном покое аббатисы, мать Отилия восседала в высоком кресле, а Милдрэд расположилась у ее ног, опустив голову и умоляя внять ее просьбе.

— Наш род много сделал для сей святой обители, матушка. Я богата и внесу немалый вклад за свое поступление. И буду послушной и смиренной, ибо хочу укрыться тут от мира со всеми его тревогами и горестями. Разве вы откажете мне в такой просьбе?

Она посмотрела на аббатису. Голова молодой женщины была непокрыта, светлые волосы были уложены сзади тяжелым узлом, но в пути они растрепались, и несколько прядей волнистыми струйками ниспадали вдоль бледных щек, глаза от усталости посветлели, и в полумраке казалось, что от них исходит голубое свечение.

Обычно кроткое лицо преподобной Отилии сейчас казалось замкнутым.

— Да, дитя, тебе выпал нелегкий удел. Ты так страдаешь! Да поможет тебе пресвятая Богородица.

Она перекрестилась, и Милдрэд последовала ее примеру.

— Я знаю, что ты много пережила, — продолжала настоятельница. — И вижу, в каком горестном состоянии ты приехала сюда, ища спасения и желая успокоиться. Но я знала тебя с детства, Милдрэд, знаю, какая ты сильная, несмотря на кажущуюся хрупкость. И однажды… Пойми, дитя, чтобы уйти от мира и стать одной из сестер Христовых, ты должна чувствовать к этому призвание. Если же тебя побуждает отчаяние, то это плохой поводырь для того, кто становится на стезю духовной жизни.

— Я уже все решила, матушка! — твердо сказала молодая женщина и вдруг вспылила: — Почему вы так говорите со мной? Я пришла сюда, ибо это единственное убежище, где я смогу залечить свои раны. И монастырю Святой Хильды даже выгодно, если я стану одной из сестер. Вы разве не поняли, что со мной ваша обитель получит земли и богатства, сможет разрастись и прославиться? Конечно, большинство моих владений останутся в управлении ордена Храма, но и вам ведь немало перепадет.

Милдрэд говорила резко. Она была утомлена дорогой, она надеялась найти тут понимание и заботу, а не слушать разглагольствования о призвании — быть или не быть ей монахиней. Воистину мать Отилия святая, но она глава монастыря, а значит, должна понимать свою выгоду.

Настоятельница вдруг поднялась и приказала молодой женщине следовать за собой. Они прошли в монастырскую церковь, где уже закончилась служба и было темно, только у входа горел в подставке факел. Настоятельница взяла его и шагнула в боковой придел, осветив находившиеся там гробницы.

— Смотри. Мало кто имел честь быть похороненным под этим сводом. Но твоя родня удостоилась этой милости. Видишь? — Она приблизила факел к гладкой плите могилы с выбитым на ней крестом в круге. — Тут покоится твоя бабка Милдрэд, в честь которой тебя и нарекли. Она была младшей дочерью короля Гарольда Годвинсона, последнего правителя саксов. А здесь, — теперь она указывала на ближнюю гробницу, где виднелось каменное изваяние женщины с молитвенно сложенными руками, — покоится моя дорогая подруга и твоя мать — Гита. Ты — их продолжение. Но теперь ты решила уйти от мира, ты, последняя из рода Армстронгов. Неужели ты думаешь, что прервать столь давний и прославленный род будет достойным поступком?

Милдрэд смотрела на изваяние матери. Та была изображена в покрывале, укутывающем ее голову и плечи, но если складки его были выполнены с редкостным мастерством, то в самом лице дочь не видела сходства с живой Гитой. И все же оно было прекрасно. Милдрэд заплакала, глядя на него.

— Мой род не прервется, матушка, — произнесла она сквозь всхлипывания. — У меня есть сын. Я же… Поймите меня, я не могу остаться в миру, ибо мои прегрешения таковы, что мне следует замаливать их денно и нощно.

— Помнится, у тебя был жених, который очень любил тебя? — негромко спросила мать Отилия.

Милдрэд резко замотала головой, отчего ее волосы еще больше растрепались.

— Я не могу выйти за него! Он сам не захочет брать меня в жены, когда все обдумает. Да и не позволят ему. Отныне Артур стал очень важным человеком, у него высокие покровители, его ждет прекрасное и достойное будущее, какое он вполне заслуживает. Я же буду только помехой на его пути. И однажды он сам поймет, что поступил опрометчиво, связавшись с обесчещенной женщиной. Шлюхой принца и короля. Да, да, матушка, я была любовницей их обоих, и об этом многим известно. Я родила внебрачного ребенка от принца. Захочет ли такой, как Артур, воспитывать дитя человека, который слыл чудовищем, смерть которого принесла всем в Англии облегчение. Нет, преподобная мать, я предпочту сохранить в памяти только то светлое, что было между мной и Артуром. И не хочу дожить до часа, когда его глаза станут холодными и презрительными, когда он поймет, что покрыл свое славное имя позором, связавшись со мной. Поэтому прошу, помогите мне принять единственное достойное в моем положении решение, помогите уйти от мира, успокоиться и окончить дни в этой тихой обители.

Аббатиса была невысокого роста, хрупкая, как ребенок, но в лице ее читались твердость, мудрость и понимание. Она ласково погладила Милдрэд по щеке.

— Молись, дитя мое. Ведь для того и дарована нам молитва Господня. И нет такого греха, какой Господь бы не простил человеку, ежели тот искренне и глубоко раскается.

— Господь милостив. Но не люди.

Аббатиса вздохнула. Ее маленькое лицо в обрамлении белого апостольника казалось отстраненным, глаза затуманенными.

— Странно, — произнесла она через время. — Я ведь сама пробовала вас свести, мне было видение. А я верю своим видениям. И в них я видела вас с этим юношей вместе.

— Мы и были с ним вместе. Он и позже пришел за мной.

— Вот видишь! — Мать Отилия даже просияла.

Но Милдрэд оставалась непреклонной. Тогда аббатиса сказала, чтобы Милдрэд шла отдыхать, а завтра она решит, как быть. Однако решение она приняла уже сейчас. Поэтому поднялась к себе, написала письмо, а потом, несмотря на поздний час, вызвала одного из слуг обители, повелев ему скакать в Гронвуд-Кастл и передать послание сенешалю замка Торкелю.

На другой день настоятельница созвала сестер в зале капитула, пригласила Милдрэд и поведала, что Милдрэд Гронвудская из рода Армстронгов изъявила желание стать одной из них. Монахини восприняли это по-разному: кто обрадовался, кто удивился, а кто и засомневался: слишком красива и надменна была эта молодая женщина, а еще они помнили, какой кокеткой она была в юности, как любила увеселения и праздники. Им казалось, что если она сейчас и захотела принять постриг, то это ненадолго.

Во время этих обсуждений Милдрэд продолжала стоять с гордо поднятой головой. Даже в своем скромном одеянии она выглядела королевой, и это пугало тихих монашек.

Отилия внимательно выслушала мнения сестер, а потом опять спросила молодую женщину:

— Действительно ли ты хочешь принять монашескую жизнь? Стать одной из нас — невест Христовых, посвятивших себя целомудренной жизни, и денно и нощно молиться за грешный мир? Это твое обдуманное решение?

— Я прошу принять меня в обитель и клянусь быть скромной и послушной во всем.

— Такую клятву ты принесешь позже, — вздохнула настоятельница. — А пока пусть сестра Хильтруда будет твоей наставницей. Для тех, кто вступает в обитель в зрелом возрасте, послушничество длится обычно год.

Лицо Милдрэд вытянулось от удивления; она казалась почти испуганной.

— Так долго? О, матушка, а нельзя ли сократить срок послушничества?

Сидевшая подле Отилии приоресса, в высшей степени практичная женщина, заметила, что срок послушничества может быть сокращен, если это покажется целесообразным. И Милдрэд тут же стала уверять, что сделает все от нее зависящее, только бы поскорее принять постриг. Но и после этого преподобная Отилия почему-то мешкала. После паузы она сказала:

— Ты еще слишком молода и прекрасна, чтобы надеть монашеское покрывало. Перед тобой весь мир…

— Я покончила с миром, — упрямо ответила Милдрэд.

— Дитя мое, пока мы живем и дышим, с миром покончить невозможно.

Однако Милдрэд настаивала, и Отилия уступила. Итак, Милдрэд пока будет послушницей, а там…

— Там поглядим, — негромко произнесла она, как будто обращаясь к себе самой. Ибо думала, что, возможно, ее письмо сыграет свою роль и поможет спасти это заблудшее дитя от того, к чему она не предназначена.

Однако дни шли за днями, но в монастырь Святой Хильды никто не приезжал. Милдрэд жила среди сестер, спала в общем дормитории [98], молилась, выполняла полагающиеся работы, но при этом оставалась отстраненной. Она отвечала, когда к ней обращались, но создавалось впечатление, что она думает о чем-то ином, а взгляд ее прозрачных голубых глаз таил в себе непреходящую тоску. И хотя она уверяла, что успокоилась, что чувствует себя хорошо и бодро, все равно в груди ее была страшная пустота, как будто уголек ее сердца подернулся золой.

Однажды в начале осени монахини работали в монастырском саду, собирая сливы. В тот год их уродилось очень много, и к сбору были привлечены все — сестры, послушницы, служанки. Работа спорилась, особенно радовались ей молоденькие монахини, их было человек девять, и они бодро забрались на деревья, подоткнув за пояс полы сутан.

Милдрэд стояла внизу, принимая пурпурно-черные плоды и укладывая их в большие плетеные корзины, а затем, по мере наполнения, относила их к ограде сада. Позже часть этих фруктов употребят свежими в пищу, остальные же пустят на темное повидло или высушат до состояния клейких сладких тянучек, какие так приятно посмаковать в зимнюю пору, особенно если запивать их горячим отваром из трав. Все это Милдрэд объясняла ее наставница сестра Хильтруда. И если в обыденной жизни монахини, в соответствии с бенедиктинским уставом, были немногословны, то сейчас, на воздухе и за общей работой, сестра Хильтруда разболталась не на шутку и просто утомила своей разговорчивостью и советами, которые она давала Милдрэд, как будто та была дитя малое. Но саксонка не прерывала ее. Ей надо было учиться послушанию и смирению, а не показывать свой норов при этой болтливой толстухе. И, выслушивая в очередной раз наставления, она не обратила внимания на шум, послышавшийся за оградой сада. Зато одна из сидевших на дереве молоденьких послушниц звонко воскликнула:

— Ради самой пресвятой Хильды! Вы только поглядите, какой красавец к нам пожаловал!

Милдрэд невольно повернулась, но ничего не увидела за сложенной из камней оградой, только различила топот копыт множества лошадей.

Вскоре она забыла об этом, уйдя в работу. Только позже, когда монахини подкреплялись после работы сливами и хлебом, к Милдрэд подошла приоресса и, как-то странно поглядев на нее, сказала, что мать Отилия велела миледи пройти к странноприимному дому. Милдрэд несколько удивило, что монахиня назвала ее «миледи», что в обители было не принято.

Ополоснув потемневшие после сбора плодов руки в бадье с дождевой водой, саксонка направилась к крытому дворику, откуда можно было пройти к дому для приезжих. Выйдя из-за угла, она увидела стоявших у коновязи лошадей, заметила и каких-то незнакомых людей, а потом вдруг остановилась и растерянно отступила, когда подол ее одеяния стал обнюхивать маленький лохматый пес. Она узнала эту собаку.

— Гро?

Пес тут же завертелся вьюном, стал радостно поскуливать.

В этот миг Милдрэд услышала непривычно веселый голос настоятельницы:

— Иди сюда, дитя мое. К тебе приехали.

Она подняла голову… и все поплыло вокруг.

Артур смотрел на нее и улыбался своей светлой чарующей улыбкой. И при этом… это был настоящий лорд. Окруженный своими людьми, величавый и великолепно одетый. Его длинная туника из переливчатого бархата была расшита золотом вдоль полагавшегося для удобства верховой езды разреза и на рукавах, пояс сверкал блестящими пластинами, на рукояти кинжала мерцали драгоценные каменья. На его узких светлых сапогах позвякивали рыцарские шпоры, он был чисто выбрит, его ухоженные длинные волосы свободно рассыпались по плечам. А она… В грубого сукна мешковатой одежде послушницы, в закрывающем голову и шею полотняном вапмле, который съехал на затылок, с растрепанными завитками на висках. И это она, модница и щеголиха, всегда так следившая за собой. Да и руки после работы толком не отмыла…

А еще Артур заметил со смехом:

— Ну, ты и вырядилась, кошечка моя! Не укажи мне на тебя добрая настоятельница, я бы и не узнал мою горделивую леди в этой скромной послушнице.

Милдрэд невольно стала поправлять выбившиеся волосы. Она была в полном смятении: показалось, что земля вдруг ушла из-под ног и она летит в пространстве… Куда? Почему? Откуда это чувство полета — то ли свободы, то ли бесконечного одиночества… Ведь она сама решила расстаться с Артуром, ему же во благо. Надо много мужества, чтобы пожертвовать своим счастьем ради счастья другого. И вот он здесь. Он нашел ее… О Пречистая Дева, дай ей силы!

Артур приближался, не переставая улыбаться, однако его взгляд оставался настороженным и серьезным. И он уловил момент, когда она хотела броситься прочь. Успел схватить, не пустил под спасительный кров монастыря.

— Э, нет, милая. Так не годится.

И когда почувствовал, как она упирается, он вдруг подхватил ее на руки и, не обращая внимания на ее сопротивление, просто перекинул через плечо и пошел прочь. Милдрэд ахнула, потом стала вырываться.

— Отпусти меня! Что ты себе позволяешь? Матушка Отилия, прикажите ему…

Она осеклась, заметив, что настоятельница смотрит на них с одобрительной улыбкой. Артур же нес ее к воротам, он просто похищал ее на глазах у всех! Причем происходящее их только развеселило, никто и не подумал за нее вступиться.

В какой-то миг Милдрэд увидела огромного монаха Метью.

— Метью! Ради всего святого!.. Повлияй на…

Она резко смолкла, увидев, что Метью держит за руку ее сына, который тоже смеялся.

Присутствие тут Вилли окончательно выбило Милдрэд из колеи; она прекратила вырываться и смотрела на сына, и Артур за это время успел вынести ее за ворота, понес через поле прочь. И тогда она вновь стала лупить его по спине, но между тумаками все же спрашивала:

— Зачем ты привез Вилли? Да отпусти же меня. О черт!.. — весьма неподобающе для леди и тем более для послушницы чертыхнулась она, когда Артур весьма ощутимо шлепнул ее по заду. — Как ты смеешь?

Сумасшедший! Право, сумасшедший. И как он не понимает, что позорит ее? Вон как хохочут какие-то монастырские вилланы, наблюдая за подобным представлением.

Она даже изловчилась и схватила его за волосы.

— Эй, кошечка, не выпускай коготки! — Артур довольно грубо подкинул ее на плече. — Я ненароком могу уронить тебя.

Милдрэд притихла. Артур нес ее через убранное гороховое поле, покрытое кочками и стерней, так что упасть на него было бы не очень приятно. К тому же здесь были овцы, пущенные пощипать остатки гороха. Они разбегались, жалобно блея, когда Артур со своей ношей врезался в их курчавое стадо, как лодка разрезает ряску на заводях фенов. Он направлялся к видневшемуся неподалеку лесу, один раз оступился, и Милдрэд взвизгнула, испугавшись, что они оба упадут.

— Не крутитесь, леди Милдрэд, — бесцеремонно приказал Артур, опять хлопнув ее пониже спины. Правда, не больно хлопнул, но, тем не менее, как все это возмутительно!

И все же она предпочла смириться. Ей было неудобно висеть вниз головой, но в итоге она даже как-то устроилась, уперев локти в спину Артура и поддерживая голову рукой. Милдрэд сердито сопела, потом отвлеклась, увидев, что за ними, пробираясь через тех же овец, двигаются Метью с Рисом и ведут за собой Вилли. А еще и Гро носился, распугивая лаем овец.

— Артур, зачем ты привез моего сына?

Никакого ответа.

Наконец они вошли в заросли и Артур опустил Милдрэд на землю.

Она тут же отошла, отвернулась. Ее волосы во время борьбы выбились из-под вампла, пряди закрыли лицо, и ей никак не удавалось их поправить. В итоге она просто расшнуровала под горлом свой плотный капюшон и сняла вампл. Высвобожденные волосы упали тяжелой копной, и Милдрэд принялась приводить их в порядок.

Артур, стоявший сзади, сказал:

— Какая же ты хорошенькая, такая растрепанная!

Она сердито глянула на него через плечо. Но он не смеялся над ней, в его взгляде были откровенное восхищение… и нежность. У Милдрэд дрогнуло сердце.

— Милдрэд… — Его голос был негромким и исполненным тепла. Как же ласково он умел произносить ее имя!

Но когда она повернулась, лицо ее было строгим, а глаза светились, как кристаллы голубого льда.

— Чего ты добиваешься?

— Мне надо, чтобы ты поняла, что никуда не скроешься от меня. И я пришел за тобой!

Это было сказано уверенно и с заметным нажимом. Какое-то время они мерили друг друга взглядами. Но Артур смотрел так твердо, что Милдрэд первая опустила глаза. Это рассердило ее. Она уже определилась со своей будущей жизнью, а Артур не понимает, что, пытаясь что-то изменить, он совершает ошибку.

И она сказала, что они не должны были видеться. Она осознанно приехала в монастырь… и если он как следует подумает, то поймет, что так будет лучше.

— Я уже все решила для себя, — окончила свою пылкую речь Милдрэд и гордо вздернула подбородок.

— Решила для себя… — негромко повторил Артур. — А для меня? Что ты решила для меня? И за меня…

Он сказал это так, что ее сердце болезненно сжалось и, казалось, стало маленьким. Она непроизвольно коснулась рукой груди, стремясь унять эту боль.

— И для тебя.

Милдрэд попыталась ему объяснить: он многого добился за это время, его удел славен и определен. Он станет лордом, у него высокие покровители, а для мужчины необходимо чувствовать, что он что-то значит. У Артура прекрасные задатки, он сможет с успехом проявить себя на любом поприще, его имя скоро будет известным. Поэтому ему не нужна порочная женщина, связь с которой поставит крест на всех его начинаниях.

— Теперь тебе не нужна такая, как я. Я ведь… Я просто шлюха.

— Тебя сделали такой. Но я могу это понять и простить тебя. Только если… Когда мы встретились в Бери-Сент-Эдмундсе, у меня была надежда, что я не забыт. Но ты скрылась. Это потому, что ты горюешь за Юстасом? Или… тебя гнетет пренебрежение короля?

Милдрэд даже отшатнулась.

— Нет, ты не понимаешь! — горестно всхлипнула она. — Юстас и я… О Небо, знал бы ты, что мне пришлось пережить! Порой я была на грани безумия. А потом… Потом я решила отомстить. Отомстить им обоим. Мне казалось это важным — рассорить короля и его сына, сделать их врагами и ослабить. Вот видишь, о чем я думала… какой стала… Порочной и грешной. Сможешь ли ты любить такую женщину? Ведь я уже не та чистая девушка, которая гордилась своей честью и радостно отдала тебе свою девственность. О, Артур, ты все еще для меня лучше всех. Но если я соглашусь остаться с тобой… Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня по-другому. Разлюбишь меня. Станешь стыдиться. А когда любовь умирает, ее место занимают презрение и ненависть.

— Подобная любовь исходит из ада, — произнес Артур. — Но наша любовь родилась из солнечного света, и она должна нести нам радость. Она благословенна! И какое мне дело до твоего прошлого, если меня не было рядом, если я не мог защитить тебя! Ведь ты… Ты моя душа, моя музыка, мой далекий свет, к которому я столько лет стремился. Неужели ты и теперь оттолкнешь меня? А я… Мне невозможно жить без тебя!

Последние слова он почти прокричал, заглушая шумевший в кронах деревьев ветер.

Милдрэд была ошеломлена. Она хотела верить ему, ее душа по-прежнему тянулась к нему, как к осколку пропавшей, отнятой прежней жизни. Но она понимала, что между ними стоит стена, основанная на его возвышении и ее падении.

— Артур, вспомни, что ты сказал мне в Сент-Эдмундсе. Ты нашел свою семью, тебя признали. Твой брат — будущий король Англии. Твоя мать — императрица Матильда. Подумай, как ты сможешь общаться с ними, если с тобой буду я. Да они просто не пожелают тебя знать!

— А, это… — Он как-то растерянно посмотрел по сторонам. — Если бы я знал, что это так поразит тебя, что из-за этого ты бросишь меня, я бы ни в чем тебе не признался. Моя семья, говоришь? Думаешь, они кому-то откроют, что я их родня? Для всех я останусь просто выскочкой, к которому благоволят знатные особы. И им плевать, с кем я сойдусь. А если, женившись на тебе, я потеряю их благосклонность, то разве жизнь на этом заканчивается? Жил же я ранее и без них. А вот без тебя… без тебя я не смогу.

Он шагнул к ней и схватил за руки.

— Когда-то ты отказалась от меня, потому что я был для тебя плох. Ты заставила меня стать рыцарем. Теперь же отказываешься именно потому, что я чего-то достиг. Вы безмерно требовательны и жестоки, миледи Милдрэд Гронвудская.

Она увидела слезы в его глазах, он дышал, как загнанное животное. И она вдруг поняла, что верит ему. Поняла, что ее страхи необоснованны, что попроси она у него луну с неба, он бы и ее достал.

— О, Артур!

Она качнулась и прильнула к его плечу. И он тотчас обнял ее, склонился и стал целовать. Так жаждущий приникает к роднику, так фанатик приникает к святыне. В этом поцелуе даже не было страсти, это было почти исступление. Его поцелуи были жаркими и лихорадочными, они оглушали ее, но и наполняли радостью.

Милдрэд таяла в его объятиях. О, у него была потрясающая власть над ней. Может, понимая это, она так и стремилась скрыться от него…

В какой-то миг она все же стала вырываться. Но даже расстроилась оттого, как он быстро ее отпустил. Но это было и хорошо, потому что ей надо было сказать ему еще нечто. Самое главное.

— Погоди, Артур. Ты забыл, что у меня есть сын от Юстаса. Я старалась держаться в стороне от него, но не любить его я не смогла. И это всегда будет стоять между нами.

И тут Артур захохотал. Легко и счастливо.

— Так это то, что тебя пугает? Ох, и глупышка! Разве ты не понимаешь, как это замечательно, что у тебя родился Вилли. Да этот ребенок просто дар Небес!

Он резко повернулся и пошел туда, где за зарослями на открытом поле остались Метью и Рис, явно понимавшие, что этим двоим есть о чем поговорить. И с ними был Вилли, который сейчас бегал вместе с Гро вокруг отары испуганных овец.

Милдрэд слышала, как Артур окликнул приятелей, как зовет Вилли. Наконец он вернулся, ведя мальчика за руку. Милдрэд, встревоженная и одновременно умиленная, смотрела на них, замерев на месте. Как доверчиво идет ее маленький Вилли рядом с этим высоким, стройным лордом, как они беспечно разговаривают и улыбаются друг другу, будто давнишние приятели! И еще Милдрэд удивило, что малыш Вилли одет, как маленький мужчина, — не в длинное платьице, как его обряжали ранее, а в кафтанчик и крохотные штанишки, и даже ботиночки на нем были, в которых он семенил, пытаясь не отставать от своего большого друга. Они подошли уже совсем близко, и Милдрэд различила последнюю сказанную ребенком фразу:

— А потом мы уедем? Все вместе?

О, ее мальчик так хорошо говорил для своего возраста! А Артур серьезно ответил:

— Когда это я тебя обманывал, Вилли?

Приблизившись к ней, оба замолчали. Артур подмигнул Милдрэд, а потом опустился на бревно, на котором она сидела, и удобно устроил мальчика у себя на коленях. Тот болтал ногами, льнул к его груди, а на Милдрэд лишь застенчиво поглядывал.

— Ты родила славного малыша, кошечка моя. Я сразу полюбил его.

— Ты великодушен, — несколько холодно отозвалась она.

Но Артура ее тон не смутил. Он обратился к ребенку:

— Вилли, покажи матушке, что у тебя есть.

Милдрэд было непривычно, что о ней при Вилли говорят как о матери, да и ее сын лучше чувствовал себя на коленях у Артура, не рвался к ней. Во взгляде мальчика таилась какая-то настороженность. Боже, ребенок побаивался ее!

Не сводя с Милдрэд глаз, мальчик достал из-за ворота маленький блестящий крестик и протянул ей.

— Красивый, — произнесла она, не припоминая, когда у ее сына появилось это изящное украшение.

Но Артур развеял ее сомнения.

— Этот крестик некогда дала мне императрица Матильда, — сказал он. — А я отдал его Вилли. Как думаешь, почему?

Милдрэд молчала, еще ничего не понимая. Но тут ребенок спросил у нее:

— Если я дам тебе этот крестик, что ты дашь мне взамен?

Она была озадачена. По сути, она не знала, как общаться с сыном. Но, подумав немного, показала ему свой простой деревянный крест на бечевке.

Похоже, мальчик не был впечатлен. В его глазенках пропал интерес, он надул щеки, стал выдувать воздух, потом опять надул.

— Нет, — произнес наконец.

— Тогда я подарю тебе Гронвуд-Кастл, — решилась Милдрэд.

В конце концов, это было правдой: Вилли должен был унаследовать ее владения. Но, услышав название замка, мальчик, казалось, озадачился и поглядел на Артура. И тот пояснил:

— Это тот большой замок, где мы останавливались и где тебе понравилось запускать в фонтане лодочку.

— Так вы были в Гронвуде? — встрепенулась Милдрэд.

— Да. И нас там хорошо приняли. Мистрис Клер просто слезами обливалась, глядя на Вилли, и все пичкала его сладостями. Да и остальные тоже не могли нарадоваться на твоего сына. А сенешаль Торкель… Ты ведь помнишь этого парня? Так вот, именно он и сообщил мне, что ты в монастыре Святой Хильды. А до этого где я только не искал тебя.

Он стал рассказывать, как сначала пытался найти ее в аббатстве Сент-Эдмундс, потом узнал, что король увез ее в Фавершем, и поехал туда. Но там ее уже и след простыл, поэтому он решил, что, если Милдрэд могла куда поехать, так это домой, в Гронвуд-Кастл. Ее не было и там, однако мать Отилия успела прислать весточку Торкелю, и он…

— Погоди, — остановила его Милдрэд. — Так это мать Отилия сообщила, где я?

— Святая женщина, истинно святая, — закивал Артур. И, глядя на него, согласно закивал и Вилли. При этом они заулыбались и… у Милдрэд будто на миг остановилось сердце. Они показались ей удивительно похожими!

Артур заметил смятение в ее взгляде. Воскликнул:

— О, святые угодники! Пусть же откроются твои глаза, Милдрэд! Неужели ты ни о чем не догадываешься? Даже твоя толстуха Клер и та скорее поняла. Посмотри на нас с Вилли!

Она смотрела. Они были такие разные, но так похоже улыбались… Губы складывались в одинаковом изгибе, в уголках рта появлялись похожие складки, одинаково ложились тени от подбородка к скулам. Ей ведь всегда казалось, что Вилли кого-то напоминает. И она только сказала: он похож на Генриха Плантагенета. Артур кивнул.

— Да, на моего брата. А еще на мою мать.

Милдрэд сильно всхлипнула, задрожала, зажала ладонью рот, чтобы сдержать рвущийся крик… рыдание.

— Как такое возможно? — задыхающимся, как будто не своим голосом спросила она, и из ее глаз потекли светлые слезы облегчения.

— А как ты думаешь, появляются на свет дети? Вспомни: аббатиса Отилия позвала нас на празднование Тела Господня в свою обитель. Но мы… прежде чем прибыли туда… Помнишь ту грозу, Милдрэд? И охотничий домик в фенах? А потом, через девять месяцев ты родила сына.

— Я думала, что он недоношенный. Все вокруг так говорили. И везде был Юстас, Юстас, Юстас…

— Его больше нет! — ровным, но твердым голосом прервал ее истерику Артур. — Есть я. И есть мой сын Вильям. Наш сын!

Все. Милдрэд словно выпорхнула из мрака на свет. Она обняла их обоих, прижала к себе, как самое дорогое. Она все еще мелко дрожала, но стала затихать под поцелуями Артура.

А вот Вилли такое бурное проявление их радости не понравилось. Он вырвался из объятий, отошел и, присев на корточки, стал рассматривать ползущую по земле улитку. Это казалось ему интереснее.

Артур же продолжал прижимать к себе Милдрэд. Он покачивал ее, как ребенка, говорил, что теперь ничто и никто не сможет их разлучить. Когда Милдрэд сказала, что король Стефан не оставит ее, что ей придется доказывать, что Вилли их сын, Артур согласился с этим, но заявил, что это уже не так важно, ибо они добьются своего, если останутся вместе. И вообще, им лучше уехать отсюда. В дороге скорее забываются горести, исчезают проблемы, есть только новизна и возможность открывать для себя каждый новый день как ниспосланное Господом чудо. Они поедут в Святую землю! Он был там и молился на Голгофе, посещал места, где ступала нога Спасителя. Вот туда они и отправятся втроем. Помнит ли она его песню:

Жизнь в дороге ярче льется.

Новый замок, новый друг.

Отпусти грехи мне, отче.

Мир прекрасен — глянь вокруг.

Милдрэд слушала, и ее переполняла радость. Какая же она была глупая, что хотела уйти от него! Они ведь одно целое. Она по-прежнему дрожала от волнения, но и наслаждалась этим ощущением бьющей ключом жизни, которое в ней разбудила его удерживающая ее рука, его голос, его поцелуи. И теперь они навсегда вместе! Это была такая радость! Подумать только, какой застывшей, почти мертвой она была совсем недавно и какой живой стала сейчас!

Милдрэд не заметила, что смеется сквозь слезы. Но Артур был серьезен.

— Ты согласна, моя кошечка? Мне не нужно больше гнаться за моим далеким светом? Настиг ли я свою звезду? Ты… Ты выйдешь за меня замуж?

Она лишь вымолвила его имя. И все. А пока говорили только глаза — и в них светилось узнавание, признание былых ошибок, всю глубину которых они постигли лишь в этот миг. Ничего не сказав, она просто подала ему руку и была многократно вознаграждена за этот жест радостью, осветившей его лицо. Теперь он выглядел как мальчик, желание которого исполнилось.

А потом на Милдрэд нахлынуло то настроение, которого ждал Артур: она болтала, смеялась, строила планы…

Вилли в стороне рвал траву и накрывал ею улитку. Когда он справился с этим делом и, оглянувшись, заметил, что взрослые упоенно целуются, ему стало скучно, и он побежал туда, где за ветвями кустарника светило солнце и слышался лай Гро.

Артур с Милдрэд сидели обнявшись и наслаждались этими минутами счастья и приобретения. Чувствовали тепло друг друга и молчали так долго, что на ветку дерева, совсем рядом, опустилась малиновка, вскинула голову — и в теплом золотистом воздухе зазвучали чудесные серебряные переливы.

Эпилог

Октябрь 1156 года. Англия, Гронвуд-Кастл

— Миледи, да посидите вы еще хоть миг спокойно! — воскликнула мистрис Клер, тщательно укладывая волосы госпожи в тонкую, как паутина, золотую сетку. — Право, вы словно вновь та шаловливая девчонка, какую мне порой так хотелось отшлепать. И не скажешь, что вы леди, супруга знатного барона и мать троих детей!

Милдрэд поджала губы, чтобы не рассмеяться. Ох уж эта Клер! С ней не поспоришь. Уже слышен звук рога на башне Гронвуда — знак, что королевский кортеж близок. И ей, Милдрэд де Шампер, баронессе Гронвуда и леди Малмсбери, следовало бы поспешить навстречу монаршей чете. А еще желательно в последний раз проверить, все ли готово к приему венценосцев и их свиты. Конечно, сенешаль Торкель неплохо справляется со своими обязанностями, хозяйничавшие тут некогда тамплиеры его отменно вышколили, однако проследить за всем еще раз не помешает.

— Миледи, не вертитесь! — строго напомнила Клер, стремясь довести свою деточку до полного совершенства.

Ибо для Клер Милдрэд все еще ее деточка. Пусть та и совершила двухлетнее паломничество в Святую землю, вернулась в Англию уже будучи беременной и недавно разродилась прелестными дочерьми-двойняшками. Лорд Артур не сильно огорчился, что жена преподнесла ему девочек. Ведь сын и наследник у них был — пятилетний Вильям де Шампер. Дочерям же было решено дать имена Эдгита и Элеонора. Первую нарекли в честь Эдгара и Гиты, родителей Милдрэд, а вторую назвали в честь королевы — это имя ныне в Англии считалось самым популярным.

— Ну, что скажете, миледи? — Клер отступила, довольно улыбаясь.

Милдрэд с удовольствием оглядела себя в большое посеребренное зеркало. Прелестно! И не скажешь, что она лишь недавно оправилась от родов: лицо гладкое, глаза сияют, как блестящие аквамарины, масса волос уложена в ниспадающую по спине сверкающую сетку, какую удерживает вкруг чела золотой обруч в виде короны. Округлый вырез платья украшен легким лебяжьим пухом, а само платье из шелка цвета слоновой кости почти сплошь расшито замысловатыми золотыми узорами. Его еле успели окончить к приезду монаршей четы, так как заранее было решено, что английская королева станет крестной двойняшек.

— Милдрэд! — раздался из глубины покоев голос Артура, барона Гронвудского. — Кошечка моя, ты скоро? Кортеж уже в предместье перед замком.

Баронесса так и подскочила, кинулась к выходу.

— А плащ! — всполошилась мистрис Клер, почти вырвала из рук служанок роскошную накидку того же шелка, что и платье, и с не менее богатой вышивкой.

Но на пороге Клер задержалась, захлопнув за собой дверь, чтобы служанки не увидели то, что не предназначалось для глаз челяди. Ибо барон и баронесса Гронвудские страстно целовались под полукруглой аркой на повороте лестницы.

Клер пришлось ждать. Ну, чисто дети! Весь замок гудит, все волнуются, чтобы как следует принять молодого короля Генриха с супругой, а эти словно забыли обо всем, целуются себе в удовольствие, как в те времена, когда были еще женихом и невестой.

Клер осторожно покашляла в кулак.

— Миледи, а накидку-то?

Артур выпустил жену из объятий и повернулся к наставнице:

— Ну конечно же, Клер! Давайте сюда эту накидку!

Смеется, словно счастливый мальчишка. А ведь один из самых значительных лордов при новом короле. Хотя чего уж там, даже строгая Клер вынуждена признать, что он и смотрится как вельможа. Его темный с серебром длинный камзол выглядел просто великолепно, как и мерцающая каменьями цепь на широких плечах. И сам он — высокий, грациозный, с прекрасными манерами. Вон как бережно накинул на плечи супруги поблескивающий светлым золотом плащ, даже сам пристегнул изящными брошами тонкой восточной работы, привезенными из Иерусалима. А потом… Потом Клер только возмущенно всплеснула руками, ибо барон и баронесса Гронвудские схватились за руки и, словно неугомонные дети, перепрыгивая через ступеньки, побежали вниз. Ну кто так делает! Кто может их приструнить? «Да и зачем?» — подумала солидная матрона, добродушно улыбаясь.

Однако в большой зал Гронвуда супруги входили уже как высокочтимая пара: рука об руку, само достоинство и великолепие. Ведь барон и баронесса в своих владениях — это те же правители, на которых взирают с восхищением и преклонением.

Зал Гронвуда был украшен и сиял огнями. По пути Милдрэд перебросилась парой слов с няньками, несшими за ними запеленатых новорожденных малюток, ласково улыбнулась сыну. Артур на ходу переговорил с ответственным за музыкантов Рисом, удостоверился, что Недоразумение Господне (посмел бы теперь кто так называть уважаемого менестреля барона!) за всем проследит и музыка зазвучит как раз в тот момент, когда королевская чета вступит под своды зала.

Во дворе замка было полно народу. Слуги, вымытые и наряженные, столпились перед высоким крыльцом. Важный сенешаль Торкель отступил в сторону, давая проход господам. При этом Милдрэд заметила, как он перемигнулся с одной из ее камеристок. И подумала: давно надо подыскать Торкелю невесту, а то этот вертопрах никак не угомонится. Даром что почти никогда не снимает перчатки с левой руки — ее покалечили при нападении на Гронвуд, — однако умеет так преподнести свое увечье, что покоренным глупышкам это казалось значительным, как шрам, полученный рыцарем на турнире.

К барону с супругой подошел взволнованный аббат Метью. Он принял сан, когда супруги из Гронвуда основали неподалеку небольшое бенедиктинское аббатство. Сейчас Метью, в новой сутане и бархатной плоской шапочке, заметно нервничал, что казалось даже странным для столь достойного, всеми почитаемого настоятеля.

— Король с королевой уже в первом дворе, а вы все мешкаете. Вон и матушка Бенедикта места себе не находит.

Но аббатиса Бенедикта, похоже, успокоилась и стояла на крыльце с самым довольным видом. Прибывшая не так давно из Шропшира, тетка Артура была восхищена Гронвудом — ведь некогда она покинула эти края, когда замок только собирались возводить. Теперь же уверяла всех, что только такой замок и должен был достаться ее воспитаннику. О своем родстве с молодым бароном Бенедикта не распространялась, но осталась довольна, узнав, что по округе идет слух, будто Артур де Шампер состоит в родстве с Генрихом Плантагенетом. Она сама старалась поддерживать эти разговоры, но когда кто-либо пробовал уточнить, какова степень подобного родства, настоятельница принимала самый загадочный вид и из нее нельзя было выудить и слова.

— Может, вам преподобная Отилия подскажет, — ссылалась Бенедикта на настоятельницу Святой Хильды, прекрасно понимая, что никто не посмеет приставать к святой женщине с подобными расспросами.

Сейчас обе аббатисы стояли рядом и, как и все, наблюдали, как под аркой ворот появляется блестящий кортеж, во главе которого ехали Генрих Плантагенет и Элеонора Аквитанская. Венценосные супруги восседали на прекрасных белых лошадях, оба были в сверкающих венцах и белоснежных одеяниях, а мантии обоих были ярко-алыми. И если у королевы мантия струилась на круп ее лошади и ниспадала сзади почти до земли, то Генрих к таким излишествам был просто неспособен. Его плащ едва ли достигал ему до ляжек, отчего в Англии к нему уже прикрепилось новое прозвище — Генрих Короткий Плащ. Но Генриху с его неуемным темпераментом так было удобнее. Он и сейчас резко соскочил с лошади, не дожидаясь, пока подоспеют грумы, и сам же снял с седла свою королеву.

Встречающие опустились на колени, и Генрих шел среди них, ведя улыбающуюся Элеонору за самые кончики пальцев.

— Какая прекрасная у нас королева! — переговаривались в толпе.

Элеонора это слышала и выглядела довольной, несмотря на то что рука Генриха столь стремительно вела ее, что подхватившие королевскую мантию фрейлины едва поспевали за венценосной четой, а она сама чуть ли не выпрыгивала из горностаевого оплечья мантии.

И все же, когда Генрих поднялся на крыльцо и жестом позволил всем встать, Элеонора первой улыбнулась Артуру и Милдрэд.

— Вы, как всегда, очаровательны, мессир Артур. Приготовили ли вы нам пару лэ [99]или баллад, чтобы потешить нашу душу? Ах, Генрих, я так рада, что в Англии есть хоть один истинный лорд-трубадур, с коим мне приятно общаться на тему музицирования. А вы, мадам… Ах, какое платье! Но вы всегда были щеголихой. Когда-то мои дамы, подражая вам, вообще перестали украшать наряды вышивкой, а теперь… теперь и эта мода опять станет самой распространенной.

Генрих смотрел на Артура и улыбался. Он никогда не скажет во всеуслышание, что это его брат, но не любить его не может. И Артур, видя тепло в серых глазах младшего брата, чуть усмехнулся, а тот подмигнул ему в ответ.

— Ну а где наши новорожденные? — обратился он к Милдрэд. — Готов спорить, что если они хоть немного будут походить на вас, мадам, то однажды станут одними из самых прелестных невест в моем королевстве.

Элеонора тут же пожелала взглянуть на ту из малышек, какую нарекли в ее честь. А потом были преподнесены дары для мирно спавших на руках кормилец малюток: две великолепные диадемы из светлого золота и мерцающих сапфиров.

— Учти, — негромко шепнул Генрих Артуру, — моя мать лично выбирала подарки и приложила к этому не меньше усердия, чем когда Элеонора родила нашего второго сына Генриха. Ведь у меня родятся только сыновья! — добавил он с гордостью.

Артур же сказал, что счастлив, что у него будут дочери. Ибо сын и наследник у него уже есть. И он взял за руку сына Вильяма.

Генрих и Элеонора видели мальчика, когда Артур и Милдрэд заезжали к ним по пути из Святой земли. И оба отметили, что Вильям де Шампер похож как на Генриха, так и на Матильду Анжуйскую. Правда, в отличие от коренастых Плантагенетов Вилли обещал стать рослым и длинноногим, как Артур.

Когда прозвучали слова приветствия и была выпита полагающаяся чаша мира, все отправились в часовню, где был проведен обряд крещения. И если крестной матерью была Элеонора Аквитанская, то крестным стал командор английских тамплиеров сэр Ричард Гастингс, занявший этот пост, так как новый король считал, что старый глава ордена Осто де Сент-Омер слишком уж был предан прежней династии.

Позже, на пиру, Гастингс говорил Артуру:

— Я все равно не оставил Осто, и он служит при мне. Я не могу предать друга.

— В этом весь вы, сэр Ричард. И я счастлив, что столь благородный человек оказал мне честь, став крестным моих дочерей.

— Нарушив при этом кое-какие постулаты нашего ордена, — заметил Гастингс. — Но даже Великий магистр Храма не стал против этого возражать, узнав, что так я сближусь с новым королем Англии.

В зале было оживленно и весело — здесь всегда умели проводить грандиозные празднования. Но между музыкой и танцами король негромко переговаривался с Артуром, справился, какие работы тот провел в Малмсбери, когда собирается туда наведаться. Интересовало Генриха и то, как идет укрепление маноров Артура де Шампера на границе с Уэльсом, насколько уже восстановлен Тависток, когда окончат стену в Орнейле и сколько людей у Артура в Круэлской башне. Ибо Генрих не оставлял своих планов завоевать непокорный Уэльс.

О многом говорилось за столом, вспомнили и последние годы правления короля Стефана. Артур уже знал, что после того как Стефан окончательно подтвердил права Генриха как своего наследника, они вместе совершили поездку по стране, и никогда еще к Стефану не относились с таким почтением, как в это время, ибо наконец-то прекратились войны, были снесены построенные в годы анархии разбойные замки и дороги Англии вновь стали безопасными. Стефан и Генрих ладили между собой, и юный Плантагенет относился к старому королю с полагающимся уважением. Теперь он уже не опасался оставлять Англию, когда вынужден был вернуться на континент, дабы уладить дела со своим братом Жоффруа, которого осадил в Нанте, пленил и, хотя опять во всеуслышание признал его права на графство Анжуйское, особой воли, однако, так и не дал.

Пока Генрих решал дела на континенте, Стефан продолжал править Англией. Правда, недолго. Короля все больше донимали боли в сердце, в итоге он тихо умер ночью два года назад и, как и указывалось в его завещании, был похоронен подле своей супруги и сына в аббатстве Фавершем. Вскоре после этого архиепископ Теобальд Кентерберийский короновал Генриха и Элеонору в Вестминстере.

Милдрэд и Артур об этом узнали не сразу. Тогда они все еще пребывали в Святой земле, но едва новость дошла до них, сразу же решили вернуться в Англию. К тому же именно тогда Милдрэд поняла, что беременна.

И вот они были тут, в окружении домашних, друзей, родственников и представителей знати и духовенства, спешивших выказать им свое расположение, ибо все уже поняли, что новый барон Малмсбери и Гронвуда пользуется особым расположением короля Генриха II.

Так, на пир прибыл граф Арундел со своим многочисленным потомством, но уже без супруги — мир ее праху. Присутствовал на пиру и Гуго Бигод, даже намекал Артуру, что было бы неплохо обручить его младшего сына, тоже Гуго, с одной из новорожденных близняшек. Но Бигод давно хотел породниться с гронвудскими лордами, однако Милдрэд попросила мужа, чтобы подобного сближения не произошло. Она ничего не имела против самого графа, но не забыла, что ее матушка недолюбливала этого человека.

Говорили за столом и о Генри Винчестерском. После кончины венценосного брата епископ удалился во Францию, в монастырь Клюни, где посвятил себя молитве и благотворительности. Правда, недавно епископ вернулся. Он постарел, стал прихварывать, вот и решил провести последние годы в своем городе Винчестере, возле так любимого им зверинца редких животных, о которых ныне пишет познавательный труд.

Еще обсуждался неожиданный брак вдовы принца Юстаса, Констанции Французской. Ее так долго считали помешанной и бесплодной, что были удивлены, когда стало известно, что Людовик выдал сестру за графа Тулузского. И, как поговаривают, Констанция уже ждет ребенка.

К удивлению Милдрэд, в свите короля оказался и новый граф Херефордский Вальтер Фиц Миль. Он старался держаться с особой учтивостью, но супругов больше волновала участь его старшего брата. Оказалось, что Роджер, едва окончились военные действия, неожиданно для всех пожелал постричься в монахи в Глочестерском аббатстве. Прожил он там недолго, к вящей скорби Вальтера, у которого едва ли не слезы навернулись на глаза, когда он поведал о безвременной кончине старшего брата.

Да, многие умерли после окончания войн за корону. Тот же Ранульф Честерский. Ходили слухи, что графа отравил один из его соперников, у которого северный Честер некогда отвоевал замки. Однако король Генрих не очень скорбел о смерти столь сильного и непокорного лорда, даже говорил, что у него было бы немало проблем, останься своевольный Ранульф в живых.

Но это были грустные темы, а на пиру надлежало веселиться. И вновь звучала музыка, выступали певцы, кружились в танце пары, а когда наступил вечер и зажгли больше огней, присутствующие с воодушевлением внимали дивным историям о легендарном короле Артуре. Гостям особенно нравилось, когда эти истории рассказывал барон Гронвуда, который аккомпанировал себе на лютне, к вящему удовольствию королевы Элеоноры. Ему весьма ловко подыгрывал рыжий менестрель-валлиец Рис, а также солидный местный аббат Метью, что очень подивило собравшихся.

Королевская чета гостила в Гронвуде почти десять дней. И все это время продолжались празднества, охоты, пикники и конные прогулки — благо, что октябрь в этом году выдался солнечный, а дичи в фенах было столько, что к столу каждый раз подавалось свежее мясо. А завершилось все великолепным турниром, о котором еще долго говорили в округе.

Потом гости шумной толпой оставили Гронвуд, и хозяева смогли наконец-то передохнуть. Когда отбывала аббатиса Отилия, она неожиданно попросила встречи с супругами и поведала, что среди заводей фенов поселился некий отшельник, который ведет скромную жизнь в трудах и молитвах. Но Отилии сообщили, что это не кто иной, как Хорса из Фелинга, бунтовщик и родич миледи Милдрэд.

— И как теперь с ним быть? — спросила Отилия у лорда и леди Гронвуда.

Милдрэд промолчала, предоставив мужу вынести решение.

— Пусть там и остается, — ответил после краткого раздумья Артур.

Мать Отилия только улыбнулась и согласно кивнула.

В последующие годы Милдрэд и Артур оставались одной из самых блестящих и почитаемых пар в Англии. И хотя Артуру приходилось часто уезжать — то он воевал с Генрихом в Уэльсе, то отстраивал и расширял свои владения в Малмсбери, то его вызывала к себе в Нормандию императрица Матильда, сама так более никогда и не навестившая страну, за которую ранее столько боролась, — он всегда как на крыльях спешил в Гронвуд, который давно считал своим домом и в котором его ждала красавица жена.

Генрих Плантагенет правил вместе с Элеонорой много счастливых и полных свершений лет. Вместе они скакали из одного владения в другое, торопясь то на битву, то на празднество, вместе вершили суд и создавали законы, подтверждали права Церкви и городов, и трон королевы Элеоноры всегда стоял подле трона Генриха. Англия стала при них сильной страной, ужасы многолетней анархии забылись, в графствах появились королевские судьи, стали собирать налоги, а на неспокойной границе с Шотландией вновь возвели укрепленные башни.

Так что Генрих остался в истории Англии под новым прозвищем — Генрих Законодатель, и, по словам хрониста, «весь народ полюбил короля, ибо он творил справедливость и установил мир». Но именно королева Элеонора сделала его двор одним из самых великолепных в Европе. При этом она успевала рожать ему детей — и не только мальчиков. Так что Генрих стал отцом и будущей Матильды Баварской, и Элеоноры Кастильской, и Джоаны Сицилийской. Были у них еще и сыновья, появившиеся после тех, что умерли в младенчестве. И самыми известными из них со временем стали прославленный Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный. Генрих и Элеонора выгодно устраивали браки своих детей и благодаря своим войнам и умелой политике создали целую империю, которая осталась в истории под названием Анжуйской.

И все же мир в правление Генриха был весьма непостоянным. Увеличивая свои и без того огромные владения, Генрих жил, балансируя на грани войны с Людовиком Французским и другими соседними правителями. Немало хлопот доставляли ему и братья. Императрица Матильда всячески старалась примирять сыновей, улаживая споры между ними. Но вскоре оба брата Генриха умерли: Жоффруа — из-за полученной в одном из сражений раны, а Гийом… из-за несчастной любви. Этот мечтательный юноша вдруг воспылал страстью к вдове Вильяма Душки. Младший сын Стефана умер молодым, а его вдова Изабелла, красивая и богатая, настолько пришлась по сердцу Гийому, что он попросил ее руки. Но этому воспротивился влиятельный архиепископ Англии Томас Беккет, сочтя, что Гийом и Изабелла имеют близкое родство и брак между ними невозможен. В итоге на впечатлительного юношу это оказало столь сильное влияние, что он стал тихо угасать, пока однажды не умер… совсем молодым. И это послужило началом разрыва отношений между Томасом Беккетом и королем, окончившимся трагедией и убийством прелата. Но это уже другая история.

Пока же Генрих шел наперекор всему и считал, что нет в мире ничего такого, что бы ему не подчинилось. Он взялся даже завоевывать Ирландию, положив начало британскому влиянию на этом острове. Воевал он и с Уэльсом, но это была долгая, затяжная война, в которой Генрих то выигрывал, то вынужден был отступать, даже однажды чуть не попал в плен. Валлийцы с их методами лесной войны никак не хотели подчиняться своенравному английскому королю, и в итоге перемирия сменялись новыми военными действиями, и так продолжалось много лет.

Но именно в Уэльсе Генрих встретил прекрасную Розамунд, влюбился в нее, потерял от нее голову, поселил в замке Вудсток, где тайно навещал, стараясь, чтобы об этом не узнала его королева. Ведь Элеонора старела… А Розамунд была так хороша! Она рожала Генриху сыновей, а он никогда не оставлял своих детей без присмотра и заботы — будь то дети от Ависы или от Розамунд. Однако Элеонора обо всем узнала. Легенда гласит, что именно она отравила Розамунд, после чего началась ее многолетняя вражда с супругом. И уже никто не вспоминал, как эти двое любили друг друга, зато вся Европа обсуждала, как Элеонора настроила против Генриха его сыновей, как хотела отобрать у него свои владения, и Генрих был вынужден повести войска на некогда обожаемую супругу и собственных детей.

Но именно эта война подорвала силы неугомонного Генриха. И в результате он умер гораздо раньше Элеоноры. Она же и после его кончины продолжала влиять на европейскую политику, оставаясь до конца живой, умной и исполненной непередаваемого обаяния. Умерла Элеонора, когда ей было восемьдесят два года. И перед смертью попросила похоронить ее в аббатстве Фонтевро в Нормандии, рядом с человеком, которого некогда сильно любила и которому ничего не могла простить, — подле Генриха.

Но эти события не коснулись гронвудской пары, в любви и согласии живущей в своих имениях. У них было шестеро детей, и своего последнего ребенка Милдрэд родила, когда ей было уже под сорок — а это явный знак, что супруг любил ее с прежним пылом, несмотря на годы.

И как бы ни складывались отношения в семье Генриха и Элеоноры, Артур и Милдрэд всегда пользовались их милостью, и все больше людей говорили, что это потому, что они родня Плантагенетам. Правда, каково на самом деле это родство, никто никогда так и не узнал.

Примечания

1

По легенде, король Артур был рожден в замке Тинтагель в Корнуолле.

2

Скапулярий — накидка в монашеском облачении в виде широкой, надеваемой через голову поверх сутаны полосы: один конец скапулярия располагался на груди, другой — на спине.

3

Генрих I по прозвищу Боклерк — король Англии в 1100–1135 гг. После своей смерти оставил трон единственной дочери Матильде, бывшей замужем за графом Жоффруа Анжуйским. Но престол успел захватить племянник Генриха Стефан Блуаский. Их соперничество за трон послужило поводом к долгой гражданской войне в Англии.

4

Тан — землевладелец среди саксонского населения.

5

Оммаж — вассальная присяга сеньору.

6

Этелинг — прозвище, означавшее на старосаксонском «принц королевских кровей».

7

Граф Реджинальд Корнуоллский был внебрачным сыном короля Генриха I и приходился сводным братом его законнорожденной дочери императрице Матильде.

8

Котта — безрукавная туника, какую носили поверх доспеха.

9

Цервельер — железная каска, защищающая верх черепа и лоб.

10

Канал, или Английский канал — название Ла-Манша.

11

Денло — земли на востоке Англии, некогда подвластные завоевателям-викингам, т. н. область датского права в IX–XI вв.

12

Кантреф — территориальный округ в Уэльсе, равный сотне поселений; Поуис — приграничная к Англии валлийская земля. В описываемый период там правил валлийский принц Мадог ап Мередид (?—1160).

13

Апостольник — часть монашеского облачения женщин; облегающий голову капюшон, соединенный с пелериной. Апостольник носился под головным покрывалом.

14

Левант — общее название стран восточной части Средиземноморья, где в описываемый период располагалось Иерусалимское королевство.

15

Умбон — металлическое крепление в центре щита.

16

Фестоны — зубчатая кайма по краю одеяния.

17

Как-то в ордене госпитальеров во время службы в честь Иоанна Крестителя громко залаял пес, и священник от испуга уронил мраморный крест. Крест, ударившись о каменный пол, раскололся, и в тот же день город начали штурмовать турки — Божий гнев не заставил себя ждать. С того времени собак госпитальеры считали мерзкими животными.

18

Идите, месса окончена ( лат.).

19

Примас — почетный титул главнейших епископов.

20

Блио — модное в описываемую эпоху одеяние: верхнее платье, плотно облегающее тело благодаря шнуровке, но с расширяющимися длинными рукавами и шлейфом.

21

Лошади андалузской породы, выведенной в Испании. Андалузцы отличались танцующим легким аллюром, движения их кажутся несколько картинными. На таких лошадях любили показываться народу правители.

22

Это по т. н. закону майората, когда все земли и наследство рода переходит старшему сыну (за вычетом приданого для сестер), а младшие сыновья сами устраивались в жизни. Таким образом удавалось сохранять крупные земельные владения в одном роде.

23

Альфред Великий — англосаксонский король (ок. 849–899 или 901 гг.).

24

Об этих событиях написано в романе «Поединок соперниц».

25

Степни — предместье восточнее Тауэра, в описываемый период деревенский округ, где селился всякий сброд.

26

Солар — комната для уединения и отдыха в замке.

27

Да упокоится — название и начало заупокойной молитвы ( лат.).

28

Барбакан — башенное укрепление над главными воротами замка.

29

Куртина — участок крепостной стены между замковыми башнями.

30

Об этих событиях рассказывается в романе «Поединок соперниц».

31

См. «Поединок соперниц».

32

Нервюры — выпуклые ребра свода, образующие каркас, укрепляющий кладку свода.

33

Донжон — главная башня в замке, где проживала семья сеньора.

34

Барбета — часть головного покрывала, проходящая лентой под подбородком и облегающая щеки.

35

Канцона — лирическое стихотворение о рыцарской любви в средневековой поэзии, зачастую исполнявшееся под звуки лютни.

36

Приоресса — помощница настоятельницы.

37

День Тела Господня — 18 июля.

38

Считается, что эта школа стала началом возникшего тут позднее Оксфордского университета.

39

Контрфорс — в замках массивный каменный выступ, широкий у основания и сужающийся кверху; служил для поддержания конструкции каменного строения.

40

Вимпл — женский головной убор времен Средневековья, нечто вроде апостольника монахинь: цельный покров с отверстием для лица, ниспадающий на плечи.

41

Шазюбль — верхняя накидка вроде плаща, цельнокроеная, с отверстием для головы, спереди не раскрывалась, но для удобства имела разрезы по бокам.

42

Камиза — нижнее длинное платье, какое носят под верхним одеянием. Обычно шьется из легкой светлой ткани.

43

Об этом рассказывается в романе «Поединок соперниц».

44

More danico — «датский брак», старый скандинавский способ сожительства, без священника и церковного благословения.

45

Первые короли Иерусалимского королевства в Святой земле были из рода графов Булонских и приходились родными дядями жене короля Стефана Мод Булонской.

46

Известно, что тамплиеры умели изготовлять антибиотики из грибной плесени.

47

Бретонский, корнуоллский и валлийский языки одной группы старого бриттского языка.

48

Слава Отцу ( лат.).

49

Пассагий — взнос для вступления в орден. Считалось, что на эти деньги орден организует переправку нового члена в Палестину.

50

Здание в Иерусалиме, где обосновались первые тамплиеры, было ошибочно принято ими за храм царя Соломона. Тем не менее от слова «храм» их и стали называть храмовниками, или тамплиерами (от французского слова «tampl» — храм).

51

16 октября.

52

Нур ад-Дин (1116–1174) — эмир Халеба и Дамаска, успешно сражавшийся с крестоносцами.

53

Шикан — французское название игры в конное поло.

54

Эдит Лебединая Шея — возлюбленная англосаксонского короля Гарольда II.

55

Служба девятого часа проходила от трех до четырех часов дня.

56

Слава Отцу и Сыну и Духу Святому ( лат.).

57

Как это было вначале, и ныне, и во веки веков. Аминь ( лат.).

58

Неофит — новичок, новый приверженец.

59

Нидлз (the Needles) — т. н. Иглы, выступающие из моря острые белые скалы у западной оконечности острова Уайт.

60

Солент — пролив в северной части Ла-Манша, отделяющий остров Уайт от южного побережья Англии.

61

«Белый дракон!» — старинный боевой клич саксов, в котором сохранились отголоски их языческих верований.

62

Норна Урд — одна из мифологических повелительниц судьбы (норн); буквально означает Прошлое или Судьба.

63

Здесь имеется в виду один из завоевателей Англии, носивший имя Хорса (V в.).

64

Водан — языческий бог у древних саксов и датчан.

65

Поссет — горячий напиток из молока, сахара и специй с добавлением вина.

66

Брат-близнец Валерана де Мелена Роберт Лестерский был горбат от рождения.

67

Епископ Генри Винчестерский лишился своего положения папского легата в 1143 г.

68

Епископ Роджер Солсберийский во время воцарения Стефана был одним из самых могущественных и богатых церковников Англии. Позже король конфисковал его земли и пленил самого епископа. Это вызвало недовольство Церкви, Стефан был вынужден освободить епископа, но тот был так потрясен, что вскоре умер.

69

Теобальд Шампанский (1093–1152) — старший брат Стефана Блуаского, который владел во Франции землями Шампани, Блуа, Мо. В свое время он отказался от английской короны в пользу Стефана, но и во Франции пользовался огромным авторитетом, влиял на короля Людовика VII.

70

Сюрко — верхнее платье без рукавов и с широкими проймами до бедра, позволявшими видеть нижнее облегающее одеяние.

71

Хауберк — деталь кольчужного доспеха: наплечник с капюшоном, защищающий голову и плечи.

72

Бокаж — специфический нормандский ландшафт: поля, пастбища и луга, окруженные изгородями из густого кустарника и дерева.

73

Матерью Вильгельма Завоевателя была дочь простого кожевенника Арлетта.

74

Перевод В. Дынник.

75

Пуаре — напиток, способ приготовления которого схож с приготовлением сидра, только вместо яблок употребляют груши.

76

Паладин — религиозный воитель.

77

Фашины — вязанки прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями; с помощью фашин забрасывали ров перед замком, чтобы иметь доступ к стене за рвом.

78

Баллиста — осадное приспособление, машина для бросания тяжелых камней о стену крепости, чтобы раздробить и обрушить кладку укрепления.

79

В англо-норманнских фамилиях приставка Фиц (Fits — из старофранцузского Fils) означала «сын».

80

11 апреля.

81

Вильям Глочестерский был двоюродным братом Генриха Анжуйского: его отец был бастардом короля Генриха I и сводным братом императрицы Матильды.

82

Вильям Малмсберийский (1095–1145) — один из самых образованных монахов своего времени.

83

Подобный инцидент и впрямь имел место в 1006 году. И изображение монаха Элмера до сих пор сохранилось над порталом аббатства.

84

Хвалитны — ранняя служба, между 5–6 утра.

85

Исповедую Богу всемогущему, блаженной Марии всегда Деве, блаженному Михаилу Архангелу ( лат.). Слова из «Confiteor» — покаянной католической молитвы.

86

Моя вина ( лат.).

87

В 886 году король Альфред и датчанин Гутрум заключили договор, по которому была разделена сфера влияний обоих правителей в Англии. Юго-запад остался за Альфредом, а северо-восточные земли (т. н. область Денло) были признаны владениями датчан во главе с Гутрумом.

88

Графство Мортен — небольшая область на юго-западе Нормандии.

89

Пусть война отступит перед миром ( лат.).

90

Аббатству Сент-Эдмундс были дарованы особые привилегии, и оно было освобождено от власти английских епископств, имея связь только с Римом. Это давало аббатству большую независимость, но и настроило против него английских прелатов.

91

Дело дошло до веревки ( лат.); букв. — хоть в петлю лезь.

92

Уильям Батлер Йетс.

93

Служба шестой час в церкви проходила в полдень.

94

Клуатр — внутренний дворик в монастыре, окруженный по периметру крытой галереей.

95

«Агнец Божий» — церковное пение с обрядом причащения ( лат.).

96

Служба около 10 часов утра.

97

Покой вечный даруй им, Господи — католическая заупокойная молитва ( лат.).

98

Дормиторий — общая спальня в монастыре.

99

Лэ — стихотворное повествовательное произведение, исполнявшееся под музыку.

Content

Симона Вилар
Рыцарь света

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания