Герасимов Михаил Никанорович

Пробуждение

Предисловие

Великим, могучим, всесильным «режиссером» революции назвал В. И. Ленин мировую войну 1914–1918 годов[1]. «Пожар революции, — говорил он, — воспламенился исключительно благодаря неимоверным страданиям России и всем условиям, созданным войною, которая круто и решительно поставила вопрос перед трудовым народом: либо смелый, отчаянный и бесстрашный шаг, либо погибай — умирай голодной смертью»[2].

Ослепительный фейерверк Октября, осветивший все континенты Земли, затмил грязь и страдания этой войны, и сейчас, по прошествии полувека, когда миру пришлось пережить ужасы второй, еще более грозной войны, та, первая, представляется нам слишком далеким прошлым, по крайней мере оставшейся за гранью новой эры истории человечества. Воспоминания М. Н. Герасимова возвращают нас к далекой драме 1914–1918 годов, пережитой народами России и других втянутых в войну стран. Как и всякие мемуары, эта книга не охватывает события в целом, во всех его проявлениях. В ней запечатлено лишь то, чему автор был свидетелем и что не укрылось от его внимания в меру его общественного положения, кругозора, умонастроения, мировоззрения. Солдат, а потом офицер царской армии, Герасимов по личным впечатлениям воспроизводит быт и нравы в основном лишь военной среды, да и то ограниченной рамками одного и, прямо скажем, ничем особым не отмеченного на скрижалях истории полка, в котором ему пришлось служить. Однако типические черты переживаемого времени — события войны и революции — наложили столь глубокую печать на все стороны народной жизни, и в том числе на армию, что ни один полк не мог остаться в стороне от их влияния. Поэтому со страниц записок Герасимова перед нами предстает русская армия — ее командный и рядовой состав — в период форсированного пробуждения политического сознания в ее основной массе.

Чтобы в полной мере оценить изображенное в этой книге, надо припомнить одно характерное замечание В. И. Ленина. Указывая, что поражения России и ее союзников в войне расшатали весь старый порядок, озлобили против него все классы населения, Ленин не упускал из виду того, что поражения «ожесточили армию, истребили в громадных размерах ее старый командующий состав, заскорузло-дворянского и особенно гнилого чиновничьего характера, заменили его молодым, свежим, преимущественно буржуазным, разночинским, мелкобуржуазным»[3]. Уже одно название произведения, в котором мы находим эти слова, говорит об удивительной глубине и прозорливости заключенной в них характеристики предреволюционной армии и ее командного состава. «Письма из далека» написаны в далеком Цюрихе, едва туда докатилась весть о свержении царской монархии, почти за месяц до возвращения Ленина в Россию. Характеристика армии здесь поставлена в ряду явлений, определявших великую социальную ломку. Отсюда можно понять, какое громадное значение гениальный стратег революции придавал деформации армии и ее офицерского корпуса. Не стоит ли этот предельно лаконичный анализ у истоков открытой Лениным проблемы использования военных специалистов старой армии на службе пролетарской революции? Не отсюда ли, далее, тот ленинский иммунитет в решении этой проблемы, который не удалось поколебать никакой «военной оппозиции»?

М. Н. Герасимов зримо, осязаемо, как это мог сделать именно тот, кто на собственном опыте пережил такую эволюцию в армии, раскрывает перед нами картину того, как из-за острого недостатка командного состава, вследствие боевых потерь и непредвиденного по масштабу развертывания армии царское правительство вынуждено было отказаться от сословных ограничений и открыть доступ в военные школы выходцам из мелкобуржуазных, разночинских слоев населения, из крестьян, а то и из рабочих. И тут царизм впал в противоречие с самим собой: веками держал он народ в рабстве, темноте и невежестве, а теперь требовалось изыскать массу — сотни тысяч — хотя бы элементарно грамотных кандидатов в офицеры. Поэтому вполне естественно, что в школы прапорщиков попадали преимущественно выходцы из зажиточных слоев — те, кто имел возможность получить хотя бы минимальное образование. Но их катастрофически не хватало, тем более что многим из них родительская мошна позволяла «откупиться» от фронта — явление, с горьким юмором отмечаемое М. Н. Герасимовым.

Ныне покажется парадоксальным факт, рассказанный таким же, как Герасимов, офицером военного времени — П. В. Макаровым. Из запасного полка, в котором он начал службу рядовым, требовалось по разнарядке послать в школу прапорщиков трех нижних чинов с четырехклассным образованием. Один из отобранных командиром полка рядовой Мартын Ивакин «наотрез отказался ехать в школу прапорщиков. Но надо было посылать трех человек. Стали искать. И во всем полку не нашли третьего солдата с четырьмя классами школы. Мартыну ехать в школу прапорщиков приказали»[4]. При таком положении командирам полков, озабоченным в первую голову тем, чтобы набрать нужное количество кандидатов по образовательному цензу, приходилось подчас закрывать глаза на «опасное» направление мыслей иных нижних чинов; заодно это давало удобный случай избавляться от «неблагонадежных». Так становились в военное время прапорщиками, а там и подпоручиками, поручиками, штабс-капитанами нередко и революционеры-профессионалы, как уже не один год состоявшие в партии большевиков Н. В. Крыленко, И. П. Павлуновский, А. Ф. Ильин-Женевский, правдист-подпольщик П. А. Павлов, не менее «неблагонадежные» Р. Ф. Сиверс, А. И. Седякин, Г. Д. Гай и многие другие. По иронии истории царизм, словно бы заботясь о военных кадрах для грядущей революции, вопреки воле своей давал военную подготовку тем, кому она как раз нужна была для квалифицированной борьбы против него самого. Конечно, эта категория офицеров военного времени была не особенно многочисленной. Но тяжкая, к тому же несчастная, война просвещала и тех, кто надел золотые погоны, будучи политически девственным, далеким от каких бы то ни было революционных устремлений, и даже радовался поначалу, что удалось выбиться «в люди», и еще скорее просвещала, если эти погоны оказывались единственной пуповиной, связывавшей нечаянного счастливца с существующим строем и правящими классами.

Уже само допущение такого массового «исключения» из незыблемых, казалось бы, установлений дворянско-буржуазной монархии было явным симптомом ее кризиса, предвестником грозящей ей гибели. «...Армия есть самый закостенелый инструмент поддержки старого строя, наиболее отвердевший оплот буржуазной дисциплины, поддержки господства капитала, сохранения и воспитания рабской покорности и подчинения ему трудящихся»[5] — и в ее святая святых — офицерский корпус — вторгается что-то совершенно инородное и даже опасное, и нет сил, возможностей помешать этому.

Насколько «плодотворно» поработал царизм (а затем Керенский) — на пользу народу хоть на этот раз! — показывает беспристрастная статистика. За 1918–1920 годы в Красной Армии было подготовлено на курсах и в школах 40 тысяч командиров, а наряду с этим призвано около 50 тысяч офицеров старой армии[6]. Конечно, в эти 50 тысяч входило немало честных людей дворянского и буржуазного происхождения, связанных со старым строем длительной службой ему, но порвавших со своим прошлым и отдавших себя на службу трудовому народу, как, например, С. С. Каменев, А. А. Брусилов, В. Н. Егорьев, М. Д. Бонч-Бруевич, С. А. Меженинов, А. Е. Снесарев, П. П. Сытин, А. А. Самойло, П. П. Лебедев и многие другие. Иные из них, как А. А. Таубе, А. П. Николаев, А. В. Станкевич, отдали и жизнь за народное дело. Но все же армиями, дивизиями, бригадами Красной Армии командовали, как правило, прапорщики и штабс-капитаны военного времени — И. Ф. Федько, К. А. Авксентьевский, Е. И. Ковтюх, А. И. Седякин, В. К. Путна, И. П. Уборевич, Р. П. Эйдеман, Г. Д. Гай, тот же М. Н. Герасимов. Им же подобные очень часто возглавляли штабы от низших до высших. Перед этой последней, весьма многочисленной категорией не стояла проблема перехода на службу революции из враждебного ей лагеря. А все это говорит о том, насколько опрометчиво зачислять всех бывших офицеров в нерасчлененную массу «военспецов», которые все будто бы пришли с той стороны баррикад и потому требовали особого к себе отношения.

Факт перехода десятков тысяч офицеров из старой в Красную Армию не есть какая-то случайность, тем более после войны, во время которой армия «вобрала в себя весь цвет народных сил»[7]. Какая-то часть этих сил попала и в офицерский корпус, но не перестала быть плотью от плоти своего народа и вернулась к нему, получив военные знания и фронтовую закалку, так пригодившиеся в борьбе за власть Советов. Вопрос этот во всей его сложности остается пока не разработанным в нашей литературе. И книга М. Н. Герасимова даст свежий, оригинальный материал, раскрывающий процесс пробуждения политического сознания у тех слоев, которые пришли в армию, не подозревая даже возможности каких-либо существенных изменений в издавна сложившихся порядках.

По социальной принадлежности и по взглядам на жизнь двадцатилетний счетовод Михаил Герасимов — заурядный представитель мелкой буржуазии. Призванный в армию через полгода после начала войны, он довольно равнодушно относится к самой войне: его души не коснулся патриотический угар, распространяемый официальной пропагандой, не было в ней и протеста против войны. Раз уж призван в армию, значит, это неизбежно, значит, так и должно быть. Свойственное юности молодечество проявилось у него лишь в желании не показать себя струсившим перед матерью и младшими сестрами. Была даже тайная гордость, что вот, мол, признан годным, да еще не в какую-нибудь пехоту, а в артиллерию. Не говоря о глубоких мыслях, даже досады или зависти не будило то, что Митька Лукоянов, Фолька Стыскин и другие сверстники — сыновья и зятья лавочников и владельцев мастерских — пристроились писарями в тыловой запасный полк и предпочитают там, а не на фронте послужить «вере, царю и отечеству».

На фронт Михаил Герасимов ехал словно в какую-то экзотическую страну, напутствуемый отцовским «Мы, Герасимовы, никогда и нигде сзади не были». Судьба улыбнулась простому конторщику — его посылают в школу прапорщиков, откуда прямой путь в офицеры. С трепетом ждет он последнего утра в школе, которое сделает его, пока еще нижнего чина, «вашим благородием». В прапорщичьей звездочке на погоне он видит «звезду счастья». «Нужно сознаться, быть офицером все же приятно. Нет-нет да и скосишь глаз на погон». Прогноз отца — лестный и заманчивый: «Знаю: быть тебе полковником». И вот политически нисколько не прозревший прапорщик, обуреваемый мыслями о счастливом повороте судьбы, вступает в офицерскую корпорацию. Юношеская восторженность не позволяет ему рассмотреть в ней и сотую долю того, что проницательному, искушенному в глубинных процессах социальной жизни уму видно было даже из далекого Цюриха. Ротмистр Желиховский пленяет его аристократическим лоском, пенсне, небрежной барственностью и красивым повелевающим голосом, а то, что этот щеголь бьет солдат в зубы, уходит куда-то на задний план и нисколько не умаляет его очевидных достоинств. Прапорщик Телешов делает то же самое, но чересчур вульгарно и даже дико, — это воспринимается как проявление развращенной грязной натуры, составляющей в милой дружной офицерской семье лишь неприятное исключение.

В двух сценах — вся мелкобуржуазная темнота, абсолютное политическое невежество прапорщика Герасимова.

«А вы, ваше благородие, из дворян будете?» — задает ему «каверзный» вопрос «хитрый разведчик» Голенцов. Но разве будут уважать солдаты офицера, если узнают, что он не только не дворянин, а так... конторщик? Стыдящийся своего происхождения прапорщик с трудом решается сказать правду, ожидая встретить если не презрение, то насмешливое снисхождение. И был совершенно сбит с толку, когда рабочий-москвич в серой шинели, узнав, что отец Герасимова выбился в приказчики тоже из рабочих, проникся к его благородию даже сочувствием и показался после этого «почти близким человеком».

Прапорщик Клюкин отказывается — потому что он дал слово не выдавать — назвать ротному командиру фамилию солдата, знавшего инициатора братания с немцами. Ротный настойчив: «Вы дали слово, забыв, что вы офицер... Вы поступили крайне неосмотрительно и даже забыли присягу». Элементарная порядочность не позволила Клюкину выдать солдата, доверившегося ему. Присутствовавший при этом состязании «долга» и порядочности Герасимов взглянул на юного прапорщика бывшего студента Клюкина «по-новому»: шутка ли, тот отказался помочь выявить «криминал»! И Клюкин представился ему в страшном образе революционера, А о революционерах он слышал только, что они цареубийцы-бомбометатели. Одно лишь любопытство к этому впервые увиденному — «живому», а не вычитанному из «Бесов» — революционеру подвинуло Герасимова на доверительный разговор с ним. «Сеня! Скажите по правде, ведь мы приятели, вы террорист?» И когда Клюкин твердо заявил в ответ, что он не террорист и вообще не признает индивидуального террора средством борьбы «за то, чтобы людям лучше жилось», Герасимов совершенно успокоился и увидел в Клюкине прежнего милого и умного мальчика: революционеры, помимо «бомбометателей», были ему неведомы.

Кто же дал эту беспощадную характеристику прапорщику Герасимову? Мы находим ее в книге генерал-лейтенанта Герасимова.

Можно назвать немало примеров, когда мемуаристы, стыдясь своего прошлого, если оно не отвечает понятиям зрелого мировоззрения, стараются нанести на это прошлое так называемый хрестоматийный глянец, забывая, что даже великого человека нельзя унизить, «поставив его в историческую зависимость от времени, от которой не освобождался ни один гений с тех пор, как существует мир»[8]. В большинстве случаев, если, конечно, мы не имеем дело с заведомой целенаправленной фальсификацией, это отражает простую человеческую слабость — желание выглядеть самому как можно лучше в любые времена жизни. И в этом — один из корней того субъективизма в мемуарах, который нередко встречает осуждение. Освободиться от такой слабости не так легко, для этого нужно известное мужество, максимальная беспристрастность к самому себе во имя правды. Но это качество и повышает ценность мемуаров. О «Пробуждении» М. Н. Герасимова есть все основания сказать, что это книга мужественная, честная и уже поэтому в высокой степени ценная.

Она написана на основании дневников, исправно веденных молодым офицером царской армии, и в значительной части сохраняет форму дневника, но, конечно, это не дневник в его первозданном виде, ибо здесь уже всюду просвечивает легкий юмор советского генерала коммуниста Герасимова по отношению к политически дремлющему и постепенно пробуждающемуся прапорщику Герасимову. Нужно большое искусство, чтобы добиться органического сочетания в одном произведении двух как бы взаимоисключающих линий ретроспективного взгляда на прошлое: с одной стороны, показать действительность, какой она представлялась тогда, в прошлом, отдать на суд потомства поступки, взгляды, действия, нисколько не «исправляя» их, хотя бы они и не нравились умудренному жизнью человеку, противоречили нынешнему его мировоззрению; с другой стороны, оценить прошлое с высоты приобретенного за годы и десятилетия зрелого взгляда на историческую действительность. Такое самокритичное сочетание особенно трудно дается, когда объектом ретроспекции являемся мы сами и некогда нас окружавшее. Автор «Пробуждения» справился и с этой трудностью: царская армия в последние годы ее существования показана здесь в восприятии прапорщика, и это восприятие очень тонко, без упрощенного социологизаторства оценивает советский генерал.

Герасимов, разумеется, не пионер такого самокритичного отношения к своему прошлому. Он идет по проторенной лучшими мемуаристами дороге, но это, безусловно, лучшая дорога. Она не просто поучительна для всякого, кто берется за описание пережитого и виденного, — идти по ней — то требование, без соблюдения которого автор мемуаров не может рассчитывать на доверие и уважение читателя. Самокритичность неизмеримо повышает и пользу мемуаров для общества. Это прекрасно выразил в воспоминаниях о В. И. Ленине М. Горький. «В 17–18 годах мои отношения с Лениным были далеко не таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными», — писал он в 1930 году и без снисхождения к самому себе рассказал о своих былых заблуждениях. И не просто для того, чтобы быть правдивым. «Так думал я 13 лет назад, — признавался Горький, — и так — ошибался. Эту страницу моих воспоминаний следовало бы вычеркнуть. Но — «написано пером — не вырубишь топором». К тому же: «на ошибках — учимся» — часто повторял Владимир Ильич. Пусть же читатели знают эту мою ошибку. Было бы хорошо, если бы она послужила уроком для тех, кто склонен торопиться с выводами из своих наблюдений»[9].

Военный мемуарист оказывается в выгодном положении, если он может рассказать о службе в полку или дивизии, прославивших свои знамена, об участии в особенно важных операциях, о встречах с видными военачальниками и увенчанными славой героями, тем более если он сам из их числа. Ничего этого у прапорщика и штабс-капитана Герасимова не было. Названия полков, в которых он служил, — 4-го Неманского, 708-го Россиенского, 80-го Кабардинского — ничего не скажут даже хорошо знакомому с историей мировой войны читателю, как ничего не говорят фамилии командиров полков и дивизий, в которые эти полки входили. Такое отсутствие зримых событий в распоряжении автора часто грозит его воспоминаниям опасностью стать неинтересными, лишенными динамичности. Но на книге М. Н. Герасимова это не сказалось, ибо ее специфика — воспроизведение не внешней оболочки событий, а главным образом внутреннего мира людей, перерождающихся в горниле безнадежной войны — катализатора революции. Психологический аспект придает книге значительно больший интерес по сравнению с теми мемуарами, которые заключают в себе хронику войны применительно к послужному списку автора, хронику, в которой проходят чередой — пусть даже яркие — события и подвиги людей.

Хронику сменяющих друг друга событий донесут до далекого потомства и оперативные сводки штабов, но в них бесполезно искать объяснение поведению людей, их взаимоотношениям, наложившим в конечном счете свою печать на боевые успехи и неудачи полков и дивизий. В книгах, подобных «Пробуждению», запечатлена драма войны, которую никогда не раскроют сухие строки оперативных документов. Такие книги — бесценный клад для тех, кто захочет проникнуть в психологию разных людей, участвовавших в войне и составлявших внешне одну массу, обозначаемую номером полка или дивизии.

Люди, изображенные М. Н. Герасимовым, действительно по-разному переживали эту драму. Не мог долго оставаться в стороне от нее и прапорщик Герасимов. Первый удар по его безмятежному сознанию, удар, положивший начало краху иллюзий, нанес штабс-ротмистр Муромцев, образованный офицер, художник войсковой разведки, перед которым молодой офицер благоговел. «Скажите, — спрашивал сильно расстроенный Муромцев у Герасимова, — у вас никогда не возникала мысль о причинах настоящей войны? Не пытались ли вы представить себе, как долго нам еще воевать и удачно ли мы окончим эту войну?.. Всем надоела, и, нечего греха таить, мы устали от нее. Между тем для окончания войны с победой нужны огромные усилия, нужно желание воевать и победить, а следовательно, и готовность, если потребуется, положить свой живот за веру, царя и отечество. А есть ли у миллионов людей, составляющих христолюбивое победоносное воинство, подобная готовность, или, говоря иначе, есть ли у них необходимый для этого пламенный патриотизм?» Эти вопросы ошеломили Герасимова, у него никогда не возникало подобных мыслей. Не успел он освоиться с ними, как врач полкового лазарета Бек еще больше ошарашил его: «Что даст война даже в случае победы тебе, мне, твоему Голенцову и всем миллионам крестьян и рабочих, призванных в армию?.. В лучшем случае богадельню, а обычно — нищету. Вот и ответь мне, за что мы воюем?» Действительно, новая для Герасимова постановка вопроса.

Следующий урок политической грамоты преподал ему не кто иной, как простой московский слесарь Федор Голенцов. Прапорщику, возмечтавшему после войны стать ученым-химиком и тем обрести независимость от «хозяев», он популярно растолковывает: «...По-моему, от хозяев вам не уйти, даже будучи ученым. Будет у вас ученое начальство, у того свое начальство и хозяева. Это те, кто жалованье вам будет платить. Как их ни назовите, а все равно хозяева, на которых и ученые должны работать...» И уж полное удивление вызвало у Герасимова как бы вскользь брошенное Голенцовым: «Однако не унывайте, Михаил Никанорович! Учитесь самосильно. Ученые всегда нужны, даже если и хозяев не стало бы». Он никак не мог представить себе: как это без «хозяев», кто же будет «вместо хозяев»? Но и этот вопрос не застал врасплох унтер-офицера Голенцова. Он-то нисколько не сомневался, что хозяином может быть и трудящийся люд, что прийти к такому порядку можно только через революцию. Одно это слово вызывало безотчетный страх в Герасимове, но Голенцов и тут его успокоил: «Конечно, слово революция страшное, но только тем, кто капиталы нажил большие или близко к царю стоит, в высоком начальстве ходит или думает ходить. Ну а нам с вами, конторщику и слесарю, это слово что родное».

Эти разговоры явились для прапорщика откровением. Он понял, что благополучие в армии только кажущееся, а в глубине идет глухое брожение. Муромцев открыл ему недовольство войной у массы солдат. Но если Муромцева беспокоит падение боевого духа армии, что грозит военной катастрофой, если мозг Муромцева занят изысканием способов возрождения этого духа, то Бека и Голенцова занимают совсем иные мысли — о революционной ломке эксплуататорского строя.

Из разговоров с ними прапорщик Герасимов получил богатый материал для размышлений. «То, что я считал до сих пор священным и непоколебимым, — говорит он, — оказывается сомнительным и неверным, истина — уже не истина, а обман. Старые боги палкой сгоняются со своих пьедесталов и подлежат сдаче на слом. Мне только двадцать два года, но я успел прочесть уйму книг. Однако ни в одной из них не нашел ничего подобного... В голове круговорот».

Вскоре Герасимову представляется случай проверить убеждения как Муромцева, так и Бека и Голенцова в другой сфере: он получает отпуск и едет домой. Картина жизни народа в тылу глубоко потрясла его: «...Слабообеспеченному населению стало жить настолько плохо, что матери семейств вынуждены выйти на улицу и добиваться улучшения положения своих семей в схватке с городовыми. А как себя будут чувствовать солдаты на фронте, когда узнают о происходящем у них дома?.. Николай Петрович (Муромцев. — В. П.) сокрушался о падении патриотизма в армии. А он, этот патриотизм, оказывается, зависит от того, насколько семьи солдат обеспечены материально...»

Михаил Герасимов надеется получить разъяснение обо всем увиденном у Бека, но по возвращении в полк узнает об аресте революционеров и введении военной полиции. Он остается наедине со своими смятенными мыслями, а наблюдаемый им процесс политического пробуждения солдатской массы не оставляет его в покое. Он подслушивает солдатские думы: «Только скажу тебе, Семен, настоящий трудящий крестьянин у другого, хоша он латыш али поляк, никогда землю отбирать не будет. Вот господа да купцы — это другое дело. Их ничем не ублаготворишь — им все мало. За рупь друг другу глотку перегрызут, а нашего брата мужика хуже скотины понимают. Вот, Семен, где загвоздка: в господах да купцах. Ежели бы их устранить, мужик и вздохнул бы». Эти думы очень близки к тому, что говорят Бек и Голенцов. Война заставляет солдат смотреть в корень.

Прозревающий подпоручик Герасимов приходит в ужас, когда в ответ на их недовольство войной власти, не понимая всей серьезности положения, вводят телесные наказания, узаконивают розгу. Гнилая колесница самодержавия катится к пропасти. В первые мартовские дни 1917 года до фронта доходит весть об отречении царя от престола. Какого-то поворота истории Герасимов ожидал, но «не так скоро и не так радикально». И все же новое правительство удивило сначала своим совсем не революционным составом, а потом судорожными попытками сохранить старые порядки в армии. Борьба вокруг этих порядков обнажает те непримиримые противоречия в царской армии, которые до поры до времени были скрыты от неискушенного глаза Герасимова. Дружная на первый взгляд армейская среда раскалывается. Голенцова и Бека нет в полку, но они оказываются не одинокими. Поручик Линько, прапорщик Голиков, солдат Молокович теперь не скрывают, что они большевики, и именно они ведут за собой солдатскую массу. В противовес им оформляется Общество офицеров, где задают тон лощеный аристократ Желиховский и сын банкира Мякинин — держиморды, именуемые солдатами «старорежимниками». Это — «черная сотня», по определению честного офицера капитана Бессарабова. «Не смотри, что у них вид интеллигентный, руки чистые и духами от них пахнет, — говорит Бессарабов Михаилу Герасимову. — Они эти чистые руки по локоть в крови выкупают, в крови тех, кто не с ними». Это общество претит Герасимову, но он остается пока между двумя полюсами: с большевиками ему тоже не совсем по пути — он никак не может примириться с тем, что они расшатывают устои воинской дисциплины, дезорганизуют армию, подрывают ее боевую готовность. Ему неведомо было, что «сохранение боевой готовности означало и было при Керенском сохранение армии с буржуазным командованием (хотя бы и республиканским)», что «эта республиканская армия сохраняла корниловский дух благодаря корниловскому командному составу. Буржуазное офицерство не могло не быть корниловским, не могло не тяготеть к империализму, к насильственному подавлению пролетариата», что «без «дезорганизации» армии ни одна великая революция не обходилась и обойтись не может»[10].

Ни народ, ни массу солдат буржуазно-демократическая революция не удовлетворяет. Большевик Линько убежденно разъясняет и Герасимову и солдатам, что дело неотвратимо идет к революции социалистической. Процесс большевизации Советов перекидывается на армию: здесь большевики овладевают армейскими комитетами. Борьба против Общества офицеров завершается по-солдатски просто и прямолинейно: солдаты изгоняют из полка Желиховского, Мякинина и остальных черносотенцев-корниловцев. Сцена, когда под свист и выкрики «Долой черную сотню!», «Катитесь к своему Николаю!» двадцать три офицера в фаэтонах убираются из полка, а за ними два фургона увозят их вещи, со страниц книги прямо просится на экран. Офицер Герасимов по-своему воспринимает очищение полка от заядлых контрреволюционеров: ему кажется, что этим искореняется причина недовольства солдат, их недисциплинированности, а армия избавляется от опасности развала, дезорганизации. Однако действительность, которую он не может еще охватить во всех ее взаимосвязях, разочаровывает его. Он тяжело переживает стихию, означавшую в сумме всех ее проявлений катастрофу старой армии. Конечно, генерал-лейтенант М. Н. Герасимов мог бы рассмотреть и оценить эту картину через призму тех обобщений, которые сделала история: «Армия не могла воевать. Армия, пережившая четырехлетнюю империалистическую войну, когда она не знала, за что воюет, и смутно чувствовала, что воюет за чужие интересы, — эта армия побежала, и никакие силы в мире не могли ее удержать»[11]. В сущности, именно этот ленинский вывод автор и подкрепляет, показывая всю глубину катастрофы, делая катастрофу армии прямо-таки осязаемой. Страницы, посвященные этому процессу, невольно возвращают нас к мысли о том, насколько прав был Ленин, не возлагавший никаких надежд на старую армию и настойчиво добивавшийся заключения даже позорного и унизительного, но в критический момент спасающего революцию мира с Германией. Автор и здесь остался верным своему творческому методу — не поддался соблазну хоть в какой-то мере наделить штабс-капитана Герасимова тем пониманием явлений, которое позже пришло к советскому генералу Герасимову. Все картины разложения армии даны им в восприятии мятущегося и болеющего за ее судьбу штабс-капитана, и от этого они приобретают убедительность правды жизни. Такое изображение действительности, а тем более раскрытие мемуаристом движений собственной души иногда по недоразумению расценивается как проявление субъективизма. Но этот порок лишь мнимый, а, в сущности, даже достоинство мемуаров. Никто лучше не раскрыл это достоинство, чем блестящий мемуарист почетный академик и революционер Н. А. Морозов: «Всякий раз, когда посторонний и мало родственный мне по духу человек характеризовал меня, он характеризовал лишь призрак своего воображения. Но близкие мне по духу люди всегда угадывали и понимали меня, потому что судили обо мне по себе. Так и я в этих своих мемуарах хочу на собственной своей характеристике дать характеристику и родственных мне по духу товарищей моей жизни и деятельности...

...Раз я не был исключением в своей среде, раз я был одним из многих, то, характеризуя свою душу, я характеризую этим и души всех родственных мне по стремлениям и идеалам людей, разделявших со мною и радости, и горе, и все мои поступки. Я никогда не устану повторять этого читателю для того, чтоб он отнесся к моей книге так, как она того заслуживает, и не упрекал меня, что я лишь мельком упоминаю о том или ином деятеле, игравшем в событиях описываемого периода выдающуюся роль.

Я вовсе не хочу описывать те события, в которых я не принимал участия, потому что при описании их я, как и всякий посторонний, могу дать лишь внешний их облик без души. А я хочу здесь дать движение семидесятых годов или некоторое понятие о нем на основании того, что переживала тогда моя собственная душа»[12].

Это суждение вполне можно отнести и к книге М. Н. Герасимова. Раскрывая пробуждение собственного сознания, он тем самым показывает нам сложную, противоречивую эволюцию целого слоя русского офицерства, пережившего иллюзии и разочарования на пути к служению своему народу.

Идет демобилизация. Батальон Герасимова тает. Наконец и сам он отправляется домой, в Иваново-Вознесенск. Впечатление всеобщей разрухи, вынесенное им из этой длительной поездки, заставляет его всерьез задуматься над прошлым и будущим. В голове сложился итог: прошлое народа представилось сплошным кошмаром, будущее будило надежды, но предстояла еще борьба с силами прошлого. Место Герасимова в этой борьбе — там, где народ. К такому решению его привело все пережитое и перечувствованное.

Дальнейший его путь остается за рамками книги. Если раздвинуть эти рамки, то можно увидеть 24–27-летнего Михаила Герасимова командиром роты, батальона, полка, бригады новой армии. Он воюет против белогвардейцев и интервентов на Северном, Петроградском и Западном фронтах. Воюет доблестно — свидетельство тому два ордена Красного Знамени за боевые отличия в гражданскую войну. Окончив в 1922 году Высшие академические курсы при Военной академии РККА, Герасимов командует 5-й и 33-й стрелковыми дивизиями, служит в Генеральном штабе. Великую Отечественную войну начинает командиром 19-го стрелкового корпуса, затем он — командующий 23-й армией (Ленинградский фронт), заместитель командующего Калининским, 1-м Прибалтийским и 2-м Прибалтийским фронтами, в 1944–1949 годах — главный инспектор пехоты (с июня 1948 года — генерал-инспектор стрелковых войск) Советской Армии. В 1950 году генерал-лейтенант Герасимов оканчивает Высшие академические курсы при Высшей военной академии, но вскоре тяжелая болезнь прерывает его службу. В 1953 году он увольняется в запас. В послевоенные годы в «Красной звезде», журнале «Военный вестник» и других было напечатано немало его статей по методике боевой подготовки и использованию опыта войны в обучении войск. В июне 1962 года генерал-лейтенант М. Н. Герасимов умер, оставив рукопись воспоминаний о трех войнах, в которых ему довелось участвовать. Он успел написать две части воспоминании — о первой мировой и гражданской войнах; третья часть, посвященная Великой Отечественной войне, осталась незавершенной.

Книгу «Пробуждение», представляющую собой первую часть воспоминаний М. Н. Герасимова, делает ярким явлением в серии «Военные мемуары» и ее литературная форма. В этом отношении автор продолжает прекрасную традицию советской мемуарной литературы, унаследованную от Герцена, Лафарга, Короленко.

Желание передать читателю накал пережитых страстей, заинтересовать сокровищами памяти как можно более широкую читательскую аудиторию, увлечь и убедить ее побуждает мемуариста любой профессии добиваться наибольшей яркости повествования. Имеет значение тут и влюбленность в свое дело, при которой автор не может писать бесстрастно, вяло, равнодушно. Отсюда стремление к выбору самых надежных эмоциональных средств, к художественно-беллетристическому или публицистическому стилю, к сочетанию того и другого. Именно этим отличаются мемуары астронома и химика Н. А. Морозова, академика минералога А. Е. Ферсмана, революционерки В. Н. Фигнер, военных деятелей И. Э. Якира, В. М. Примакова, В. К. Путны, Г. Д. Гая, А. И. Верховского. Высокими художественными достоинствами отличаются и воспоминания М. Н. Герасимова. Написанные живым, ярким языком, они увлекают читателя. Автор воспроизводит самое жизнь со всеми ее тревогами, страстями, печалями.

«Художественное воспроизведение лиц и событий», живые, увлекательные очерки характеров В. Г. Белинский относил к важным достоинствам мемуаров[13]. Искусство такого изображения современников дается не каждому мемуаристу: А у М. Н. Герасимова — это как бы органическое свойство его манеры писать. Десятки полнокровных образов солдат и офицеров, неповторимых в своей индивидуальности, встают со страниц его книги. В немалой степени их индивидуальность проявляется и в диалогах, умело воспроизводимых автором.

Эти качества сближают мемуары Герасимова с художественной литературой, но, конечно, не делают их беллетристикой.

«...Если писатель сумеет отвлечь от каждого из двадцати — пятидесяти, из сотни лавочников, чиновников, рабочих наиболее характерные классовые черты, привычки, вкусы, жесты, верования, ход речи и т. д.; — отвлечь и объединить их в одном лавочнике, чиновнике, рабочем, — писал М. Горький, — этим приемом писатель создаст «тип», — это будет искусство»[14]. Без такого обобщения нет искусства, но в мемуарах оно было бы недопустимой вольностью. Здесь никакой домысел, никакие прибавления к характеристикам героев и событий нетерпимы. Явления, людей мемуарист обязан изображать такими, какими они были в действительности, не видоизменять их характеристики ради художественного совершенства. Белинский, так ратовавший за изящную форму мемуаров, признавал их в первую очередь как произведения, «совершенно чуждые всякого вымысла, ценимые только по мере верной и точной передачи ими действительных событий»[15].

Разница в способах обобщения в основном и составляет ту грань, которая отделяет воспоминания от художественной литературы. Мемуарист не может черты, подмеченные у разных лиц, соединять в одном образе или «исправлять» реально существовавшую личность. Он ограничен лишь правом выбора — каких людей, какие явления изображать, какие факты описывать. Разумеется, наиболее типичных представителей той или иной среды, наиболее типичные явления, отсеивая все то, что случайно, не отражает характера среды, эпохи, а потому и не имеет общественного значения. Фотографическое, протокольно-педантичное фиксирование всего подряд никогда еще не делало мемуары произведением литературы. Бальзак, может быть. в очень резкой, категоричной, но все же остроумно-яркой форме высказал мысль, не постороннюю и для мемуаров: «Нагромождение фактов — вернейший признак умственного бесплодия. Суть искусства в том, чтобы выстроить дворец на острие иглы...»[16]. В отсевании ненужного союзником автора выступает и память. В. Г. Короленко не обо всем жалел, чего она не удержала. «Много лет прошло с тех пор, как читатель первого тома «Истории моего современника» расстался с его героем, — писал он, — и много событий залегло между этим новым прошлым и настоящим. В этом отдалении от предмета рассказа есть свои неудобства, но есть также и хорошие стороны. В туманных далях исчезает, быть может, много подробностей, которые когда-то выступали на первый план, в более близкой перспективе. Но зато самая перспектива расширяется. То, что сохраняется в памяти, выступает на более широком горизонте, в новых отношениях»[17].

Сказанное вовсе не значит, что мемуарист должен заботиться только о крупных фактах и сторониться деталей. В иной детали заключено очень многое. У М. Н. Герасимова есть такая картинка. Выспавшись после весьма успешного ночного поиска, он идет к солдатам-разведчикам, думая, что они будут смотреть на него «по-особому, да и сами будут выглядеть по-иному». Но он был разочарован. Эти герои минувшей ночи словно забыли о том, что совершили: взводный Анисимов проверял чистку оружия после разведки, Голенцов рассматривал свою физиономию после бритья, остальные отдыхали и на Герасимова смотрели «как всегда». Здесь пучок деталей, но как они характеризуют русского солдата, совершившего подвиг и даже не подозревающего, что это подвиг! Никакими глубокомысленными рассуждениями не заменить эффекта этих конкретных штрихов.

Столь же сильной стороной книги является диалог. Право воспроизводить его у мемуариста такое же, как и право помнить детали. Ведь показать людей в действии немыми, бессловесными, нерассуждающими — не значит изобразить их правдиво, и насколько верна поднятая памятью деталь, не занесенная ни в какие протоколы, настолько же верным может быть и диалог. Недаром, вспоминая о давно минувших днях, люди в обычной житейской практике рассказывают, что по такому-то поводу сказал такой-то, как ему ответил другой, как отнеслись к этому разговору слышавшие его и т. д. Мысли, суждения, высказанные вслух и нигде не зафиксированные, часто объясняют действия и поступки людей, раскрывают их смысл и мотивы. Что останется от мемуаров Герасимова, если их освободить от диалога? Какими бессодержательными станут Муромцев, Голенцов, Бек и немногословный вахмистр Перекатов с его «Будьте благонадежны, ваше благородие».

Описать действительные события, воссоздать образы реальных лиц, не поступаясь фактической достоверностью, и в то же время достигнуть художественного мастерства — задача весьма трудная. Приемы и средства, широко привлекаемые беллетристами, в мемуарах сводятся к крайнему минимуму. Современная критика выработала ясный взгляд на мастерство мемуаристов: «Воспоминания требуют художественности особого рода. Когда речь идет о достоверной основе, успех дела решает не полет воображения, не творческая фантазия — она может даже и повредить! — а в первую очередь верно направленное и острое художническое зрение, зоркость наблюдения, глубина понимания чужой души, чужого умонастроения и чувства»[18]. Этими качествами в полной мере обладает автор «Пробуждения».

Несомненные достоинства книги М. Н. Герасимова ставят ее в ряд образцовых мемуаров. Она дает очень много для понимания действительности тех лет — тонко подмеченного, пережитого, искренне и талантливо запечатленного.

Кандидат исторических наук полковник В. Поликарпов

«Годен — в артиллерию»

Перед войной наша семья жила в Иваново-Вознесенске[19], русском Манчестере, как он именовался во всех школьных учебниках географии. Отец служил на фабрике Ивана Гарелина приказчиком по двору, я там же счетоводом, сестра Мария помощником фармацевта в Куваевской больнице, младшие учились, мать занималась домашним хозяйством. По вечерам я учился в музыкальном училище и собирался осенью 1914 года осуществить свою заветную мечту — поступить в Московский университет, чтобы стать ученым-химиком. Война нарушила все расчеты: весной 1915 года мне исполнился 21 год, и я подлежал призыву в армию. Пришлось на время отложить поступление в университет и остаться работать на фабрике.

Нам казалось, что война долго не продлится: не могла же Германия с Австро-Венгрией долго тягаться с Россией, Францией и Англией?

Начало войны и мобилизация ознаменовались патриотическими манифестациями с портретами царя, колокольным звоном, пением «Боже, царя храни» и воинственными призывами «На Берлин!». Война не представлялась тяжелой. Рабочие фабрик дружно шагали в рядах манифестантов и шли на призывные пункты. Никаких выступлений против войны не наблюдалось. Были только обычные слезы жен и матерей, которые если и не проклинали войну вслух, то беспокоились за своих мужей и сыновей. Большинство призывников сохраняло серьезность, но, как правило, держалось бодро. Часть молодежи допризывного возраста записывалась в армию добровольно, в том числе ученики старших классов реального училища и гимназии. Все добровольцы очень выиграли в глазах девиц, их уже видели героями, и они сами чувствовали себя таковыми. Однако на нашей фабрике среди рабочей молодежи таких патриотов не оказалось, да я и сам не пылал желанием поскорее одеться в хаки — знал, что это удовольствие меня и так не минует.

В конце августа и в начале сентября пришли в Иваново-Вознесенск первые эшелоны с ранеными. Я был в числе тех, кто, надев на рукав повязку с красным крестом, помогал выносить раненых из вагонов и оделять их папиросами, табаком и прочими знаками внимания со стороны жен фабрикантов, заботившихся о «бедных солдатиках». Но большинство «бедных солдатиков» было настроено далеко не так вежливо, как рассчитывали наши дамы-патриотки, и не приходило в восторг ни от папирос, ни от табаку. Даже колбаса и белые булки не производили на них желаемого впечатления. Они оказались несловоохотливыми, не повествовали о победах над немцами, у них не чувствовалось и боевого задора. Наоборот, многие раненые с почтением отзывались о немецкой артиллерии и пулеметах и почему-то малоуважительно говорили о своих больших начальниках, жаловались на бессмысленные марши, на перебои со снабжением и на то, что помощь раненым оказывалась с запозданием. Подобные разговоры охладили не только пыл дам, но и тех, кто считал вроде меня, что война скоро кончится под гром победы.

Дома у нас, как и во многих других семьях, патриотизм постепенно уступил место опасениям, и уже к ноябрю все стали считать, что война затянулась. Когда же пришли эшелоны с обмороженными в Карпатах и некоторые ивановцы возвратились раненными и калеками, патриотизм вообще отошел в предание, и недовольство войной стало проявляться открыто.

В конце декабря в городе распространился слух, что в январе будет досрочный призыв в армию родившихся в 1894 году. Насколько слух был верен, сказать трудно, но он причинил большое беспокойство всем, у кого сыновья родились в этом году. Оборотистые папаши-лавочники, солидные служащие, мелкие фабриканты и подрядчики стали «принимать меры» к тому, чтобы их сыновья были устроены «получше» и не попали на фронт. Мой отец, всегда очень щепетильный во всем, что казалось честности и порядочности, конечно, «мер не принимал». Его любимым выражением, в котором переплетались гордость за свою семью и некоторая доля хвастовства, было: «Мы, Герасимовы, никогда и нигде сзади не были».

Рождество и святки, несмотря на войну, были отпразднованы как-то даже особенно весело. Правда, маскарадов не было, но зато, как и раньше, проводились детские вечера и балы. Дети на вечерах понимались условно: после девяти часов вечера ученики до пятого класса включительно расходились по домам, а остальные «дети», часто до 40 лет и выше, танцевали до шести часов утра. «Детские» вечера и балы в этом году украшали прапорщики и подпоручики, преимущественно раненые, а также вольноопределяющиеся и добровольцы. Военные пользовались, конечно, особым вниманием, а мы, штатские, были оттерты на задний план.

В Иваново-Вознесенске вообще-то любили потанцевать, балы зимой шли беспрерывно в купеческом клубе, в клубе общества приказчиков, в клубе интеллигенции, в клубе местечка Ямы, в железнодорожном и других, и везде было переполнено. А в этом году танцевали не просто потому что были святки, а с благотворительной целью, в пользу «больных и раненых воинов».

Не успели мы опомниться после святок и отоспаться, как однажды, когда я пришел к обеду, дома застал такую картину: отец сидел за столом, выглядел не совсем обычно, как-то торжественно. По лицу матери я заметил, что она плакала, братья и сестры смотрели на меня с любопытством и опасением. «Призыв», — мелькнуло в голове.

Отец, стараясь говорить спокойно и с достоинством, доставал что-то из шкафа.

— Тебе, Миша, бумага тут от воинского начальника.

«Так и есть. Призыв». Отец подал мне злополучную бумагу, извещавшую, что мне надлежит прибыть 15 января к 10 часам в комиссию по призыву в армию на «предмет определения годности к отбыванию воинской повинности».

— Может, тебя еще не возьмут, — высказала слабую надежду мать.

— Ну что ты, Лиза! — недовольно возразил отец. — Мы не хуже других и сзади никогда еще не были.

К своему удивлению, я обнаружил, что у меня не пропал аппетит и даже настроение не понизилось. Обед прошел почти как всегда, если не считать скорбных глаз матери, которая не могла оторвать их от своего «старшенького».

Я набрался храбрости и бодро уверял, что война дело обычное, люди всегда воевали и вся мировая история, насколько известно, является не чем иным, как историей войн. Это во-первых. А во-вторых, войны начинались и, как правило, всегда кончались. Кончится и эта война, и, быть может, скоро. В-третьих же, если придется воевать, то ведь на войне не всех убивают и даже не всех ранят. В общем, я рассчитываю, что со мной ничего плохого не случится и что я буду не хуже других.

Мое ораторство несколько успокоило всех.

Нужно было готовиться. Срочно заказывались «простые» яловые сапоги, полупальто темно-синего цвета на вате, традиционное для призывников-рекрутов, но очень удобное, что я оценил несколько позднее. Вскоре простой и крепкий чемодан стоял в передней, наполненный бельем, портянками, которые я никогда до этих пор не носил, полотенцами, щетками для чистки платья и сапог и прочими необходимыми вещами. На полке над вешалкой стояла шапка-бадейка, тоже традиционная, на чемодане — новенький синий аккуратный эмалированный чайник стаканов на шесть, ставший потом предметом зависти моих товарищей по путешествию к месту назначения.

15 января 1915 года на городской площади перед управой, где работала призывная комиссия, толпилось великое множество людей: призывники, родственники их и знакомые, просто любопытные. Выходящих после комиссии толпа встречала гулом, возгласами, криками. По лицам выходящих сразу можно было определить, принят человек или нет. Первые были серьезны, но бодрились, хотя в глазах частенько стояли слезы, вторые — почему-то мокрые, потные, сияющие, с растерянными, недоумевающими лицами. Я подумал о том, как сам буду выглядеть, так как возможность того, что меня не примут, я исключал. Но вот вышедший писарь стал выкликать на букву «Г» и в числе первых назвал мою фамилию.

Зал, где работала комиссия, был наполнен раздетыми молодыми ребятами. Писарь указал нам: «Раздевайтесь здесь, услышите свою фамилию, идите на кафéдру к комиссии». Кафéдрой он, делая ударение на «е», называл возвышение в противоположном конце зала, на котором восседало человек пять военных. Раздеваясь, я наблюдал за работой комиссии. Вызванный поднимался на кафедру, первый из сидящих офицеров называл его фамилию, имя и отчество, потом призывник переходил в руки двух врачей, которые быстро его осматривали, выслушивали и опрашивали. Затем короткое совещание. Если вызванный был принят, ему называли род войск, куда он назначался: «Годен — в пехоту», «Годен — в кавалерию». В иных случаях объявляли: «Негоден, со снятием с учета» или «Подлежит отсрочке на три месяца» и т. п. Отсрочек было очень много, значительно больше, чем годных. Да и немудрено. Большинство призываемых выглядели плохо развитыми физически, плохо упитанными. Много было сутулых, с кожными болезнями, плоскостопных.

Наконец названа моя фамилия. Я подошел к кафедре. Врачи бегло осмотрели меня, спросили, не жалуюсь ли на что. Получив отрицательный ответ, сказали что-то шепотом высокому худощавому полковнику. Тот еще раз критически осмотрел меня и вынес решение: «Годен — в артиллерию». Я пошел одеваться. Призывники сопровождали меня возгласами: «Молодец, артиллерист». Признаться, я и сам был доволен: знал, что в артиллерию берут развитых физически, сильных людей и грамотных. Было чем гордиться. С сознанием своей полноценности как солдата явился домой и сообщил с волнением ожидавшей меня матери:

— Принят. Годен. Назначили в артиллерию.

— Это — где пушки? — со страхом и надеждой спросила мать, не зная, огорчаться ей или радоваться.

Я уверил ее, что все будет хорошо, артиллеристы в атаку не ходят, а стоят со своими пушками в нескольких верстах от места боя и стреляют по противнику, не видя его, а по разным приборам. Сообразив, что я и сам не знаю, по каким приборам стреляют артиллеристы и что моих сведений по этим вопросам, полученных мной из разных романов и повестей, пожалуй, будет маловато, чтобы объяснить все толком, я благоразумно прекратил разговор на эту щекотливую тему. Мать же и не пыталась получить более точные сведения о технике артиллерийской стрельбы. Ее вполне удовлетворяло то, что артиллерия находится где-то в нескольких верстах от поля боя и даже не видит противника.

— Слава тебе господи, — проговорила она, притягивая меня к себе и целуя. — Все же это не так страшно.

Через несколько дней я был в Шуе, где получил назначение в Гродненскую крепостную артиллерию. Перенеся стоически все положенные мытарства, отведав солдатского обеда, ужина и завтрака и признав их приемлемыми, я переночевал на полу в отведенной мне «квартире у обывателей». В данном случае «обывателем» оказался слесарь. Вся его квартира состояла из одной комнаты с самой минимальной обстановкой. Когда унтер-офицер привел меня на «квартиру», в ней была только мать хозяина, старушка лет шестидесяти с лишком.

— Ты, родной, не взыщи, — говорила она, — видишь, как мы живем, и подушечки-то неоткуда взять, сама на сундуке сплю, пальто под голову подкладываю. Вот чайком мы тебя угостим. Располагайся у любой стены, — пошутила она.

Пришли слесарь с женой. Оба усталые, изможденные, они неохотно ели скудный ужин. Хозяин, человек лет тридцати шести, все пытался уложить меня на своей постели. Я решительно сопротивлялся. Борьба закончилась в мою пользу, после того, как я неопровержимо доказал, что, если я лягу на его место, то его жене все равно спать негде, не со мной же ей ложиться, тем более что во сне я брыкаюсь. Усталая женщина пыталась улыбнуться, но не смогла. Когда она вышла, слесарь тихо сказал мне:

— Брат у нее убит под Варшавой. Вот она и смутная. Крепко любила его. Да и парень был душевный. Много нашего брата полегло, да еще сколько ляжет...

За веру, царя и отечество, — раздумчиво говорил он, снимая сапоги. — Ты, солдат, смотри не подкачай, как следует дерись, брат, за веру, царя и отечество. Авось крест заработаешь, хорошо, если не такой, как ее Степа.

В голосе слесаря звучала нескрываемая ирония. Я не знал, что ему ответить. Расстелив на чисто вымытом полу свое полупальто и положив под голову «бадейку», я мгновенно уснул. Во сне видел царя, каким он представлен на иллюстрациях к «Золотому петушку» Пушкина. Когда проснулся, хозяев уже не было. Мамаша слесаря радушно предложила чаю, но я сказал, что тороплюсь на поезд, и, пожав сморщенную небольшую руку, ушел завтракать в облюбованный мной накануне трактир при гостинице.

Получив распоряжение явиться в Шую 19 февраля, я вернулся домой. Таким образом, у меня было еще почти две недели.

16 февраля 1915 года

Последние дни в Иваново-Вознесенске, а там «прощай, родная сторона» — один из твоих сыновей двинется в неизвестное, в Гродненскую крепостную артиллерию. Выяснилось, что целый ряд моих приятелей и просто знакомых, отцы которых «принимали меры», назначены писарями, то есть «устроились». Вот Митя Лукоянов — сын крупного лавочника («Оптовая и розничная торговля мукой, крупой и подсолнечным маслом»).

Рафаил Стыскин (Фолька). Красавец парень, способный футболист, но совсем неспособный к «наукам». Дальше четвертого класса реального училища не пошел. Сын еврея владельца оптической мастерской («Ремонт биноклей, очков, компасов, хронометров»). Кроме Фольки у оптика две дочери — тоже красавицы: Роза и Сильва, обе давно на выданье. Но кто возьмет красавиц бесприданниц и, кроме того, воспитанных хотя ремесленником, но не для трудовой жизни, и необразованных — они, как и брат, к наукам неспособны. Фолька стал писарем только потому, что Дуся Лукоянова, сестра Мити, не может без Фольки прожить и часа, а Фолька вопреки желанию папаши Лукоянова все-таки попал к нему в зятья. Пришлось старику «принимать меры» и за сына, и за зятя. Беда этим богачам! Сколько у них забот и хлопот!

Яков Графов — домашний человек у зятя Гарелина, Ивана Павловича Бакулина, его мажордом и секретарь. Однако для проформы Яша работал конторщиком. Не перегружался и частенько на работе отсутствовал. Парень он был бы неплохой, но прислуживание с детских лет Бакулину наложило на него свою печать. Сам почти лакей, он на маленьких людей посматривал свысока. Видимо, нося отличные костюмы, хотя и перешитые из поношенных Бакулиным, но сделанных в свое время из дорогих материалов, он и себя считал в некотором роде Бакулиным. Его принципал, сам с первого дня войны, как прапорщик запаса, пребывавший в запасном полку, устроил и своего подручного в писаря.

Николай Говоров — сын «муллы» нашей фабрики — главного над сторожами-татарами. Этот откровенно говорил, что кресты и медали его не прельщают, он человек скромный и с пользой послужит вере, царю и отечеству в полковой канцелярии.

Подобных этим — много.

19 февраля

Сегодня утренним поездом я уехал в Шую. На станцию провожали отец, мать, братья, сестра Елена. Мария не могла отлучиться с работы, и я простился с нею еще вчера. Станция была заполнена такими же, как и я, новобранцами, провожающими. Нет ничего томительнее последних минут перед расставанием, не знаешь, что делать, чувствуешь какую-то связанность, несмотря на торжественность проводов и всю их серьезность: неизвестно, вернешься ли домой — ведь не в командировку едешь, а на войну. Откровенно ждешь момента отъезда. Наконец нужно расставаться. Последние объятия. Я целую дрожащие губы матери, ее заплаканное лицо, целую отца, братьев, сестру и иду в вагон. Отец кричит мне: «Помни, Миша, мы никогда позади не были». Я успеваю ему ответить:

— Не беспокойтесь, папа (у нас было принято отца и мать называть на «вы»), не осрамлюсь!

Поезд трогается, проводник закрывает двери вагона. Кончилось! Едем.

Вхожу в отделение, где оставил чемодан, домашние дары, изделия рук матери — разные вкусные вещи. Все на месте. Мои спутники, как и я, находятся еще под влиянием только что пережитого и молчат, углубившись в себя. Едем.

Сегодня же вечером нас, новобранцев, усадили в товарные вагоны, «телячьи», как назвал их один из моих товарищей. Когда унтер-офицер привел нас к вагону и построил, в глаза ему бросился самый высокий и здоровый из нас. Его он и назначил старшим, приказав поддерживать порядок, никого не отпускать, всех переписать и делать утром и вечером переклички, назначать дежурных, которые обязаны по очереди поддерживать огонь в печке, подметать пол и следить, чтобы в ведре была вода. Разъяснив все это, он спросил:

— Как твоя фамилия?

— Лепехин. Лексей, стало быть.

Унтер-офицер недовольно посмотрел на старшего.

— Нужно сказать «господин унтер-офицер», а не «стало быть». Так вот, — продолжал унтер, — когда нужно, назначай людей подносить дрова, уголь или горячую пищу, ежели раздавать будут. Понял?

Наш старший оказался на редкость бестолковым человеком: не мог связать двух слов, а не то чтобы распорядиться.

Но свет не без добрых людей. Всегда найдется человек, могущий выручить. Нашелся такой и у нас — хорошо одетый новобранец Евстигнеев, почему-то несколько старше нас, что мы отметили сразу, как только он заговорил.

— Ребята! Предлагаю сделать так: я сейчас перепишу фамилии всех, а старший назначит потом дежурных.

Через несколько минут все было налажено, и оттертый от своих обязанностей старший сохранил все же некоторые права: ему было отведено место на верхней полке у окошка, закрытого железной дверкой. Евстигнеев поместился с ним наподобие адъютанта. Сейчас мы стоим на станции Новки. В вагоне тепло. Большинство новобранцев спят. Дежурный помешивает в печке. Я сижу под фонарем и пишу заметки...

22 февраля

Проехали Москву, но ее не видели: была ночь, и все мы спали. Народ в вагоне подобрался неплохой, никто не отказывается сходить за дровами или водой, добросовестно дежурят у печки, бегают компанией за кипятком, помогают друг другу. И я со всеми вместе.

В вагоне нас тридцать два человека. Из них трое интеллигентов. Это, во-первых, Гриша Малышев — сын ивановского ресторатора, очень красивый парнишка, скромный, изящно сложенный, не ругается и «не произносит слов», но за себя постоять может. Вчера один хамоватый парень задел Гришу словами, тот смолчал; тогда наглец толкнул его несколько раз. Гриша только отстранялся. Наконец решив, что Гриша трус и боится его, парень велел Грише перейти на его место на нижних нарах и стал сбрасывать Гришины вещи. Гриша, так же молча и не торопясь, схватил его за пояс, поднял и довольно неаккуратно бросил на пол. Тот со стоном поднялся:

— И пошутить нельзя!

Гриша, не повышая тона:

— Подними, что бросил, и положи на место.

Парень с ворчанием выполнил все, что Гриша от него потребовал, улегся на своем месте и закрылся с головой. Ни один человек не поднялся в его защиту. Отношение к Грише теперь стало другим — его стали уважать. Все мы были удивлены. Никто и предположить не мог, что в стройном, скромном и покладистом Грише кроются такая большая физическая сила и неменьшая выдержка.

Второй интеллигент был Евстигнеев Степан, выделявшийся среди нас своим нравственным достоинством и какой-то внутренней силой, всегда спокойный, выдержанный, внимательный. Кем он был раньше, я не знал.

Удивляли меня спутники. Все они как будто неплохие ребята. Но как распущенны многие из них! Особенно это проявлялось в бесконечных рассказах, которыми заполнялись вечера. Рассказы не отличались особой замысловатостью. Героями их, как правило, являлись поп, купец и барин, значительно реже мужик. Все они оказывались закоренелыми развратниками. Им приписывалось столько невероятных гадостей, что становилось ясно: весь рассказ или значительная его часть — плод фантазии.

Почему эти молодые и в общем хорошие парни проявляют такой нездоровый интерес к половым вопросам и разрешают их так отвратительно безобразно? Я поделился своим возмущением с Евстигнеевым, который, слушая подобные рассказы, оставался всегда невозмутимым.

— Оставь их в покое. Никакие они не развратники. Жизнь у них такая, что они ничему хорошему не могли научиться. А поставь их в другие условия — и они окажутся превосходными людьми. У большинства все это наносное, молодечество в их понятии. И не пытайся их разубеждать. Сейчас они не поймут твоих благих намерений, обидятся и тебя могут оскорбить. В армии, на работе, в боях они будут другими, и привычная короста постепенно спадет с них. А в тебе, знаешь ли, больше, чем следует, интеллигентности. Ты все-таки смотришь на своих товарищей сверху вниз. А ты принимай их такими, какие они есть. Пойми, что быть лучше они пока не смогли, а в дальнейшем смогут. Вот посмотри на Иголкина. Самые гадкие рассказы — его. Можно подумать, сквернее человека и не найти. А что происходит с ним, когда он берет в руки гармонь? Ведь прямо преображается. Столько задушевности, мягкости, нежности, мечтательности в его игре. В это время он поэт. Вот и попробуй разобраться, что он такое на самом деле. Мне думается, что все его дурные привычки — наносное, шелуха. Таковы и другие.

Может быть, Евстигнеев и прав.

24 февраля

Наш эшелон прибыл в Гродно. Нас долго водили по окраинам города и в конце концов разместили в казарме. Длинная, довольно узкая комната, сплошь занятая одноярусными нарами. Кормят неплохо.

25 февраля

«Гоняли» на занятия: была шагистика и устав «унутренней службы», по выражению нашего учителя — рядового солдата, или канонира, как он себя величает по-артиллерийски.

Я жаждал увидеть грозные бастионы, форты, казематы, рвы, наполненные водой, и прочие атрибуты крепости. Однако наш учитель меня разочаровал. По его словам, никаких бастионов и казематов здесь нет, а форты находятся в окрестных лесах и представляют собой отрытые в земле артиллерийские окопы для орудий и прислуги, а также для снарядов и зарядов. Все замаскировано ветками, дерном и травой. Между фортами проложена полевая железная дорога для подвоза снарядов и зарядов. Слова учителя заставили потускнеть созданную моим воображением деятельность артиллериста.

— Ну а какие здесь орудия? — осторожно спросил я, надеясь услышать в ответ, что орудия двенадцатидюймовые по крайней мере.

Ответ канонира окончательно разбил мои мечты.

— Будете изучать сорокадвухлинейную пушку и сорокавосьмилинейную гаубицу, — хладнокровно пояснил наш учитель, — а также трехдюймовки...

Конечно, ничего героического с такими маленькими орудиями не сделаешь, но приходится покориться. Изучим то, что есть.

Наверно, пушкинский Гринев, въезжая почти полтораста лет назад в Белогорскую крепость, не испытывал такого разочарования, как я в Гродно.

26 февраля

Сегодня во время обеда распространился слух, что нас, новобранцев, отправят в Новогеоргиевскую артиллерию. Взводный подтвердил, что так говорят, но за достоверность не ручался.

27 февраля

Сегодня первый раз ходили в форт на батарею. Все, что говорил наш учитель, оправдалось: батарея стоит в лесу, орудия в окопах, стенки которых сделаны из жердей. Для прислуги неглубокие укрытия. Кругом песок и песок. На нем телефонные провода на небольших колышках. В некоторых местах видны проволочные заграждения, но рассмотреть их не удалось.

Знакомились с сорокадвухлинейной пушкой. Она мне понравилась своим изяществом и простотой. Да и стреляет она, оказывается, не так-то близко — на двенадцать верст. Все мы с большим вниманием слушали объяснения младшего унтер-офицера, или по-артиллерийски — фейерверкера. Это название не давалось многим новобранцам. Наш учитель удовлетворился, когда мы хором ответили: «Февекер». Занятие не было утомительным, младший фейерверкер объяснял сжато и очень толково. Занимались все с большим интересом. В перерывах боролись, возились — энергии у всех много.

28 февраля

Милый «солдатский вестник» не обманул: утром нам объявили, что в три часа отправляемся на погрузку и едем в Новогеоргиевск. Мы здесь уже привыкли, и покидать Гродно никому не хотелось.

Сегодня наблюдали очень интересный случай. Над городом на небольшой высоте появился аэроплан. Когда он пролетал над площадью, где находилась наша казарма, обучавшиеся там «крестики»[20] начали его обстреливать. Поднялась страшная трескотня, и площадь заволокло дымом («крестики» стреляли из берданок). Попали они в аэроплан или нет, но он стал снижаться и сел на площадь. С торжествующими криками «ура» ополченцы бросились к аэроплану. Из него вылез летчик, снял шлем, обнажив лысую голову, и в воздухе прозвучал наикрепчайший русский мат. Оказалось, что ополченцы обстреляли свой, русский аэроплан.

2 марта

Около 8 часов утра проехали Варшаву, или, вернее, мимо Варшавы, так и не повидав этого города, который считается одним из красивейших в Европе.

10 часов утра. Стоим на станции Новогеоргиевск.

Предстал он перед нами в пасмурную погоду, закрытый завесой тумана, серый и неразличимый. Команда: «Выходи из вагонов строиться».

3 марта

Вчера, когда мы маршировали от станции в крепость, но дороге видели форт с кирпичными стенами, массивными воротами и даже широким рвом, наполненным грязной водой. Я ничего не понимаю в фортификации, но читал про оборону Порт-Артура. Там говорилось, что форты сделаны из бетона. Почему же здесь форты кирпичные? По всей вероятности, эти форты построены при царе Горохе. Если они все такие, то едва ли Новогеоргиевск может считаться первоклассной крепостью[21]. Подвели нас к длинному ряду массивных зданий — казарм и заставили долго ждать. В это время нас обозревали старые солдаты, не стесняясь делать свои замечания о нашей внешности.

Нельзя сказать, чтобы Новогеоргиевск принял нас особенно приветливо. После посредственного ужина нас разместили на ночлег в огромной комнате, посреди которой стояло несколько умывальников с массой медных сосков. Пахло прачечной. Видимо, здесь не только умываются, но и стирают белье. Слово «разместили» надо понимать очень условно — просто привели в комнату и гостеприимно сказали: «Размещайтесь». А где и как можно размещаться на мокром полу? Некоторые из наших товарищей пренебрегли этим и расстелили на полу, что у кого нашлось, и скоро уже храпели. А мы с Малышевым устроились спать возле огромной холодной унтермарковской печи, где после долгих поисков нашли более или менее сухое место.

4 марта

Сегодня утром, после супа с чаем, нас снова построили и куда-то повели по вязкой, мокрой от дождя дороге. Шли по щиколотку в грязи, из которой нелегко вытаскивать ноги. Пройдя версты две, я в своем теплом полупальто взмок. Хорошо еще, что наши вещи везли за нами на повозке. Шли мы не более полутора часов, а измучились страшно: и от вязкой грязи, и от раздумий о всевозможных неприятностях, ожидающих нас. Наконец подошли к некоему подобию казармы. Под нее была приспособлена конюшня немецкой фермы, как словоохотливо сообщил наш проводник.

— Почему немецкой? — удивились мы.

— Да здесь их невпроворот. Кругом всей крепости немецкие фермы. Только теперь их выселили, немцев-то, — удовлетворенно закончил он, потом добавил: — Дождемся фургона с вещами и пойдем. А пока отдыхайте.

Но фургона мы не дождались. Примерно через час проводник подал команду строиться.

— Вещи ваши привезут, никуда не денутся.

Теперь мы шли фруктовым садом, увязая в грязи уже не по щиколотку, а почти по колено. Наконец подошли к халупе, вокруг которой валялись части сельскохозяйственных машин и даже вполне сохранившаяся веялка, оставшиеся от прежних хозяев-немцев. Деревья и изгородь были увешаны сохнущими рубахами, кальсонами и портянками.

Внутри халупы полный разгром: платяной шкаф пошел на устройство нар, всюду валялись какие-то обломки. Этот хаос мы должны превратить в свое жилье. Времени не теряли, взялись за дело, и скоро халупа наша была вычищена, вымыта, нары доделаны, сооружены два стола, устроены полки, в разрушенную печь вмазан котел. Вот тут-то мой спутники, возмущавшие меня в часы вынужденного безделья сквернословием, оказались умелыми плотниками, печниками, стекольщиками. А интеллигентам — мне и Грише, не имевшим никаких профессиональных навыков, пришлось довольствоваться подноской воды и мытьем полов, что мы и выполняли, хотя и усердно, но неумело.

5 марта

Ночь спали недурно. Я и Гриша устроились рядом. У него не было одеяла, но нам вполне хватало и моего.

В полночь меня что-то разбудило, как будто свет. И впрямь, небо бороздили лучи прожекторов, гремела отдаленная канонада. Никто, кроме меня, не проснулся. Гриша лежал на правом боку и, подперев щеку рукой, сладко причмокивал во сне. Я смотрел на лучи прожекторов, которые прорезали темное пространство, исчезали и вновь появлялись. Интересно и красиво.

10 марта

Сегодня нам сообщили горестную весть — пал Перемышль[22]. К сожалению, многие из нашего взвода приняли эту весть довольно равнодушно, как будто заранее знали, что так и должно случиться.

Постепенно втягиваемся в занятия. Они не тяжелы. Донимает только бестолковщина с обязательным изучением фамилий разных начальствующих лиц, начиная со взводного. Требовательность в этом деле высокая. Вот и долбишь, что фельдфебель — господин подпрапорщик Федоровский. Ну, этого нужно знать. На второй день после нашего приезда он сделал нам осмотр. Фельдфебель показался мне умным человеком, хотя и окинул всех нас презрительным взглядом, мол, «серые», но ничего не ускользнуло от его внимания. Он мгновенно обнаружил все наши недочеты. Даже то, что мы «образованные», — это слово он произнес с едкой иронией — для него не являлось достоинством.

Ну а зачем нам знать, что комендант крепости — генерал от кавалерии Бобырь, а главный начальник Варшавского военного округа — генерал-лейтенант граф Баранцев? Или начальник артиллерии — генерал-майор Яковлев? А тем более заведующий южным отделом — полковник Бороздич. Ведь никого из них мы никогда и не увидим. Наш взводный старший фейерверкер Чурсанов Алексей Яковлевич говорил нам, что он здесь с начала войны и никого из начальников, кроме ротного командира штабс-капитана Вакнеца и полуротного штабс-капитана Авальяни, не видел. Да и эти-то были здесь лишь два-три раза.

Организация крепостной артиллерии довольно странная. Артиллерия состоит из рот. В роту входит несколько батарей, иногда до десяти, с орудиями разных калибров. В нашей роте, например, шесть батарей и на довольствии состоит 678 человек. Это написано мелом на специальной черной доске, висящей в кухне. Конечно, при таких условиях командир роты не часто может посетить команду новобранцев.

Наш взводный — славный человек. Он Воронежской губернии, но считает себя казаком. Худощавый, черный, с лицом восточного типа. Этот тридцатишестилетний человек выглядит ленивым. Его любимый разговор — об усадьбе, как он называет свое хозяйство. Какие у него вышни, он так и говорит «вышни», а стоят три копейки ведро, огромные волы, коровы дают молоко в размерах невероятных. Он, конечно, фантазер. Жизнь у него была бы сладкая, если бы не «проклятая баба», которая в самую лучшую минуту жизни, когда, например, лежишь, отдыхая под вишней, кричит тебе и требует принести ведерочек пять воды. Но потом оказывается, что и «проклятая баба» — отличная хозяйка, кормит мужа вкусно, заботится о нем, как будто он «дитё».

— И жена она хорошая, — говорил Чурсанов, — да, хорошая, — и он сладко потягивался от приятных воспоминаний.

Каждый день он начинал вопросом:

— А когда же мы замиримся, Михаил Никаноровнч?

Или:

— Еще не замирились?

13 марта.

Постепенно сошлись с двумя другими «образованными». Это — Ваня Алякринский, сын дьякона из Гороховца, и Геннадий Осинкин — из Кольчугино. Первый — высокого роста, сутуловатый, ходит коленками вперед, как бы на полусогнутых ногах, руки длиннее, чем обычно у людей. Кроме этого, «особых примет не имеет», как пишется в паспортах. Способности — весьма скромные, но силы невероятной: поднимает трехдюймовую пушку за дульную часть. Ваня добродушен, разговорчив, любит церковное пение и сам поет глуховатым басом.

Геннадий Осинкин — человек «субтильного» сложения, непонятно, как он попал в артиллерию, очень общителен, везде чувствует себя, как дома, непоседлив, все время вертится. У него хороший баритон, и потому он состоит в запевалах.

15 марта

Сегодня воскресенье, нас водили в церковь. Молитвенного настроения не было. Осинкин предложил помочь дьячку. И вот мы вчетвером на левом клиросе. Ваня и Геннадий как у себя дома. Достали какие-то ноты, мне незнакомые, написанные крючками. Но Ваня и Геннадий в крючках разбираются. Я и Гриша довольно успешно вторили им. В общем, время провели неплохо, солдатам наше «пение» даже понравилось. Дьячок же по приказу священника убеждал нашего взводного обязательно присылать нас ко всенощной и обедне. Мы не прочь: все-таки развлечение.

Всю ночь и весь день сегодня гремит отдаленная канонада. Это идет большое сражение на Бзуре[23]. Но так  как канонада гремит там же, где она гремела и две недели назад, все это говорит об упорстве и возрастающем ожесточении противников.

Получил первые письма из Иваново-Вознесенска. Там все по-прежнему.

21 марта.

Сегодня страстная суббота. Обещаны усиленные порции. Вечером принесли порядочное количество творогу, яиц, сахару и изюму. Фельдфебель приказал сделать пасху. Под руководством Вани Алякринского, как лица почти духовного звания, мы долго священнодействовали, пытаясь соорудить нечто похожее на домашние пасхи. Однако ничего путного у нас почему-то не получилось: сахар соединился с творогом, и все превратилось в жидкую кашицу.

27 марта

Получил письмо от сестры. Она пишет о государственном изменнике полковнике Мясоедове, предавшем 10-ю армию и получившем от немцев за это несколько миллионов, но разоблаченном и повешенном[24]. В нашей  армии много немцев, возможность измены не исключается, но ведь Мясоедов-то русский. Как же он-то мог изменить?

14 апреля

Неожиданно обнаружилось, что наш ленивый и малоподвижный взводный в случае необходимости может быть совсем другим.

Сегодня мы впервые увидели помощника командира роты штабс-капитана Авальяни. Довольно красивый грузин лет тридцати, веселый, подвижный, простой, он очень понравился нам. У Алякринского спросил, не родственник ли он композитора Алякринского. Получив отрицательный ответ, сказал «Жаль» и тут же спел нам романс этого композитора. Попал он к нам, когда мы долбили «унутренний устав».

«Словесность» скоро надоела штабс-капитану. Он приказал заняться строем. Вот тут-то мы и услышали, что у Чурсанова отличный голос, командует он великолепно, властно. Авальяни остался доволен и осведомился, как обстоит у нас дело с гимнастикой. Узнав, что мы занимаемся вольными движениями и играем в чехарду, сейчас же потребовал заняться чехардой и стал играть вместе с нашим отделением, смеясь от души своим и чужим промахам. А каждому из нас доставляло немало удовольствия прыгать через офицера. Затем перешли к перекладине. Авальяни неплохо показал некоторые упражнения и спросил, кто из нас может сделать то же. Мы не решались, боясь осрамиться. Тогда вышел Чурсанов:

— Дозвольте мне, ваше высокородие?

— Давай покажи, голубчик!

Чурсанов подошел к перекладине, снял фуражку, вскинул руки и пошел: взвился на перекладину, сложился пополам, лег на нее животом, скользнул вниз, снова  взвился вверх, перевернулся через спину, сделал солнце и, молодецки спрыгнув на землю, надел фуражку.

— Вот это да! — проговорил кто-то сзади меня.

Мы смотрели на нашего взводного с восхищением. Авальяни, видимо, был просто ошеломлен.

— Да тебе нужно в цирке выступать, братец! Много тренируешься?

— Так точно, ваше высокородие, — врал наш взводный. Мы-то отлично знали, что он и близко к перекладине не подходил.

Довольный штабс-капитан поблагодарил наш взвод и отбыл, а Чурсанов немедленно превратился в прежнего малоподвижного, ленивого человека. Но теперь мы знали, какие силы кроются в нем, и наше уважение к нему намного возросло. Я же дал себе слово заняться перекладиной и добиться успехов, может быть, не таких, как у взводного, но все же, чтобы не стесняться показать, что я могу.

20 апреля

Все кругом цветет. По ночам поют соловьи. Днем кругом огромное количество разнообразных птиц, празднующих свои свадьбы. Тут и доверчивые куропатки, осторожные, пугливые стрепеты, вдоль речки — длинноклювые бекасы. Цветущие маки делают поле красным. Стоит жара, а мы ежедневно ходим за пять-шесть и более верст на батареи и усиленно занимаемся. Возвращаемся грязные и усталые.

29 апреля

Продолжаем усиленно изучать орудия и стрельбу из них. Неплохо овладели трехдюймовыми пушками с поршневым и клиновым затворами, сорокадвухлинейной пушкой, шестидюймовой 1878 года на постоянной базе и приступили к изучению шестидюймовой гаубицы. Все это дается не так-то легко. Каждый из нас тренируется во всех должностях. Это очень хорошо: мы умеем все делать. Только не нравится мне, что старые пушки нескорострельны — не более одного выстрела в минуту при самой напряженной и сноровистой работе всей прислуги: наводка с гониометром, которым прилично смогли овладеть только некоторые из нас, снаряд и заряд раздельные, мешок с порохом нужно пробивать перед выстрелом  спицей. Впервые увидел здесь картечь — не обычный снаряд, а именно картечь — двести круглых пуль в свинцовом цилиндре. Оболочка разрезается при выстреле нарезами орудия, и прямо от его дула брызжет страшный дождь.

15 мая

Воскресенье. Сегодня наш суровый подпрапорщик разрешил нам, «образованным», пойти в город Новый Двор в сопровождении старшего из старых солдат.

Через Вислу мы переходили по деревянному мосту недалеко от впадения в нее Буга-Нарева. Висла — могучая, широкая река с быстрым течением и желтоватой водой. Вода в Буге-Нареве чистая. Там, где он впадает в Вислу, вода кажется черной и потом долго, насколько хватает глаз, идет у правого берега Вислы, не сливаясь с ее водой. Мы не могли отказаться от удовольствия выкупаться. Забрались на какие-то неохраняемые барки, стоявшие у берега, и нырнули. Вода оказалась страшно холодной, а течение настолько быстрым, что нельзя было плыть не только против него, но и наперерез. Выкупавшись, оделись и пошли дальше.

Новый Двор, или Новы Двур, как произносят здешние поляки, — маленький городок, населенный в большинстве евреями. Наш сопровождающий имел задание закупить несколько пар подметок. Мы решили сделать то же самое и зашли в кожевенную лавку, всю пропитанную запахом кож, в огромном количестве заполнявших все пространство обширной лавки и коридор, ведущий в квартиру хозяина. Покупки сделали быстро и собирались идти дальше, но в это время вошла дочь хозяина, и мы, как пригвожденные, остались на месте. Такой красавицы я не видел и не думал, что могут такие быть! Мы забыли все на свете и пялились на это чудо кожевенной лавки. А она мелодично что-то спросила по-еврейски у отца, человека самой заурядной внешности, окинула нас быстрым взглядом и ушла. Мы постепенно пришли в себя. Наш старший, оставшийся равнодушным, довел до нашего сведения, что намерен посетить свою землячку, и спросил, где мы будем коротать время. Я сказал, что хорошо бы попить чаю или кофе по-варшавски, спросил, есть ли здесь кафе или что-нибудь подобное.

— Это можно, — ответствовал старший, — ходить никуда не нужно, можно здесь.

— Как, здесь? — с радостным изумлением воскликнул кто-то из нас.

— А так! Пан, — обратился старший к хозяину лавки, — нужно чаю, гарбаты али кофе, кавы, — тут же переводил он с русского на польский, — вот этим господам.

— Берта! Берта! — крикнул хозяин куда-то в пространство. Мы с надеждой устремили глаза на дверь из коридора и были вознаграждены: вошла она.

— Берта, — обратился к ней хозяин на чистейшем русском языке, — эти господа военные хотят пить чай или кофе. Сделай им и то и другое.

— Хорошо, — отвечала божественная Берта, — идите, господа, за мной.

Мы сказали старшему, чтобы он не торопился, мы будем ждать его здесь.

Понимающе кивнув головой, он исчез.

Берта ввела нас в большую комнату, по всем признакам столовую, но с мягкой мебелью и с пианино у окна.

— Садитесь, пожалуйста, — равнодушно проговорила она, — я вас долго не задержу.

Рассевшись кто где, мы заговорщически переглянулись, как только Берта вышла из комнаты.

— Ну как? А? — разом воскликнули мы.

— Я готов здесь не только пить чай и кофе, но и обедать и даже ужинать, — сказал Геннадий. — Как вы?

— У меня только шесть рублей, — охладил наш восторг меланхоличный голос Вани.

Мы подсчитали наскоро свои капиталы и решили, что на сегодня ограничимся чаем с кофе и какими-нибудь пирожками.

— Здравствуйте, господа молодые люди, — внезапно раздался голос с порога.

Мы оглянулись. Там стояла копия Берты, но только не восемнадцати, а сорока — сорока трех лет. Мы вскочили. Женщине понравилась наша вежливость, и она притворно-смущенным голосом произнесла:

— Что вы! Не беспокойтесь, пожалуйста. Я мать Берточки. Она сейчас приготовит чай и кофе. Я хотела  только спросить, достаточно ли будет подать булочки и маковые подковки? Может быть, сделать яичницу?

Мы дружно запротестовали.

— Помилуйте! Мы и так очень обязаны, а есть совсем не хотим, — наперебой говорили мы, опасаясь за свои тощие кошельки.

Мило улыбаясь, мамаша Берты исчезла. Мы облегченно вздохнули, а Ваня щелкнул языком:

— Вот это женщина.

— Стыдись, она тебе в матери годится, — попробовал его образумить Малышев.

В это время вошла женщина, тоже красивая, лет тридцати, видимо работница. Кивнув в нашу сторону головой: «Здоровы булы, панове!», она стала ловко накрывать на стол, а затем притащила блестящий никелированный самовар, пыхтящий как паровоз, а затем большой медный кофейник с подставкой, в которой горела спиртовка. Комнату наполнил аромат хорошего мокко. Наконец появилась и Берта в том же скромном синем шерстяном платье, с короткими рукавами, придающими характер милой невинности, и закрытым воротником. Она сделала приглашающий жест:

— Прошу к столу.

Мы пили ароматный, горячий кофе и превосходный чай, ели румяные булочки с маслом и маковые подковки, но разговор с красавицей хозяйкой никак не налаживался. На наши вопросы следовало односложное «нет», «да» или «не знаю», «может быть». Наш присяжный оратор Геннадий исчерпал весь запас своих острот — и без всякого результата. Беломраморное чело, греческий нос нашей хозяйки, белые, как алебастр, с розовым внутренним светом щеки и полные пунцовые губы ни разу не изменили своего бесстрастного выражения. Мы почувствовали себя неловко. Я подумал, что отлично говорящие по-русски отец, мать и дочь должны были жить в русском городе, а может быть, бывали за границей. Где? В Германии — об этом говорит имя Берта.

— А знаете, Берта, все-таки напрасно вам дали немецкое имя, — решился заговорить я. — Ведь много есть прекрасных женских еврейских имен.

— Например? — спросила, не поднимая на меня глаз, красавица.

— Хотя бы Рахиль.

— Нет, она, по Библии, много страдала.

— Лия!

— Тоже.

— А Суламифь?

Верхние веки Берты дрогнули, всколыхнулись и открыли огромные, синие-синие, глубокие озера. Мне показалось, что на дне что-то блеснуло.

— Суламифь? — медленно и сурово переспросила Берта. — Суламифь? — еще раз проговорила задумчиво она. Синие озера потемнели. — Это хорошо — Суламифь, — она вздохнула, веки опустились, черные ресницы и темно-коричневые брови встали над озерами, как лес, и скрыли их. — Но в наше время не может быть Соломона.

«Ага, — отметил я, — ты, душенька, может быть, и не читала Библию, но Куприна ты читала наверное».

После этого лед сломался. Берта стала отвечать более охотно. Разговорился даже Гриша Малышев, самый красивый из нас и самый молчаливый. Скоро мы узнали, что мать Берты — дочь московского купца первой гильдии. Отец Берты долго работал у него. Затем они переселились в Новый Двор. Берта училась в гимназии и в музыкальном училище в Варшаве. Два раза была с матерью у родственников в Германии, во Франкфурте-на-Майне. Там живут ее бездетные дядя и тетя. Она их наследница, имя ее в честь тети.

Берта неплохо сыграла нам «Песни без слов» Мендельсона, какую-то трудную, скучную фугу Баха, потом мы пели хором русские песни. Просили Геннадия спеть соло. Но он что-то заупрямился и не показал свой красивый баритон. Тогда Ваня затянул «Дубинушку», а мы изображали хор. Потом Ваня под общее одобрение неплохо исполнил «Уймитесь, волнения страсти». Он разбередил меня. Берта открыла мне свои озера, и я тоже решил спеть. Но что? Взял для начала «Ах, я влюблен в одни глаза», потом «Узника», «На старом кургане» и вошел в азарт. Спел «Хризантемы», да так, что самому понравилось, и, наконец, куплеты Тореадора. Я стоял около Берты, смотрел на милые завитки волос на ее белой шее, мне было хорошо, и пел я с чувством, как никогда. Берта многих вещей не знала, но быстро подбирала по напеву и без устали аккомпанировала, время  от времени погружая меня в свои синие, загадочные озера: Соломон не выходил у меня из головы.

Когда старший зашел за нами, нам еще не хотелось возвращаться в свою халупу. Но день клонился к вечеру. Мы предложили матери Берты плату за чай, кофе и прочее — она даже обиделась.

— Что вы, молодые люди!.. Какая плата? Вы наши гости! Берточка целый год не имела такого приятного знакомства и скучала страшно. Прошу вас обязательно заходить к нам, когда будете в городе.

Переходя мост через Вислу, мы, все еще находясь под впечатлением отлично проведенного дня, прервали естественное в данном случае молчание.

— Девушка редкая. Таких, пожалуй, я еще и не встречал, — проговорил, видимо отвечая на свои мысли, Геннадий.

— Как хотите, ребята, а нам нужно еще побывать в этой лавочке, — сказал Гриша, — нужно запастись подметками, да я думаю перетянуть свои сапоги.

30 мая

Воскресенье. Сегодня мы, облаченные в черные штаны и такие же мундиры с красными кантами и с начищенными до блеска артиллерийскими пуговицами, в черных фуражках, высокая тулья которых тоже была оторочена красным кантом, принимали присягу. Лакированные козырьки фуражек придавали нам строгий и внушительный вид, сапоги, на которые не пожалели ваксы, сверкали, как хорошие зеркала, в них можно было смотреться. Мы чувствовали себя именинниками. В крепость нас вел сам прифранченный фельдфебель подпрапорщик Федоровский. Мы с удовольствием «давали ногу». Опасались только, что придем запыленные. Но опасения оказались напрасными: за нами следовали двое старослужащих, вооруженных сапожными и платяными щетками. В церковь мы вошли без единой пылинки на своих парадных мундирах и ярких сапогах.

Принятие присяги было обставлено и выполнено очень торжественно. Слова клятвы священник читал проникновенно, отлично пел хор, красиво стояли офицеры, держа фуражки перед собой на согнутой левой руке. В общем получалось, что принятие присяги не пустая формальность, а очень трогательный обряд.

После принятия присяги священник произнес небольшое, но прочувствованное слово, обращенное к «защитникам нашей великой Родины, христолюбивому воинству». Затем нас построили на огромном плацу. Начался смотр. Генерал-майор Яковлев — начальник крепостной артиллерии — поздравил нас с принятием присяги и пожелал выполнять ее «с честью и доблестью, русским воинам присущею».

Под звуки большого, хорошо слаженного оркестра мы сперва готовились и перестраивались для церемониального марша, а затем по пронзительной команде небольшого коренастого генерал-майора промаршировали перед бородатым стариком — генералом, стоявшим в окружении блестящей свиты. Это был сам генерал от кавалерии Бобырь, комендант крепости.

Наша команда шла четвертой, так как с сегодняшнего дня мы считались принадлежащими к 4-й роте Зегржской крепостной артиллерии. Так назывался форт, который мы должны были оборонять. Говорят, он был весь из бетона и оборудован по последнему слову военной техники. Но мы так его и не видали.

На обед сегодня нам выдали дополнительно свиное сало, или, вернее, по 18 золотников хорошей сырой грудинки, и отличный белый хлеб. Однако нашу просьбу об отпуске в город фельдфебель Федоровский не уважил. А так хотелось повидать Берту, в которую мы все влюбились.

3 июня

Сегодня какой-то праздник, и нам разрешено пойти в город сниматься, уже без старшего — под командой Вани. Одетые в парадное обмундирование, мы снялись в местной фотографии и замышляли поднести карточку Берте. Полные самых лучших чувств, предвкушая удовольствие увидеть нашу очаровательницу и выпить чашку хорошего кофе с маковыми подковками, мы быстро дошли до знакомой нам лавки. Но что это?! Лавка закрыта, на окнах ставни, на дверях и ставнях печати, окна квартиры закрыты, и она потеряла жилой вид. Пораженные, мы уставились на лавку, видимо разинув рты и выпучив очи.

Придя в себя, мы огляделись кругом, пытаясь сообразить, что же тут произошло: умер кто-нибудь из семьи Берты или на них свалилось какое-нибудь несчастье?

Наши недоуменные вопросы разрешил подошедший старик в полицейской форме.

— Вы чего ищете, солдатики?

— Да вот, подметки хотели купить, а лавка-то закрыта, — ответил Геннадий.

Старик прищурился на нас и поправил свою «удавку», как называли красный шнур со свистком, охватывающий шею полицейского.

— А вы бывали раньше в этой лавочке?

— Как же. Были один раз, недели две тому назад.

— На дочку, что ли, лавочника глазели?

— Ну это уж наше дело, — начиная сердиться, ответил Осинкин.

— Вот что, служивые! Идите-ка отсюда подобру-поздорову, да поскорее. А о лавочке забудьте, как будто ее и не было.

— Да в чем дело-то, скажи хоть что-нибудь понятное, — угрюмым басом попросил Ваня.

— Не мое это дело, — уже строго сказал старик, — идите или беды себе наживете!

Пришлось уйти. Что случилось с семьей кожевника? Ваня безапелляционно заявил:

— Шпионы, ясное дело. Хорошо еще, что мы не втюрились. Вот вам и Берточка. Суламифь с Соломоном, — он посмотрел на меня.

14 июня

Все взбудоражены. «Солдатский вестник» передает, что надвигается гроза на Варшаву и нашу крепость. Немцы получили приказ взять Варшаву к 23 июня, собрали для этой цели тысячу шестьсот орудий, множество пехоты.

Предвестники наступления немцев уже есть. Каждый день начиная с четырех часов утра и до самой темноты десятки неприятельских аэропланов ведут усиленную разведку нашей крепости. Огонь крепостных орудий не в состоянии не только поразить их, но и просто отогнать, хотя все небо усеяно белыми облачками от разрывов снарядов. Иногда аэропланы немцев нагло поворачивают под огнем наших орудий и бросают бомбы. Достается от них только мирному населению.

Кроме того, «солдатский вестник» распространил слух, что начальник обороны южного отдела генерал-майор Кренке перешел к немцам, унеся с собой массу сведений о крепости, планы, чертежи и прочее[25].

Если это правда, то противник получил в свои руки оружие не менее грозное, чем тысяча шестьсот орудий. Вот вам и высший офицер русской армии! А сколько еще немцев сидит у нас в армии! Чьи они патриоты?

* * *

Не знаю почему, но у нас культивируется и поощряется презрительное отношение к пехоте. У нее нет другого названия, кроме как «вшивая». Постепенно молодые солдаты вследствие этого привыкают смотреть на пехоту как на нечто низшее, на людей «второго сорта», а на себя как на избранных. Вчера много пехоты шло на Бзуру. Утомленные, запыленные, в грязном хлопчатобумажном обмундировании, в гимнастерках, насквозь пропитанных потом, пехотинцы действительно не производили впечатления гордых собой бойцов. Шли они нестройно, без песен, еле передвигая ноги. Остановились около нас напиться. Я поговорил с одним пехотинцем, наиболее сохранившим боевой вид, подтянутым молодым парнем.

— Вчера прошли сорок верст, позавчера немного меньше. А сколько сегодня пройдем — не знаем. А зачем ходим — неизвестно. На прошлой неделе вышли утром из одной деревни, весь день ходили, а к вечеру опять в ту же деревню пришли. Так-то вот, браток, — вздохнул пехотинец. — А вы, чай, все на месте сидите? — с завистью спросил он. Чтобы утешить его, я сказал, что нас тоже каждый день гоняют с одной батареи на другую.

Конечно, мы в своем очень хорошем суконном обмундировании, сытые, и в сравнении с пехотинцами совершенно не уставшие, выглядели отлично и казались настоящими боевыми солдатами. Офицеры-пехотинцы так же, как и солдаты, не могли идти в сравнение с нашими франтоватыми офицерами, всегда одетыми в отлично сшитое обмундирование, вымытыми и даже холеными.

Из всего этого солдат-артиллерист, естественно, делал вывод о превосходстве артиллеристов.

Мне это кажется неверным. Всех солдат и офицеров — пехотинцев, артиллеристов и саперов — нужно воспитывать в духе взаимного уважения и взаимной помощи, как было в Порт-Артуре у генерала Кондратенко.

Тогда взаимная выручка в бою будет прямым следствием воспитания, а не каким-то действием, «уставом предусмотренным».

25 июня

Сегодня нам зачитали приказ генерала от кавалерии Литвинова. В нем приказывалось всем офицерам обратить большое внимание на предупреждение добровольной сдачи в плен, для чего посвящать нижних чинов в последствия, какие влечет за собой сдача в плен, а также принять меры устрашения, вплоть до того, чтобы обратить пулеметы против собственных братьев-изменников, сдающихся в плен добровольно.

Приказ издан вследствие печального случая — ухода в плен полутора батальонов Гдовского полка. Этот факт был открыт сестрой милосердия, попавшей в плен и сумевшей бежать. Она и сообщила властям об изменниках-гдовцах.

* * *

«Солдатский вестник» распространяет слух о том, что издан секретный приказ расходовать как можно меньше снарядов и патронов ввиду их недостачи. Если это верно, то ничего, кроме глубокой печали, сердцу русского человека не приносит: и воюем плохо, да и снарядов с патронами нет. У нас во взводе все шепчутся, стоит ругань, ругают начальство, командиров-немцев, великого князя, военного министра. Достается и самому царю, которого в сердцах называют распутинским свояком, бранят царицу.

27 июня

В ночь на 26 июня нас подняли по тревоге, сформировали полный расчет прислуги на трехдюймовую батарею, остальных распределили на работы. Я попал в помощники кузнеца. Геннадий отправился в обоз, а Ваня и Гриша ушли на батарею куда-то в район Бзуры, где идут бои. Все оставшиеся провожали уходивших товарищей. Гриша был грустен. Ваня храбрился. Когда же запели:

Вот скоро, скоро поезд грянет,

Звонок уныло прогремит;

Кого-то здесь из нас не станет,

Кого-то поезд утащит, —

многие прослезились. Стояли слезы и на глазах уходивших. Мы смотрели им вслед, думая: сегодня вы, а завтра мы. Донеслись слова песни:

И в эту горькую минуту

Молиться будешь за меня, —

я не выдержал и ушел в халупу.

* * *

Мой начальник — кузнец младший фейерверкер лет тридцати пяти с почти толстовской фамилией Неклюдов. Я стал было величать его по всем правилам устава. Неклюдов оперся на молот, которым что-то колотил, и промолвил:

— Ты брось ферверкера — зови меня Александром Никифоровичем, а то просто Никифорычем. Так лучше. Я буду звать тебя Мишей. Говори мне «ты» — я так люблю. Ну а теперь давай за дело. Пошевели мехами — горн остыл.

Я работал с удовольствием, мне очень понравилось кузнечное дело.

29 июня

Продолжаю совершенствоваться в специальности кузнеца. Никифорыч — чудесный человек, простой, спокойный, хорошо учит, не обидит, а наоборот, старается привить уверенность подчиненному. Взять вчерашний случай. Нужно было перерубить склепку рельсов. Никифорыч положил ее на наковальню, зажал клещами и наставил зубило без ручки:

— Бей!

Я говорю:

— Никифорыч! По руке тебе могу попасть. А ведь в кувалде фунтов двадцать.

— Бей. Ничего, — говорит кузнец.

— Не могу, Никифорыч!

— Разучился команду выполнять? Бей, щенок!

Я разозлился, поднял кувалду и — будь что будет — ударил по зубилу.

К моему удивлению и восхищению, удар попал совершенно точно. Никифорыч поднял зубило и наставил опять. Я снова ударил сплеча, мы вошли в согласный ритм и быстро перерубили склепку.

Потом уже, когда обедали, я спросил:

— Никифорыч! А скажи по совести, ведь ты не был уверен, что я не попаду тебе по руке?

— Дурачок ты! У тебя хороший удар, а уверенности нет. Я хотел тебе помочь. Ну а по руке ты меня не ударил бы, плохой я был бы кузнец, если бы дал ударить. У кузнеца, брат, глаз должен быть острый, а движения быстрые и точные. Я видел — ты обиделся, а бьешь правильно. А то я успел бы руку отдернуть.

Вот, оказывается, в чем дело. Кузнецу нужен глаз острый, движения быстрые и точные, как фехтовальщику. Мне еще больше понравилось быть кузнецом. Поработать бы так месяца два — и я приобрел бы хорошую специальность. А то в солдатах только и научился кроме военного дела полы мыть да белье свое стирать. Это тоже кое-что, но быть кузнецом куда лучше.

30 июня

Сегодня утром меня вызвал фельдфебель и объявил, что приказано отправить всех имеющих образование в школы прапорщиков.

— Офицерами будете, — поощрительно сказал фельдфебель, как будто от него зависело производство в офицеры. — От нашей роты едете вы, Алякринский, Малышев, Осинкин. Завтра пойдете на станцию. Сегодня разрешаю не работать. Идите!

Я попросил разрешения пойти попрощаться со своим учителем — кузнецом. Подпрапорщик одобрил и разрешил:

— Уважать старших — от бога завещано, — сказал он.

Никифорыч, как и я, был доволен тем, что меня отправляют в школу прапорщиков.

— Только ты, Миша, не возгордись. Держись за нашего брата солдата, он тебя и в бою защитит, и от непогоды укроет, и накормит, ежели понадобится. Народ, брат, — это все. За тебя народ — и все тебе удастся. Не с тобой — и ты как столб одинокий на дороге. Держись за народ и будь с народом. Теперь ты попробовал солдатской доли и знаешь, как много у солдата забот, да не говорит он о них никому. Воюет он, а дома, глядишь, семья — жена, ребята, может быть, и есть им нечего, он один был кормилец. Нужна мужику и рабочему война  как собаке шестая нога! Наши победят или немцы — все равно мужику несладко было, несладко и останется. Рабочий как перебивался с хлеба на квас, так и после войны перебиваться будет, если еще не убьют или, спаси бог, не изувечат. Да!

Никифорыч во время своей длинной речи испытующе посматривал на меня, словно хотел что-то особенное сказать, да не решился. Посидели мы с ним еще с полчаса, о многом переговорили, но так этого особенного я и не дождался, а спросить — как-то язык не поворачивался.

Обнимая меня при прощании, Никифорыч еще раз сказал:

— За народ держись, Миша, к солдату будь ближе. Помни: один человек легко ошибиться может, а народ, что бы ни делал, к правде идет. Размышляй, брат, обо всем. Время такое. Желаю тебе счастья, чинов и орденов. Не забывай твоего учителя кузнеца.

Мы расстались, как братья — он старший, а я младший. Так по сердцу пришелся мне этот кузнец.

«Наши благородия»

Сегодня две недели, как мы находимся в команде вольноопределяющихся, в которую со всего Западного фронта собирают нижних чинов, имеющих образование, для назначения в школы прапорщиков. Кого-кого тут нет: кирасиры, гусары, артиллеристы, саперы, автомобилисты, пехотинцы, ополченцы. Живем мы на окраине города в казармах артиллерийского мортирного дивизиона, рассчитанных на пятьсот человек, а нас собралось две с половиной тысячи. Располагаемся на двойных нарах. Все мы, кроме Вани, отвоевали себе верхние нары. Ваня расположился внизу под Геннадием. Геннадий изводит Ваню, доверительно сообщая, что иногда по ночам страдает детской болезнью, предлагает Ване купить в аптеке клеенку и обить свой потолок.

По утрам — очередь к умывальнику, за кипятком, супом и тому подобным. Все, конечно, ждут с нетерпением отправки в школы прапорщиков, но начальство почему-то не спешит с этим.

Жизнь вольноопределяющихся организована удивительно: мы только пьем, едим да спим. Занятий с нами никаких не проводят. Офицеров не видим, взводные, отделенные — все из нашего брата вольноопределяющихся. День разнообразится только чтением газет, журналов, играем на гитарах, мандолинах, балалайках — у кого что есть. Процветают карточные игры и не невинный преферанс, а «очко», «железка», «польский банчок» и еще какие-то, которым я даже названия не знаю. Играют днем, играют и по ночам.

Правда, ежедневно бывают у нас так называемые «занятия». Это значит: выстроившись повзводно, мы идем в лес, там полежим, поболтаем от двадцати минут до сорока и снова идем в казармы. Да и от этих «занятий» ухитряется удирать не менее половины вольноопределяющихся, несмотря на строгий приказ начальника команды всем выходить на «занятия».

Возвращение из леса обычно сопровождается озорством. Во-первых, мы поем непристойные песни, особенно на тех улицах, где много молодых женщин. Непристойность обычно заключена в припеве. Если его написать и прочитать — ничего непристойного нет, а появляется она только при пении, когда слитно произносятся некоторые слова.

Во-вторых, издеваемся над военными чиновниками. Увидев идущего по тротуару чиновника, взводный подает команды «Отставить песню!», «В рядах равняйсь!», а затем «Смирно!» и подносит руку к козырьку, но тотчас же опускает ее, командует: «Отставить!» и, обращаясь к чиновнику, говорит: «Извините, господин военный чиновник, мне показалось — вы офицер». А тот бедняга, только что приосанившийся, никнет и как побитый идет дальше.

А что делать молодым, полным силы людям, волею начальства обреченным на полное бездействие? Куда было девать переполнявшую нас энергию? Кто не играл в карты — шел гулять в город. Но ведь каждый день гулять не будешь? Вот и лежим на своих нарах, как медведи в берлоге. Лень постепенно затягивает нас своей клейкой паутиной, бывает, что идти пить чай и то никак не подымешься, хотя давно уже чувствуешь жажду.

На почве ничегонеделания кроме азартных игр процветают пьянство и связанные с ним кражи. Воруют не только деньги, но и вещи. Дело дошло до того, что начальник команды полковник князь Микеладзе собирал команду и долго уговаривал «господ вольноопределяющихся» бросить карты, не воровать и не пить денатурат. Князь был очень милый и славный старик. Его любили за кротость и простоту, поэтому слушали внимательно, сочувственно вздыхали. Но вот князь кончил поучение, команда распущена. Мой сосед по нарам гусар Мрачнов, вопреки своей фамилии веселый парень,  обращается ко мне и к своему соседу приземистому кирасиру, солидному и непьющему:

— А не выпить ли нам, братцы, «средне», как пишет великий возлиятель Скиталец? А? Я знаю уголок, где чашка денатурата с квасом стоит только двадцать пять копеек. Идемте, невинные вы души!

— Отстань, Степан! Знаешь ведь, что не пойду, — отвечал кирасир.

Но Мрачнова трудно было угомонить, да и делать нам было нечего.

— Ты, пойми, Рома! Дернешь чашку, тебя, правда, спервоначалу всего перевернет. Но отрыгнешь раза три керосином с сырой кожей — и тогда благодать на тебя нисходит. Всех обнять готов: «И в небесах я вижу бога, и счастье я могу постигнуть на земле».

— Это у тебя природное, или специально уроки брал? — серьезно спрашивает Роман.

— Ты о чем? — недоумевает сбитый с толку Степан.

— А вот, паясничанье, — невозмутимо поясняет кирасир.

— Презренный червь, — вопит гусар, — я раскрываю перед тобой богатства моей необъятной прекрасной души, а ты в ответ жуешь свою бычью жвачку да сплевываешь.

Такие перепалки, конечно, происходили тоже только ради развлечения.

Было у нас в команде немало талантливых ребят музыкантов, рассказчиков, певцов. Импровизированные концерты проходили с исключительным успехом. Обалдевшие от ничегонеделания вольноопределяющиеся жадно слушали выступавших товарищей. Народ скучал и тянулся всей душой ко всему светлому.

17 июля

Вильна. Население Двинского военного округа призвано на окопные работы. Значит, опасность велика.

Распространяются разные слухи: нами оставлена Митава, население Варшавы покинуло город, мосты через Вислу взорваны. И не слух — все пленные немцы из Вильны отправлены в Витебск.

Слухи носятся и такие: в школу прапорщиков будут назначать только в августе, а пока нашу команду переведут не то в Витебск, не то в Смоленск.

Слухи действуют на нервы, но никуда от них не денешься.

24 июля

«Солдатский вестник» сообщил, что вчера, в 9 часов вечера, Варшава оставлена нами. Не хочется верить.

А если оставлена Варшава, то и Новогеоргиевск или в осаде, или тоже оставлен. Неужели попали в плен наши товарищи? В плену и Чурсанов Алексей Яковлевич, наш взводный, мечтавший о том, чтобы скорее замирились, и строгий, но знающий и умный подпрапорщик Федоровский? Может быть, в плену и мой учитель кузнец Неклюдов Александр Никифорович, учивший меня быть ближе к народу, солдатам, рассказывавший мне о горькой жизни крестьянина и рабочего, сомневавшийся в необходимости войны для рабочих и мужиков. Так он мне и недоговорил чего-то! Что это могло быть?

26 июля

Получили газеты: Варшава действительно оставлена нами.

Сегодня предпринял очередную прогулку по городу. Несмотря на то что Вильна очень стара, особенно интересных памятников старины здесь нет, кроме Замковой горы да дворца Гедимина. Зато замечателен собор из красного кирпича. Многочисленные кружевные башенки и шпили делают его похожим на знаменитый Миланский собор, который я неоднократно видел на картинках.

Вторая достопримечательность Вильны, по-моему, дом скульптора Антокольского. В доме и палисаднике выставлено большинство его творений, только, к сожалению, все копии скульптур окрашены в желтый цвет: возможно, что они из глины и окрашены масляной краской для предохранения от дождя, снега. Но желтая краска расхолаживает.

Из письма отца узнал, что в Вильне находится второй сын «муллы» Борис Говоров, и тоже писарь. Сегодня я посетил его. Борис славный, скромный парень, неспособный к наукам, но с хорошими задатками рисовальщика. Теперь он работает в Виленской инженерной дистанции, и не писарем, а чертежником. Положением доволен, выглядит хорошо, военная служба пошла ему впрок.

29 июля

«Солдатский вестник» сообщил сегодня, что офицеры получили указание не применять излишних строгостей к солдатам за неотдание чести. Что это сообщение «солдатского вестника» правильно, я практически испытал сегодня. Шел по городу. Вижу — идет навстречу офицер. Мне показалось, что его погоны рябые. К тому же они были серебряные. Машинально я решил: военный чиновник, таким мы, вольноопределяющиеся, чести не отдавали, считая это ниже своего достоинства. Чиновник прошел, я на него и не взглянул. Вдруг — я это немедленно уловил — чиновник круто повернулся назад, обогнал меня, и я услышал свистящий шепот:

— Вольноопределяющийся! Почему не отдаете честь? Бог мой! Инженерного капитана я принял за чиновника.

— Прошу простить! Задумался. — Я стоял и держал руку по всем правилам, под козырек.

— Меньше думайте на улицах, вольноопределяющийся! Вам это вредно! Идите!

Случись подобное неделю назад — и мне не миновать бы грозного разноса на улице, а то и гауптвахты. А сейчас все кончилось замечанием даже без приказания доложить о происшедшем начальнику команды.

Признаюсь, мне это не совсем понравилось. Отдание чести, по-моему, не простая формальность. Помимо того что оно служит признаком единства между старшим и младшим, между начальником и подчиненным, как об этом сказано в Уставе внутренней службы, оно является свидетельством дисциплины, выполняемой не по принуждению, а добровольно. Послабления в этом вопросе, мне кажется, затронут все основы дисциплины. Ведь отдание чести вошло в плоть и кровь не только армии, но и населения, которое привыкло видеть неукоснительное соблюдение военнослужащими этого правила. Думается, оно является одним из краеугольных камней, на которых по традиции, исчисляемой веками, построено здание воинской дисциплины. А теперь этот краеугольный камень расшатывается. Чем все это вызвано, мне непонятно. Я лично ни на самом себе, ни на своих товарищах не усмотрел причин для такой коренной ломки. А быть может, они есть, а я их не заметил?

13 августа

Наш поезд стоит где-то недалеко от Москвы. Едем уже третьи сутки. Поезда с запада на Москву идут почти сплошным потоком: эвакуируют ценности, архивы, имущество, беженцев, везут нас, вольноопределяющихся, в школы прапорщиков.

В Вильне последние дни были тревожны. Сначала мы узнали, что крепость Ковно осаждена немцами, а затем, что комендант Ковно генерал Григорьев сдал крепость почти без сопротивления, с полным запасом снарядов, продовольствия, с большим надежным гарнизоном. По слухам, сдал из трусости[26]. Враг продвигался, а нас все еще никуда не отправляли. Наконец когда артиллерийский огонь был уже ясно слышен и бои шли в районе станции Кошедары, появился зауряд-военный  чиновник и быстро распределил всех нас по школам. Я, Гриша и Ваня поехали в Москву, а Геннадий — в Петергоф.

Ехали мы довольно весело, несмотря на неудачную пока для нас войну, потери крепостей, Варшавы, Вильны. Об этом не думалось. Все были рады назначению в школу прапорщиков и возможности пожить по-человечески три-четыре месяца по крайней мере.

На каждой большой остановке поезда, как правило, наши ребята давали концерт. На крупных станциях нас обязательно кормили обедом независимо от времени дня: мы обедали и утром, в 7 часов, и в 10 часов вечера, как, например, в Вязьме. Кормили обильно и вкусно. Кроме того, выдавали кормовые деньги по рублю на троих. За 30 копеек я покупал обычно коробку шпрот и булку.

Подружился с ковенским артиллеристом Львом Слабковичем, очень милым и приятным человеком и собеседником, веселым и жизнерадостным не по возрасту. Лев совершенно лысый, зато его лицо украшает огромная рыжая борода, которую он холит, а иногда расчесывает на две стороны, что придает ему сходство с генералом Бобырем — комендантом Новогеоргиевска.

14 августа

Ночевали в Ходынских лагерях. Утром, после завтрака, нас повели по Москве. Вот знакомые Триумфальные ворота, Тверская, Большой Каменный мост, а слева от него громада Кремля на горе, справа — великолепнейший храм Христа Спасителя, золотой купол которого, если ехать с юга, виден верст за пятнадцать от Москвы. А против него училище, где я был не последним учеником. Вот Полянка, по которой я так долго ходил в училище из Замоскворечья. Серпуховская площадь по-прежнему украшена водоразборной башней и водовозами вокруг нее. Большая Серпуховская улица — центр района, где я провел свое детство до шестнадцати лет. Скоро казармы — цель нашего путешествия.

17 августа

Вот мы и в Москве, в 3-й Московской школе для подготовки офицеров в военное время. Так именуется наша школа прапорщиков. Расположена она в Александровских казармах у Серпуховской заставы. Казармы в мирное  время занимались гренадерскими полками: Киевским (красный околыш), Таврическим (синий околыш) и батальоном Астраханского (черный околыш). Казармы знакомы мне с детства. Мы жили недалеко от них, и я вместе с такими же мальчишками часто бывал в них, солдаты играли с нами, угощали крутым и, как нам казалось, очень вкусным солдатским хлебом и квасом, отдававшим в нос. Здесь я впервые ездил верхом на настоящей живой оседланной лошади, конечно, шагом или тихой рысью. Счастливое было время! И вот я снова в этих казармах и уже сам в ближайшие месяцы буду офицером. Я, Малышев, Алякринский — в первой роте, Ваня — в первом взводе, Гриша — в третьем, я — в четвертом, вторым номером. Наш командир взвода капитан Рубцов, уже пожилой человек лет сорока пяти, очень славный, простой, обращается с нами, как с сыновьями, но требователен во всем, что касается службы. Между прочим, он рассказывал о своей жизни. Его отец, тоже офицер, вышел в отставку подполковником. Жили они бедно, на маленькую пенсию отца, мать подрабатывала как портниха, но мало, так как семья состояла из семи человек. Учился Рубцов бесплатно в кадетском корпусе, кончил военное училище. Протекции не было, средств тоже. Получил назначение в Полоцк, тянул лямку, штабс-капитаном служил восемь лет, ожидая вакансии. Капитаном уже десять лет. В боях 1914 года был тяжело ранен, долго лечился, теперь хромает. Да, невесела жизнь офицера без средств и связей.

Командир роты у нас — подполковник Иващенко, награжденный золотым оружием, тоже хромает, и левая рука у него на черной перевязи.

Начальник школы полковник Дрейер тоже был тяжело ранен. В общем, все офицеры школы из числа раненых, а командир второй роты капитан Чайко, награжденный орденом Святого Георгия, золотым оружием, французским орденом Почетного легиона и каким-то английским, — герой из героев, кроме того, что тяжело ранен, был тяжело отравлен газами. Лицо у него подергивается, он часто глухо и надрывно кашляет, тогда его лицо делается багровым. Чайко — очень хороший человек, так говорят о нем ребята из второй роты, но тяжело болен, перемогается. Все его жалеют и относятся к нему почтительно.

Разместились мы на койках. Помощник командира взвода, отделенные командиры — из нас же, подпрапорщики.

Кормят неплохо, сытно и даже разнообразно: щи или суп, котлеты или тушеное мясо, форшмак, кисель или компот — это обед. Завтрак и ужин из одного второго блюда и чая. Первого блюда — сколько хочешь. Стол — на двадцать человек. Первое солдаты-официанты разносят в суповых чашах, второе — персонально.

Кто желает чего-либо более изысканного, к его услугам лавочка, имеющаяся в каждой роте. Там можно приобрести сыр, масло, колбасу, ветчину, пирожные, горячий кофе, лимонад, конфеты и многое другое. В лавочке стоит несколько столов, по вечерам там настоящий клуб, где передают последние новости, обмениваются впечатлениями и уже строят планы на будущее.

Для вечерних занятий в спальнях стоят длинные черные столы, за которыми можно сидеть до отбоя.

Школа большая, в каждой роте по двести восемьдесят человек, но суеты, скученности не видно: чистота и порядок.

Позавчера было приказано одеться, как полагается в школе. Однако выданное обмундирование нам не понравилось. Но наши артиллерийские длинные шинели, которые сослужили нам хорошую службу — шинель под себя, шинель под голову и шинелью покрываюсь — здесь не пригодны. Пришлось своих заслуженных друзей сменить на более короткие и удобные школьные.

Теперь жду выходного дня: в Москве учатся две мои милые землячки, две Маруси — Царева и Бухтоярова. Их я и намерен посетить.

22 сентября

Второй месяц учимся в школе. Науки меня особенно не затрудняют. Некоторые сомнения внушает лишь тактика. Правда, балл по ней у меня не меньше десяти, но я, откровенно говоря, не все понимал, что твердо и уверенно отвечал.

Благодаря отличной памяти я знал наизусть Полевой устав и Наставление для действий пехоты в бою. Но ведь это еще не тактика. Что же она из себя представляет, я так и не уяснил. Может быть, это потому, что нас не учили здесь размышлять и находить ответ на вопрос,  почему нужно делать так, а не иначе? Возможно! Я обычно думаю только о том, как делать, а вот почему нужно именно так делать, я сам не нашел ответа, и не помогли мне в этом мои товарищи пехотинцы, бывавшие в боях. Помощник командира взвода подпрапорщик Салищев ответил мне так:

— Вы за свои ответы получаете отличные отметки, значит, действуете правильно, по уставу. А зачем вам знать, почему нужно делать именно так, а не иначе? Это беллетристика. Рекомендую ею не заниматься: вредно для желудка.

А спросить штабс-капитана Бородаевского, нашего преподавателя тактики, я не решаюсь: мне не хотелось бы упасть в его мнении.

В общем, нас натаскивают добросовестно и умело. Пожалуй, большего ничего и не сделаешь за три месяца. Во всяком случае, развивать наше мышление, учить самостоятельно находить ответы на разные «почему» у нашего начальства времени нет, и ставить это ему в вину не приходится.

Сегодня мы кутили. Ерофеев, один из моих новых приятелей по взводу, москвич, предложил:

— Давайте, господа, закатимся сегодня к «Мартьянычу», пообедаем по-русски, а то у меня от нашей кухни уже зуд в спине начинается.

Мы согласились, когда узнали, что пиршество больше трех-четырех рублей стоить не будет.

«Мартьяныч» — популярный в Москве ресторан из нефешенебельных. Кормят у него отлично и сравнительно недорого. Находится ресторан в подвале Верхних торговых рядов, вход прямо от памятника Минину и Пожарскому, через центральный подъезд.

Алеша Козодеев, рязанский житель, высказал сомнение, пустят ли туда нижних чинов. Ерофеев презрительно пожал плечами:

— Можешь быть спокоен, все будет в порядке.

И правда. Без каких-либо задержек мы очутились в одной из лож ресторана, отгороженной от зала тяжелым занавесом. На закуску нам была подана очень холодная кочанная капуста — исключительная прелесть. Четвертый член нашей компании, полугрузин-полурусский Илья Полисонов (мать грузинка, отец русский), сказал:

— У нас, в Кутаиси, за такое блюдо на руках бы носили.

Первое — щи с головизной. Они имели заслуженный успех. Второе — целый жареный поросенок — произвело настоящий фурор. За поросенком последовал жареный карп с гречневой кашей. Из напитков подавали квас. На третье была какая-то каша, приятно пахнувшая миндалем и таявшая во рту.

Война идет уже второй год, миллионы крестьян призваны в армию, а никаких признаков недостатка продовольствия нет. Рынки полны продуктов, и цены почти не повысились. Значит, у нас еще много резервов, и в этом отношении война не страшна.

27 сентября

Сегодня ездили в Ходынские лагеря на стрельбище. Я впервые стрелял на шестьсот шагов и, к своему удивлению, из пяти выпущенных пуль попал тремя. До этого я стрелял в казарменном тире на двести шагов. Из четырех пуль попал только двумя, чем вызвал неодобрение капитана Рубцова. Вообще же, стрелковому делу у нас внимания уделяется мало: одна теория, да и то куцая, и ничтожная практика. Из револьвера стреляли только один раз. Здесь я не осрамился, так как получил опыт в Новогеоргиевской артиллерии. За три месяца у нас будет только три стрельбы из винтовок и одна из револьвера. По-моему, этого очень и очень мало. Из станкового пулемета стрелять не будем.

15 октября

Сегодня на плацу нам показали трехдюймовую пушку и сделали из нее холостой выстрел. На этом закончилось все практическое и теоретическое знакомство с артиллерией. Зато много и усердно занимаемся фортификацией, но опять-таки на классной доске и на бумаге. Настоящих окопов мы не видели, проволочных заграждений тоже. Голая теория: размеры, названия, виды и т. д.

Хорошо поставлено изучение топографии. Я с удовольствием чертил топографические знаки, с еще большим удовольствием два раза проводил маршрутные съемки. Предстоит еще одна съемка в поле. Это очень интересно и полезно.

13 ноября

Сегодня последний раз ночуем в школе.

Как быстро и незаметно прошли три месяца. Кажется, совсем недавно пыльные, усталые, но полные самых светлых надежд вошли под крышу Александровских казарм унтер-офицеры, фейерверкеры, фельдфебели, подпрапорщики, то есть нижние чины. А вот завтра каждый будет «ваше благородие».

Сейчас завтрашние «благородия» спят, накрывшись одеялами. На стульях осторожно развешаны тщательно выутюженные новенькие офицерские гимнастерки со свежими, для многих такими желанными погонами с одной звездочкой, которая, быть может, станет путеводной звездой — звездой счастья.

Подумать только: большинство из нас — народные учителя, мелкие служащие, небогатые торговцы, зажиточные крестьяне наравне с избранным меньшинством — дворянами, профессорами и адвокатами (а таких немало у нас в школе) и изнеженными сыновьями банковских тузов, крупных фабрикантов и подобных им — станут «ваше благородие». Есть над чем подумать.

Нужно сказать, особых военных знаний мы отсюда не вынесем. Возьму, например, себя. Пришел из артиллерии. Чему здесь научился? Хорошо читаю карту, черчу кроки, отлично знаю винтовку, размеры разных окопов и названия их частей, что у нас здесь носит название фортификация, научился выставлять заставу и полевой караул, умею делать перебежки — это тактика, умею «зло» колоть штыком и бить прикладом. Три раза стрелял из винтовки и раз из револьвера. Вот и вся изученная премудрость. А строй, устав и прочее я знал и раньше отлично.

Основной предмет, по оценке которого производился выпуск из школы, — это тактика. Я получил по ней «10», в силу чего окончил школу 54-м из 538 человек и обрел право выбора города, куда должен поехать по окончании школы в запасный батальон. А ведь по правде сказать, об этой самой тактике у меня очень смутное представление.

Занятиями нас особенно не утруждали. В 8 часов мы выходили «в поле», где занимались тактикой, в 11.30 возвращались в школу, обедали, затем слушали лекции, потом пили чай и занимались строем. В 7 часов ужинали и затем проводили время кто как хочет: играли на музыкальных инструментах, читали, любители подолгу сидели в уютной школьной лавочке-чайной, услаждая свой досуг чаем, кофе, пирожными. Лишь слабоуспевающие да особо рьяные служаки изучали уставы, свои записи, конспекты. Офицеры, за малым исключением, обращались с нами корректно, были заботливы, внимательны. В общем, три месяца, проведенные в школе, были отличным отдыхом.

Сегодняшний день принес некоторые неожиданности. Придя утром в умывальную, застал там высокого незнакомого фейерверкера. Меня смутили его погоны Ковенской крепости, хорошо мне известные. Фейерверкер улыбался: «Миша! Не узнаешь?» — и снял фуражку, обнажив совершенно лысую голову. «Слабкович!» — изумленно воскликнул я. Да и как было узнать его? Огромная рыжая борода и лысая голова заставляли считать его человеком лет сорока пяти. Начальство и товарищи относились к нему снисходительно. Он без особых трудов на средних баллах благополучно подошел к выпуску. В действительности же Слабкович мой ровесник. Во всем этом он мне немедленно сознался. Теперь в маскировке он больше не нуждался, отбросил ее и сделался, когда носил фуражку на голове, красивым молодым человеком. Лысина же у него была, по его словам, родовая, наследственная.

Другой случай. Был у нас неудачник, воспринимал все плохо, строевик негодный, говорил с трудом, окая и заикаясь, внешность плачевная. Сегодня же вечером я встретил интересного молодого человека с умным выразительным лицом, в замечательно сшитой офицерской гимнастерке, только без погон. Это был наш неудачник и заморыш Кундашкин. Удивительно преобразились перед выпуском некоторые маскированные.

Кончаю! Бежит дневальный. Что-то случилось, я дежурный по роте.

Вызывал дежурный офицер: во второй роте застрелился старший унтер-офицер, не сумевший сдать экзамен по тактике и поэтому подлежавший откомандированию в действующую армию. Покойник, дважды Георгиевский кавалер, не считая медалей, четырежды ранен. Бедняга плохо владел грамотой, и непонятно, как попал в школу. На вид ему за сорок лет. К своему концу он готовился и с этой целью сохранил боевой патрон. В комнате для чистки оружия разул правую ногу, зарядил винтовку, взял ее дуло в рот, большим пальцем ноги нажал на спусковой крючок. Пуля вышла в затылок, оторвав затылочную кость. Лицо не обезображено, спокойно и умиротворенно, как у человека, исполнившего свой долг. Вместе с недавшейся звездочкой, видимо, рушились и все мечты унтер-офицера выбиться в верх. Быть может, остались жена, дети, мать? Неужели у него не нашлось другого выхода?

У нас в роте тоже три человека откомандировываются. Но эти молодые купчики, неунывающие бездельники, надеются опять попасть в школу, но уже другую, благо у папаш толстые кошельки. Звезда прапорщика для них не является путеводной.

Внимание! Прибыл начальник школы. Его болтливый адъютант рассказал, что в соседней, четвертой школе застрелились двое. Подобных случаев в прошлом выпуске не отмечалось, и начальство встревожилось.

15 ноября

Итак, свершилось. Мы — офицеры. Произошло это очень несложно и прозаически.

Прибыл помощник командующего Московским военным округом генерал-майор Оболешев. Проводилось строевое учение. Я (дежурный) и дневальные любовались им в открытые окна. Командовал учением отличник старший унтер-офицер Петр Вечный[27]. Командовал хорошо. Его зычный, уверенный голос разносился по плацу, и казалось, что дрожат стекла. Рота охотно подчинялась командам и с удовольствием согласно топала, «давая ногу» в последний раз.

Затем Оболешев поздравил нас с присвоением нам государем офицерского звания. Мы переоделись в офицерское обмундирование и направились на торжественный  выпускной обед. Он отличался от обычного тем, что к супу дали по огромному куску кулебяки, а вместо привычного третьего — компота или мороженого — мы получили по такому же огромному куску торта. Все окончено. Простились с офицерами, поднесли своему взводному капитану Рубцову серебряный погребец. Старик был растроган до слез. Документы и деньги получены.

Чемодан подхвачен расторопным солдатом. Выходим на лестницу, чтобы спуститься на плац. Лестница заполнена поварами, уборщиками и просто добровольцами. Все желают нам счастливого пути. Раздаем в протянутые руки заранее подготовленные рубли. На плацу целое скопище извозчиков. Вместе с прапорщиком Речниковым, который тоже из Иванова, усаживаемся в пролетку. Награждаем трешницей солдата, принесшего чемоданы, прикладываем правые руки к козырькам фуражек. «Прощай, школа, до свиданья, товарищи!» Едем на вокзал, важно отвечая на отдаваемую городовыми и проходящими солдатами честь и в свою очередь отдавая честь всем офицерам.

Нужно сознаться, быть офицером все же приятно. Нет-нет да и скосишь глаз на погон. Идущих навстречу солдат мы замечаем еще издали и ревниво следим, как отдают они честь. Но скоро к этому привыкли, и необходимость постоянно быть начеку стала надоедать.

До отхода поезда оставалось еще несколько часов. Вручив носильщику чемоданы и деньги на билеты, мы направились с последним, уже офицерским визитом к землячкам-курсисткам. Самодовольно выслушали восхищенные восклицания, пощелкали вдосталь шпорами, выпили чаю с принесенными нами обильными сладостями. На чайном столе стоял, благоухая, большой красивый букет — тоже наш подарок. Преподнесли мы подругам и флаконы настоящего Л'оригана Коти. Наши приятельницы были довольны и очень оживлены, а еще довольнее были мы, считая, что все наши действия очень элегантны. Как истые джентльмены, мы поцеловали ручку каждой из девушек, получили по душистому, целомудренному поцелую в щеку и отправились на вокзал, уверенные, что своим визитом мы внесли живую струю в тихую жизнь своих землячек.

17 ноября

Иваново-Вознесенск к нашему приезду отнесся равнодушно, но, исполненные сознания своего нового высокого положения, мы простили ему эту вину и, встреченные радостно, как нам казалось, носильщиками и извозчиками, торжественно разъехались по своим квартирам.

Радости и гордости родных не было предела. Приехали мы в воскресенье, я всех застал дома. И если отец, как глава семейства, старался сохранить подобающую ему степенность и достоинство, то мать как припала к моему плечу, так долго не поднимала от него своей седой головы, одновременно и радуясь, и плача. Растроганный и сам, я мог только бормотать: «Ну, ничего, все хорошо, мама. Не плачь, я дома». Братья поглядывали на меня с уважением и некоторой завистью, а сестры критически рассматривали все детали офицерского обмундирования.

Наконец радость первой встречи немного улеглась, на столе уже кипел самовар, а из кухни доносился соблазнительный запах моей любимой кулебяки с ливером. Тут я с небрежным видом раскрыл чемодан и медленно извлек из него давно обдуманные, но только вчера купленные подарки. Последовал очередной шквал восторгов и восклицаний. Отец даже за стол не сел, пока не раскурил новую, слегка уже обожженную трубку со специальным трубочным табаком. Комната наполнилась сладким ароматом меда и еще чего-то приятного и нежного. Одним словом, все были рады и довольны.

Иваново стало выглядеть еще более военным, чем было при моем отъезде в феврале. На улицах стало больше солдат и офицеров, то и дело проходили разные команды, больше стало госпиталей, чаще на улицах встречались раненые, калеки, уволенные из армии.

Видел своих сослуживцев Ильина и Дорохова. Оба на костылях — перебиты ноги. Наш знаменитый футболист Никифоров ранен в плечо и отравлен газами — не жилец. Сизов Степан тоже отравлен газами, еле дышит. И много еще раненых, убитых и пропавших без вести. В городе при наших текстильных фабриках открыты заводы и полукустарные заводики, на которых изготовляют корпуса снарядов, мин и ручных гранат.

Много местных лавочников, сыновей извозо-промышленников и подрядчиков воспылали любовью к слесарному и токарному делу и теперь в поте лица трудятся над снарядами и минами, предпочитая иметь с ними дело здесь, в тылу, чем на фронте. Некоторые зятья фабрикантов работают не покладая рук над обеспечением раненых и больных солдат и офицеров.

18 ноября

Сегодня представлялся командиру 199-го запасного батальона полковнику Смирнову. В канцелярии я застал пришедшего раньше меня Речникова и двух незнакомых прапорщиков. Только теперь я увидел, что забыл надеть шпоры, порядочно надоевшие мне. Я снял их на другой день по приезде домой. Пожалел. Но что поделаешь! Писаря в канцелярии перед кабинетом командира батальона неохотно встали при нашем входе. Ни один из нас не знал, что нужно сказать, и писаря, постояв несколько мгновений, опустились на свои табуреты и снова погрузились в бумаги.

Энергичный прапорщик, отрекомендовавшийся адъютантом, узнал наши фамилии и пошел докладывать полковнику. Первым идти представляться выпало на долю незнакомого прапорщика в пенсне, по фамилии Стышнев. Через пару минут он вылетел из кабинета красный и потный. Адъютант вызвал Речникова. Тот, отважно звеня шпорами, скрылся за дверью.

Только теперь Стышнев обрел дар речи: «Господа, снимайте шпоры. Полковник при виде их приходит в раж». Я вздохнул с облегчением, второй незнакомый прапорщик отчаянными усилиями пытался освободиться от шпор. Открылась дверь кабинета. Красный, взъерошенный, с обвисшими усами, вышел Речников, а адъютант провозгласил мою фамилию. Я вошел в кабинет полковника, небольшую комнату, скудно меблированную. Невысокий, краснолицый, толстый и седобородый полковник стоял посреди комнаты. Слегка дрожащим от непривычки голосом я произнес давно вытверженный рапорт. Полковник, посмотрев на мои сапоги, недовольным голосом поздоровался. Я стоически ожидал распеканции, так как по сведениям прапорщиков, ранее побывавших в батальоне, уже знал, что полковник Смирнов любит распекать за дело и без дела.

— У вас, прапорщик, есть шпоры?

— Так точно, господин полковник!

— Где они?

— В чемодане, господин полковник.

— Почему?

— Прошу прощения, господин полковник, я не знал, что должен явиться к вам при шпорах.

— Вот и хорошо, что они у вас в чемодане. Будете командовать ротой — тогда и шпоры наденете. А пока потрудитесь, прапорщик, шпоры не носить.

Последнюю фразу он почти прокричал. Но еще раз взглянув на мои сапоги, лишенные всяких украшений, сказал уже почти милостиво:

— Можете идти, прапорщик!

Сделав налево кругом, щелкнув каблуками и дав ногу — пригодилась артиллерийская выучка — я с победоносным видом вышел в канцелярию, и тут же в кабинет вошел последний прапорщик, я услышал его фамилию — Ращис.

— Ну как? — встретили меня Речников и Стышнев.

— Да все в порядке, — небрежно отвечал я. — Полковник очень милый человек.

Они с недоверием посмотрели на меня.

В это время дверь кабинета раскрылась, и из нее бомбой вылетел Ращис, хотя и без шпор, но красный и распаренный. В кабинете бушевал полковник. Дико взглянув на нас, Ращис снова вошел в кабинет, а через мгновение, окончательно взмокший, вылетел оттуда.

Не сговариваясь, мы дружно пошли к выходу, надели шинели и вышли во двор, где нас догнал адъютант.

— Господа! Получите назначение. Приказ будет отдан сегодня.

Оказывается, Ращис, отдавая рапорт, приложил руку к виску, забыв о том, что он без головного убора.

Тут полковник и взял его в оборот:

— К пустой голове руку не прикладывают, устава не знаете, чему вас учили... — и пошел и пошел. — Выйдите вон, прапорщик. Представьтесь еще раз.

Таково была наше первое знакомство с командиром запасного батальона.

Декабрь

Несколько дней, как я — младший офицер третьей роты. Народу в ней мало — только кадры, маршевиков нет. Кадры обучены хорошо. Командир роты бывает в ней редко. Всеми делами вертит фельдфебель Колдобаев, умный, смекалистый мужик лет под сорок. Пытался в первые дни принимать мою шинель и подавать ее. Я решительно отклонил его услуги, сказав, что люблю это делать сам. Тогда фельдфебель завел разговор о стрельбе. Он оказался сибиряком, охотником, что, к слову сказать, не вязалось с его внешним видом богатого деревенского хозяина. Уверял, что попадал белке в глаз. Предложил мне пострелять дробинкой, меня это соблазнило, так как дробинкой я еще никогда не стрелял. Колдобаев взялся показать мне эту премудрость, стреляя в гривенник на десять шагов. Нужно сказать, что стрелял он прекрасно: после каждого выстрела гривенник со звоном летел на пол.

Моя проба оказалась неудачной, я попал в монету только с третьего выстрела. Помня, что у меня обнаружились способности к стрельбе, я сказал Колдобаеву, что через три дня думаю от него не отстать. За эти дни я сделал около сотни выстрелов. Фельдфебель тоже тренировался.

Через три дня устроили соревнование. Фельдфебель предложил стрелять по серебряному пятачку. Это уже было посложнее. Но я был уверен в себе и согласился. Колдобаев немного нервничал и первый выстрел дал мимо, но затем четыре раза подряд сбил пятачок, а я из пяти выстрелов не дал ни одного промаха. Стреляли еще раз по пяти дробинок, Колдобаев усердно прицеливался, положив винтовку на ладонь. Все его выстрелы попали в цель. Но и я стрелял не хуже. Тогда фельдфебель, видимо уязвленный тем, что молодой прапорщик, только начавший стрелять, шутя победил его, несравненного стрелка, предложил стрелять по головкам спичек. Я был в ударе и согласился. Условились сделать по пяти выстрелов. Первым стрелял Колдобаев и попал в цель, я дал промах. Вторым выстрелом Колдобаев снова сбил головку спички. Мои дробинки в спичку попали, но головку не сбили. Сделали еще по три выстрела: фельдфебель попал в цель дважды, а я три раза.

В следующие дни я уже почти без промаха сбивал спичечные головки, приглашая фельдфебеля померяться силами. Но он все время был занят. Соревнование наше не продолжалось.

Колдобаев — он прижился в Иванове — рассказывал мне, что Клязьминский пехотный полк, сформированный в основном из ивановских ткачей, плохо дрался на фронте и под Варшавой почти целиком сдался в плен немцам.

Я не верю этому. Подобных настроений у нас, артиллеристов, никогда не было. А чем пехота хуже? Я видел полк, шедший с Бзуры. Мало там осталось народу, но оставшиеся не были похожи на тех, кто сдается в плен. Врет, собака, фельдфебель! Обидно и за ивановских ткачей, и за русских солдат.

Я нарочно сказал потом Колдобаеву, что есть предположение заменить всех здоровых офицеров и унтер-офицеров в запасных батальонах выздоравливающими ранеными, а тех отправить на фронт. Хоть и хитер наш фельдфебель, но даже в лице изменился, и его сладостно-жирный басок превратился почти в тенорок. Я был доволен. Пусть не злорадствует насчет ивановцев сибиряк и, должно быть, кулак не из последних.

Так как в роте рядовых для пополнения маршевых рот было очень мало, все занятия проводил я, или, вернее сказать, присутствовал на занятиях, которые проходили строго по расписанию. Учеба была самая немудреная: строевая подготовка, штыковой бой, стрелковая подготовка.

Командир роты поручик Светлоглазов на занятиях ни разу не был, посещал роту раз в два-три дня и то только для того, чтобы подписать какие-то бумаги, которые ему подсовывал Колдобаев. Что делал Светлоглазов, я так и не узнал, да и мало интересовался этим. На офицерских занятиях его тоже не видел.

Занятия в роте не представляли для меня особых затруднений, так как строевую подготовку я знал хорошо и штыковым боем овладел в школе достаточно основательно. Но стрелковую подготовку все еще не вполне освоил, поэтому подчитывал наставления да приглядывался, как проводят занятия унтер-офицеры. В своем деле они были настоящие мастера. Я задался целью  овладеть всем не хуже их, но пока еще, конечно, не успел.

Словесность — Внутренний, Гарнизонный и Дисциплинарный уставы — я знал почти наизусть и на экзамене в батальоне получил по ним отличные отметки. Новым для меня явились занятия на ящике с песком: здесь солдаты обучались окопному делу, строили палочками окопы разных размеров, из ниток и палочек делали проволочные заграждения. Эта имитация действительности мне по неопытности очень понравилась, и я счел долгом усвоить нехитрую методику. Практические занятия в поле пока не проводились.

Офицерские занятия заключались в том, что один из офицеров делал небольшое сообщение о тактике немцев в боях за Варшаву. После этого выступали другие офицеры. Я впервые присутствовал на таких занятиях и, естественно, сам активного участия принять в них не мог.

8 декабря

В запасном батальоне я пробыл только двадцать дней.

Сегодня меня и некоторых других прапорщиков вызвал командир батальона полковник Смирнов. Тряся грязно-серой бородой, он говорил о том, что мы хорошо подготовленные офицеры, поэтому наше место на фронте. «Там, где решается судьба отечества, должны быть лучшие люди!» — восклицал он, не подозревая, что своими словами самого себя причислял не к лучшим.

Смех и грех: я попал в число лучших людей и поэтому еду на фронт. А вот директор нашей фабрики И. П. Бакулин с первых дней войны до сих пор сидит в запасном батальоне и никак не выберется в лучшие люди. Бедняга! Мне его искренне жаль. Так он сможет и всю войну провести здесь и все не будет принадлежать к числу лучших.

Выйдя от полковника, встретил Стышнева, Речникова и других знакомых прапорщиков, направлявшихся к командиру батальона. Я подождал их, так как Смирнов с нами был малоразговорчив. И правда. Они вышли через несколько минут.

Стышнев с юмором рассказывал, как полковник пенял им за то, что они плохо подготовлены и плохого поведения. «Таким офицерам, как вы, место только на  фронте», — кричал он. Таким образом, и лучших, и худших — всех на фронт. В запасном же батальоне останутся Бакулины и им подобные.

* * *

Итак, второй раз в этом году меня провожают на фронт. Я просил мать не ездить на вокзал — она и так наплакалась за эти два дня, ослабела. Собирая меня в дорогу, она пекла разные пирожки, готовила белье, а по вечерам мы сидели с ней на диване и разговаривали. Я старался не касаться ни войны, ни отъезда, держаться бодро, а на сердце кошки скребли: и мать с отцом жаль, да и война идет не так, как следовало бы.

Последние поцелуи. Я утираю своим платком слезы на глазах матери. Она никак не может оторвать лица от моей груди. Обнимаю и целую ее в последний раз, выхожу не оглядываясь. Отец и брат Сергей уже сидят в санях. Отец все. время держится молодцом. Нет-нет да и скажет: «Мы, Герасимовы, помни, сынок, никогда позади не были». Я, конечно, уверяю его, что не посрамлю знатный род Герасимовых.

— Ты не смейся, — говорит отец, — я знаю: быть тебе полковником.

Едем на вокзал. Там встречаем многих общих знакомых. Наконец обнимаю отца и брата, поезд трогается. На душе грустно и тоскливо. Иду к себе в купе.

— Миша, мы тебя ждем, дернем сейчас круговую, — кричит неугомонный Аркадий Стышнев. В купе все свои: Аркадий, Гриша Малышев, Речников Иван Иванович. «Дернули» раз и два, проговорили за полночь.

В Москве долго не задерживались. Побывали в опере. Слушали «Князя Игоря» с Шевелевым, Запорожцем, Друзякиной и Карензиным, затем поехали дальше.

* * *

Москва, как показалось мне, выглядит менее воинственно, чем Иваново. Но зато здесь обилие земгусаров.

Общественные организации — Союз городов и Земгорсоюз, заботясь о больных и раненых, а также и о здоровых солдатах и офицерах на фронте, делают большое дело. Они организовали массу госпиталей с хорошим  оборудованием и отличным персоналом, развернули в прифронтовой полосе тысячи питательных пунктов, бань, прачечных и т. п. Без них мы, попросту говоря, пропали бы, так как правительственные учреждения оставили армию не только без оружия, орудий и снарядов, но и без медицинской и санитарной помощи.

Однако, как это всегда бывает у нас с миллионным делом, около этих организаций обосновались целые шайки любителей погреть руки: авось что-нибудь к ним да прилипнет. Кроме того, в этих организациях околачивается огромное число разных бездельников из аристократии и толстосумов, благо работающие здесь освобождаются от военной службы. Для этих господ придумали почти военную форму, даже погоны из хитроумно завязанных серебряных шнурков. Идет этакая величественная фигура. Ну, минимум полковник. Приготовившись отдать честь, подходишь ближе, присматриваешься, а это земгусар — так метко прозвали подобных молодцов едкие языки. Даже плюнешь с досады!

И многие тысячи таких молодцов отлично устроились в Москве, в прифронтовых городах. Думаю, что их немало и в Петрограде, Киеве, да и по другим городам. А хорошо бы всех этих жеребцов собрать в роты и полки да на фронт послать. Однако на фронт едут подобные мне и Речникову.

В Минске мы сделали только пересадку и на другой день высадились на какой-то станции за Столбцами, откуда этапный комендант отправил нас дальше на крестьянских санях, Полдня потратили на то, чтобы найти штаб корпуса. Пообедали там и заночевали, а наутро на тех же крестьянских санях меня, Волкова, Речникова и Стышнева отвезли в 4-й Неманский пограничный пеший полк, стоявший в резерве в деревне Городище. Остальные поехали в другие полки.

* * *

Адъютант полка решительный и учтивый штабс-капитан, или штабс-ротмистр по-пограничному, по фамилии Булгаков, не стал удручать нас длинными разговорами и расспросами, а назначил меня в 4-ю сотню (так здесь называется рота), Стышнева в 9-ю, а Волкова и Речникова в полковую учебную команду, причем солидный  усатый Речников пошел младшим офицером, а молодой, огромного роста и басовитый Волков — исполняющим обязанности начальника учебной команды.

От Булгакова мы узнали, что полк понес большие потери в боях под Крево и Сморгонью[28]. В батальоне осталось по четыре-пять офицеров. В некоторых сотнях нет ни одного офицера, и командуют ими фельдфебели. Очень мало и унтер-офицеров. Мы первое офицерское пополнение, и нашему приезду очень рады. Затем он предложил, пока отведут нам квартиры, пройти в столовую.

Офицерская столовая размещалась в просторном доме какого-то, видимо мелкого, помещика, на краю деревни. В столовой нас накормили отличным завтраком. Только мы успели с ним покончить, вошел очень высокого роста, щегольски одетый и в пенсне ротмистр. Мы вскочили.

— Здравствуйте, господа, — поздоровался с нами ротмистр. — Я — Желиховский, командир третьего батальона и временно хозяин офицерского собрания. Будем знакомы.

Мы по очереди представились. Желиховский внимательно, оценивающе осмотрел нас, пояснил наши обязанности и права в отношении столовой, офицерской лавочки и парикмахерской, что можно получать в кредит, за что платить наличными, что можно заказать (в частности походные кровати — у кого их нет).

— Вы, господа, теперь пограничники. Армейские погоны снимите. В лавочке купите наши — зеленые. Кстати! У кого нет шпор, приобретите там же; к обеду будьте в полной форме для представления командиру полка. А теперь вы свободны, связные покажут вам  квартиры, — слегка небрежно говорил своим полнозвучным баритоном ротмистр. По его голосу чувствовалось, что он поет. Мне он понравился: и его внушительный вид, и щегольская одежда, и небрежная барственность, привычка приказывать, и красивый, сильный голос.

— Иван Иванович! Помнишь полковника Смирнова? Тот жучил прапорщиков за то, что они надели шпоры, а здесь, возможно, будут взыскивать за отсутствие шпор, — сказал я Речникову, выходя из столовой.

Иван Иванович покрутил свой черный ус.

— Это пустяки — шпоры надеть и снять нетрудно. А ты слышал, что говорил парикмахер?

— Нет. Я же не брился.

— Говорит, что в полку строй не пехотный, а пограничный, кавалерийский, «пеший по-конному» называется.

— А что это такое?

— Да сам не знаю. Но думаю, нам придется над ним попотеть.

Связные стояли у столовой. Расспросив их, мы узнали, что квартиры нам отведены и они не связные, а наши денщики. Мы подивились быстроте работы штабс-ротмистра Булгакова.

Моя квартира оказалась очень невзрачной хатой. Передний ее угол, отгороженный палаточными полотнищами, и являлся, собственно, моей квартирой. Остальным пространством хаты владели ее хозяева.

— Сегодня с утра все приготовили, ваше благородие, — говорил Валюк, мой денщик. Не стоило большого труда догадаться, что вчера из корпуса сообщили Булгакову о нашем прибытии, и он все сделал заблаговременно.

— А где ты сам спишь? — спросил я Валюка.

— В сотне, ваше благородие, землянка у нас большая. К подъему я никогда не опоздаю. Завтрак вам будет вовремя.

Я надел шпоры и пришел в столовую за полчаса до назначенного срока, но Волков и Речников уже были там, и тоже при шпорах. Они устроились вместе в одной халупе, поблизости от учебной команды. Никого из офицеров еще не было. Подошел Стышнев, звеня огромными шпорами. Солдаты, облаченные в белые передники, заканчивали расстановку посуды. В глубине  комнаты, вблизи более короткой стены, стоял один стол человек на десять, вдоль двух других стен протянулись столы, за которыми могло разместиться человек тридцать. Однако приборы заполнили столы не полностью.

Пришел уже известный нам хозяин собрания ротмистр Желиховский и указал места, где мы будем сидеть. Кстати сказать, все мы получили места между другими офицерами. В этом, видимо, был какой-то расчет. Появился штабс-ротмистр лет тридцати. Желиховский что-то сказал ему и провозгласил:

— Прапорщик Герасимов! Представьтесь командиру четвертой сотни штабс-ротмистру Каринскому.

Мы в присутствии старших стояли. Я вышел на два шага вперед и, обратившись к штабс-ротмистру, представился ему, правда не совсем ловко, да и голос у меня прозвучал как-то неуверенно. Штабс-ротмистр крепко пожал мне руку. Я увидел, что у него удивительно добрые, мечтательные глаза и мягкое выражение лица.

— Очень рад познакомиться с вами, Михаил Никанорович. (Ого! Булгаков и это успел сообщить.) Меня зовут Константин Павлович. Сейчас познакомиться ближе у нас нет времени. Отложим это на вечер.

В комнату сразу вошло много офицеров, все заняли свои места за столами, но не садились. Я оказался рядом с Каринским, справа от меня стоял подпоручик с лицом кавказского типа, по фамилии Томаровский.

Послышалась команда: «Смирно!» — и затем рапорт: «Ваше превосходительство! Во время моего дежурства никаких происшествий не случилось», а спустя минуту в комнату вошел могучего роста, с выпуклым животом генерал-майор. На его грудь спускалась густая борода лопатой, придававшая генералу поразительное сходство с Александром III, только генерал годами был постарше императора. Грудь, не загораживаемую бородой, украшали два академических значка. Я уже видел в Москве такие. Замечательно!

Генерал, войдя в комнату, окинул офицеров быстрым внимательным взглядом и густым басом благожелательно произнес: «Здравствуйте, господа», после чего прошел за середину первого стола.

— Прапорщики Волков, Герасимов, Речников и Стышнев, представьтесь его превосходительству, — властно, как бы подавая команду, произнес ротмистр Желиховский.

Долговязая фигура Вани Волкова заслонила от меня генерала. Ванин бас, не такой густой, как у генерала, но довольно увесистый, неторопливо возгласил:

— Ваше превосходительство! Прапорщик Волков представляется по случаю прибытия в ваше распоряжение!

— Весьма рад, весьма рад, прапорщик, — рокотал генерал, пожимая Ванину ручищу.

Настал мой черед. Я постарался представиться генералу более ловко, чем своему командиру сотни. В ответ генерал прогрохотал свое «весьма рад», и я уже собирался уступить место Речникову, как вдруг командир полка задал мне неожиданный вопрос:

— А вы, прапорщик, служили в Новогеоргиевской артиллерии?

— Так точно, ваше превосходительство. Я младший фейерверкер Новогеоргиевской, или, вернее, Зегржской крепостной артиллерии.

— Похвально, прапорщик, весьма похвально, — одобрительно сказал генерал, пожимая мне еще раз руку. Я не знал, что похвально: быть фейерверкером или служить в Новогеоргиевской артиллерии. Мои недоумения рассеялись, когда я потом узнал, что наш командир полка был до войны начальником Новогеоргиевской артиллерии, повздорил с главным инспектором артиллерии великим князем Сергеем Михайловичем и вынужден был уйти в отставку. На войну он пошел добровольно и попросил дать ему пехотный полк.

Представились Речников и Стышнев. Командир полка сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

— Господа! Представляю вам юных офицеров (Речников тоже попал в юноши, хотя был на девятнадцать лет старше меня) прапорщиков Волкова, Речникова, Герасимова и Стышнева. Сегодня мы принимаем их в дружную семью нашего славного полка. Не сомневаюсь, господа, что вы окажете им необходимую поддержку и поможете советом. — Офицеры щелкнули шпорами. — А теперь, господа, прошу садиться. Приступим к обеду.

Прием в полку произвел на нас большое впечатление. Невольно вспомнилось, как нас в запасном батальоне принимал полковник Смирнов, не нашедший ничего лучшего, как распечь некоторых прапорщиков за шпоры или неправильное отдание чести. Смирнов не желал или не умел подумать о внутреннем мире молодого прапорщика. Старый бурбон, он смотрел на людей с точки зрения полуграмотного ефрейтора, назначенного учителем молодых солдат и показывающего над ними свою власть.

Здесь мы были обласканы командиром полка, образованным, заслуженным генералом. Здесь к нам внимательно и доброжелательно отнеслись старшие офицеры. Нас приняли в семью полка. Мы стали здесь своими. Было над чем подумать и с чем сравнить.

По знаку ротмистра Желиховского старший солдат махнул кому-то рукой, и из дверей кухни появились солдаты, несшие на деревянных блюдах огромные куски вареного мяса. Офицеры отрезали дымящееся ароматное мясо и закусывали с горчицей и солью. Затем были внесены и поставлены на столы суповые чаши. Обедали не торопясь. Штабс-ротмистр Каринский, указывая мне на того или иного офицера, называл его фамилию и должность.

Небольшого роста, сухощавый и уже немолодой ротмистр Белавин был командиром первого батальона, следовательно, моим начальником. Я внимательно рассмотрел серьезное и умное лицо пожилого ротмистра. Оно мне понравилось.

Черноусый поручик Жуковский, с живыми, веселыми глазами и быстрыми, решительными движениями, командовал четвертым батальоном. С командиром третьего батальона ротмистром Желиховским я уже был знаком. Командир второго батальона подполковник Макасеев сегодня не обедал.

Штабс-ротмистр Пантюхов с мягким лицом задумчивого интеллигента, с вялым ртом и вислым носом командовал третьей сотней. Он небрежно сидел за столом и лениво жевал, неторопливо обводя взглядом присутствующих. Я заметил, что его глаза несколько раз остановились на мне.

Когда было покончено с третьим блюдом, генерал поднялся со своего места, офицеры встали и стояли,  пока командир полка не вышел из комнаты. Затем все постепенно стали расходиться. Каринский, уходя, сказал мне:

— Жду вас вечером к себе. Теперь отдыхайте и устраивайтесь.

Я пошел устраиваться. Зимний день короток, начинало смеркаться. В моей комнатушке было темновато.

— Валюк! Как тут дело с освещением?

— У хозяев лампа есть, да пузырь разбит. Можно свечей купить. Дозвольте, я сбегаю в лавочку.

Зажженная свеча слабо боролась с надвигавшимся вечером. Но что делать?

— Как будете спать, ваше благородие? — поинтересовался Валюк. А я и сам не знал.

— Не знаю, брат! — развел я руками.

— У хозяев есть холст. Купим, — Валюк уже говорил за нас обоих, — и сошьем мешок. Набьем его сеном — будет мягко. А подушка, простыни и одеяло у вас есть.

Я, конечно, согласился. Все было улажено, и скоро на двух составленных вместе скамьях красовалось мое ложе.

Итак, с основным вопросом, кажется, покончено. Я отпустил денщика.

Офицеры собрались ровно за полчаса до начала ужина. Полковой адъютант зачитал полученные сводки, приказы главкозапа[29], в которых ничто не привлекло особенного внимания, объявил наряд, указал, кто из офицеров поведет команду на окопные работы.

Генерал кратко и ясно разобрал занятия, которые он смотрел сегодня, и сказал нечто вроде поучения о том, что для занятий нужно иметь «программку» и по важнейшим вопросам обязательно обучать солдат самим офицерам, упомянул третью и одиннадцатую сотни, где, по его мнению, дело обстоит наиболее слабо. Ни одной фамилии не было названо, но мне не хотелось бы выслушать подобный необидный и безличный разговор о сотне, когда я буду проводить там занятия.

После ужина Каринский обнял меня за плечи:

— А теперь ко мне, Михаил Никанорович!

Каринский занимал «чистую» половину большой халупы, с моим закутком, конечно, несравнимую.

— Сейчас будем пить чай, Михаил Никанорович. А пока я вас немного развлеку, что-нибудь сыграю по вашему выбору.

Я полагал, что штабс-ротмистр играет на скрипке, но он извлек из-за шкафа большую гармонию с тремя рядами клавишей — баян.

— Ну что же вам сыграть? Чайковского любите? Очень хорошо. Хотите «Сентиментальный вальс»?

Я с некоторым сомнением смотрел на Константина Павловича. В Иванове я слышал, и не раз, виртуоза на баяне татарина Туишева. Играл тот блестяще, но из классиков я слышал только «антракт» из «Кармен» и «Военный марш» из «Фауста». Остальное же были вальсы, песни, танцы. Чайковский на баяне? Это было для меня что-то новое, мне казалось, что баян не может передать задушевность и тонкость «Сентиментального вальса».

Но вот Константин Павлович приладил ремни, на мгновение задумался и потом заиграл. Быть может, в отношении техники ему было далеко до Туишева, но играл он именно так, как я представлял себе всегда музыку Чайковского: просто, несмотря на сложность исполнения, задумчиво и проникновенно. Грусть, жалобы, мечты о будущем, стремление к счастью, светлый образ любимой — все это Каринский отразил в своей игре, и я забыл, что он играет на баяне, я слышал только вдохновенную песню чистого сердца, томящегося, мятущегося и в то же время покорного судьбе. Когда Каринский кончил, я невольно вздохнул:

— Как хорошо, Константин Павлович!

— Да. Чайковский есть Чайковский. Ему и удалось так естественно написать «Чародейку» потому, что он и сам великий чародей! — Каринский говорил о композиторе, а я имел в виду исполнителя.

— Константин Павлович, можно еще что-нибудь из Чайковского?

— А что бы вы хотели?

— Я не ахти как разбираюсь в музыке, но мне нравится вальс из «Евгения Онегина».

— Все это в наших силах!

И вновь я пережил бал у Лариных, как будто сам  присутствовал на нем; молодость, любовь, задор, И грусть, и предчувствие трагического конца, и легкомысленное заигрывание звучали так ясно и полно, что я растрогался.

— Эге! Да на вас, как я посмотрю, Чайковский грусть навевает, — обратился ко мне Каринский, окончив вальс. — Ну, на сегодня хватит. Займемся делом. Завтра рано вставать. — Он положил свой походный «рояль» в футляр и крикнул:

— Крячко! Чай готов?

— Так точно, — проговорил денщик, выходя из сеней с кипящим самоваром.

Когда мы услаждались отличным, крепким и ароматным чаем, иногда подливая немного коньяку, Константин Павлович рассказал мне кратко историю полка и посвятил в некоторые служебные и бытовые подробности, которые необходимо знать молодому офицеру.

Наш Неманский пограничный полк, как и вся пограничная дивизия, создан только в 1914 году из пограничных отрядов, стоявших на германской и австрийской границах. Полк особенно зарекомендовал себя в боях под Крево и Сморгоныо, за что награжден серебряными трубами и георгиевскими петлицами.

Командир полка генерал-майор Карпов, как уже упоминалось выше, артиллерист, с началом войны пришел из отставки. Ему за шестьдесят лет. Окончил две академии, очень образованный человек, но своего превосходства никогда не показывает, исключительно храбр, справедлив и любим солдатами и офицерами.

Командир первого батальона ротмистр Белавин — герой Сморгони, имеет все награды, до Георгиевского оружия включительно. Требовательный, но не мелочной начальник, справедлив, хотя и любит службу. Один из самых авторитетных офицеров.

Командиры второго и четвертого батальонов подполковник Макасеев и поручик Жуковский — тоже герои Сморгони и Крево. Макасеев, кроме того, — Георгиевский кавалер, Жуковский награжден золотым оружием.

— С ними вы сами познакомились, — добавил Каринский. — Есть еще один офицер, о котором я хочу сказать несколько слов. Это штабс-ротмистр Муромцев — начальник команды пеших разведчиков, офицер  выдающихся способностей. У него помощником поручик Гусаков — Георгиевский кавалер и скромнейший герой. Наконец, нельзя обойти молчанием нашего полкового адъютанта штабс-ротмистра Булгакова: умница, блестящий организатор, далеко пойдет. Вы сами могли убедиться в его способностях: вы еще не приехали, а вам уже готовили квартиры, я знал ваше имя и отчество, вашу службу и вообще все, что занесено в послужной список. У нас свято соблюдается такой обычай: завтра вы представитесь ротмистру Белавину официально на занятиях и нанесете ему визит на квартире. То же самое проделаете в отношении остальных командиров батальонов, полкового адъютанта и священника, а также всех командиров сотен нашего батальона. Обычай наш очень хороший и отлично помогает узнать друг друга в неофициальной обстановке. Но в то же время это до некоторой степени экзамен. Я уверен, вы с честью выдержите его.

Каринский рассказал мне много другого: о занятиях в сотнях, стрельбе, проводимых саперных работах, сказал, что мне предстоит в ближайшие дни вести полковую сборную команду на работы.

— Это далековато, но вам дадут коня, — успокоил меня Константин Павлович, не подозревая, что я ездил верхом только в детстве.

Было около полуночи, когда я вернулся в свою халупу. Разувшись, выставил сапоги за занавеску и немедленно уснул.

В четвертой сотне

Проснулся оттого, что кто-то дергал меня за ногу. Я открыл глаза: Валюк теребил мою ногу и спокойно, но почему-то громким шепотом твердил: «Ваше благородие! Ваше благородие!» «Мое благородие» наконец спросило:

— Ты разве не видишь, что я не сплю?

— Так точно, — отвечал, растерявшись от неожиданности, Валюк.

— Далеко ли отсюда занимается сотня? — спросил я, приступая к завтраку.

— За деревней зараз, ваше благородие!

Я прикинул в уме: идти десять минут, знакомство с сотней десять минут. Могу выйти за полчаса, и на все хватит с лихвой.

Сотня действительно занималась почти у окраины деревни. Предупрежденный фельдфебель, или по-пограничному старший вахмистр, построил сотню в две шеренги и что-то объяснял. Увидев меня, он зычно крикнул:

— Сотня, равняйсь! Смирно! Равнение на-право!

Приняв рапорт Перекатова (фамилии старшего вахмистра и взводных командиров я узнал у Валюка), я прошел к середине сотни, наблюдая, провожают ли меня глазами солдаты правого фланга, и, остановившись, поздоровался:

— Здорово, братцы!

Сотня дружно ответила:

— Здравия желаем, ваше благородие!

Ответ был хорош, первые два взвода провожали меня глазами. Я остался доволен: видна подготовка  взводных и их работа. Дойдя до самого левофлангового ряда, я отошел в сторону и подал команду «Вольно» сопровождавшему меня старшему вахмистру. По его команде сотня приняла положение «вольно» строго по уставу.

Я решил, что будет неплохо, если сам представлюсь сотне. В уставе об этом ничего не говорилось, а следовательно, и не запрещалось.

Подойдя снова к середине сотни, я сказал:

— Братцы! Я назначен в четвертую сотню младшим офицером. Моя фамилия Герасимов. Зовут Михаил Никанорович. Я из города Иваново-Вознесенска. До того как стать офицером, служил в Новогеоргиевской крепостной артиллерии канониром, бомбардир-наводчиком и младшим унтер-офицером. Видел, как вы меня встречали. Отмечаю хорошую строевую выучку. Надеюсь, и по стрелковому делу, и по другим вопросам будет не хуже. Должен предупредить, что вашего строя «пеший по-конному» я не знаю. Буду учиться у старшего вахмистра Перекатова, а также у взводных командиров Беляева, Черторыя, Остапченко и Моргунова. Все.

Старший вахмистр даже вспотел от неожиданности. Приложив руку к папахе, он сказал:

— Будьте благонадежны, ваше благородие.

Моя речь, думается, помогла мне быстро освоиться с сотней, а это в боевой обстановке я считал главным.

Перекатов, почтительно наклонившись ко мне, доложил:

— Идут их благородие командир сотни.

Я и сам увидел выходившего из деревни Каринского, но делал выдержку: так поступал наш фельдфебель в артиллерии, и мне это нравилось.

Когда Каринский подошел на положенное расстояние, я подал надлежащие команды и отрапортовал штабс-ротмистру о состоянии сотни.

После команды «Приступить к занятиям» взводные развели солдат, а Каринский пригласил меня пройти с ним по взводам. Занятия были по стрелковому делу: прицеливание, спуск курка и перезаряжание. Применялись выставленные на сокращенные расстояния маленькие самодельные мишеньки.

Отделенные, как и взводные, были опытные и занятия проводили хорошо. Высокий, усатый и черноволосый  Перекатов дважды ранен, имел два Георгия и четыре медали. Все взводные и часть отделенных — тоже Георгиевские кавалеры, есть и рядовые, награжденные Георгиевскими крестами и медалями.

— Народ хороший, — говорил Константин Павлович, — но нужно их держать в руках, нужен глаз да глаз. Перекатов — дельный старший вахмистр, но привык единолично командовать сотней: я по некоторым причинам частенько отсутствую. Придется вам, Михаил Никанорович, основную тяжесть командования взять на себя. Берите, так сказать, бразды правления в свои руки. А теперь пойдемте, я представлю вас ротмистру Белавину.

Бразды правления сотней я взял в свои руки, как это рекомендовал мне Каринский, а сам на спичках и других подручных средствах овладевал строем «пеший по-конному».

Прошло несколько дней. Моя учеба продвигалась вперед. Неожиданно мне пришлось держать экзамен. Однажды в воскресенье утром вблизи роты появился генерал с адъютантом.

— Это, ваше благородие, командир бригады генерал-майор Крынкин, — доложил явно испуганный Перекатов. — Они обязательно будут строй смотреть.

— Как же быть, Перекатов? — теперь уж несколько забеспокоился и я.

— Вы, ваше благородие, подавайте команды, а уж мы выполним.

Быстро построив сотню, я отрапортовал генералу.

— Вы недавно прибыли, прапорщик?

— Так точно, ваше превосходительство, только неделю назад, — отвечал я, рассчитывая, что буду избавлен от строевого учения.

— Не только, а уже неделю, — подчеркнул генерал. — Вот и отлично. Покажите мне, прапорщик, ломку фронта.

«Что это за штука?» — спросил я сам себя, а генералу ответил:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Подойдя к сотне, я сказал вопросительно смотревшему на меня Перекатову:

— Ломку фронта приказал. Что это такое?

Перекатов укоризненно посмотрел на меня, как будто я виноват, что не знаю, что такое ломка фронта.

— Командуйте, ваше благородие, «Вперед», потом «Правым плечом», а мы постараемся.

Я подал команду для движения вперед «Справа по шести». Когда колонна вытянулась, скомандовал «Прямо» и направился в хвост колонны к Перекатову.

— Прапорщик! Не отходите от меня, — прокричал мне генерал.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — козырнул я.

Несмотря на мое поистине тяжелое положение, я все же старался припомнить: а ведь я видел где-то этого генерала; он таким же высоким голосом командовал тогда. Позвольте! Да ведь это же было в Новогеоргиевске на параде. И фамилия генерала вовсе не Крынкин, а Кренке — он был там начальником сектора обороны. «Солдатский вестник» сообщил, что Кренке немец и сбежал к своим вместе с планами обороны. А он вот здесь, хоть в настоящее время я предпочел бы, чтобы «солдатский вестник» не ошибся. Ничего не поделаешь. Подойти к Перекатову хитрый генерал мне не давал. И я решил дать сотне отойти подальше, а потом вернуть назад и повторить все вновь. Так и сделал. Когда генерал начал уже подозрительно посматривать на меня, я, собравшись с силами, скомандовал: «Правое плечо вперед, марш», а затем «Прямо». Сотня шла хорошо. Я повторил маневр еще раз.

Кренке, язвительно ухмыляясь, спросил:

— И еще раз повторите?

— Так точно, ваше превосходительство, — с готовностью отвечал я.

— Ну хватит. Остановите сотню.

Генерал подошел к сотне.

— Спасибо, братцы, за службу: ходите хорошо!

— Рады стараться, ваше превосходительство.

Больше генерал ничего не сказал, молча подал мне руку и ушел. Я удивился, что его не сопровождал командир полка. Оказалось, генерал Карпов не любил Кренке, считал его младше себя по службе и никаких знаков внимания ему не оказывал. Кренке в свою очередь никогда не обедал в полку, что считалось выражением неудовольствия.

Проходили дни, недели.

Каринский бывал в сотне не чаще двух-трех раз в неделю. Я заходил к нему по вечерам, только когда он меня приглашал. Неизменно был небольшой концерт, который Каринский исполнял с большим воодушевлением, я слушал с неменьшим удовольствием. Пили чай, обменивались впечатлениями. Но ни разу разговор не подымался о том, где проводит свое время командир согни.

Теперь я был полновластным вершителем всех судеб сотни, за исключением подписывания разного рода бумаг. Уже два раза сотню, а вместе с нею команды из других сотен водил на постройку окопов.

Когда мне в первый раз подвели оседланную лошадь из нестроевой сотни, я совершенно не знал, с чего начать. Выручил меня Перекатов: показал, как подогнать стремена, как сесть в седло, разобрать поводья и управлять конем.

— Обозная, — с неодобрением говорил он, — ничего не понимает.

А я не понимал, чего именно лошадь не понимает, она казалась мне вполне нормальной, хотя и не очень высокой, и я опасливо думал, что нужно делать, когда она побежит быстрее, чем мне надо, и как на ней держаться: за гриву, за седло или только за поводья. Помог опять Перекатов.

— Вы, ваше благородие, поезжайте шагом, поводья не тяните, но и не ослабляйте. Шпорами не щекочите. Пока придем (почему придем? Ведь я-то ехать буду, подумал я), вы пообвыкнете, а потом я вам еще покажу, что нужно.

С непривычки даже шагом ехать мне вскоре стало тяжело. Но потом я «пообвык», как выразился Перекатов, и даже прибавлял иногда скорости, но тоже шагом, против чего конь не возражал.

Часа через полтора пришли на место. Там уже ждали саперы. Команду разбили для выполнения разных работ: рытье, заготовка и подноска жердей, забивка кольев и прочее.

Я с трудом слез со своего Изумруда. Пока обошел кое-какие работы, которые видел впервые, и разобрался в технике их выполнения, я отдохнул от верховой езды, и Перекатов показал мне, как нужно ездить строевой и  облегченной рысью, а также галопом, как переводить лошадь в рысь и галоп. Это не было большой премудростью, но, конечно, овладеть всем этим я не мог и в малой степени.

— Это еще ничего. Вот как вы себя будете завтра чувствовать? Некоторые пограничники, даром что из мужиков и к лошадям привычные, после первого раза по два дня враскорячку ходили.

— Ты поучи меня, Перекатов.

— Это хорошо бы, ваше благородие, да ведь лошадей у нас нет, кроме как у командира сотни.

Приятно скакать. Чувствуешь себя в это время каким-то особенным существом. Обязательно научусь ездить верхом по всем правилам, мечтал я, следуя легким галопом по зимней дороге. Внезапно конь перешел на рысь. Это было уже совсем не то: после нескольких чувствительных толчков я протрясся еще с полверсты строевой рысью, не умея перейти на облегченную. Потянул за поводья. Конь перешел сразу на шаг, а я переместился ему почти на шею. Утвердившись в седле, я шагом доехал до Перекатова и передал ему все свои впечатления от верховой езды.

Теперь в полку прибавилось много молодых офицеров, но пока ни с кем из них я близко не сошелся и поддерживал отношения по-прежнему только с Волковым, Речниковым и Стышневым.

Волкову тоже пришлось кое-что претерпеть от генерала Кренке. Генерал смотрел учебную команду, был доволен. Прозвучала труба на обед. Кренке говорит Волкову:

— Можно команду вести обедать. Вы останьтесь!

Ваня «командует»:

— Иван Иванович! Ведите команду обедать.

Тут-то генерал и взял его в оборот:

— Отставить! Вы, прапорщик, до сих пор не знаете, что в строю нет Иванов Ивановичей, а есть чины и фамилии. Извольте подать другую команду. — Ваня вспотел и принужден был гаркнуть:

— Отставить! Прапорщиков Речников! Ведите учебную команду на обед.

Когда команда ушла, Кренке еще долго отчитывал Волкова. Но все это было не без пользы: я решительно взялся за изучение строя «пеший по-конному» и учел  урок, полученный Ваней, а он воспользовался моим «опытом». Так мы постепенно постигали тайны строевого командования.

* * *

В феврале наш полк перешел на болотный участок. Теперь мы стояли в землянках, в лесу. Занимались мало. Впереди нас на позиции стоял казачий полк. Мы ездили к казакам знакомиться с их расположением в обороне, чтобы, если потребуется, немедленно поддержать их. Сплошного фронта не было: перехватывались лишь дороги, где были устроены блокгаузы, то есть бревенчатые срубы, присыпанные землей, в стенах срубов прорезаны бойницы. Все блокгаузы имели крыши и внутри железные или кирпичные печки самого простейшего устройства.

Есаул — командир сотни — угощал нас чаем и перцовкой. Он беспощадно ругал начальство, засадившее казаков в болото.

Мы провели у казаков весь день и ночь. Ночью они вели себя неспокойно, то и дело вспыхивала стрельба, иногда принимавшая общий характер. Сперва мы настораживались и даже опасливо поглядывали на есаула. Но тот благодушно махал рукой:

— Ерунда. Немцы не дураки, чтобы ночью по болотам лазить. Сидят себе в Пинске да по деревням и в ус не дуют. А станичники от скуки забавляются.

Действительно, никакой стрельбы со стороны противника ни разу за всю ночь мы не слышали.

Жили мы исключительно скучно. Штабс-ротмистр Каринский совершенно исчез, и я единолично командовал сотней.

Обычным развлечением офицеров была карточная игра. Любители преферанса начинали свои пульки с раннего утра и просиживали до позднего вечера. Многие играли в «очко», «темную», «польский банчок». Наибольшей популярностью пользовалось «очко». Некоторые из молодежи настолько увлекались им, что проигрывались в пух и прах. Таких вызывал потом к себе командир батальона, делал им внушение. Так как проигравшимся нечем было расплатиться в офицерском собрании, на их содержание накладывался временный запрет,  и они только расписывались в денежных ведомостях.

В игре в «очко» мне везло: иногда выигрывал довольно крупные суммы. Но я стеснялся своих выигрышей и после них длительное время воздерживался от игры.

Денежное содержание офицеров развозил по батальонам полковой казначей. Обычно он появлялся под вечер, а когда раздавал все деньги, уже была ночь. Куда же ехать в такую пору, да еще с денежным мешком? Казначей оставался ночевать. От нечего делать предлагал сыграть «по маленькой». Предложение принималось. И когда утром казначей уезжал, в его мешке денег находилось немного меньше, чем перед раздачей содержания, с той разницей, что теперь деньги были уже не казенные, а принадлежали ему. Партнеры казначея уныло бродили по землянке или спали: им больше нечего было делать.

Я наблюдал подобные случаи несколько раз и удивлялся тому, что однажды обобранные ловким шулером молодые офицеры давали обирать себя еще и еще раз. От моих попыток удержать их они только отмахивались. В конце концов я принужден был доложить об этом командиру батальона, теперь уже не ротмистру, а подполковнику Белавину. После этого игрок-казначей больше у нас не появлялся.

* * *

В феврале всех молодых солдат приводили к присяге. Полковой священник отец Варсонофий Лядов читал текст, солдаты повторяли, затем он осенил всех крестом, и на этом принятие присяги закончилось. В Новогеоргиевской крепости этот обряд был обставлен и выполнен гораздо торжественнее и впечатляюще.

Еще интереснее была исповедь: священник называл вид греха, солдаты отвечали «грешен». Когда было перечислено удовлетворившее священника количество грехов, он разом отпустил их всем присутствующим, а их было более тысячи человек. А ведь нам в училище толковали о тайне исповеди! Значит, религиозные обряды можно приспособить к обстановке. Да и на самом деле. Если бы священник взялся исповедовать каждого солдата в отдельности, то, затрачивая на это дело только  по пяти минут, он был бы вынужден сидеть у нас в батальоне, работая по шести часов в день, не менее полумесяца. А при примененном им способе исповеди он затратил на все только сорок — сорок пять минут. Нужно сказать, что солдаты отнюдь не были недовольны. Видно, религиозные чувства не так уж сильны в народе.

* * *

В марте наш полк занял позиции от Ляхович к югу, седлая Брестское шоссе, четвертая сотня расположилась западнее Городища по обе стороны шоссе. На позиции стояли два батальона, в каждом все четыре сотни в линию. На сотню приходилось около полуверсты или немного больше. До противника было от четырехсот до восьмисот шагов. Нас разделяла с ним река Щара. Впереди проволочных заграждений выставлялись полевые караулы и секреты. Последние только по названию были секреты, а на самом деле их выставляли в точно определенных местах. Все отличие секрета от полевого караула состояло в том, что в секрете было три человека, а в полевом карауле семь.

Мы рассматривали в бинокли и артиллерийские стереотрубы расположение противника, но там, как правило, было пустынно и человек появлялся в окопе или за окопом очень редко. Интереса ради я облазил все межокопное пространство, подползал к самым проволочным заграждениям немцев, но ничего особенного не обнаружил.

Пехотного огня почти не было слышно, но артиллерия немцев нет-нет да производила налеты на наше расположение. Обычно стреляли тяжелые батареи. Часто бывало так, что из двенадцати выпущенных снарядов не разрывалось десять-одиннадцать. Значит, у немцев было не все благополучно на заводах. Правда, кое-кто у нас клятвенно уверял, будто немцы стреляют из захваченных в наших крепостях орудий и нашими снарядами. Поэтому, мол, они и не рвутся. Но это были скорее выдумки: у немецких шестидюймовых снарядов особенный звук в полете и особенно резко отличающийся от наших снарядов звук разрыва, за который наши солдаты прозвали немецкие снаряды «кряквами». И действительно: они разрывались с характерным кряканьем.  Наши же тяжелые снаряды рвались без всякого предварительного кряканья. В этом я успел разобраться, так как сам выпустил не один десяток таких снарядов.

* * *

У нас в сотне произошли изменения: штабс-ротмистр Каринский назначен командиром нестроевой сотни, на его место прислали прапорщика Тихона Телешева, по профессии народного учителя, двадцати четырех — двадцати пяти лет.

Вскоре он показал себя с отвратительной стороны. Любимой темой его разговоров являлись женщины. Но что это были за рассказы? Невыносимая грязь, половая распущенность, не знающая предела, какая-то козлиная похотливость. В первые же дни нашего совместного пребывания в землянке я попросил его избавить меня от подобных рассказов и не развращать совсем юного, восемнадцатилетнего Грушко, второго младшего офицера сотни. Тихон злился, называл меня девочкой, барышней, сосунком и пытался продолжать свои рассказы. Однажды я попросил Грушко:

— Станислав, сделай милость, оставь нас на пять минут.

Когда Станислав вышел, я сказал Тихону:

— Слушайте, господин прапорщик Телешев! Если вы позволите себе еще раз ваши гнусные рассказы, я обругаю вас развратником, подам рапорт командиру батальона и буду просить о предании вас суду чести за попытки развращения юного Грушко.

Тихон затих, затаил против меня злобу, стал грустный и молчаливый.

Второй отвратительной чертой характера Телешева была страсть к рукоприкладству. Он бил солдат и унтер-офицеров, как говорится, за дело и без дела. Лишь бы бить. У этого длинного и тощего человека постоянно чесались руки. Он прямо-таки лишался сна, если за день не побьет двух-трех человек. А бил умело, хладнокровно, резкими ударами. Я смотрел на него и удивлялся: и это народный учитель?!

— Тихон, а ребят ты тоже колотил — и мальчиков и девочек?

— Это тебя не касается. Вот если бы ты был моим  учеником, будь спокоен, я тебя выучил бы, — хмуро отвечал он и делал характерные движения рукой.

— Нет! Ты, Тихон, страшный трус. Ты можешь бить только того, кто не может дать тебе сдачи. А перед сильными и стоящими над тобой ты готов ползать на своем тощем брюхе.

Телешев понемногу начинал раздражаться.

— Не забывайте, прапорщик, что я командир сотни, а вы мой младший офицер.

— Может быть, встать перед тобой?

— И встанешь!

— Пока мы наедине, Тихон, не будет этого. А знаешь, между нами говоря, в тебе способнейший специалист пропадает.

Тихон успокаивается и интересуется:

— Что ты имеешь в виду?

— Палач из тебя хороший вышел бы!

Тихон визгливо орет:

— Вы забываетесь, прапорщик!

Нужно сказать, никто из старых кадровых офицеров полка, кроме ротмистра Желиховского, никогда не бил солдат. Я об этом знал. Били вахмистры и молодые прапорщики. Но первенство между ними, безусловно, держал Тихон.

Я сговорился с адъютантом командира батальона прапорщиком Брыковым, и мы устроили против Телешева маленький заговор. В успехе его я не сомневался, так как Белавин благоволил веселому, общительному Брыкову.

Однажды на офицерских занятиях в батальоне Брыков с невинным видом спросил подполковника Белавина:

— Господин полковник! А ведь в уставе не все необходимое предусмотрено о начальниках и подчиненных и о правах начальников.

— Что вы имеете в виду, прапорщик? — недоумевал подполковник.

— А вот право офицера бить по лицу солдат и унтер-офицеров. Ведь есть подобные случаи и у нас, — тут Брыков намеренно запнулся, — а в уставах это не предусмотрено.

— В уставах, прапорщик, к вашему сведению, все предусмотрено, что необходимо, А тот, кто нарушает  устав, подлежит ответственности по закону. В первом батальоне, я надеюсь, не может и не должно быть случаев мордобоя!

— Так точно, господин полковник, не должно, — с невинным видом отвечал Брыков, поглядывая на Телешева, который сидел ни жив ни мертв.

— А если будут, прикажете докладывать вам, господин полковник?

— Да! По команде!

— Ну что, Тихон Кириллович, — спрашивал я Телешева, — согласен ты с подполковником Белавиным, что мордобоя не может и не должно быть?

— Змея ты, а не человек, Мишка, — отвечал удрученный Тихон. — Живем вместе с тобой не один день, а тебя не раскусил: все это твои штучки.

Вскоре он чем-то заболел и был эвакуирован. Через неделю мы отошли в дивизионный резерв, где мой приятель доктор Габай Ашурбек передал мне привет от Телешева.

— А где он?

— Эвакуировался в тыл. У него маленькая неприятность.

— Какая?

— Последствия залеченного, но невылеченного сифилиса. Начало сухотки спинного мозга.

* * *

В полках введены пятые батальоны, запасные. Командир пятого батальона полковник Соколов, по всей вероятности, пришел из отставки. Он еще бодр, умеет лихо козырять и почему-то особенно тянется перед командиром полка, к явному неудовольствию последнего.

Перед самой пасхой мы стояли на позиции, и в это время нас постигло большое несчастье. Прапорщик Грушко, несмотря на неоднократные напоминания, что немецкие снайперы особенно хорошо стреляют ночью по ракетчикам, по молодости лет и неопытности пренебрегал мнимой, как ему казалось, опасностью. Запасшись ракетным пистолетом и ракетами, во время своего дежурства он ходил по окопам и время от времени пускал ракету, рассматривая при ее свете межокопное пространство. Как-то ночью он, по обыкновению, стрелял из ракетного пистолета и на третьей ракете был  убит пулей в лоб. Солдаты принесли его к нашей землянке. Мне было и горько, и досадно. Наконец решил: отомщу бошам за Станислава. У меня еще в школе прапорщиков обнаружились некоторые способности стрелка. Но не хватало выдержки, стрелял я очень быстро, и снайпер из меня едва ли получился бы. В полку я усовершенствовался в стрельбе из винтовки, а также из пулемета. Не теряя времени, я еще раз пристрелял свой карабин, десять раз проверил его, отобрал патроны и вышел на «охоту». В течение трех дней — ночью я не умел стрелять — я ранил и убил пять немцев, а может быть и шесть: в пяти случаях я знал, что моя жертва поражена, так как видел немца слегка подпрыгивающим, а потом и падающим, в одном же случае не был уверен в попадании. Немцы за мной тоже устроили «охоту». Но я не попался. Из романов Джека Лондона я знал, что не следует дважды стрелять с одного места. Я дополнил Д. Лондона: «и в одно время дня». Станислав был отомщен.

* * *

Прибыл новый командир сотни прапорщик Нарциссов Викентий Федорович. Внешний вид его не радовал глаза: среднего роста, рыжий, включая ресницы и брови, краснолицый, весь в крупных веснушках. К тому же он оказался обладателем удивительно неприятного, резкого, крикливого голоса. На деле же Нарциссов показал себя славным малым, хорошо образованным (студент-юрист второго курса), дельным и толковым офицером. Он окончил военное училище в августе и имел передо мною старшинство на целых три месяца. Мы с ним зажили дружно. Он хотя и был попович, что явствовало уже из его фамилии, но не верил ни в бога ни в черта, любил повеселиться, посмеяться, рассказать интересный анекдот.

— Викентий Федорович! В пасху на позиции будем стоять? — спросил я Нарциссова, вернувшегося от командира батальона.

— Нет. Наш полк и Рыпинский уходят в дивизионный резерв. Стоять будет в лесу, двенадцать верст западнее Клецка. Генерал говорил командирам батальонов, что там есть отличный городок, построенный кавалеристами.

— Это превосходно. По крайней мере, клопов и блох будет меньше.

— Старков обещал сделать дезинфекцию. Знаешь ведь, что старший врач не любит хвастать попусту.

И вот мы в городке. У нас прекрасный домик, где вдвоем нам уютно и тепло. Мы знали, что в Киев снаряжена специальная экспедиция с задачей привезти куличи, пасхи, греческие бобы, колбасу, вино и прочее, а также подарки по заблаговременно составленным спискам.

Пасхальные дни были омрачены большой неприятностью. В полках, стоявших на позиции, нашлись люди, которые пренебрегли совестью и честью русского солдата и братались с немцами. Это продолжалось несколько дней. Никаких мер против братания принято не было: то ли наше начальство растерялось, то ли были еще какие-то веские основания.

Я решил посмотреть на братание. Причина для поездки была вполне основательна: мой большой приятель по школе прапорщик Иннокентий Костояров командовал сотней в братавшемся полку.

Командир батальона подполковник Белавин относился ко мне очень доброжелательно и даже иногда разрешал проехаться на его коне, тем более, что сам он избегал ездить верхом.

Я обратился к нему. Белавин зорко посмотрел на меня своими умными прищуренными глазами.

— Берите коня. Развлекитесь, юноша (это было его обычное название для меня). Когда вернетесь, расскажете, что интересного видели.

Ни одного слова о братании ни им, ни мною произнесено не было.

Я проехал хорошо знакомыми дорогами прямо к землянке Костоярова. Кенка в белоснежной рубашке с засученными рукавами, открытой шеей сидел у землянки на скамейке за грубым столом, сделанным солдатами при помощи топора, и распивал кофе, свой любимый напиток.

— Мишка, друг, — обрадовался он, — вот хорошо, что ты приехал. А у нас тут черт знает что творится, — уже не так радостно закончил он.

Своими словами он выручил меня, так как прямо сказать ему, что я приехал посмотреть на братание, мне  было неудобно, да и Кенку я любил, и видеть его было мне приятно.

— А что такое?

— Разве у вас ничего не слышно? — подозрительно спросил Кенка.

— Слышали кое-что, да не придали значения. Брось, Кенка, об этом. К тебе гость приехал за пятнадцать верст, а ты, вместо того чтобы угостить чем-нибудь, угощаешь его какими-то слухами.

— Слухами?! Эти слухи у меня вот где, — недовольно похлопал себя по шее Кенка, снимая свое неразлучное пенсне. — Ну черт с ними! Ты прав! Абдулин! — крикнул он денщику, привязывавшему моего коня к скобе, специально вбитой для этой цели в сосну, — тащи сюда, что осталось, да стол накрой чем-нибудь.

Юркий татарин накрыл стол простыней, появились почти не тронутая пасха, остаток желтого кулича, разные колбасы и две наполовину опорожненные бутылки. Я подсел к все еще недовольному Кенке. Выпили по чарке, поздравили друг друга, вспомнили старое. Вино было хорошее, крепкое, в меру сладкое. От него как-то приятно делалось внутри.

— Чего ты все хмуришься, Кенка?

— Не могу, брат, забыть, что сейчас между окопами наша солдатня обнимается с немцами.

— Ну уж и обнимается!

— Сам видел и вчера, и сегодня.

Выпили еще. Кенка все не мог успокоиться.

— Хочешь, пойдем посмотрим?

— Стоит ли? Картина-то, ты сам говоришь, малоприятная.

— Ты понимаешь, не думал я, что моя одиннадцатая будет как все.

— Люди везде одинаковы.

— Я с ними, чертями, жил душа в душу, а они... — Кенка махнул рукой.

— Ну, черт с ними! Давай пройдем посмотрим, — небрежно согласился я.

На позиции стояла невиданная тишина: не слышалось ни единого орудийного или ружейного выстрела. Просто не фронт, а тыловая деревня. Мы шли не ходом сообщения, а по верху и когда выбрались на бруствер переднего окопа, перед нашими взорами раскинулась  широкая долина Щары, усеянная огромным количеством солдат, стоявших и ходивших большими толпами и отдельными группами. Я внимательно разглядывал братание. Конечно, обнимающихся с немцами наших солдат я не увидел. Немцы даже не соприкасались с нашими вплотную. Между ними проходила как бы нейтральная полоса шириной, как мне показалось, шагов в двадцать. Иногда от нее к немцам или от немцев к нам шел солдат, что-то передавал и что-то получал взамен. Если это было братание, то все-таки какое-то настороженное, не до конца искреннее и доверчивое.

— А знаешь, Кена? По-моему, наши солдаты, да и немцы, просто интереса ради устроили перемирие, но до братания здесь еще далеко. Смотри! Обе стороны довольно насторожены!

— Я видел другое, видел, как обнимались.

— Может быть, отдельные солдаты. Вот сколько я ни смотрю, все их разделяет полоса шагов в двадцать, не меньше.

От толпы братающихся к окопам и от окопов к толпе беспрерывно двигались отдельные солдаты и небольшие группы.

— Кена, разреши мне поговорить с некоторыми солдатами.

— Сделай милость! — пробурчал Костояров.

Я остановил пожилого солдата, проходившего мимо и торжественно отдававшего честь, отбивая ногу.

— Подойди сюда, братец.

Солдат подошел, держа руку у козырька.

— Опусти руку. Скажи, ты был там? — махнул я рукой в сторону немцев.

— Так точно. Интересовался.

— Чем же ты интересовался?

— Интересно, ваше благородие, как немцы выглядят.

— Ну и что же ты увидел?

— Да что, ваше благородие. Солдаты ничего, вроде нас, только что похлипче, а ундера, фитфебели злыми глазами смотрят, ряшки красные, один даже, извиняюсь, с брюхом, как у бабы на сносях.

— О чем же говорят солдаты с немцами?

— Дык какой разговор может быть, ваше благородие? Так руками машут, на пальцах показывают. Немцы  кричат: «Рус, рус, камрад», ну и мы им: «Камрад, камрад». Меняются ребята: немец — часы, наш — булки с колбасой, наш — нож, а немец — бутылку, шнапс, значит. Видно, кормют у них хуже нашего.

— А еще ни о чем не говорили? Солдат несколько смутился.

— Показывали, ваше благородие, — неохотно сказал он. — Руки поднимут и к себе машут, а наши тоже руки подымают и к себе машут. Немцы головой трясут. А то показывают: погоны снимают, едут на телеге, обнимают, значит, бабу, щеку на руку и спят вроде. Понятно конечно! Дескать, войну по боку, домой, к бабе. Наши грохочут, им тоже показывают не хуже, ребячий плач еще! Немцы смеются, «гут, гут» лопочут — это по-нашему «хорошо» значит. Вот и все, ваше благородие!

— А не обнимались с немцами наши солдаты?

— Вот чего не видал, то не видал, ваше благородие.

Я отпустил солдата.

— Ну как, Иннокентий Андреевич, не изменилось ваше уважаемое мнение?

— Черт их знает! Солдат говорит одно, но я-то собственными глазами в этот же бинокль видел другое.

— Давай поговорим еще с солдатами?

— Ты говори. Я не буду: мне на них смотреть тошно!

— Ну-ну, не сердись, Юпитер, ты уже неправ. Не такой плохой народ твои солдаты. Просто устали они от войны, о доме думают. Меня интересует другое: как все это дело началось. Пусть кто-то начал это, но ведь он должен был условиться с противной стороной. А это, по-моему, исключается.

— Верно, Миша! Нужно подумать.

Я остановил еще трех солдат. Все они ничего нового не могли сказать. Кто и как начал братание, они объяснить не могли.

Мы вернулись к землянке Костоярова. Нашли там его младшего офицера — прапорщика Клюкина, молодого, совсем мальчика, но не по годам серьезного.

— Знаете, Иннокентий Андреевич, — говорил он, когда мы уселись за кофе с пасхой и другими прелестями, — мне кажется, что братание началось стихийно. Я опросил многих солдат и унтер-офицеров. Никто ничего путного мне сказать не мог.

Клюкин сделал длинную паузу, задумчиво размешивая сахар и сгущенное молоко. Было ясно, что он хочет что-то сказать, но не решается.

После молчания, становившегося неловким, он оглянулся, осмотрел нас и медленно продолжал:

— Правда, один солдат слышал, а от кого забыл, будто кто-то из наших солдат вылез на бруствер и стал махать немцам фуражкой. Немцы не стреляли. Тогда вылезли уже несколько человек и тоже стали махать фуражками. Немцы не только не стреляли, но сами вылезли на бруствер и тоже махали своими картузами. Потом наши осмелели, прошли за проволоки. Немцы тоже. А результат известен.

— А кто этот солдат, который слышал?

— Иннокентий Андреевич! Вы мне верите?

— Что за вопрос?

— Михаила Никаноровича я тоже немного знаю. Я не могу назвать вам этого солдата: слово дал. Но поверьте мне, что тут нет ничего, как бы это сказать, криминального, что ли. В противном случае я сам этого солдата препроводил бы к вам.

Клюкина мы любили, хотя знали его мало. Этот безусый бывший студент, несомненно, был русский человек и патриот. Немецкую военщину он ненавидел до глубины души, да и нашу военную среду не очень жаловал. Мне раньше казалось, что он большой либерал, да и Кенка думал то же самое. А теперь стало ясно, что Клюкин революционер. Я, к стыду моему, знал о революции и революционерах только по романам. Живого революционера в глаза не видел. Революционеры для меня были окутаны облаками романтики. И вдруг Клюкин, мальчик, хотя и серьезный, но все же мальчик, — революционер. Я уже по-новому взглянул на него. Значит, он тоже помышлял убить царя? Н-да! Правда, наш царь не представлялся мне великим человеком. Пожалуй, даже наоборот, но все же... Дальше цареубийства мои чнания о революционерах не шли. Но Клюкин так мало походил на террориста и бомбометателя! Он очень милый, образованный и думающий мальчик, но не террорист.

— Послушайте, Клюкин! — сказал, загораясь, Костояров. — Вы дали слово, забыв, что вы офицер. А есть тут криминал или нет, давать заключение об этом едва  ли предоставлено вам право. Я считаю, что вы поступили крайне неосмотрительно и даже забыли присягу. Дело начало принимать нежелательный оборот.

— Иннокентий Андреевич! Прими во внимание, что Клюкин все сообщил тебе и мне, полагая, что мы поверим ему. Согласись, что он мог ничего нам не сказать, и тогда никто не знал бы о его разговоре с солдатом. Я думаю, нам следует забыть о всем сказанном — так будет для всех нас лучше.

Мои слова только подлили масла в огонь.

— Ты, Миша, не понимаешь, что говоришь! — возмущался Кенка. — Ведь своим доверием Клюкин делает нас соучастниками его, Клюкина, проступка, недостойного офицера, проступка, нарушающего присягу, которую он приносил.

Положение осложнялось, и я не знал, как из него выпутаться.

В это время, к счастью, появился адъютант командира батальона прапорщик Тараканов, известный приверженностью к бутылке и остроумию, часто неудачному.

— Здравствуйте, господа! Коротаете времечко наше несуразное? Что это? Кофе? Фи! Одна сырость. Кеночка, прочти, дружочек, распоряженьице. Очень интересненькое и важненькое. Можешь читать вслух: всем офицерам сообщается.

Иннокентий, водрузив на положенное место свое пенсне, которое он в пылу спора положил на стол, медленно и внятно зачитал распоряжение командира батальона. В нем говорилось о прискорбных случаях братания, о том, что оно возникло стихийно, без злой воли со стороны солдат. Говорилось о том, что господа офицеры своевременно не сумели пресечь это позорное для русской армии явление. Командир полка приказал никого к ответственности не привлекать. Об остальном адъютанту батальона ставилось в обязанность сообщить командирам сотен устно. Я вздохнул с облегчением. Сложное положение с сообщением Клюкина неожиданно и благоприятно разрешилось. Даже Костояров подобрел.

— Ну а что еще, Таракан, скажешь? — спросил он.

— Завтра, господа, в шесть утра наша артиллерия произведет налет на расположение противника, особенно в тех пунктах, где солдатики переговаривались с бошами.  Затем днем будет произведено еще три-четыре налетика. Кроме того, «максимчики» постреляют. Вот и не будет охоты у солдатиков из окопчиков вылезать. И все само собой прекратится. Таково решение высшего начальства, по-моему, очень неплохое. Кеночка! У тебя и рюмочки не найдется чего-нибудь, кроме этого немецкого напитка? Как патриот, я его презираю.

— Сейчас, Таракан! И это все?

— По начальству все, а от меня еще кое-что. Братанием, братцы, занимались, как я понял, на всем фронте армии, а может быть и все армии. Так что унывать нам нечего. Но все это неофициально и между нами. Так как же, Кеночка?

— Подожди, Таракан, поищу сам: не хочу звать Абдулина.

Костояров пошел в землянку.

— Что это у вас, братцы, личики были скорбные, когда я приехал? О братании сокрушались? Чепуха! — Бравый адъютант махнул рукой. — Было и нет. А еще, братцы вы мои, наша дивизия сменяется сибиряками и становится в корпусной резерв на две недельки. Вот и отдохнем. Браво, Кеночка, я всегда любил тебя, мой котеночек ласковый, — болтал Тараканов, принимая из рук Кенки начатую, но почти полную бутылку хереса. Таракан выпил вино и отбыл в другие сотни. Я сказал Иннокентию о смене нас на две недели сибиряками. Он обрадовался.

— Вот здорово! Сходим на охоту.

— Что ты! Какая охота в мае?

— А черт! Забыл. Ну тогда рыбу половим. С Габаем уговоримся. Клюкин! Извините меня! Я тут погорячился и, поверьте, страшно рад, что все так хорошо кончилось. Давайте, друзья, разопьем остатки от Таракана. Э! Да он, подлец, все высосал, и когда только успел! Ну ничего! Обойдемся и так. Вашу руку, Клюкин! А впредь все-таки будьте более серьезны и... не так откровенны.

Они пожали друг другу руки.

Вскоре я уехал. Командиру батальона доложил все подробно, умолчав, конечно, о разговоре Клюкина с оставшимся неизвестным солдатом.

А наутро, как мы узнали потом, произошло следующее. Только успела наша артиллерия сделать залп по  окопам противника, как немецкая артиллерия яростно обрушилась на наши окопы и батареи, как будто русское и немецкое командование сговорилось. Каждый налет нашей артиллерии вызывал ответный немецкой. Были убитые и раненые, в том числе и прапорщик Клюкин, которому небольшой осколок снаряда попал в правую ногу выше колена и слегка разрушил кость. Я ездил к нему в лазарет. Габай Ашурбек сказал, что Клюкину придется месяца четыре поболеть, но хромать он не будет.

Я спросил Клюкина, когда остался с ним наедине:

— Сеня! Скажите по правде, ведь мы приятели, вы террорист?

Клюкин, несмотря на мучившую его боль, расхохотался.

— Нет, Миша! Я не террорист. В этом вы можете быть твердо уверены. Наоборот, я считаю, что индивидуальный террор пользы не приносит и цареубийства своей цели не достигают. Нужны другие способы борьбы за то, чтобы людям лучше жилось. А в первую очередь — просвещение.

Я не все понял, что он сказал, но то, что он за просвещение народа, это я и сам приветствовал и успокоился за будущее Клюкина: все-таки он был милый и умный мальчик.

* * *

Произошло знаменательное событие: шестнадцать прапорщиков произведены в подпоручики, в том числе Нарциссов, Речников, Волков, Шагимарданов, Стышнев и я. Нас собрали к командиру полка. Генерал произнес прочувствованную патриотическую речь о Родине, народе, царе — отце народа, о выпавших на Россию тяжких испытаниях, о доблестных солдатах и офицерах. Он тепло, по-отечески поздравил нас и пожелал всяческих успехов.

Потом поздравлял своих офицеров Белавин, поздравляли командиры сотен, приятели, и мы поздравляли друг друга. Все поздравления, конечно, были всухую, так как вино, а тем более водка разрешались лишь в большие праздники и в так называемые «царские» дни — тезоименитства их величеств.

Новые подпоручики немедленно нацепили заранее  припасенные погоны и чувствовали себя теперь под сиянием четырех звезд — по две на каждом плече — не менее гордо, как если бы им присвоили чин генерала. Но первые часы после производства миновали, и опять все вошло в свою привычную колею: позиция и преферанс или занятия, преферанс и «очко».

Вскоре произошло еще одно событие, которое было приятно офицерам военного времени, но почему-то заставило взгрустнуть старых кадровых офицеров-пограничников: приказом главкозапа в пограничных полках отменялся строй «пеший по-конному» и вводился обычный пехотный. Мы были рады, ибо хотя и овладели в известной степени кавалерийским пешим строем, но все-таки при сложных перестроениях часто не могли избежать путаницы. Теперь же все упрощалось. Правда, приходилось переучивать рядовых и особенно вахмистров, но это было уже второстепенным делом, и с ним справились быстро и довольно успешно по той причине, что пехотный строй значительно проще «пешего по-конному». Одновременно были введены звания «фельдфебель» и «унтер-офицер» вместо «вахмистр старший», «вахмистр» и «вахмистр младший».

После того как командиры сотен доложили по команде об овладении пехотным строем, был парад, на котором мы удачно маршировали по-новому.

Перед парадом ротмистр Наумов обучал всех молодых офицеров салютованию шашкой и движению «с обнаженным холодным оружием» в строю. Не обошлось и без неприятных минут: некоторым офицерам приемы шашкой не давались. Это заметил на параде командир полка, собрал неудачников и сам показал отличную работу шашкой.

— Вы — молодые люди, а машете шашкой, как кухарка ухватом. Потрудитесь изучить положенные приемы. Ротмистр Наумов! Подайте команды, я еще раз посмотрю!

И вот в присутствии всего полка девять неудачников снова махали шашками, как ухватом. Генерал был недоволен и пенял командирам сотен, к которым принадлежали виновные, о малом внимании к молодым офицерам. Но вот кончился парад, красные и потные, семь прапорщиков и два вновь испеченных подпоручика вернулись в строй.

В этот день в собрании был торжественный обед, играл оркестр и пел хор песенников. Между прочим, оркестр сыграл вальс К. П. Каринского «Думы над Неманом». К сожалению, исполнение его не могло идти ни в какое сравнение с виртуозной техникой самого Константина Павловича. Получился обычный средний вальсик с наивной сентиментальностью. Такой же серой была и песенка, спетая хором. Пусть простит меня Константин Павлович, но, по-моему, композитор из него не получился, о чем я очень жалел, так как в моей памяти были еще свежи вдохновенно исполненные им на баяне пьесы Чайковского и других корифеев музыки. Даже обидно за Константина Павловича, что он сам не понял своей слабости как композитора. Между тем его вальсы и песенки были изданы в Киеве. Это, видимо, и была та работа, из-за которой он забросил занятия в сотне и пошел на нестроевую. И напрасно!

Будни полковой разведки

Теплым майским утром полковой адъютант штабс-ротмистр Булгаков и я шли вдоль деревенской улицы, обсуждая преимущества стоянки в корпусном резерве. Когда мы поравнялись с большой хатой под камышовой крышей, Булгаков сделал приглашающий жест, и мы направились к крыльцу хаты. Наличники ее окон и кружевная резьба крыльца синели свежей краской. Перед хатой теснился десяток старых тенистых лип, в их тени были видны стол и две скамейки по сторонам. Вдоль всей хаты, на невысокой гряде, цветы густо поднимали свои золотые, синие и белые головки.

Когда мы вошли в сени, с низенькой скамейки у стены вскочил и вытянулся бравый солдат, по росту и выправке правофланговый гвардейского полка. Это был вестовой командира полка Курдюмов. Штабс-ротмистр небрежно махнул рукой в сторону солдата: «Вольно, братец!» — и деликатно постучал костяшками согнутых пальцев по двери, а затем слегка приоткрыл ее и спросил:

— Разрешите войти, ваше превосходительство?

Неторопливая, мощная октава благодушно ответила:

— Входите, штабс-ротмистр.

Сдерживая волнение, я вслед за Булгаковым вошел в квартиру командира полка.

Генерал отложил в сторону газету, снял очки и грузно поднялся с широкого деревянного дивана. Я выступил вперед и, щелкнув шпорами, бодро произнес положенную формулу представления.

— Здравствуйте, подпоручик! — Ко мне протянулась  широкая, поросшая рыжими волосами и сплошь покрытая веснушками рука командира полка.

— Здравия желаю, ваше превосходительство!

Сделав еще шаг вперед и почтительно глядя на окладистую рыжую бороду лопатой, за которую молодые офицеры прозвали командира полка Александром Третьим, я пожал мягкую, теплую руку.

Генерал снова сел на диван, заскрипевший под его тяжестью, и показал нам глазами на табуретки:

— Садитесь, господа!

С минуту длилось молчание. Генерал разглаживал правой рукой газету и задумчиво глядел в открытое окно на огород, где резвились и щебетали неугомонные воробьи, а я рассматривал его мощную фигуру в кителе с двумя академическими значками на груди.

— Вы, конечно, знаете, подпоручик, — медленно проговорил, нарушая молчание, генерал, — что на прошлой неделе в ночной разведке погиб наш герой поручик Гусаков Иван Андреевич? Я решил назначить вас вместо поручика Гусакова помощником начальника команды пеших разведчиков. Надеюсь, вы довольны?!

Должен сознаться, я был застигнут врасплох и не сразу смог собраться с мыслями. Я — помощник начальника команды пеших разведчиков? Правда, мне неоднократно приходилось ходить от своей роты в разведку. Были и кое-какие результаты. Но ничего серьезного, что давало бы мне право считать себя способным разведчиком, я ни разу не достиг. Особенно меня смутило то, что мне предстояло заменить такого опытного, хладнокровного, находчивого в самых исключительных обстоятельствах разведчика, каким был покойный Иван Андреевич. «Нет! Это мне не по силам, только осрамлюсь понапрасну», — думал я, и ряд других мыслей и опасений пронесся в моем воображении. Легкий, но чувствительный толчок локтем штабс-ротмистра Булгакова вернул меня к действительности.

— Так точно, ваше превосходительство! Весьма доволен, — пролепетал я, удивляясь в то же время: как это, вместо того чтобы возражать, немедленно согласился.

Генерал помолчал, как бы ожидая от меня еще чего-то. Я тоже молчал, собираясь с мыслями и посматривая на него и полкового адъютанта, взгляд которого, как  мне показалось, был слегка укоризненный. Командир полка шумно вздохнул.

— Вот и отлично, — сказал он, — поздравляю вас, подпоручик, — я вскочил, — в новой должности. Надеюсь, что честь нашего славного пограничного полка и память Гусакова Ивана Андреевича вы не посрамите. Можете сегодня же приступить к исполнению обязанностей.

С вспотевшей головой, не помня, что еще отвечал генералу, наступив Булгакову на шпоры и забыв извиниться, я вышел из хаты. Тихая деревенская улица, заросшая травой, была залита веселым солнечным светом. Сильно и приятно пахло травами, полевыми цветами и огородными растениями.

Штабс-ротмистр, вышедший раньше меня, остановился. Его красивое лицо улыбалось, и он добродушно крутил свой пышный, холеный ус.

— Наденьте фуражку, подпоручик, — сказал он, — и успокойтесь: самое страшное миновало. Пройдите теперь к Муромцеву. Знаете, где его найти? В конце деревни за штабом полка, по правой стороне, шагах этак в пятидесяти, за хатами увидите огромное развесистое дерево, если не ошибаюсь, дуб. Недалеко от дуба сарай, в котором и живет Муромцев. Поговорите с ним, а потом — с богом, и за дело, — закончил штабс-ротмистр, крепко пожимая мне руку у входа в штаб полка.

Муромцев, с точки зрения моих двадцати одного года, был почти пожилой человек: ему было за тридцать. Я знал о нем только то, что знали все офицеры полка. Сын генерала, окончил пажеский корпус, служил в гвардейской кавалерии, однако в офицерской жизни не нашел удовлетворения и, выйдя в запас, поступил в университет. Отлично окончив филологический факультет, он был оставлен при университете. После нескольких лет работы получил ученую степень. Перед ним развертывалась будущность ученого. Но внезапно он увлекся замужней женщиной и забыл все, в том числе и университет. Влюбленные уехали за границу и провели там два с лишним года, побывав на всех курортах и во всех первоклассных гостиницах Европы. Но на смену бурной страсти пришли отрезвление и его неизбежный спутник — охлаждение. Раскаявшаяся жена вернулась к мужу и детям, бывший ученый хандрил, переживая утрату своих иллюзий. Началась война. Как офицер запаса Муромцев был призван и по собственному желанию получил назначение в пехоту, в действующую армию. В боях был два раза ранен, из них один раз тяжело, отличился и имел много наград.

* * *

Муромцев пользовался в полку репутацией прекрасного командира и заботливого хозяина. Строгий и требовательный, он был справедлив и внимателен к подчиненным, никогда не придирался к мелочам, но в то же время отличался непреклонностью в точном исполнении службы. Муромцев талантливо оценивал местность и отлично использовал ее возможности. Он всегда умел найти благоприятные условия для успешной разведки там, где другие приходили в отчаяние. Блестящие результаты разведывательных поисков его команды создали ей высокую репутацию в корпусе и дивизии. Но сам начальник команды редко выходил за свои проволочные заграждения. На стороне противника обычно работали его помощник и взводные командиры. Это не значит, что Муромцев не отличался отвагой. Просто он был организатор, руководитель, исполнительские же обязанности его не привлекали.

Восстанавливая в памяти все, что мне было известно о Муромцеве и его команде, я незаметно дошел до окраины деревни. Еще издали увидел действительно огромное дерево с широкой развесистой кроной; а когда подошел ближе, то нашел и сарай, служивший Муромцеву квартирой.

В раскрытую половину ворот сарая виднелся покрытый клетчатой скатертью стол. На столе кипел маленький ярко начищенный самовар, стояли тарелки с сыром и хлебом и кринка молока. А за столом в тени сидел сам Муромцев без френча, в рубахе с расстегнутым воротом, обнажавшим его полную шею.

Штабс-ротмистр не стал слушать моего официального представления.

— Давайте без церемоний, — сказал он приятным глуховатым баритоном, — а то и мне придется одеваться. — Улыбка осветила его выразительное лицо с слегка вздернутым носом и небольшими темно-рыжими усиками. — Присаживайтесь. Рекомендую снять гимнастерку — сегодня с утра жарко. Соединим приятное с полезным: будем завтракать и знакомиться.

Я пытался было сказать, что уже завтракал, но Муромцев перебил меня:

— Бросьте, бросьте, Михаил Никанорович! По себе знаю: в ваши годы можно с аппетитом и три раза позавтракать.

Отметив про себя, что штабс-ротмистр знал мое имя и отчество, я прекратил возражения, сел за стол и осмотрелся. Нужно сказать, что Николай Петрович — так звали штабс-ротмистра — устроился недурно. В сарае прохладно, просторно, полутемно, совсем нет мух, земляной пол чисто подметен и усыпан уже начавшей вянуть травой и многочисленными ромашками. Вянущая трава и цветы наполняли сарай своеобразным, ни с чем не сравнимым ароматом, родным, близким и, вероятно поэтому, слегка грустным. Справа стояла походная кровать, у стены стол, сколоченный солдатскими руками, на столе — карта, книги, уставы, а также изящное зеркало, несколько флаконов и какие-то щеточки.

— Не правда ли, вы были удивлены и вашим сегодняшним вызовом к генералу и результатами этого посещения, — продолжал Муромцев начатый разговор. — Каюсь! Все было подготовлено не без моего участия.

Тем, что сам начальник команды пеших разведчиков штабс-ротмистр Муромцев желал иметь меня своим помощником, я был удивлен не меньше, чем самим назначением. Следовательно, выбор командира полка был подсказан Муромцевым самому генералу или же штабс-ротмистру Булгакову, принадлежавшему к числу немногих друзей Муромцева. По всей вероятности, эти мысли отразились на моем лице — Муромцев, бросив на меня свойственный ему быстрый и острый, как бы хватающий взгляд, положил мне руку на плечо и дружески-участливо спросил:

— Может быть, вы, Михаил Никанорович, что-нибудь имеете против назначения, так неожиданно свалившегося на вашу голову? Скажите откровенно — все это можно еще изменить.

Всего больше я боялся, как бы Николай Петрович не заподозрил меня в том, что я попросту испугался  опасной должности, тем более что на самом деле особой боязни я не чувствовал, может быть, потому, что не был пока с нею достаточно хорошо знаком. Я сделал неопределенный жест, который при желании можно было истолковать и так и этак.

— Видите ли, — продолжал Муромцев, откинувшись на спинку деревенского стула, — я уже месяца два слежу за вашей работой. Иван Андреевич должен был пойти на десятую роту, так как выяснилось, что подпоручик Пахомов не вернется в полк — ногу ему все-таки пришлось ампутировать. Жаль, не дождался Иван Андреевич назначения: он давно ведь был первым кандидатом в полку, да все сам отказывался. В последнее же время здоровье стало ему изменять, он и согласился. И вот такое несчастье! — Муромцев вздохнул и продолжал: — Я интересовался вами и рядом других офицеров. Вы наиболее приглянулись мне. Штабс-ротмистр Булгаков, когда встал вопрос о кандидате на место Ивана Андреевича, доложил генералу о моем выборе.

— Господин ротмистр, а не ошиблись ли вы?

— Почему?

— Я что-то не замечаю у себя способностей разведчика. А браться за такое ответственное дело, не имея необходимых качеств, по-моему, нельзя: и сам осрамишься и других подведешь.

— Нет, Михаил Никанорович! Это еще не причина для ваших сомнений. Качества разведчика у вас, несомненно, есть. За это я могу поручиться. Ведь я наблюдал за вашей работой. И интересовался я, конечно, не тем, как в вашей роте хорошо котелки чистят. А способности разведчика в большинстве случаев дело наживное. Главное — это интерес к работе разведчика. Если быть вполне откровенным, Михаил Никанорович, именно этот ваш интерес и привлекает меня. Результаты вы имели обещающие. Одним словом, я твердо уверен в безошибочности моего выбора.

Что я мог возразить Николаю Петровичу? Сказать ему, что весь мой интерес к разведке был следствием скуки, результатом общего вынужденного безделья окопной войны, стремлением потратить куда-нибудь избыток своей не находящей применения энергии? Карты меня мало привлекали, я не чувствовал, как многие мои товарищи, священного трепета, когда держал их в  своих руках. Развлечения в окрестных местечках и городках, до которых так охочи были многие скучающие офицеры, не совпадали с моими понятиями об элементарной этике. Чтение в конце концов тоже начало приедаться. Невольно вставал вопрос, куда себя девать? Оставалось одно — разведка: интересно, романтика, можно испытать, на что ты способен. Но не мог же я во всем этом сознаться Николаю Петровичу?

Высокий худой солдат с пшеничными русскими усами на длинноносом продолговатом лице внес большую сковороду с ворчащей и брызгающей яичницей. Аромат увядающей травы и цветов быстро вытеснился земным запахом аппетитного блюда.

— Ну вот и гвоздь нашего завтрака, — довольно проговорил Муромцев, наполняя яичницей тарелку и ставя ее передо мной. — Воздадим должное если не искусству, то стараниям Понедельникова, — кивнул он на солдата, принесшего яичницу и уже выходившего из сарая. — Обратите на него внимание: молчалив, аккуратен, как хорошая хозяйка. Для меня же он не только солдат, нижний чин, а верный и преданный друг: в бою под Крево вытащил меня из сущего ада, ему я обязан своей жизнью. А после этого снова пошел на поле боя, вынес еще шесть раненых и, наконец, сам был тяжело ранен в правую ногу выше колена и в плечо с переломом ключицы. Однако сумел перевязать себя и добраться до фельдшера. Понедельников — Георгиевский кавалер, но к строю уже непригоден. Могу вас уверить, что в самую гущу боя он шел не ради подвига, а потому что «жалел солдат», как он это объясняет. Это чудесное свойство русской души, — с большой серьезностью закончил Николай Петрович.

Проведя с Муромцевым больше часа в живой, непринужденной беседе, я почерпнул очень много. Во-первых, я убедился, что правы были офицеры, отзывавшиеся о Муромцеве как об очень умном, знающем и высокообразованном человеке. Кратко, ясно и остроумно очертил он мне мои будущие обязанности и работу разведчиков в целом. Я понял, что разведка — это далеко не те примитивные действия, которые и я неоднократно организовывал и проводил, а нечто высшее, что разведка — это искусство, требующее любви к нему и, если можно так выразиться, вдохновения, а главное — непрерывной, напряженной, продуманной и тщательно организованной работы.

— Многие думают, что успехи нашей команды — это счастье Муромцева, — раздумчиво говорил Николай Петрович. — Это далеко не так. Возьмите для примера дело на Ведьме, притоке Щары. Во всем корпусе не было пленных уже с месяц, а мы взяли унтер-офицера и солдата. Говорят, везет Муромцеву. Не спорю — и удача есть. Но работали мы над этим делом не покладая рук. Иван Андреевич и Анисимов, командир первого взвода, три ночи и три дня — это при теперешней-то жаре! — пролежали под проволоками немцев. А сколько вариантов мы разобрали! Сколько тренировок провели! Оба берега Ведьмы прямо-таки руками обшарили. Команда работала каждую ночь. Нет! Удача удачей, а работа остается работой. Или другой пример. Разве легкое дело подобрать людей и подготовить их? — задушевно продолжал штабс-ротмистр. — Ведь вы сами знаете, что каждый человек имеет собственные, присущие только ему черты характера. Один горяч и быстр, другой спокоен и медлителен. У одного прекрасное зрение, но медвежья поступь, другой ходит неслышно, как кошка, но излишне осторожен. Всех надо изучить, правильно использовать их качества, сгладить недостатки и сделать действительными разведчиками. Вы посмотрите команду теперь: молодец к молодцу, отборные люди. Большинство из них не просто солдаты и унтер-офицеры, а мастера своего дела, виртуозы. Да сами узнаете и согласитесь со мной. А ведь для того чтобы они стали такими, покойный Иван Андреевич, Федоров — фельдфебель, все взводные командиры и отделенные работали и работают над ними, можно сказать, денно и нощно, умело и терпеливо.

Слушая Муромцева, рассказывающего о своих разведчиках, я думал: «Не только ваш помощник, фельдфебель и унтер-офицеры много сил и умения вложили в подготовку команды, но, как видно, и вы сами, господин ротмистр». Особенная черта Николая Петровича бросилась мне в глаза: чувствовалось, что он любит своих разведчиков, говорит он о них, как правило, тепло и мягко.

Кончился затянувшийся завтрак. Провожая меня, Муромцев вышел на улицу и, прощаясь, сказал как бы между прочим:

— Вы, быть может, сегодня и переберетесь?

Я взглянул на него с некоторым удивлением: куда переберусь? Я еще не успел и подумать о новой квартире, а батальон-то наш стоял в другой деревне, верстах в четырех от штаба полка.

— Я присмотрел вам сарай не хуже моего и почти рядом со мной, — продолжал Николай Петрович, — да вот он! Зайдем посмотрим.

Сарай действительно оказался отличный. В нем стояли два стола солдатской работы, пол был посыпан свежим песком, по которому набросана трава с полевыми цветами. Сознаюсь: я был тронут.

Я шел к себе в батальон, раздумывая о происшествиях дня и всего больше о Муромцеве: мне очень пришелся по сердцу мой новый начальник, работать с ним, казалось мне, будет легко.

Со следующего дня я включился во все занятия команды, стал присматриваться ко всему для меня новому. В сотне я сам постоянно занимался с солдатами. Большей частью это было изучение оружия и приемов пользования им, действия штыком, перебежки, строевая подготовка и внутренняя служба. Стреляли мы редко и всегда на коротких стрельбищах. Много занятий проводилось в составе взвода и отделения. Главной фигурой в обучении был унтер-офицер. Многие из них в своем масштабе были неплохими методистами, занятия проводили уверенно, интересно и поучительно. Мы, молодые офицеры, окончившие трех-четырехмесячный курс в военном училище или школе прапорщиков, особенно если раньше не служили в армии, были в сравнении с ними младенцами и учились у них искусству обучать. Я полагал, что в команде разведчиков содержание занятий будет похоже на то, к чему привык в сотне, и ошибся. Здесь обучение в составе взвода почти не проводилось, а упор делался на тщательную выучку отдельного солдата и небольшой группы применительно к тем задачам, которые предстояло решать команде разведчиков.

Здесь впервые я увидел настоящую маскировку: местность была очень удачно замаскирована, естественно выглядели пни, кучи коряг, скрываясь за которыми, вел наблюдение разведчик. Иногда солдат по ходу занятий и сам превращался в куст. Несколько раз я был  немало смущен, наталкиваясь или наступая на замаскировавшихся разведчиков.

Отдельные солдаты и группы тренировались в передвижении в рост, на четвереньках и ползком, добиваясь полной беззвучности движения. А двигаться приходилось по полю, болотцу, опушке леса, кустарнику. Некоторые разведчики действительно достигли в этом деле большого искусства и бесшумно скользили, как змеи. Я ничего не слышал, когда умелый солдат шел гибким шагом или полз. Он скрывался в кустарнике, и ни одна ветка не шелохнулась за ним.

Особое внимание уделялось умению проникать сквозь проволочные заграждения. Обычно проволочные поля немцев были глубиной в тридцать и более кольев, конечно на ответственных участках. По имевшимся сведениям, немцы, опасаясь нашего прорыва, построили под Барановичами проволочные поля глубиной в сто с лишним кольев. Во всяком случае, проволочные заграждения были нашими злейшими врагами, преодоление их представляло собой трудное дело, требовавшее умения, хладнокровия и времени. Задача тренировок состояла в том, чтобы преодолеть проволочные заграждения заданной глубины в наименьшее время независимо от числа разрезов. По сделанному проходу группа разведчиков должна была быстро пройти или проползти вперед и возвратиться с пленным.

Упражнения в захвате пленного также привлекли мое внимание. Эту задачу обычно выполняли три разведчика: двое обходили с флангов пункт, где располагался неприятельский наблюдательный пост, а третий подкрадывался к нему с тыла. Фланговые разведчики прикрывали захватывающего и преграждали наблюдателю путь к бегству, если захват сразу не удавался. По знаку командира отделения разведчики бесшумно продвигались вперед, и через несколько минут один из них, прыгнув как кошка на чучело, схватывал его за горло и опрокидывал на землю. Фланговые разведчики немедленно приходили на помощь: чучело мгновенно оказывалось с забитым кляпом ртом и связанными руками. После изучения нескольких других вариантов проводилось нечто вроде зачетного занятия, в котором неприятельского наблюдателя изображал один из солдат, правда с небольшой охотой.

Большое впечатление произвели на меня быстрота, четкость и решительность действий разведчиков, а также сила и стремительность, с которыми они, возвращаясь с поиска, вели упиравшегося пленного. Подобные занятия проводились сперва днем, а после того как разведчики осваивались со своими обязанностями, тренировки шли ночью, что, кстати сказать, я видел впервые.

Метод обучения был для меня новым и очень интересным. Так, например, занятие по захвату пленного разбивалось на три части. Сперва изучались движение к месту расположения неприятельского поста и способы прикрытия движения. В эту часть занятия входили все виды передвижения: преодоление проволок, прикрытие огнем, занятие исходного положения для захвата пленного. Затем изучался самый захват неприятельского наблюдателя. Когда разведчики в достаточной степени овладевали всем этим, отрабатывалось возвращение с пленным: проход проволочных заграждений, прикрытие отхода, движение к своему расположению, вынос раненых.

Каждая часть занятия разучивалась отдельно, а затем все занятие несколько раз выполнялось целиком. Нужно сказать, что на тренировку и подробное усвоение изучаемого времени не жалели, не торопились, работали основательно и осмысленно. В результате все исполнители не только отлично знали свои задачи, но и уверенно выполняли их. Разведчикам, подготовленным таким методом, конечно, были не страшны любые случайности. Командиры отделений, на мой взгляд, хорошо владели своим делом, занятия вели толково, не горячась, без ругани, терпеливо повторяя упражнение, особенно с теми, кому оно не совсем удавалось.

Прошло несколько дней моего пребывания в команде. Я познакомился с содержанием и методикой подготовки, бытом и задачами разведчиков. Штабс-ротмистр Муромцев пригласил меня к себе.

— Вам, конечно, известно, — начал он, — расположение противника на участке, который наш полк занимал перед выходом в корпусной резерв. Насколько я помню, ваша рота стояла против Большого Обзира. Скажите, вы ясно представляете себе, ну, скажем, систему огня противника, пункты расположения его наблюдателей в первой траншее?

Я должен был признаться, что эти вопросы для меня не совсем ясны. Тогда Муромцев достал из своего чемодана большую папку и вынул оттуда карту:

— Вот посмотрите, как выглядит противник с нашей точки зрения.

Это была такая же карта, какими пользовались все офицеры полка, и я в том числе. Но какая огромная разница между моей картой, не имеющей никаких знаков, кроме участков окопов противника да нескольких ориентиров, и картой Муромцева, представляющей тщательную разработку большого материала. Чем дольше я ее рассматривал, тем больше вырастало мое уважение к составителям карты. Позиции противника, его система огня, охранение, расположение крупных подразделений, блиндажи солдат, артиллерийские наблюдательные пункты, местные предметы до колодцев включительно — все было нанесено на карту, все ясно предстало перед моими глазами. Карта жила, и противник выглядел на ней не туманно, как на моей карте, а был понятен и прост. Я видел на карте немцев в их деятельности и понимал, что может грозить нам с их стороны.

Муромцев улыбался, наблюдая за мной.

— А теперь взгляните на это, — и он развернул большой лист плотной бумаги — план в масштабе двухсот шагов в дюйме, снятый с только что рассмотренной мной карты. В дополнение к данным, уже имевшимся на карте, на плане были многочисленные ложбинки, окопчики и прочие подробности местности, так необходимые разведчикам.

— Не думайте, что это только моя работа, — сказал Николай Петрович. — Правда, вся команда затратила немало труда на сбор материала, но это не все. Наличием этой действительно отличной схемы мы обязаны работе штабс-ротмистра Булгакова, его энергии, уму и знаниям. Не удивляйтесь! Наш полковой адъютант не только умеет покручивать свои красивые усы. Это исключительно дельный, талантливый и работоспособный офицер, к тому же скромный и неспособный кичиться своей работой. Я хочу обратить ваше внимание на некоторые детали схемы, интересные главным образом с точки зрения нашей специальности. Начнем с подступов к противнику. Вот проходы в наших проволочных  заграждениях. Видите, некоторые из них имеют красные черточки? Эти проходы обнаружены немцами и пристреляны. Поэтому мы не пользуемся ими. Вот проходы в наших проволоках, отмеченные зелеными штрихами: они закрыты сверху, в них можно проходить только ползком. В пространстве между нашими проволоками и проволоками немцев вы видите ряд кружков и крестиков желтого цвета. Это подготовленные и естественные укрытия, где можно переждать огонь противника. Кружок обозначает, кроме того, удобный наблюдательный пункт. Теперь смотрите на проволоки противника. Проходы в них обозначены тоже красными черточками, так как немцы хорошо прикрывают их пулеметным огнем. А вот эти стрелки в окопах обозначают действующие пулеметы, пунктирные же стрелки, идущие от них, — примерные сектора обстрела. Обратите внимание: некоторые районы между нашими и немецкими окопами заштрихованы. Здесь обычно наблюдался наиболее сильный перекрестный пулеметный огонь и заградительный огонь минометов.

Шаг за шагом Муромцев последовательно, со свойственной ему неторопливостью и методичностью раскрыл всю изображенную на карте организацию немецкой обороны, и она отчетливо отразилась в моем сознании.

— Когда наш полк займет свои позиции, мы сумеем многое из того, что занесено на карту, проверить, — говорил штабс-ротмистр.

— А разве за это время ничто не изменится? — спросил я.

— Едва ли. Проверять, конечно, будем. Но все же серьезных изменений я не ожидаю, так как немцы большие любители сохранять установившуюся систему. Мы убедились, и не раз, что организация обороны, вплоть до наблюдательных постов и путей движения патрулей, у них устанавливается раз и навсегда и соблюдается пунктуально. Достаточно сказать, что места, где мы захватывали часовых и наблюдателей, немцы оставили без изменения, разве что усилили кое-где проволоки да дистанционных огней добавили. То же осталось и в отношении маршрутов патрулей. В общем, немцы трудно перестраиваются и предпочитают оставаться на существующей организации.

Десять дней провел я в команде, наблюдая занятия и изучая различные приемы и сноровки, которыми так славились разведчики Муромцева. Сам Николай Петрович почти незаметно, в порядке обычных, как бы ни к чему не обязывающих бесед не только ввел меня в курс всех задач, выполняемых разведчиками, показал размах их работы, но и посвятил во все тонкости этого сложного и ответственного дела. Мне оставалось лишь запоминать, изучать и раздумывать над массой новых впечатлений. Вместе с тем и ответственность за выполняемую работу, опасности, возникающие во всех случаях боевых действий разведчиков, — все это стало значительно ясней для меня, чем было раньше.

Как-то в одной из бесед Муромцев сказал:

— Я думаю, вы на своей практике убедились, что далеко не каждый человек может быть разведчиком, хотя бы он был бесстрашен, ловок, силен, имел хорошо развитый слух и отличное зрение. В начале работы в разведке мне казалось, что так называемые «лихие ребята» наиболее подходят для разведки. Вскоре мне, однако, пришлось отказаться от этого мнения, так как я дорого поплатился за него потерей нескольких прекрасных людей. С той поры я очень недоверчиво отношусь к «лихим ребятам». Человек, стремящийся получить награду и ради этого готовый идти на самые рискованные дела, любитель сильных ощущений, теперь не находит места в нашей команде. Такие люди по своему характеру неспособны к длительной и скучной работе по овладению техническим мастерством. Они склонны к шумным предприятиям, эффектам, к позам. Ну а с такими качествами разведчиком быть нельзя.

— Позвольте, Николай Петрович, — не согласился я, — но ведь бесстрашие, дерзость, риск, бесшабашная удаль — все эти качества необходимы разведчику. Возьмите хотя бы исторические примеры: Сеславин, Фигнер, Давыдов в Отечественной войне двенадцатого года, матрос Кошка в Севастопольскую оборону, действия наших пластунов-кавказцев. Везде дерзость, риск, исключительное бесстрашие. Какой же смысл людей, отмеченных такими дарами природы, заменять тихими, скромными работягами? На одной технике выполнения приемов далеко не уедешь. Способность дерзать, все  ставить на карту — это лучшие стороны человеческого духа.

Муромцев, слушая мою горячую речь, спокойно курил, неторопливо прихлебывая свой любимый напиток — крепкий ароматный чай, и рассматривал то массивный серебряный подстаканник замысловатой работы, то, поднимая подстаканник к глазам, — цвет самого чая, но оставался серьезен.

— Видите ли, — дав мне закончить, все так же не торопясь продолжал он, — не всякий риск хорош и оправдан. Я не отрицаю допустимость риска, но бесшабашная удаль, как вы определили некоторые качества, необходимые разведчику, в большинстве случаев простое безрассудство. Разведчику нужно иметь горячее сердце, в этом я полностью согласен с вами, но наряду с горячим сердцем ему нужна холодная голова. Тогда и горячее сердце дольше будет биться в отважной груди. Кроме того, способность все ставить на карту — пользуюсь вашим выражением, Михаил Никанорович, — совсем не имеет ценности в моих глазах. Вы извините меня и не обижайтесь, но в ваших словах звучит открытая вера в предопределение, какой-то фатализм с примесью философии драгунского капитана, так хорошо схваченной Лермонтовым в «Герое нашего времени» — «Натура дура, судьба индейка, а жизнь копейка». С моей точки зрения, это очень слабая философия, говорящая о ленивом, неразвитом уме. Да и жизнь не такая плохая вещь, чтобы нищенски оценивать ее копейкой. А в наших действиях наша собственная жизнь всегда связана с жизнями наших подчиненных, которые верят нам и в нас, надеются на нас. Можем ли мы эти жизни ставить на карту? Я думаю, что нет. Главное же, Михаил Никанорович, заключается в том, что условия войны теперь совсем не те, что были даже двадцать лет тому назад, не говоря уже о весьма отдаленной эпохе Отечественной войны двенадцатого года. И техника военная, орудия убийства чрезвычайно усовершенствовались. Я отдаю должное отваге, героизму и самопожертвованию перечисленных вами героев. Но ведь Фигнер имел дело с ружьем, стрелявшим на двести шагов, а отважный Кошка пробирался в окопы англичан, к тому же плохих солдат, не встречая никаких препятствий, кроме необходимости преодолевать пространство. Нам же приходится иметь дело со скорострельным автоматическим оружием, с минометным огнем. На нашем пути проволочные заграждения, ракеты, прожекторы, дистанционные огни. Все это техника. А против техники нельзя идти с одним бесстрашным сердцем, с сильными руками да с готовностью «положить свой живот за престол и отечество». Дни военной романтики безвозвратно миновали. Поэтому, дорогой мой Михаил Никанорович, чтобы победить технику, нужно ей противопоставить по крайней мере такую же технику. И чтобы бороться с техникой, простите за повторение, нужен подготовленный во всех отношениях техник.

Я слушал строго логичную речь Муромцева, соглашался с ним, и моя военная романтика, которой я был, нечего греха таить, напитан, тускнела в моих собственных глазах, лишаясь своего еще недавнего обаяния. Голая, пусть неприглядная, но верная действительность во весь рост вставала передо мной. А Николай Петрович продолжал все так же неторопливо и спокойно:

— Теперь, надеюсь, вам понятно, почему я людям, внешне блестящим, но неспособным к длительной упорной работе над собой, предпочитаю скромных тружеников, привыкших к повседневной работе, спокойных, хладнокровных, но, конечно, с высокими физическими и моральными качествами, необходимыми каждому настоящему солдату. Такие разведчики обычно дисциплинированны, работают осмысленно, не горячатся, выносливы и упорны. Никакие препятствия их не останавливают, они могут, если нужно, в болоте или грязи, в снегу часами лежать и свой долг всегда выполнят. Когда вы лучше познакомитесь с командой, вы найдете там в основном людей, принадлежащих к категории тружеников. Ну а «лихие ребята», как я уже сказал, для разведки подходят мало. Возьмите подпоручика Завертаева. Вот вам пример: бесстрашен, готов на любой риск, лишь бы было интересно, представлялся бы случай нервы пощекотать, помолодечествовать. Но упорно работать он неспособен и не хочет. Это, если можно так выразиться, человек праздников войны, не желающий признавать ее суровых будней. В ответственной разведке он потерял четырех замечательных людей, сам был легко ранен и контужен, много нашумел, но пользы делу принес, скромно говоря, очень мало. Пришлось  с ним расстаться. Теперь он в своей сфере: в команде конных разведчиков лихо летает на коне, вспоминая своих предков — казаков, бренчит шпорами, отрастил усы. Но так как его команда разведки не ведет, а используется только для ординарческой службы, то он для дела безвреден. Разведка — это постоянный, кропотливый и тяжелый труд.

Несколько таких бесед с Николаем Петровичем произвели значительное изменение в моих взглядах: я по-новому взглянул и на разведку, и на разведчиков. Убедился, что удача Муромцева в разведке в действительности есть результат большой и напряженной работы всей команды, высоких организаторских способностей самого Муромцева и отличных боевых качеств всех разведчиков, их изобретательности и инициативы. Однако это был совсем неоднородный материал: и охотники-сибиряки, и вятичи, и крестьяне разных губерний, и, наконец, рабочие и ремесленники, да и по возрасту люди разные. К моему удивлению, в команде почти не оказалось кадровых унтер-офицеров и солдат.

Во взводе, который подчинялся мне непосредственно, особенно внимательно я присматривался к разведчикам, обычно действовавшим с покойным Гусаковым.

Уже внешний вид Анисимова привлекал внимание: среднего роста, стройный и гибкий, он был светловолос, с черными бровями и синими спокойными, холодноватыми глазами. Небольшие усы темнели над твердым ртом с плотно сжатыми ярко-красными губами. Когда Анисимов улыбался, а это случалось нечасто, обнажались обычно скрытые ровные желтоватые зубы. Движения Анисимова были, как правило, неторопливы, мягки, эластичны и точны. Насколько я мог заметить, он никогда не делал ни одного лишнего движения. Его реакция, несмотря на кажущуюся медлительность, была поразительна. Всегда серьезный и внимательный, Анисимов больше слушал, чем говорил, не торопился отвечать независимо от значения вопроса и от того, кем он задан. Лишь после небольшой паузы следовал точный и краткий ответ. Команды и распоряжения Анисимов отдавал ровным, негромким голосом. Но было в нем что-то такое, что заставляло солдат и отделенных командиров выполнять его команды и распоряжения с возможной быстротой и усердием. Он был женат, но  о своей семейной жизни говорил неохотно. Сибиряк, по профессии охотник, Анисимов проучился, как он выразился, только «три зимы». Два Георгиевских креста и три медали были его наградами.

Друг и земляк Анисимова — Серых в противоположность первому был громоздкий, бородатый мужчина, с добрыми карими глазами, громадными руками и ногами. Казалось, он неловок, неповоротлив и медлителен. На самом же деле Иринарх Серых мог совершенно беззвучно пройти по любому грунту и по молодому ледку, как я убедился позже. Серых ползал, как ящерица, и ночью обладал способностью немедленно исчезать: отойдя на два-три шага, он как бы растворялся в пространстве. Серых любил поговорить, до смешного увлекался сказками и мог слушать их по нескольку часов подряд, неотрывно глядя на рассказчика своими доверчивыми глазами. Он был хороший гармонист, никогда не унывающий весельчак, запевала и первый плясун, несмотря на свою громоздкость и огромные ноги. Женатый человек и отец двоих детей, он трогательно рассказывал, как жил с семьей до войны. Имел такие же награды, как Анисимов.

Младший унтер-офицер Голенцов — высокий, худой, но могучий человек возрастом свыше тридцати лет. Его серые, колкие глаза всегда чуть насмешливо улыбались, а лицо, испещренное многочисленными складками кожи и морщинами, делало его старше действительного возраста. Он считался вторым по силе человеком в команде. Четкий, точный, исполнительный, Голенцов держался с большим достоинством. В нем чувствовалась огромная, непоколебимая уверенность в себе. До войны Голенцов работал слесарем на заводе Гоппера в Москве. Он дружил с Ниткой: профессиональная солидарность, видимо, имела в этом случае не последнее значение. Оба они считались холостяками.

Неразлучные друзья Грибов и Гусев были молодые, жизнерадостные мужики, хотя уже давно женатые и имевшие детей. Гусев при всяком удобном случае вспоминал свою жену Марфушу, которую, по всем признакам, горячо любил. По его рассказам, она была невиданная красавица, а кроме того, превосходная жена и хозяйка. Так же сильно он любил дочку Лидочку и «мальчонку». Любовь Гусева к жене, или, вернее, удовольствие, с каким он всегда рассказывал о ней, были бы только слушатели, служила причиной беззлобных шуток солдат, заставлявших его бесконечно рассказывать о своей жене.

Грибов, более сдержанный в выражении своих чувств к семье, тоже состоявшей из жены и двоих детей, говорил спокойно, равнодушно: «Чего им? Живут!»

Оба они были отличные плотники, колесники, выполняли нехитрые столярные работы. Работали всегда охотно и с удовольствием.

Нитка — Американец, как его звали про себя солдаты, выделялся своим смуглым, удивительно приятным и умным лицом. Хрипловатый голос нисколько не портил впечатления. Горячий, простодушный Нитка отличался франтоватостью, присущей квалифицированным рабочим. В прошлом рабочий-металлист, он эмигрировал в Америку, работал там машинистом, потом вернулся на родину, чтобы воевать с немцами. Он отличался таким же большим чувством собственного достоинства, как и Голенцов, не курил и никогда не «выражался». Наряду с Анисимовым и Голенцовым Нитка пользовался безусловным доверием команды.

Последние четверо разведчиков имели по Георгиевскому кресту и по две медали.

Все эти разведчики выделялись из общего числа, хотя и не были самыми большими героями. Ефрейтор Мокеев, человек лет тридцати, кавалер трех Георгиевских крестов и четырех медалей, слыл первым героем среди разведчиков. Он отличался спокойной, беззаветной храбростью, огромной физической силой и исключительной ловкостью и наряду с этим большой скромностью, переходившей в какую-то непонятную странность: он терпеть не мог быть начальником или старшим, хотя сам являлся примером дисциплинированности и исполнительности. Причины религиозного характера исключались: Мокеев, по профессии гравер-текстильщик, был хорошо грамотным человеком, видимо кое-что читавшим, что чувствовалось по его разговору. В силу своих особенностей Мокеев, несмотря на исключительные достоинства солдата и разведчика, оставался только ефрейтором: ценя его, штабс-ротмистр шел ему навстречу и не назначал начальником.

Среди ефрейторов и рядовых также было немало Георгиевских кавалеров, а Георгиевские медали носил весь без исключения состав команды.

И вот этих, несомненно отборных людей, действительных мастеров своего дела, мне предстояло возглавлять, командовать ими, быть для них начальником. Без авторитета я не представлял себе успеха в своей работе. А мое положение осложнялось тем, что я, молодой, не искушенный в тонкостях разведки офицер военного времени, пришел на смену такому опытному разведчику и общепризнанному герою, каким был покойный Иван Андреевич Гусаков.

Присматриваясь к разведчикам, я, конечно, заметил, что и они наблюдают за мной. Это стало мне ясно из такого случая. Как-то мы разговаривали с Голенцовым о Москве, о заводе, где он работал, о его родне. Вдруг Голенцов неожиданно задает мне вопрос:

— А вы, ваше благородие, из дворян будете?

Признаюсь, я несколько растерялся. Мы, офицеры военного времени, из чувства, несомненно, ложной стыдливости избегали говорить о своем происхождении, считая, что будем менее авторитетны в глазах солдат, если они узнают, что их начальники не только не дворяне, но большей частью мелкие служащие, народные учителя и даже просто крестьяне. И вот теперь мне предстояло быстро ответить хитрому разведчику на его каверзный вопрос, заданный им неспроста. Я решил сказать правду.

— Видишь ли, Голенцов, — не торопясь, начал я, скрывая свое замешательство и собираясь с мыслями, — я получил среднее образование, но дальше учиться не мог: средств не было у отца. Поэтому я работал конторщиком на одной большой ситцевой фабрике. А мой отец проработал рабочим-красильщиком двадцать шесть лет, надорвал на вредной работе здоровье и теперь работает на той же фабрике приказчиком. Сообрази сам, дворянин я или нет.

Отвечая, я смотрел на Голенцова, чтобы определить, какое впечатление произвело на него мое признание. Я ожидал прочесть в его вечно насмешливых глазах что-нибудь близкое к снисхождению, если не презрению: хорош офицер — из конторщиков, у которого отец  бывший рабочий! Однако во взгляде Голенцова ничего, похожего на насмешку я не нашел. Наоборот, сочувствие и даже как бы одобрение мелькнуло в них, а последовавшие за этим слова разведчика: «Ничего, вашеблагородие!» подтвердили, что я не ошибся. Странное чувство овладело мной. Я получил какое-то облегчение, чему-то радовался в душе, и стоявший передо мной Голенцов, насмешливых глаз которого я опасался, показался мне почти близким человеком.

Но все-таки как же завоевать авторитет среди разведчиков? Моя молодость и неопытность были плохими советчиками. На помощь пришел штабс-ротмистр Муромцев. Он при всяком удобном случае показывал разведчикам, что я достойный его помощник, что он считается со мной, в присутствии унтер-офицеров и солдат спрашивал мое мнение по тем или иным вопросам. Правда, эти вопросы всегда оказывались такими, что я легко мог на них ответить, и я подозревал, что Муромцев нарочно подбирал их. Заметив, что я приличный гимнаст, быстро бегаю и неплохо прыгаю, он стал устраивать небольшие состязания, давая мне возможность показать свои способности. Нередко я выходил победителем. Некоторым уважением со стороны солдат я стал пользоваться, к моему удивлению, за то, что хорошо играл в шашки и не раз побеждал первого игрока команды фельдфебеля Федорова, умного и интересного человека. Благодаря Николаю Петровичу разведчики постепенно привыкали к тому, что я могу решать задачи, требовавшие или знаний и быстрой сообразительности, или физических качеств выше среднего уровня, порой лучших, чем у многих из них. Я был признателен Муромцеву за его умное руководство и замечательное товарищество, но считал все свои достижения недостаточными для завоевания настоящего авторитета среди разведчиков. Своими сомнениями я поделился с Николаем Петровичем. Муромцев успокаивал меня, уверяя, что все это придет само собой в ходе работы. Никаких ухищрений не нужно, они даже вредны. Особенно не следует стремиться показать какое-то геройство. Он предлагал мне вспомнить, как часто солдаты, совершая действительные подвиги, даже не подозревают о своем геройстве, полагая, что выполнили самое обыкновенное дело.

— Я рекомендовал бы вам, — говорил Николай Петрович, — ни на что не делать особого нажима. Будьте с разведчиками ровны, справедливы, внимательны к ним. Не показывайте ни в чем своего превосходства, они сами об этом знают, делайте все просто, как делают они. Но в то же время ни от чего не отказывайтесь, хотя бы и самого трудного. И вы не заметите, как перестанете чувствовать себя в. команде получужим, что все еще проявляется у вас.

Эти простые и убедительные слова штабс-ротмистра совпадали с моими собственными взглядами, настраивали на то лучшее отношение к солдатам, какое только могло быть в условиях царской армии.

* * *

Два, а иногда и три раза в неделю, по вечерам, штабс-ротмистр беседовал с разведчиками по истории России или читал им классиков. Первое делалось по распоряжению штаба полка в обязательном порядке и имело задачей укрепить патриотические чувства солдат, а второе — по инициативе самого Николая Петровича. Я даже был удивлен этой инициативой, так как нигде, кроме команды разведчиков, ничего подобного не проводилось, и не преминул сказать об этом Муромцеву.

— Вы напрасно думаете, что солдаты не понимают классиков, — ответил мне Николай Петрович. — В свое время подобное недоверие было и у меня. Но жизнь показала, что я не прав. Первое, что я прочитал солдатам, был «Тарас Бульба». Представьте себе, разведчики не только внимательно слушали и поняли Гоголя, но неплохо разобрались и в том, на чьей стороне правда. Видимо, классики одинаково понятны и образованным людям, и простому народу. На то они и классики. Завтра я буду читать разведчикам отрывки из «Мертвых душ». Приходите, Михаил Никанорович, посмотрите, послушайте. Право, останетесь довольны.

Разведчики собрались на небольшой лужайке позади сарая-квартиры Муромцева, под могучим дубом. Штабс-ротмистр, приказав садиться, не мешкая, приступил к чтению. Нельзя сказать, чтобы он читал, как артист. Но когда было нужно по развитию действия, в его спокойном и негромком голосе слышалось столько юмора или негодования, что разведчики невольно улыбались или  хмурились, видимо ясно представляя себе изображаемую писателем картину. Иногда Муромцев прибегал к выразительным жестам, слегка менял интонацию и очень кстати делал паузы. В общем, его чтение хорошо доходило до солдат. Это было видно по вниманию, с которым они слушали, и по тому, как, несмотря на дисциплину, разведчики все-таки неодобрительно гудели при особенно подлых поступках Чичикова.

Расходясь, солдаты оживленно обсуждали прослушанное, а взводные унтер-офицеры спрашивали, будет ли продолжено чтение «истории Чичикова», как они окрестили бессмертную поэму, потому что «взвод очень интересуется». Чтение «Мертвых душ» было продолжено. Я говорил впоследствии с некоторыми разведчиками о «Мертвых душах» и убедился, что Николай Петрович прав: поняли солдаты Гоголя. Правда, поняли по-разному. Понять помогло то, что крепостное право было памятно дедам солдат, рассказывавшим внукам об удовольствии «быть под господами». Именно так определил один солдат крепостное право. Разведчики не одобряли господ и посмеивались над ними. Неумные, необразованные и нечестные господа могли существовать только «при мужике, который кормил лодырей», как выразился Голенцов. Но Голенцов был рабочий, давно утерявший связь с деревней, а не крестьянин, и его мнение не совпадало с другими. Сибиряки же и северяне, не знавшие крепостного права, попросту считали героев «Мертвых душ» никчемными и вредными людьми. Собакевич был признан некоторыми солдатами «хозяином».

Николай Петрович предложил мне в предпоследний день стоянки в корпусном резерве прочитать разведчикам что-нибудь из Шекспира по своему выбору. Это предложение смутило меня: Гоголя разведчики поняли, но это все же свой, русский. Понятны и быт, и люди, изображенные писателем. А Шекспир? Писал триста лет тому назад, англичанин, злоупотребляет мифологией, в пьесах странные для русского человека имена и названия, много недомолвок.

Николай Петрович возразил:

— Вы правы. Шекспир будет для солдат труднее Гоголя. Но давайте вспомним, что пьесы Шекспира шли при его жизни в народных театрах Англии и народ его  понимал. Пусть даже незнакомые имена и названия, все-таки я уверен: разведчики поймут Шекспира.

Я вспомнил гастроли братьев Адельгейм, правда, не с Шекспиром, а с шиллеровскими «Разбойниками». Гастроли шли ежегодно и с неизменным успехом как у нас в Иванове, так и в Шуе и других чисто рабочих городах. Вспомнил — и согласился. Муромцев дал мне собственный томик избранных произведений Шекспира. Не без трепета душевного я взял его и долго читал в ту ночь. Остановился на «Короле Лире»: казалось, что эта трагедия будет наиболее понятна солдатам. К тому же пришел на память тургеневский «Степной король Лир», и я утвердился в своем решении.

На моем чтении присутствовал Муромцев, но это не стесняло меня, так как я уже знал неизменную благожелательность Николая Петровича. Начал я с рассказа о Шекспире, упомянув, когда он жил, в какую эпоху. Сказал о всемирной известности знаменитого писателя, а затем очень кратко остановился на трагедии и ее особенностях для нашего русского понимания. Закончил свое вступление указанием на то, что страсти, описанные Шекспиром, присущи людям и в наше время.

Читал я старательно. Хотелось довести дух Шекспира до солдат так, как я его понимал, но сомневался в успехе, ибо не было у меня необходимого умения, а только хороший, неутомляющийся голос. Читал с возможной простотой, не торопясь. Сперва показалось, что разведчикам все-таки трудно слушать. Отнес это за счет своего низкого мастерства. Но первое впечатление скоро исчезло: я видел глаза разведчиков и их лица, думающие, захваченные чудесной силой гения, переживающие страдания героев и возмущающиеся гнусностью старших дочерей Лира, его отвратительного зятя и сына Глостера. Особенно возмущались слушатели при чтении сцен, когда Корнуол вырывает глаза Глостеру. И были полны самой теплой человеческой жалости, до слез — в заключительной сцене.

— Хорошо получилось, Михаил Никанорович, — говорил мне штабс-ротмистр. — Многое перечувствовали разведчики за этот вечер. Это будет им хорошей подмогой в предстоящих делах.

Возвращаясь к себе, я раздумывал о сегодняшнем вечере и невольно вспомнил, как несколько дней тому назад Николай Петрович зашел ко мне. Обычно оживленный, полный энергии, в тот раз он выглядел сумрачным и даже подавленным. Я впервые видел его таким и, естественно, стал опасаться, не случилось ли несчастья с близкими ему людьми, или не переживает ли он какую-то личную неприятность. Насколько мог осторожно, я попытался его успокоить.

Муромцев сразу разгадал мою нехитрую дипломатию. Мягко улыбнувшись — а он умел улыбаться удивительно задушевно, — Николай Петрович сказал:

— Не старайтесь утешать меня, Михаил Никанорович! Поверьте, со мной ничего неприятного не произошло. Причина моей некоторой пасмурности, если можно так выразиться, лежит в другом: о войне думаю. Скажите, — продолжал он после длинной паузы, — у вас никогда не возникала мысль о причинах настоящей войны? Не пытались ли вы представить себе, как долго нам еще воевать и удачно ли мы окончим эту войну? Хватит ли у нас душевных сил, и в первую очередь патриотизма, чтобы твердо выдержать и перенести все испытания войны?

Я был ошеломлен вопросами Николая Петровича, тем более что подобные мысли у самого меня до сих пор не возникали и ни о чем близком к этому ни с кем говорить мне не приходилось. Я знал только, что солдаты начинают уставать от войны. Поэтому я ничего не мог ответить Муромцеву и лишь в недоумении развел руками. Николай Петрович, видя, что застал меня врасплох своими вопросами, стал развивать высказанные им мысли.

— Да, Михаил Никанорович, такова уж природа человека: частенько существеннейшее заслоняется у нас повседневными мелочами. Многие из нас втянулись и привыкли к вялости и скуке окопной войны. За картами и дешевыми развлечениями стараемся забыть о разных «проклятых вопросах». Но действительность-то не сбросишь с плеч, как сбрасывают неудобный мундир, чтобы заменить его халатом. Действительность упряма и упорна. От нее отмахиваешься, а она настойчиво стучится в твое сознание и напоминает о себе, как суровый кредитор неисправному должнику. Я вот спросил, не возникали ли у вас мысли о разных «проклятых вопросах». Вы подумайте: война затянулась, всем надоела, и, нечего греха таить, мы устали от нее. Между тем для окончания войны с победой нужны огромные усилия, нужно желание воевать и победить, а следовательно и готовность, если потребуется, «положить свой живот за веру, царя и отечество». А есть ли у миллионов людей, составляющих «христолюбивое, победоносное воинство», подобная готовность, или, говоря иначе, есть ли у них необходимый для этого патриотизм? Задумался я над этими вопросами и, должен сознаться, нахожусь в замешательстве, так как ясных ответов пока не нашел. Я не надоел вам своими невеселыми размышлениями? — прервал себя Муромцев.

Я поспешил уверить его в противном, так как и в самом деле с большим интересом слушал его необычные для офицера высказывания.

— Ну, в таком случае задержу вас еще ненадолго.

— Николай Петрович! — воззвал я, — поверьте, такие беседы не только интересны мне, но и крайне полезны.

Муромцев очень серьезно и даже как-то строго, внимательно взглянул на меня.

— Вы говорите полезны? — он помолчал, затягиваясь папиросой. — Ну что же! Если так, то я не против принести посильную пользу своему ближнему, — попытался он пошутить. — Я вспоминаю, Михаил Никанорович, у нас в корпусе был профессор, человек старый, опытный и, несомненно, умный, но, как нам тогда казалось, несколько старомодный. Будучи сам горячим патриотом, профессор старался и нам привить чувство любви к Родине, причем не стеснялся высказывать очень решительные мысли. Я не могу, конечно, привести их дословно, но их суть прочно улеглась в моей памяти. Так, он утверждал, что для солдата, происходящего из простолюдина, отечество и государство являются фикцией, абстракцией, вследствие того что он не имеет никакого представления о географических границах, а равно о настоящем и прошлом своего отечества. Этот профессор говорил, что с тех пор, как русское образованное общество вступило на путь подражания порядкам западноевропейской жизни, в нем стал ощущаться крупный, — здесь Муромцев сделал ударение, —  недостаток патриотизма, что оно слабо знает историю и идеалы своего народа. Представляете себе, Михаил Никанорович, ведь старик совершенно откровенно говорил не о чем ином, как о том, что ни в русском народе, ни в его образованном обществе нет патриотизма, что народ и это образованное общество существуют, как две ничем не связанные между собой части когда-то единого целого. Ведь он говорил о том, что образованные русские люди и знать ничего не хотят о народе, происходившие и происходящие события ничему их не научили. Можно не соглашаться с профессором. Его рассуждения выглядят теперь наивно, а действительность — несравненно шире и глубже, но самое утверждение и, боюсь сказать, наличие указанного профессором факта не выходят у меня из головы.

Слушая штабс-ротмистра, я подумал о том, что все мы очень плохо знаем солдат, их мысли, чаяния, настроения. Внешне все кажется хорошо, а что внутри? Муромцеву я сказал:

— А имеет ли это, Николай Петрович, прямое отношение к нам в настоящее время?

— Я думаю, что имеет, и большое. Я полагаю, вы уже заметили, что в составе нашей команды преобладают крестьяне. То же самое было и в роте, откуда вы пришли к нам. Рабочие, ремесленники и прочие составляют в армии меньшинство. Вы сами из рабочего города и хорошо знаете, что у наших солдат — все равно, будут ли они рабочие или крестьяне и ремесленники, — трудно найти большие, по-настоящему патриотические чувства. Да и то сказать, откуда им взяться, этим чувствам? Цели войны солдатам непонятны, объяснения, что мы, русские, хорошие, а немцы плохие, оставляют их равнодушными. Невольно закрадывается сомнение, что теперь, когда прошло почти два года войны, многие из них согласятся безропотно класть свой живот на алтарь отечества. А где тот рычаг находится, который помог бы повернуть армию к патриотизму, зажег бы в ней боевой дух? Сколько я ни думал над этим, мне кажется, только одно близко и понятно всем солдатам — это чувство национальной гордости. А что, если бы нам самим всегда твердо помнить, что мы русские, и почаще напоминать при случае о том же разведчикам? Для напоминания использовать такие, например, моменты: войну  начали не мы, а немцы; не мы заняли их землю, а они захватили часть нашей земли; правда на нашей стороне; нужно изгнать немцев из нашей страны; никогда еще не было в истории случая, чтобы немцы русских могли победить. Можно найти и другие убедительные мысли.

— А есть ли в этом необходимость именно теперь, Николай Петрович? Не пойдет ли это вразрез с положением в остальных ротах? — спросил я.

Муромцев задумчиво похлопал крышкой своего изящного дорогого портсигара и медленно опустил его в кармам. Казалось, он в чем-то колебался, но потом принял твердое решение.

— Вы правы, больших результатов мы, конечно, не достигнем, но испытать силу национальной гордости, хотя бы и на опыте только нашей команды, необходимо. Нужно что-то делать, искать, время не ждет. Буду с вами откровенен. В некоторых ротах нашего полка — а я думаю, он не является исключением — между солдатами велись уже разговоры о том, что воюем мы с немцами, а у нас самих что ни генерал, то немец. Солдаты говорят между собой о наших неудачах — о двадцатом корпусе[30], о сдаче Ковно, Гродно, Новогеоргиевска, Бреста, о больших отступлениях... Они многое знают, но истолковывают, конечно, по-своему. Удивляются, почему в эту войну немцы оказались сильнее нас, ищут причины их побед и наших поражений. Одним словом, солдаты раздумывают о войне, и довольно глубоко.

Муромцев встал с табуретки и быстро прошелся по пустому сараю, заложив руки за спину. Видно было, что ему все еще не по себе.

— От этих разговоров остается впечатление, что у солдат нет уверенности в высшем командовании. Мне  кажется, не очень погрешу против истины, если скажу, что отсутствие у нас каких бы то ни было эксцессов объясняется только тем, что солдаты в своем большинстве еще выполняют присягу, то есть все еще опасаются божественного возмездия. Но такое положение долго оставаться не может, и, возможно, не так далек час, когда страх божьего гнева — а он и сейчас не такой уж очень сильный — сойдет на нет.

Муромцев присел, закурил, глубоко затянулся и продолжал:

— Да что говорить! Отмечались, Михаил Никанорович, и такие разговоры: «Винтовок и снарядов не было, штыками берданочными отбивались, зато нам на фронт вместо винтовок и снарядов крестики и листочки с молитвами присылали: немец против нас с пушкой, а мы на него с листочком да крестиком. Вот и лежат теперь мужики под деревянными крестами по всей Польше. А почему так? Да потому, что царица у нас немка, да и сам царь не совсем русский». Вот каковы дела. Если же вы примете во внимание еще то, что девять десятых солдат из крестьян люди семейные, что забота о жене и детях точит большинство из них, вам станет понятно, что нам пора очень серьезно задуматься о моральном состоянии наших войск. И слова Наполеона о том, что нравственный элемент относится к физическому, как три к одному, не пустая фраза.

Все сказанное Николаем Петровичем произвело на меня большое впечатление. Мне представилась огромная, серая, одноликая масса солдат, не желающая воевать, недоверчиво и с подозрением смотрящая на офицеров. Я невольно вздрогнул. Муромцев заметил это:

— Вы извините меня, я, кажется, навел вас на грустные мысли. Ничего не поделаешь — нужно уметь правде в глаза смотреть, в чем, к сожалению, не приходится упрекать многих из наших высших начальников: они едва ли правильно представляют себе действительное состояние духа солдатской массы. В минуты раздумья, а может быть какого-то внутреннего недовольства, мне иногда кажется, что за некоторым нашим внешним благополучием, за громогласным «ура» на смотрах, парадах и праздниках кроется нечто чреватое большими для нас неприятностями: настоящего боевого духа у солдат нет. Правда, у нас не отмечено ни одного случая перехода  на сторону врага, в то время как немцы нет-нет да бегут к нам. Это, конечно, большое утешение, но далеко не полное: солдат даже для спасения своей жизни не хочет позора и не идет к врагу, ну а хочет ли он идти против врага? Вот в чем вопрос нынешнего дня. А тут еще окопная война — разве она способствует повышению настроения? Иное дело в нашей команде. Разведчики все время в действии, в опасности, в бою. Дух их никаких сомнений не вызывает. Но солдат остается солдатом, и то, что наблюдалось в некоторых ротах, рано или поздно может прийти и к нам. Я только начальник команды, и мне не дано права подавать советы старшим командирам и начальникам. Но считаю своим долгом принять все меры к тому, чтобы наша команда была на высоте и в отношении своей способности драться с врагом так, как подобает русским, то есть не со слепой покорностью, не во имя лишь выполнения присяги и долга, а с желанием и стремлением победить. Нужно внушить нашему солдату веру в превосходство русских над немцами, нужно довести до их сознания, что после победного окончания войны жизнь для всех будет лучше.

Муромцев остановился и задумался. Картины, нарисованные им, были настолько сумрачны, что я, подавленный ими, тоже молчал. Так продолжалось довольно долго. Муромцев вздохнул, поднялся с табуретки и, уже готовясь уйти, заключил нашу невеселую беседу:

— Я уверен, что, развивая у наших солдат способность мыслить, мы вольем в них большую уверенность в себе, в нас, русских. Мне кажется, прав Драгомиров, говоривший, что там, где больше читают, там больше и думают. Масса же, сильная умственно, всегда будет бить ту, которая в этом слаба. Для нас с вами, Михаил Никанорович, масса ограничена командой разведчиков. Давайте же сделаем ее сильной умственно. В этом залог всех наших будущих успехов.

Осмысливая этот разговор, я сделал для себя некоторые выводы. Во-первых, пришел к заключению, что речи Николая Петровича на этот раз не отличались свойственной ему строгой логичностью: в них было много неясного, недосказанного и недоказанного. Например, почему после победной войны всем будет лучше жить? Как нам, потерпевшим столько жестоких поражений, сделать  войну победной для нас? Во-вторых, раз солдатская масса размышляет о войне, ищет причины неудач, значит, где-то в глубине зреет глухое недовольство существующим положением, неверие в высшее командование, в генералов-немцев и в самого царя. Это, конечно, очень серьезно, так как ведет к дальнейшему снижению боевого духа. Но правильно ли Николай Петрович ставит вопрос только о солдатах? Мне думается, что тысячи прапорщиков — офицеров военного времени в своих мыслях и чаяниях не так уж далеки от солдат, ибо они в своем большинстве не имеют никакого иного отношения к дворянству, крупному купечеству, кроме подчиненности или обслуживания. А прапорщики — часть армии, не менее важная, чем солдаты, их сбрасывать со счетов нельзя, но подход к ним должен быть иной. Напрасно Николай Петрович ничего не сказал о них. А может быть, он и сам не знает, как отнестись к этой многотысячной массе, стоящей между кадровым офицерством и солдатами?

Муромцев хочет возродить боевой дух армии и укрепить его. Средством для этого он считает воспитание чувства национальной гордости и развитие мыслительных способностей солдат. Тут тоже что-то не так. Раз солдат — крестьянин, ремесленник, рабочий — научится мыслить, он гораздо лучше разберется в действительном положении, и первым долгом в том, из-за чего мы воюем с немцами, а может быть, помилуй бог, разберется и в том, зачем ему, мужику, положим Самарской губернии, нужна война и за что он должен класть свой живот?

В целом все речи Николая Петровича в этот день оставили у меня впечатление какой-то растерянности и даже беспомощности. Что такое наша команда, в которой он полагает начать эксперимент возрождения боевого духа, в общей массе армии? Ничтожно маленькое зернышко, затерявшееся в мешке зерна.

Наконец, нельзя не удивляться тому, что Муромцев — сын генерала, аристократ — высказал мысли, не вяжущиеся с его происхождением и общественным положением. А главное, пожалуй, состоит в том, что его, видно, волнуют другие мысли, не высказанные им, но несравненно более глубокие и радикальные. Я и сам мало думал о том, почему мы воюем, каковы причины войны.

Мне казалось все это ясным и понятным: мы воюем с немцами и австрийцами за свое отечество. И теперь мне кажется, что это так. Но разговоры Николая Петровича заронили в сознании дух какого-то сомнения. В чем? Я еще не разобрался.

* * *

Настал день или, вернее, ночь, когда наш полк снова занял боевой участок, «пошел на позицию» — на языке солдат. Первые дни мы проверяли сведения о противнике, как имевшиеся у нас, так и полученные от смененного нами полка. Нам предстояло за две недели пребывания на боевом участке дважды захватить пленных. Были намечены примерные сроки проведения поисков. Первой поисковой группой должен был командовать я. Николай Петрович подробно рассказал мне еще раз, как нужно приступить к разработке плана поиска, рекомендовал привлечь к этому делу унтер-офицеров и использовать их опыт. Я так и поступил. С Анисимовым, Голенцовым, Грибовым, Серых и Ниткой мы тщательно разработали план действий нашей группы. Особых споров у нас не было: я больше полагался на опытных разведчиков, чем на свои способности. Штабс-ротмистр просмотрел наш план, внес очень небольшие поправки и утвердил его.

Задача нашей группы заключалась в том, чтобы захватить не рядового солдата, а унтер-офицера. Поэтому целью нападения был выбран патруль. Задача довольно сложная, и для ее выполнения мы решили точно установить время проверки немецкими патрулями постов, проникнуть сквозь немецкие проволочные заграждения, незадолго до прихода патруля снять часового-наблюдателя и затем захватить патрульного унтер-офицера.

Выполнение задачи требовало времени — четверо-пятеро суток — и зависело от четких и своевременных действий. С помощью штабс-ротмистра Муромцева и его разведчиков все казавшиеся мне сложными вопросы быстро превратились в простые по замыслу и исполнению. Было решено, что обследование местности в первую ночь выполним я, Анисимов, Голенцов и Грибов. На день в выбранном пункте залягут Голенцов и Грибов, на ночь их сменим я и Анисимов. В следующую ночь наблюдают Грибов и Голенцов, а на день залягут два разведчика, непосредственно в поиске не участвующие. Самый захват пленного должны были выполнить Анисимов, Голенцов и я. Николай Петрович согласился с представленным ему планом, и я со своими разведчиками приступил к его проведению.

Днем с удобного наблюдательного пункта из первой траншеи мы тщательно осмотрели выбранный участок, наметили два наблюдательных пункта недалеко от проволочных заграждений противника, подступы к ним, начиная от своих окопов, и ориентиры вдоль них, которые можно было бы видеть ночью. С наступлением темноты мы двинулись вперед к расположению противника. Первым шел Анисимов, ухитрявшийся видеть почти в полной темноте, за ним я, затем Голенцов и замыкающим Грибов. У меня уже имелся некоторый опыт разведчика, и не раз приходилось бывать в межпозиционном пространстве как днем, так и ночью, но сегодня я чувствовал какую-то особенную приподнятость, по всей вероятности, я волновался от того, что был впервые в своей новой роли.

Ночь выдалась теплая и на редкость тихая. Луна закуталась в небольшие облачка, как в легкое покрывало, но идти было довольно светло. Все спокойно. Сторожевые ракеты немцев взлетают в небо через определенные, аккуратные промежутки времени, и мы легко приноровились к ним. Благополучно проходим свои проволочные заграждения, доходим до Щары. Секрет, притаившийся на ее берегу, среди коряг, в неглубоком окопе, доложил: «Немец спокоен». Щару переходим по узеньким мосткам, скрытым в кустах, густой осоке и среди листьев кувшинок, и в том же порядке, но медленнее, с остановками и залеганиями двигаемся дальше, ориентируясь по заметным Анисимову и Грибову признакам. За небольшим бугорком отдохнули и на всякий случай сделали окопчик. Отсюда по прежнему направлению пошли я и Анисимов, а Грибов с Голенцовым свернули вправо. Через некоторое время я спросил Анисимова, далеко ли еще до немецких проволок. Разведчик протянул вперед руку, прошептал: «Вот». Но сколько я ни напрягал зрение, ничего, кроме темно-серого, как солдатская шинель, и однообразного, как тикание ходиков, сумрака, не увидел. Дальше мы двигались на четвереньках и ползком. Я обратил внимание на то, что Анисимов тщательно обшаривал землю перед собой, и спросил его знаком. «Огни», — донесся до меня шепот. Ага! Дело идет о дистанционных огнях, часто устанавливаемых немцами непосредственно у своих проволок, а в некоторых пунктах и впереди них. Видел я этот огонь. В тонкой стеклянной, герметично закрытой трубочке насыпан порошок. В разных трубочках порошок неодинакового состава и дает огонь разного цвета. Обычно немцы закапывали такие трубочки у самой поверхности земли или прикрывали песком, тонким дерном, веткой и т. п. Трубочка легко разламывалась под ногой, порошок соединялся с воздухом — и мгновенно вспыхивал столб яркого пламени. Дежурные немецкие пулеметчики немедленно открывали стрельбу в направлении огня и на соответствующую его цвету дистанцию. Раздавить такую трубочку и опасался Анисимов. Соблюдая осторожность, я тоже стал ощупывать землю перед собой. Вдруг Анисимов предостерегающе тронул меня за руку: впереди ясно виднелись тощие силуэты немецких проволочных заграждений. Мы приникли к земле. Все по-прежнему тихо. Осмотревшись, я, к сожалению, не увидел ничего, кроме проволок, редких ракет, взлетающих вверх, да огней далеких выстрелов, и мог убедиться лишь в том, что мы лежим на вершине небольшой складки местности. Но вот Анисимов, тронув меня за рукав, стал отползать назад. Я последовал его примеру, отполз на два-три шага и уже не видел проволочных заграждений. Следовательно, мы тоже стали невидимы из немецких окопов даже при освещении ракетами. Это была выгодная позиция для наблюдения, но открытая как спереди и флангов, так и с тыла, что представляло большое неудобство, о чем мне и прошептал Анисимов. «Подождем Грибова», — добавил он. Лежим. Тишину ночи ничто не нарушает. Через несколько минут слабый шорох справа заставил меня насторожиться. Но Анисимов лежал совершенно спокойно. Минуту спустя к нам подполз Грибов. Они с Голенцовым вышли на вершину такой же складки местности, как и мы, и там нашли глубокую яму. Не воронку от снаряда, а именно яму. Мы осторожно направились за Грибовым. Действительно, лучшее место для наблюдения и укрытия трудно придумать. Сухая яма глубиной в человеческий рост густо заросла высокой травой, по всей вероятности, на ее месте когда-то росло дерево, вырванное потом с корнем бурей. Дерево со временем использовали, а яма осталась. Проволоки немцев находились от нее на расстоянии двух десятков шагов или около этого. Условия для нашего наблюдательного пункта получались самые благоприятные.

Теперь оставалось главное: определить точное местонахождение наблюдательного поста немцев и проверить точность расположения ближайшего дежурного пулемета. До рассвета мы еще имели больше двух часов. Стали ждать. Долго тишина ночи ничем не нарушалась, и я получил новый урок терпения и выдержки. Наконец раздалось довольно свободное, сильное покашливание, а затем чиханье справа от нас. Голенцов сразу выложил палочку в направлении кашляющего. Но кто это был? Дежурный пулеметчик, случайный солдат или наблюдатель? Нам нужен был наблюдатель, так как он — один, а пулеметчиков обычно бывает несколько вместе, и нападение на пулемет редко обходится без большого шума. В час двадцать минут донесся звук шагов. Очевидно, в траншее из-за сырости немцы уложили мостки, и шум от солдатских сапог с толстыми подошвами был отлично слышен.

— Двое, — сказал Грибов.

Шаги затихли. Раздалась негромкая команда, слегка звякнуло оружие, затем шаги вновь послышались совсем близко впереди нас.

— Патруль, — прошептал Голенцов.

Итак, мы обнаружили местонахождение часового-наблюдателя или пулемет. Нужно было продолжать наблюдение, чтобы точно установить, с кем мы встретились, и выяснить время смены, если это наблюдательный пост.

Ночь близилась к концу: на востоке, над самым горизонтом, показалась слабая светлая полоска. Грибов и Голенцов остались в яме, а мы с Анисимовым направились к своим окопам и дошли до них без всяких происшествий. Один я, конечно, запутался бы в хаосе воронок, вывороченных пней, остатков проволочных заграждений и груд развороченной земли. Но Анисимов уверенно двигался впереди, как будто шел днем по хорошо знакомой улице.

За день мы отдохнули, обсудили еще раз план  поиска и с наступлением темноты пошли сменять Грибова и Голенцова.

Сегодняшняя ночь — не то, что вчерашняя: небо затянула пелена облаков, моросит дождь, темно. Но Анисимов так же уверенно, как и вчера, идет впереди. Мы точно попали на мостки на реке, прошли секрет. Вдруг правее нас застучали два немецких пулемета и ночную тьму стали беспрестанно разрывать десятки ракет. Всего вероятнее, соседний с нами полк вел разведку и чем-то потревожил противника. Несколько раз вражеские пулеметы открывали огонь и против нашего участка. Но мы знали: командир нашего полка отдал приказ «не беспокоить немцев», чтобы создать у них впечатление нашей пассивности и тем самым обеспечить нам наилучшие условия для захвата пленных; поэтому с нашей стороны огонь не открывался. Постепенно пулеметная стрельба немцев становилась все реже и реже и, наконец, прекратилась. Тем не менее с полчаса пришлось нам лежать в высокой и мокрой траве, пока местность освещалась ракетами, а над головой проносились пулеметные очереди.

Грибов и Голенцов спокойно сидели в яме. Они точно установили, что перед ямой — наблюдатель, и определили время его смены; выяснили точное расположение пулеметов, время проверки днем и даже когда проходила офицерская проверка. Мне показалось неясным, как разведчики могли установить, что проверку проводил офицер. На мой вопрос Грибов прошептал: «Сапоги». После этого уже легко было догадаться, что офицер был в сапогах не с такой грубой подошвой, как у солдат, поэтому шел более мягко и производил меньше шума.

Получив разрешение идти, Грибов и Голенцов бесшумно вылезли из ямы и через мгновение исчезли во мраке ночи.

Освоившись в своем укрытии и заняв удобное положение, мы стали прислушиваться. Через некоторое время я убедился, что тишина только кажущаяся. На самом же деле ночь была наполнена массой разнообразных звуков, доносившихся со всех сторон. Нужно в них разобраться. Вот осторожное покашливание впереди — это немецкий наблюдатель. Правее его — приглушенный разговор — пулеметный расчет. Но пулемет ведь сравнительно далеко от нас, почему же так хорошо слышны голоса?  Где-то в тылу немцев губная гармошка играет неясную, грустную мелодию — немецкий солдат раздумывает о войне, вспоминает свою семью или мечтает о возлюбленной. Четко цокают копыта, доносится всхрапывание лошади, сопровождаемое тарахтением колес по каменистой дороге: что-то подвозят. Далеко слева кто-то тяжко и беспрерывно вздыхает с хрипом, хлюпанием и клокотанием. Смотрю на Анисимова. Он, конечно, тоже слышит все это, но, как всегда, спокоен и безразличен. Заметив, что я слегка обернулся в его сторону, Анисимов в свою очередь повернулся ко мне. Я махнул рукой в сторону тяжелых вздохов. В ответ Анисимов, приложив ладонь ко рту, сказал: «Насос!» Мне стало до некоторой степени неудобно: ведь работу насоса я слышу ежедневно, он откачивает воду из окопов. Но как изменился ночью его характерный шум? С нашей стороны также слышно много звуков, хотя до нас шагов четыреста с лишком. Вот шаги по настилу — не торопясь, идут несколько человек. Вот окрик без всякой осторожности: «Кто идет?» — и приглушенный, неясный ответ. Что-то упало и рассыпалось: скорее всего, это не поленница дров, а опрокинули ящик с ручными гранатами лимонками.

От немцев часто взлетали ракеты, С нашей стороны их было немного, в основном на участке соседнего полка и нашего левого соседа — второго батальона.

Наблюдатель-немец стоял, видимо, на приступке окопа, высовываясь над бруствером до груди, так как мы ясно слышали его вздохи, зевки и бормотание. Но вот раздался звук шагов по мосткам окопа. Слышно было, как наблюдатель принял другое положение. Шаги смолкли. Короткий лязг — солдат опустил приклад винтовки на настил. Отрывистая, неразборчивая тихая команда — и снова мерные, постепенно удаляющиеся и затихающие шаги: патруль. Смотрю на часы. Светящиеся стрелки показывают одиннадцать часов и что-то около сорока минут. Говорю об этом Анисимову и в темноте отмечаю карандашом в блокноте. Продолжаем напряженно слушать. К утру у нас накопились такие сведения: сменялся пост в час с минутами и в три часа двадцать минут. Патруль приходил раз в два часа: в одиннадцать часов сорок минут, в час сорок минут и около трех часов.

Ночь кончается. Переходим на дневное наблюдение. Пытаемся определить видимость нашей ямы со стороны немцев. Сквозь проволочные заграждения ясно виден гребень бруствера, ничем не прикрытый. В бруствере — бойницы. Находим бойницу наблюдателя, заметную по его шевелению. Наши головы скрыты за травой — наблюдателю не должны быть видны. Все в порядке. Рассматриваем проволочные заграждения и насчитываем семнадцать рядов. Они подходят близко к окопам: видимо, немцы усиливали заграждения, не выходя за свои проволоки. На кольях и на проволоках развешано много пустых консервных банок. Тщательно изучаем проволочные заграждения в пределах нашей видимости: нет ли удобного места для прохода или готового прохода, — безрезультатно. Значит, схема, составленная штабс-ротмистром Булгаковым, верна. Однако не теряем надежды найти еще что-нибудь подходящее. Наконец наши труды вознаграждаются некоторым успехом: левее ямы, шагах в двадцати пяти, обнаруживаем под проволоками нечто вроде желоба, сделанного в земле, правда очень неглубокого. Возможно, до того как немцы отрыли окопы, здесь был сток воды. Хотя с той поры сток успел зарасти травой, но от острого охотничьего глаза Анисимова не укрылся. Колья заграждений были забиты так, что проволока первой линии поднималась над стоком, кол второй линии был вбит почти в самый сток. Дальше не было видно. Во всяком случае, мы нашли какой-то подступ, пригодность которого нужно проверить в следующую ночь.

На первую дневную смену остался я. Анисимов приспособился, чтобы уснуть. Моросивший дождь к утру прекратился. Стало тепло. За четыре часа своих наблюдений я получил мало новых сведений: примерно в пять часов у немцев сменялся наблюдатель, в шесть часов от их окопов слышались цоканье лошадиных копыт, шум голосов, а затем, принесенный утренним ветерком, донесся запах горячей пищи. Вероятно, солдаты получали завтрак, подвезенный в термосах. Эти данные, представляющие интерес для выяснения режима дня неприятеля, для нас, вернее, для готовящегося поиска ценности не имели. Больше я ничего не заметил. В восемь часов разбудил Анисимова. Мы закусили, выпили по глотку воды, и я в свою очередь задремал. Проснулся  от легкого, но настойчивого нажима на колено. Открыв глаза, увидел Анисимова, приложившего руку к губам и указывавшего на немецкие окопы. Одновременно он сделал предостерегающий жест и коснулся рукой своего уха. Я прислушался. В немецких окопах начальствующий голос резко выкрикивал бранные слова, затем раздалась звонкая пощечина, за ней другая. Пауза, звук удаляющихся шагов — и снова полная тишина: немецкое начальство поддерживало дисциплину и наводило порядок. Судя по важности шагов и характеру брани, окопы удостоил своим посещением сам господин фельдфебель, который, как известно, в немецкой армии является начальником куда более грозным, чем какой-нибудь лейтенант. Я взглянул на часы. Мне казалось, что я только-только успел заснуть. Однако время уже перевалило за час дня. Солнце нестерпимо пекло, а в яме, кроме того, было абсолютное безветрие. Слегка болела голова, хотелось пить. Из фляжки, закопанной предусмотрительным Анисимовым в землю, я выпил глоток прохладной, кисловатой и, как мне показалось, очень вкусной воды. Это освежило меня, и я уже значительно бодрее приготовился сменить Анисимова. Он за время своей смены не заметил ничего заслуживающего внимания.

Сидеть неподвижно в яме в жаркий, без малейшего ветерка летний день оказалось делом не таким простым: было душно, ноги скоро деревенели, хотелось распрямиться и вздохнуть полной грудью. Часа через два я измучился почти до изнеможения и начал опасаться, что дольше не выдержу и выползу из ямы назад. В голове шумело, и я плохо отдавал себе отчет в окружающем. Анисимов спал потный, с расстегнутым воротом и тяжело дышал. Собрав последним сознательным усилием волю, я решил прибегнуть к дорогому для нас средству — намочить платок водой и охладить голову. Стараясь вылить из фляги как можно меньше воды, я намочил носовой платок и положил на темя. Стало легче. То ли вода помогла, то ли напряжение воли сломило усталость, но я почувствовал себя значительно лучше и уже спокойно дождался конца своего дежурства, не заметив ничего нового.

Анисимова я не будил, но он сам проснулся точно вовремя и вопросительно взглянул на меня. Я показал  ему часы. Он застегнул ворот, размялся, подтянулся, выпил глоток оставшейся воды, затем внимательно и неторопливо осмотрел местность впереди и на флангах, бросил быстрый взгляд на наши окопы и после этого показал мне рукой влево. Я ничего не увидел и пожал плечами. Видя мое недоумение, Анисимов прошептал: «Лаз в проволоке».

Я внимательно посмотрел на обнаруженный нами сток. Теперь солнце светило с другой стороны, и сток просматривался до самых окопов. Из ямы он представлялся готовым проходом для движения ползком и требовал сравнительно небольших дополнительных доделок. Я беззвучно зааплодировал: наша находка могла оказаться большой удачей. Дальнейшее тщательное изучение местности по обе стороны от нашей ямы ничего лучшего не дало.

Было около шести часов вечера. Стало прохладнее. Усталость прошла. Спать не хотелось. Вынув блокнот, я тщательно зарисовал траншею противника, проволочные заграждения, местонахождение наблюдательного пункта и пулемета немцев, ориентиры и сток, которому я уделил особое внимание. Нарисовал затем яму, в которой мы сидели, и путь к нашим окопам. Своей работой остался удовлетворен и показал ее Анисимову. Тот, взяв блокнот, со свойственной ему серьезностью и внимательностью стал рассматривать зарисовку. По его лицу было видно, что он узнает местность. Я считал, что все в порядке. Анисимов возвратил мне блокнот, и, хотя сделал жест, который означал «очень хорошо», мне показалось, что он что-то хотел бы добавить. На мой вопрос он помолчал, подумал, затем опять взял блокнот и на другом листе грубовато, но понятно начертил направление движения немецкого патруля и смены. Эти важные, но упущенные мной данные я немедленно перенес на чертеж и пожал Анисимову руку, благодаря за помощь. Несмотря на все свое хладнокровие, Анисимов удивился: рукопожатие между офицером и солдатом — нижним чином — в императорской армии было явлением совершенно невозможным и недопустимым. Тем не менее он ответил мне крепким ответным пожатием.

Когда наступила темнота и небо снова начали бороздить немецкие и наши ракеты, приполз Голенцов с двумя разведчиками. Анисимов больше знаками, чем словами,  рассказал им о найденном нами стоке. Затем он и Голенцов ползком направились к началу стока у проволоки, чтобы проверить его глубину. Вернулись они удовлетворенные: осмотр подтвердил неоспоримые достоинства нашей находки.

Днем мы повторили со всей группой план захвата пленного. На специально подысканном месте со стоком, подобным обнаруженному нами в немецких проволоках, проверили технику проделывания прохода и особенно тщательно рассчитали время, необходимое как на это, так и на самое преодоление прохода. Разведчики прочно усвоили свои обязанности, имели все строго необходимое оружие и снаряжение, подогнанное так, что оно при движении не стучало, а при свете прожектора или ракеты не блестело. Николай Петрович окончательно условился с командиром батальона и артиллеристом о точках в расположении противника, по которым в случае надобности будет открыт пулеметный и артиллерийский огонь.

После обеда вся группа отдыхала. В направлении наших действий велось усиленное наблюдение. Чтобы не настораживать немцев, штабс-ротмистр решил никаких ложных действий не проводить.

Настала давно ожидаемая ночь: тепло, небо чистое, воздух прозрачен. В пятидесяти шагах отчетливо виден человек, передвигающийся пригнувшись. Ползущего разведчика легко различить в двадцати шагах даже в невысокой траве. В такую ночь только разведчики-мастера, какими была богата команда Муромцева, могли рассчитывать на успех.

В назначенное время наша группа вышла из окопов, прошла свои проволоки, где остались два человека, перешла по мосткам реку, оставив у нее Нитку с одним разведчиком, и залегла недалеко от ямы. Наблюдатели, просидевшие там весь день, ничего нового и тревожного не заметили. Все было спокойно. Можно приступать к выполнению нашего плана. Даю условный знак: «Вперед»! Анисимов и Голенцов поползли к стоку, чтобы начать проделывание прохода. За ними поползли Серых и Гусев с двумя разведчиками для прикрытия прохода с флангов. Убедившись, что Серых изготовился к выполнению своей задачи, я взглянул на часы и прислушался. Было по-прежнему тихо, лишь стрекотание бесчисленных  кузнечиков в траве да кваканье лягушек на Щаре нарушали тишину ночи. Пора посылать Грибова с разведчиком для прикрытия выхода из проволок к окопам немцев.

Подождав еще несколько минут, после того как Грибов и разведчик уползли, и превозмогая свое нетерпение, я отправился вслед за ними. Но не прополз я по сделанному в стоке проходу и нескольких шагов, как моя рука натолкнулась на подошву сапога Грибова: проход еще не готов. Что делали Анисимов и Голенцов, я, конечно, не знал. Оставалось терпеливо ждать, а сомневаться в быстроте и решительности их действий не приходилось.

У немцев по-прежнему тишина ничем не нарушалась. При мерцающем свете дежурных ракет, регулярно вспыхивающих в вышине, я не заметил разведчиков — так хорошо они применились к местности.

Тревожных сигналов от Анисимова не было, но и проход что-то не двигался вперед: сапоги Грибова неподвижно лежали перед моим лицом. Стесненный справа и слева проволоками и видя их над собой, я невольно представил себя в мышеловке. Но присутствие моих товарищей разведчиков, людей надежных во всех отношениях (сапог одного из них я чувствовал под рукой), успокоило меня. С облегченным сердцем взглянул на часы: из плана мы не вышли, а следовательно, нет и причин для волнения.

Наконец сапог Грибова начал медленно отходить от моей руки — упругим движением тела разведчик продвинулся вперед. Я проделал то же самое. Некоторое время мы попеременно то продвигались на несколько шагов вперед, то долго, как казалось мне, лежали в ожидании, пока, наконец, сапог Грибова не двинулся вправо. Подняв осторожно голову, я увидел, что проволоки мы проползли. Прямо передо мной лежал Голенцов, а Грибов правее, разведчик отползал влево. А где же Анисимов? Голенцов напряженно глядел в сторону окопов. Я понял, что Анисимов прополз к траншее немцев.

Но вот, сделав мне жест рукой, Голенцов неслышно двинулся вперед. Теперь я знал, что Анисимов уже в траншее и Голенцов ползет, чтобы спуститься в нее и прикрыть Анисимова слева. Я двинулся за ним на расстоянии, как было условлено, десяти — двенадцати шагов.

Через некоторое время я увидел, как длинное тело Голенцова всползло на бруствер и быстро исчезло в траншее. В момент когда я спускался туда, до моего напряженного до крайности слуха, несмотря на громкое, как казалось мне, биение сердца, донесся слабый звук справа, как будто лопнула туго натянутая ткань: Анисимов выполнил свою задачу.

Перекинувшись в траншею, я, конечно, Голенцова там не застал, осторожно пошел вправо и нашел разведчиков, раздевавших убитого немца. Затем Голенцов, легко подняв то, что минуту назад было человеком, пронес его мимо меня и, быстро вернувшись, с моей помощью надел мундир немецкого солдата, его каску, взял винтовку и стал на место наблюдателя. Анисимов в это время ушел вперед. Я посмотрел на часы: до прихода патруля оставалось минут десять — двенадцать. С бруствера послышался шорох, свесилась рука и дважды взмахнула вперед и назад: Анисимов изготовился к дальнейшим действиям и давал знать, что все спокойно. Отойдя несколько шагов назад, я спрятался в тени на ступеньке траншеи. Пока все шло хорошо. Прислушался: кроме обычных звуков ночи как с нашей стороны, так и с немецкой, ничего особенного не слышалось.

Я с удовлетворением отметил, что мое сердце билось теперь хотя и чаще, чем обычно, но ровно и спокойно. У меня родилась твердая уверенность в благополучном выполнении поиска. Однако ждать оставшиеся минуты было необычайно тягостно, и я то и дело смотрел на часы. Но это мало помогало: минуты тянулись и тянулись, длинные, как бесконечность, в то время как хотелось, чтобы они летели с быстротой ветра. Наконец вдали послышался знакомый и долгожданный размеренный топот солдатских сапог по настилу: приближался патруль. Наступал решающий момент. Но вместо возрастающего волнения я почувствовал себя легко и свободно: еще несколько минут — и все будет кончено.

Невидимый в тени окопа, я слышал нарастающее топанье, наконец два неясных силуэта вышли из-за излома траншеи и неторопливо приблизились к Голенцову. Остановились. Негромкая команда. Но... рука «наблюдателя» молниеносно выбросилась вперед и, сжав горло солдата, бросила его на землю. В то же время крылатая тень, возникнув на бруствере, упала на другого немца и  опрокинула его: это Анисимов накинул полотнище палатки на голову унтер-офицера и сбил его с ног.

Перескочив через Голенцова с его противником, я схватил за голову немца, полузадушенного Анисимовым, и, легко разжав ему челюсти, яростно засунул тряпку в раскрывшийся рот. Подняв ошеломленного врага, мы быстро связали ему руки на груди. Унтер-офицер, в полтора раза выше и толще Анисимова, оторопело водил глазами. Повелительным шепотом я сказал ему по-немецки несколько точных и ясных для него слов. Немец вытянулся: сказалась привычка безропотно повиноваться офицеру.

К этому времени Голенцов уже управился с солдатом и, не задерживаясь, пошел к тому месту, где мы входили в траншею. Анисимов, дав пленному знак, пошел за Голенцовым. Немец, опасливо озираясь на распростертое тело солдата, с готовностью двинулся за Анисимовым. Я шел сзади, прикрывая отход и помогая пленному набирать необходимую скорость.

Кое-где практиковался тогда способ с наименьшими усилиями доставлять захваченного пленного: его подкалывали. Потеряв некоторое количество крови, пленный слабел и в дальнейшем обычно не сопротивлялся. В команде Муромцева подобные приемы не находили применения, так как он считал их недостойными русского солдата. Кроме того, часто случалось, что впопыхах пленного подкалывали слишком сильно, в результате притаскивали только его труп, теряя попусту усилия многих дней, а иногда и людей.

Наш пленный шел быстро. Когда вышли на уровень прохода, с бруствера протянулась железная рука Голенцова, схватила немца за воротник, так как со связанными руками сам он не мог вылезть из траншеи, и, как мешок, втащила его наверх. Голенцов пополз к проволокам. Понятливый пленный пытался сам передвигаться на коленях. Тряпка во рту мешала ему правильно дышать, и он сильно пыхтел и сопел, но усердно передвигался вперед. Анисимов полз рядом с пленным и помогал ему. Мне казалось, что они двигаются слишком медленно — так хотелось скорее пройти немецкие проволоки и очутиться в своих окопах. Тем не менее пришлось оставаться на бруствере и ждать, пока Анисимов и пленный не скрылись в проволочных заграждениях.

Было пока спокойно: немцы еще ни о чем не догадывались. Наш поиск почти закончен, пленный есть — задачу свою мы выполнили. Однако торжествовать еще рано: мы должны возвратиться без потерь. Кинув последний взгляд на немецкую траншею, я пополз к проволокам. Когда миновал их, Анисимов и Голенцов уже ушли с пленным. Я остановился в нашей яме, ожидая отхода Грибова с разведчиком, а затем Серых с его группой.

Только Грибов прополз мимо, как внезапно слева поднялся столб яркого оранжевого пламени, осветив фигуры четырех лежащих разведчиков: кто-то из них при отходе раздавил трубочку с дистанционным порошком. И хотя огонь тут же был погашен опытным солдатом, засыпавшим его песком, все же немедленно десятки немецких ракет взлетели в ночное небо, ярко осветили местность, и застрочили пулеметы справа и слева от меня. С нашей стороны огонь не открывали, и пулеметы немцев постепенно замолкли. Мы получили возможность продолжать отход. И опять не повезло: в самом начале движения разведчики Серых раздавили еще одну трубку. Яростный огонь немцев ответил на вспыхнувший и сразу же погашенный огонь. На этот раз наши пулеметы ударили по немецким, и грохнули две окопные пушечки. Дело осложнялось. Теперь немецкие мины уже взрывали землю между рекой и ямой, где я лежал, а через минуту к ним присоединился огонь тяжелой артиллерии. Вслед за этим ярко освещаемые своими же ракетами немецкие окопы затянулись облаками дыма и пыли, повсюду на них возникали десятки фонтанов земли и грязи. Это наша артиллерия, как и было условлено, открыла огонь по пулеметам и минометам немцев.

Картину бушующего огня дополнил прожектор, откуда-то слева, с шоссе, осветивший наши окопы и межпозиционное пространство. Видимо, немцы не на шутку всполошились — им с перепугу померещилась, чего доброго, наша ночная атака.

И подумать только: весь этот переполох, шум и гром вызвали несколько разведчиков да пара раздавленных трубочек с дистанционным порошком! О возвращении в свои окопы нечего было и думать, приходилось пережидать. До рассвета оставалось еще порядочно времени. Я взглянул вверх. Если на земле стоял неумолчный грохот  разрывов, взлетали фонтаны земли, сыпались кругом осколки и бушевал артиллерийский и минометный огонь, а среди этого хаоса, приникнув грудью к земле, лежали несколько человек, то в небе все было благостно и тихо. Лишь с запада надвигалась туча, но и она не портила общей тишины неба, а только подчеркивала ее. Этот контраст между тем, что происходило на небе и на земле, напомнил мне обычное церковное моление «слава в вышних богу и на земле мир, вчеловецех благоволение». Где тут мир, где благоволение в «человецех»? Кругом убийство и жажда убийства. Убийство по долгу, по присяге, убийство только потому, что, если ты не убьешь, убьют тебя самого. Хорошее благоволение! Все это вызвало во мне досаду и раздражение. А в это время орудия и минометы обеих сторон продолжали под аккомпанемент пулеметной стрельбы соревноваться в расходе снарядов, мы же, осыпаемые взрытой землей, прижимались к ней, как к своей матери-спасительнице. Наконец наша артиллерия, как по команде, прекратила огонь, замолчали и пулеметы. Очевидно, пленный был доставлен, Муромцев понял, что вся моя группа успела выйти из-за немецких проволок и нет необходимости продолжать огонь. Немцы, видимо, устыдились своего напрасного испуга и постепенно приходили в себя: сперва погас прожектор, потом умолкла артиллерия, а за ней минометы. Только пулеметы еще заливались вовсю. Но понемногу замолчали и они. Наступила какая-то странная после ожесточенной канонады и страшного грохота тишина. На луну набежала туча, и сразу все потемнело. Высокая трава зашуршала под крупными каплями дождя. Теперь можно было идти. Серых со своей группой прополз мимо ямы, вслед за ним тронулся и я, приказав наблюдателям идти вслед.

Пока мы шли до наших окопов под дождем, скрывавшим нас и глушившим звук наших шагов, я думал: вот только что мы убили двоих немцев, могли и сами быть убитыми, а никаких признаков угрызений совести, как этому полагалось бы быть, судя по многочисленным прочитанным мной романам, нет; да нет, пожалуй, и особого торжества от удачно выполненной задачи. Что я чувствую? Только усталость, как результат пережитого за эту ночь. Чего хочу? Отдохнуть и спать. Так все просто и до неприятного прозаично. Действительно, нет романтики  в разведке, как говорит Муромцев, а только тяжелая, напряженная работа, опасность и необходимость убивать каждый раз, когда участвуешь в поиске.

«Домой» мы добрались без всяких приключений, несмотря на вспышки пулеметного огня да отдельные очереди мин, рвавшихся в пунктах в строгом соответствии с виденной мной у Николая Петровича схемой. Мы пережидали огонь, лежа в мокрой траве, до нитки промокшие и грязные.

Муромцев встретил меня у блиндажа командира батальона, коротко поздравил с успехом и сказал, что потерь в группе нет, пленного доставили живым и невредимым. Крепко пожав мне руку, Муромцев осведомился, как я себя чувствую.

Еще по дороге к нашим окопам у меня почему-то болело правое колено, но тогда не было времени разбираться с ним. Теперь же, когда я провел рукой по мокрым шароварам, острая, режущая боль заставила сжать зубы. Подоспевший фельдшер обнаружил широкую, хотя и неглубокую рану. Вероятно, небольшой осколок мины скользнул по колену, разодрав кожу, но не причинил серьезного вреда. После перевязки, довольный, но смертельно усталый от всего пережитого, я направился в свою землянку и без сновидений проспал до утра.

Проснувшись, вспомнил прошедшую ночь и подумал, что я что-то сделал. После завтрака прошел к разведчикам, думая, что они на меня будут смотреть по-особому да и сами будут выглядеть по-иному. И был разочарован. Все выглядело, как обычно: Анисимов проверял чистку оружия после разведки, Голенцов рассматривал свою физиономию после бритья. Все разведчики отдыхали и на меня смотрели, как всегда.

Днем командир полка вызвал меня и удостоил личной беседы.

— Организованность, смелость, смекалка и пример опытного начальника, — увесисто говорил генерал, — всегда обеспечат успех.

Я чувствовал себя не совсем ловко: сделал не больше любого разведчика моей группы, особенно много потрудились Анисимов и Голенцов, а хвалят только меня. Я взглянул на присутствовавшего при беседе Муромцева. Кому другому, как не ему, известны те, кого действительно  надо благодарить. Николай Петрович ответил мне успокаивающим взглядом и слегка наклонил голову, как бы говоря:

— Не волнуйтесь, подпоручик! Все идет как надо.

— Благодарю вас, подпоручик, от лица службы за славную работу. Я очень рад, что в вашем лице нашел достойного преемника нашему герою Ивану Андреевичу Гусакову.

Генерал торжественно пожал мне руку.

— Передайте, ротмистр, — продолжал он, обращаясь к Муромцеву, — мое спасибо молодцам-разведчикам.

Вечером отмечали успешный поиск, а одновременно и день рождения Николая Петровича.

За что воюем?

У Муромцева собрались полковой адъютант штабс-ротмистр Булгаков, командир второго батальона, находившегося в полковом резерве, подполковник Макасеев, штабс-ротмистр Пантюхов и полковой врач доктор Старков.

Я пришел раньше всех, поэтому вставал при появлении каждого нового гостя и почтительно стоял, пока не получал разрешения: «Садитесь, подпоручик!»

Ничего примечательного в наружности командира второго батальона я не находил. Но это только в наружности. Подполковник Макасеев, ходивший обычно в короткой коричневой кожаной тужурке с мягкими погонами, отличался спокойствием и исключительной молчаливостью. Он мог часами сидеть, не проронив ни одного слова, куря трубку с каким-то особо ароматным табаком и внимательно слушая собеседника. Его худощавое лицо с некрупными правильными чертами, небольшими усами было красиво и приятно. Он никогда не выходил из себя, не кричал и не ругался. Сохранял, как говорили про него, невозмутимое спокойствие, даже когда его батальон был окружен немцами на кладбище в Крево и стойко отбивал многочисленные атаки, пока контратакой первого батальона под командой ротмистра Белавина положение не было восстановлено. Он имел все допустимые награды, до золотого оружия и ордена Святого Георгия включительно. Его самое сильное раздражение или недовольство выражалось в негромких, укоряющего тона словах, сопровождаемых взмахом трубки: «Эх! Какой же это ты, братец!» или «Что же это вы, подпоручик?»

Я с уважением смотрел на этого действительного героя.

Ротмистр Пантюхов, сын боевого генерала, был высокий, начинающий лысеть блондин, с мягким лицом, круглым маленьким подбородком. Голубые глаза смотрели рассеянно, светлые усы свисали вниз, что придавало лицу ротмистра какое-то грустно-виноватое выражение. Командир из него получился неважный, и на кадрового офицера он мало походил. Мы, молодые офицеры, не понимали, как и для чего он сделался офицером. С солдатами и младшими по чину он был ласков, но невнимателен. Его мысли всегда где-то витали. Он не любил военной службы, зато слыл знатоком литературы, правда не всей. Например, из иностранных писателей он хорошо знал Анатоля Франса, Мирбо, Мопассана, Оскара Уайльда, но восторгался только Шекспиром, а остальных «уважал», но снисходительно. Из русских поэтов он знал почти наизусть Пушкина и Лермонтова, многое из Бальмонта. Не чуждался Бунина и цитировал разных модных, но неизвестных мне поэтов: Блока, Гумилева, Федорову и других.

Впервые, когда я с ним познакомился, он спросил меня:

— Вы заметили, что я очень внимательно, может быть, вам показалось, даже назойливо, рассматривал вас, когда вы впервые появились в офицерском собрании? — И тут же сам ответил. — Вы показались мне очень похожим на Оскара Уайльда. Вам не кажется?

Пантюхов доводился Муромцеву каким-то родственником.

Доктор Старков привлекал внимание уже одним своим внешним видом: на худом ширококостном туловище возвышалась большая голова с кучей растрепанных рыжих волос. Толстый, мясистый нос седлали очки в золотой оправе, дужки которых терялись в косматых рыжих бакенбардах. Из-за стекол очков весело и смело смотрели карие глаза. Мощный подбородок смягчался небольшой круглой бородой. Доктор был смешлив, остроумен и ядовит, любил немного прихвастнуть своей черной костью, но был жаден до жизни, до еды и вина. По рассказам Старкова, его отец служил дворником у известного московского купца-миллионера, фабриканта, торговца и мецената Щурова. Прослужив дворником десять  лет, он был произведен в приказчики, а потом в доверенные, пользовался особым доверием старика Щурова, который теперь, передав все свои богатства сыновьям, сам отдыхал, но по старой привычке заходил к бывшему дворнику пить чай и играть в шашки. Когда исполнилось пятьдесят лет службы отца Старкова, Щуров подарил ему пай в своем деле и сто тысяч деньгами.

Наш полковой врач был очень заботлив: пища, белье, дезинфекция, периодические осмотры — все это стояло на большой высоте. А в боях, по рассказам солдат и офицеров, он всегда оказывался там, где требовалась его помощь, сам проверял поле боя и выказывал полное бесстрашие, не докторское.

Все гости собрались почти одновременно и теперь сидели за праздничным столом, на котором почетное место занимали огромный жирный гусь и пышная, истекавшая маслом и соками кулебяка. Разнообразные закуски стояли между многочисленными бутылками кахетинского и бутылкой коньяку. В ведре со снегом торчали несколько бутылок пива.

Стол освещался яркой «молнией», которую предприимчивый Понедельников позаимствовал для такого случая у хозяина офицерского собрания, которое не было развернуто, кроме кухни, так как полк стоял на позиции. В полку свято соблюдался хороший обычай. В день своих именин каждый офицер получал бесплатно от офицерского собрания как бы в подарок от всех офицеров полка жареного гуся и кулебяку. Для этого хозяин собрания подробно допрашивал каждого вновь прибывающего в полк офицера и необходимые сведения вносил в специальную книгу.

После нескольких тостов за здоровье хозяина и солидного внимания, уделенного присутствующими гусю и кулебяке, которые действительно были превосходны, встал Николай Петрович и предложил выпить за здоровье нового разведчика и за успешный поиск. Все сочувственно и внимательно чокались со мной и желали дальнейших успехов.

Николай Петрович, подняв свой стакан, посмотрел через него на свет, обвел нас, как мне показалось, слегка возбужденным взглядом и обратился ко мне.

— Вот видите, Михаил Никанорович, все течет именно так, как мне представлялось. Вы сделали большое  дело. Пожалуйста, не возражайте, — прикрикнул Николай Петрович на мой протестующий жест, — это действительно так. Но вы смотрите теперь на сделанное вами не как на нечто героическое, а примерно так, как смотрят настоящие солдаты, то есть не придаете ему особенного значения и не любуетесь собой. Однако нужно отдавать должное и себе: ложная скромность вредна не меньше самолюбования. Анисимов же, Голенцов и другие пусть вас не заботят: можете быть уверены, они не останутся в накладе.

— Представление на вас и на разведчиков подписано генералом, — с обычной для него франтоватой небрежностью сказал штабс-ротмистр Булгаков, — и уже послано вверх.

— Самое же важное, Михаил Никанорович, — продолжал Николай Петрович, — состоит в том, что авторитет, о завоевании которого среди разведчиков вы так беспокоились, сейчас является делом решенным. Теперь разведчики пойдут за вами куда угодно. А мне, как вашему в своем роде крестному отцу, разрешите от души обнять вас.

С этими словами Николай Петрович с неожиданной силой и горячностью обнял и крепко поцеловал меня. Я был глубоко тронут словами штабс-ротмистра, которые, чувствовалось, были сказаны им действительно от всей души, и в ответ на его объятие ответил не менее крепким. Николай Петрович слегка коснулся мизинцем правой руки своих усиков, что было признаком некоторой его взволнованности.

— Ну а завтра, — уже спокойно продолжал он, — возьмемся за подготовку следующего дела.

Тихо вошедший Понедельников что-то прошептал на ухо Николаю Петровичу. Тот сейчас же встал.

— Похозяйствуйте, Михаил Никанорович, — обратился он ко мне, — а вы, господа, извините меня, через пять минут я снова буду к вашим услугам, — и вышел.

Вскоре донеслось «ура». Я знал, в чем дело, и сообщил гостям. У команды тоже был праздник. Каждый разведчик получил фунт прекрасной полковой колбасы, специально выпеченную большую сдобную булку, табак и разную мелочь, необходимую в солдатском обиходе. Кроме того, на всю команду была раскрыта пятиведерная бочка пива. Где ее достали разведчики, я не знал.

Фельдфебель же и все взводные унтер-офицеры получили по специальному подарку. Это стоило порядочных денег, но Муромцев в средствах не стеснялся.

Теперь разведчики поздравляли своего командира, а затем под руководством фельдфебеля Федорова должны были отдать честь колбасе и пиву. Надо думать, с этим, как и со всем, что делали, они справились успешно. А минут через двадцать после того, как возвратился Николай Петрович, до нас донеслись звуки любимой песни разведчиков «Ревела буря», запеваемой огромной силы басом Федорова. Разведчики, как и большая часть офицеров, едва ли знали о том, что эта песня написана декабристом Рылеевым, повешенным императором Николаем I. В противном случае песня, ставшая народной, быть может, и не пелась бы в полку.

Песню «Ревела буря» я знал давно. Она даже была записана на граммофонных пластинках. Я считал ее народной. Но однажды Нина Турчан — сестра милосердия в лазарете Ашурбека — сказала мне, что ее написал Рылеев. Я очень удивился этому. Еще больше был удивлен, когда та же начитанная Нина сказала, что известное стихотворение, которое знает каждый школьник, — «Иван Сусанин» тоже написал Рылеев. Не думал я, что декабрист будет воспевать подвиг Сусанина, спасшего царя. Но Рылеевым руководило, надо думать, не верноподданническое чувство, а что-то другое. А что? Патриотизм? Любовь русского к своей родной земле, Родине, истязаемой иноземными пришельцами? Возможно. Хорошо бы сказать об этом Николаю Петровичу.

* * *

После поиска прошло дня три, а рана на ноге все не заживала. Я даже стал слегка прихрамывать. Это заметил Николай Петрович.

— У вас, Михаил Никанорович, с ногой не все ладно. Берите Кардинала и отправляйтесь в лазарет. Там вам починят ногу, ну а кроме того, повидаете своих знакомых: Бека, — тут голос Муромцева приобрел особенную интонацию, — и других.

Я посмотрел ему в глаза — они плутовато улыбались, хотя лицо оставалось серьезным. Намеки штабс-ротмистра были мне понятны, и так же, в шутливо-серьезной манере, я ответил:

— Приказано отправиться в лазарет, починить ногу и повидать знакомых. Прикажете выполнять?

— И без промедления, — последовал строгий ответ. — К вечеру быть обратно!

Я охотно приступил к выполнению полученного распоряжения. Действительно, нужно привести ногу в порядок. К тому же меня привлекала перспектива проскакать на блестящем Кардинале по пятнадцати верст туда и обратно. Да и возможность навестить своих знакомых не могла быть неприятной.

Вскоре я ехал крупной рысью по сосновым перелескам, по полям, на которых уже созревал хлеб.

Николай Петрович доверил мне своего англоараба Кардинала только после того, как убедился, что уроки ротмистра Наумова, обучавшего нас, молодых офицеров, верховой езде, не прошли для меня даром. Ехал, наслаждаясь чудесной погодой и быстрой ездой, раздумывал о своих знакомых. Бек, а полностью Габай Ашурбек, был хирург. Небольшого роста, худощавый, уже начинающий лысеть в свои двадцать семь лет, с глазами слегка навыкате, продолговатым лицом и характерным горбатым носом. На первый взгляд он не производил приятного впечатления. Но достаточно было с ним побыть хотя бы полчаса, и мнение резко менялось, так как перед вами находился развитой и остроумный человек, с оригинальными взглядами на жизнь и людей, мало кого и что уважающий скептик.

Я познакомился с ним еще во время стоянки на болотном участке. Несмотря на разницу лет и чинов — он был капитаном, мы быстро сошлись и сделались со временем хорошими приятелями. Я для краткости называл его Бек, а он меня Герман (на одной из своих книжек я сделал надпись «Гер. М. Н.», Бек же прочитал это как Герман и так называл меня).

Другими знакомыми, которых имел в виду Николай Петрович, были две сестры милосердия — Нина Петровна Турчан и Александра Алексеевна Боброва. Познакомил меня с ними Бек. Все они участвовали в боях под Крево и Сморгонью и имели боевые награды. Николай Петрович знал их раньше, сестры были замечательные девушки. Александра Алексеевна Боброва, или Шурочка, как ее звали все знакомые офицеры, была прехорошенькая, полненькая блондиночка, с пухленькими губками, чуть вздернутым носикам и часто с растрепанными кудряшками светло-русых волос. Ее голубые глаза всегда излучали какую-то радость. Она была мила, как ребенок, шаловлива и хохотушка. Офицеры и относились к ней, как к большому ребенку, все ухаживали за ней, но мягко, бережно, и никому не приходило в голову обидеть ее. Да и не сдобровать бы обидчику: все мы были ее верными друзьями, но не больше. Когда же случалось какому-нибудь новичку проявить большую прыть, чем полагалось, его резко осаживали, даже если он был старше чином. Особенно в этом отличалась ее подруга Нина Турчан. Шурочка беспрекословно слушалась ее, хотя обе были одного возраста. Нина обливала зарвавшегося хлыща таким презрительным взглядом и такими ядовитыми словами, обращенными больше к Шурочке, чем к обидчику, что тот обычно считал самым лучшим исчезнуть как можно скорее.

Нина Петровна — ее называли именно так, а не иначе, а Ниной она была только для немногих — являлась полной противоположностью Шурочке: хорошего роста темная шатенка с гордой головой, стройной худощавой фигурой и невысокой грудью. Длинные ноги изобличали спортсменку. Тонкий нос и хорошо очерченный рот на слегка смуглом, как бы только загоревшем лице, синие глаза спокойно и уверенно смотрели из-под длинных черных ресниц, темно-каштановые брови, несколько излишне густые, подчеркивали твердый характер, мягкий овал подбородка находился в некотором противоречии с властными бровями. Такой я вижу Нину и теперь. Нужно добавить, что ее худощавые, сильные руки были не так красивы, как у Шурочки. Голос у Нины был низкий, густой. Несмотря на свой несколько суровый вид, Нина отличалась жизнерадостностью, избытком энергии, постоянной бодростью. Дочь земского врача в одном из уютных и культурных городков Северного Кавказа, она перечитала обширную библиотеку своего отца, отлично знала классическую русскую и иностранную литературу. Была знакома с Шопенгауэром, Ницше, Вейнингером и некоторыми другими неизвестными мне писателями и философами. Я удивлялся, зачем ей нужны все эти премудрости и как только она успела впитать в себя столько разнообразных знаний?

Мы много разговаривали с ней о литературе, горячо  спорили о достоинствах поэзии Мирры Лохвицкой, презирали Игоря Северянина, читали друг другу на память Бальмонта, Брюсова, Дмитрия Цензора и даже Сашу Черного. У нас оказалось много общих взглядов, хотя едва ли мы могли глубоко разобраться в перечисленном мной литературном ералаше. О философах же и философии я попросту опасался говорить, так как не имел в этом даже элементарных знаний. В общем, мы подружились, и я получил право называть ее Ниной, в то время как даже сам язвительный Бек называл ее не иначе как Нина Петровна. Смелая в мыслях и словах, Нина была смела и в действиях. Некоторые мои знакомые офицеры рассказывали в интимном кругу, что эта высокая, худощавая сестра милосердия быстра на решения и очень точна в своих сильных ударах.

Предаваясь воспоминаниям, я незаметно доехал до лазарета, располагавшегося в огромном старинном полузабытом барском доме. Поручив Кардинала заботам нестроевого старика-фельдфебеля, тоже моего хорошего знакомого, я отправился к Беку. Посмотрев мою рану, Бек принял серьезный вид.

— В чем дело? — недоумевал я.

Бек, сохраняя серьезность, приставил палец ко лбу.

— Да скажи же наконец, что ты думаешь?

— Никак не могу решить, — хмуро отвечал ученый хирург, — штопать нужно или просто зашивать.

— Что хочешь, только, ради бога, поскорей, — ответил я, видя, что он, по своему обыкновению, пытается разыграть меня.

С помощью фельдшера Бек быстро и даже красиво зашил мою рану, присыпал для прочности йодоформом и забинтовал.

— Носи на здоровье, можешь даже прыгать — не разойдется. А деньков через пять-шесть приезжай опять, выдернем тебе нитки, и наша портновская работа на этом будет закончена.

Заметив, что я посматриваю в окно, Бек сказал, невинно глядя на меня:

— Выйдем в сад. Сыграем партию в шахматы. Правда, сейчас же туда придут Нина Петровна и Шурочка, но они нам не помешают. Как ты думаешь? А?

— Не язви, Бек! В благодарность же за твою штопку и милые слова положу тебя сегодня в шахматы на обе лопатки.

Подхватив щуплого Бека на руки, я выбежал с ним в сад.

— Почему все так несуразно устроено, Герман? Даст бог силу человеку, а умишком обидит, вот и получается: надел нормальный человек новый китель, глаженый к тому же, а другой с силой, но без соображения мнет ему этот глаженый китель, и хоть бы что, — говорил, отряхиваясь и разглаживая рукав, Бек.

Я собирался ответить своему приятелю, но в это время раздался звонкий смех, и в сад выпорхнули Шурочка и Нина, продолжая весело пересмеиваться. После передряг последних дней видеть двух милых и красивых девушек было особенно приятно.

— Вы к нам? — вскрикнула Шурочка.

— Конечно. Разве могу я быть здесь и не к вам? — с удовольствием целуя ее полненькую красивую лапку, отважно врал я, отлично зная, что Бек сейчас же выведет меня на чистую воду.

Я подошел к Нине. Поцеловав и крепко прижав ее руку, я успел только сказать, что соскучился по ним и теперь переживаю удовольствие встречи, как Бек возгласил:

— Поздравьте этого изящного джентльмена. Мы только что заштопали один из его изъянов.

Не менее получаса длилась шутливая дружеская перепалка. Я и Шурочка нападали на Бека. Он мастерски оборонялся при содействии Нины. Наконец Шурочка, спохватившись, с ужасом подняла руки к небу:

— Боже! Я все позабыла, — драматически воскликнула она и встала. — Сейчас мы будем пить кофе, — добавила обыкновенным тоном.

Шурочка слыла великой мастерицей варить кофе, он получался у нее необыкновенно вкусным, она это знала и щедро угощала им всех знакомых. И сегодня кофе оказался превосходным.

Время летело незаметно. Но вот кофе выпит без остатка.

— Нина, хотите прокатиться на Кардинале? — спросил я.

Глаза Нины заблестели. Она быстро поднялась со скамейки.

— Это замечательно! А вы не шутите? — и сомнение зазвучало в ее низком голосе.

— Ну что вы, Нина! Я ведь не Бек. Николай Петрович, напутствуя меня, приказал повидать своих знакомых.

Нина расцвела.

— Я сейчас переоденусь, — бросила она уже на ходу, поспешно поднимаясь по ступенькам высокого крыльца.

Нина страстно увлекалась верховой ездой и считала лошадей лучшими животными в мире. У себя дома скакать верхом по степи было ее постоянным развлечением. Она отлично ездила как в строевом, так и в казачьем седле. Николай Петрович знал ее увлечение, а так как относился к ней отечески внимательно, считал для себя приятным долгом при удобном случае поощрять смелую девушку, доставляя ей невинную радость. Я пошел за Кардиналом. Когда подъехал к крыльцу, Нина вышла в своем костюме для верховой езды. На ней была темно-коричневая замшевая куртка с большими пуговицами, спускавшаяся на черные рейтузы, на ногах — мягкие сапожки с короткими голенищами, на руках — замшевые перчатки с небольшими манжетами. Волосы прятались под беретом цвета куртки, с небольшим козырьком. В таком скромном наряде Нина была особенно красива. Ее давно связывало с Кардиналом знакомство. Конь потянулся к Нине. Сахар захрустел на его зубах. Я стал подгонять стремена. Когда Нина подошла к левому стремени, Кардинал не обернулся и даже не скосил на нее глаза, как он обычно делал, когда я собирался сесть в седло. В общем, он относился к Нине, пожалуй, более благосклонно, чем ко мне: предпочитал всадника полегче.

Бек в это время нарочито небрежно рассказывал будто бы из своей практики разные случаи с всадниками, падавшими с лошадей и ломавшими себе руки, ноги, головы. Он называл такие переломы очень интересными для хирурга и сожалел только, что сегодня вечером, когда он уже собрался отдохнуть от тяжелых трудов и пройтись с удочками на озеро, ему придется зашивать, штопать и склеивать некоторых любителей верховой езды. Болтал свои небылицы он очень занимательно. Нина и я, посмеиваясь, слушали его. Шурочка же всегда с неодобрением смотрела на увлечение Нины верховой ездой и удивлялась, как это ее обожаемая умница Нина может получать удовольствие от бешеной и опасной скачки на спине такого огромного животного, как Кардинал. Теперь она со страхом смотрела на Бека и умоляла его:

— Перестаньте, ах перестаньте так шутить. Вы еще накликаете беду.

Я помог Нине сесть в седло. На коне она выглядела очень эффектно: гордая голова поднялась еще выше, грудь подалась вперед. Левая рука небрежно держала поводья, локоть упирался в бок. Рейтузы плотно облегали бедро. Округлое колено прижималось к седлу. Я с восхищением смотрел на нее, а затем шутливо прижался щекой к ее колену. Теплота ее тела, проникнув через ткань рейтуз, обожгла меня. Я не сдержался и поцеловал предательское колено. Нина укоризненно взглянула на меня и тоже с укором произнесла: «Не надо, Миша!» Но, как показалось мне, в ее грудном, теплом голосе слышалась и благодарность за ласку.

— В чем дело? — всполошился Бек, по другую сторону коня болтавший с Шурочкой. — Что такое, Нина Петровна?

— Да ничего, — смеясь ответила Нина, — я нечаянно уколола Мишу.

Я был счастлив.

Кивнув нам, Нина сжала коленями бока Кардинала и послала его легким толчком шенкелей. Конь сделал несколько шагов и сразу охотно взял крупной рысью, легко неся на своей спине изящную всадницу. Я провожал их взглядом. Нина держалась на коне свободно и с великолепной непринужденностью. Сказывалась природная наездница. Такую посадку нельзя приобрести никакими тренировками. Я смотрел, как стройная фигура Нины плавно и ритмично поднималась и опускалась в такт бегу коня, пока всадница не скрылась за поворотом. Шурочка, сославшись на неотложные дела, покинула нас.

— Я почему-то думаю, о мой Герман, что тебе сегодня не повезет в игре, — сказал Бек, расставляя шахматы.

Намек был более чем прозрачен, но мне не хотелось сейчас шутить. Какой-то внутренний восторг наполнял меня. Мы углубились в шахматы. Беку везло, и, несмотря на мои отчаянные усилия закончить партию мирной ничьей, он планомерно и настойчиво дожимал меня и наконец дожал. Я поднял обе руки вверх.

Мы готовились к новой партии, когда раздался звук приближавшегося галопа.

Не сдерживая коня, Нина подскакала к крыльцу. Кардинал был в мыле и поводил боками. Я хотел укоризненно взглянуть на Нину, но сразу отказался от своего намерения: глаза Нины сияли, рот слегка приоткрылся, она была вся розовая в лучах уже низкого солнца, ее грудь усиленно вздымалась, она еще не пришла в себя после быстрой езды и была откровенно счастлива. Когда я помогал ей сойти с коня, она, скользя вниз, успела обнять мою голову и поцеловать в губы. Я опустил ее на землю, слегка ошеломленный неожиданным поцелуем. Нина, продолжая искриться счастьем, помахала мне на прощанье рукой и скрылась в дверях. Кардинал, как мне показалось, понимающе и даже одобрительно посматривал вокруг. Не так отнесся к происшедшему Бек.

— Мне, по-видимому, предстоит в ближайшее время совершить операцию, не удававшуюся пока ни одному хирургу мира, — мечтательно проговорил он, чертя пальцем в воздухе какие-то кабалистические знаки и рассматривая их, — зашивать безнадежно раненное сердце. Надейся на меня, дитя! — торжественно заключил он, потряс мою руку и исчез в той же двери.

Мне ничего не оставалось больше, как взять пучок соломы из лежавшей у забора кучи, — ее, видимо, заготовили для набивки тюфяков раненым и больным. Сделав пару жгутов, я стал растирать все еще вздымавшиеся бока Кардинала и обтирать с него мыло: Нина вволю насладилась сегодня верховой ездой.

— Но ты не в претензии? — спросил я коня. Кардинал, отряхиваясь, покачал головой. Удлинив стремена, я собирался сесть в седло, когда из окна второго этажа высунулась голова неугомонного Бека:

— Послушай, Герман, у меня есть бутылочка хорошего коньяка. Намечтаешься и потом, а сейчас смени гнев на милость и поднимайся ко мне. Воздадим Бахусу бахусово, а потом пройдемся на озеро. К полночи вернешься  к себе: все равно твой строгий начальник будет где-нибудь коротать время за преферансом.

Мне хотелось остаться одному, подумать и действительно помечтать. Я решил ехать не торопясь, благо времени у меня было много, да и Кардинала нужно было привести в надлежащий вид после Нининой скачки.

— Спасибо, Бек. В другой раз, а сейчас мне пора. Будь здоров.

Я ехал шагом. Вечер был тих, воздух напоен ароматом сосны и запахом зреющих хлебов. Я раздумывал: люблю я Нину или нет? Этот вопрос я задавал себе уже неоднократно, но так и не сумел ответить на него. Когда я с ней, я полон ею, мне хорошо и отрадно. Любое прикосновение к ней невыразимо приятно. Иногда мне казалось высшим счастьем взять ее на руки и ходить и ходить с ней, прижимая ее к своей груди. Однако стоило мне не видеть Нину несколько часов — и я забывал о ней, а потом мог даже не вспоминать до удобного случая. Вдали от Нины я не стремился к ней всей душой, не воспроизводил ее образ в своей памяти, а, вспоминая ее, оставался совершенно спокоен. Между тем Нина редкая исключительная девушка: умна, образованна, развита, волевая, безусловно красива, у нас много общего во взглядах, она пошла добровольно на фронт, променяв спокойную жизнь на полную лишений и неожиданностей. Я первый раз встречаю такую полнокровную исключительную натуру, и тем не менее...

Быть может, причиной является поручик Бредов? Многие считают Бредова женихом Нины, хотя она сама никогда и словом не обмолвилась об этом. А разве может невеста быть такой ровной с женихом? Никакой он не жених, а просто они друзья детства! Отец Бредова — богатый винодел. Их дома в городе расположены рядом, отцы — приятели, матери ежедневно посещают друг друга. Дети привыкли быть вместе с самого раннего возраста. Нет, он не жених, да едва ли и подходит Нине! Я с ним немного знаком. Он красив, отважен, прославился своими подвигами, его даже в приказах называют «наш легендарный поручик». Он герой — награжден орденом Святого Георгия и Георгиевским оружием. Служит в разведотделе корпуса, часто сам с небольшой группой отборных бесстрашных ребят, пользуясь прерывистостью фронта, проникал в тыл немцев,  приводил пленных, в том числе офицеров, громил штабы, разрушал связь, подрывал мосты, захватывал важные документы. Женщины могут восхищаться героями, но любят не за это.

Поручик Бредов любезен, остроумен, но холоден. Мне не нравятся его серо-голубые глаза, то прозрачные, то почему-то мутные. Чем-то он напоминает мне породистого немца. Ходит молва, что Бредов жесток и «лишних» пленных уничтожает. Собственной рукой он отправил на тот свет не один десяток немцев и австрийцев. Конечно, мне не жаль врагов, но всегда претило убивать того, кто не может защищаться. Это отвратительно, бесконечно низко и не оправдывается даже войной. Нет, Нина не любит его! Он не жених. Что же тогда препятствует мне по-настоящему полюбить ее? Не знаю!..

Раздумывая так, я доехал до нашего расположения.

— Их высокоблагородие у штабс-ротмистра Пантюхова играют в преферанс. Там же их высокоблагородие подполковник Макасеев, — сообщил Понедельников, встречая меня у квартиры Муромцева и принимая Кардинала.

«Самое лучшее сейчас — это спать», — подумал я.

* * *

Сегодня неожиданно назначен парад: приезжает начальник дивизии. Хотя наш генерал всегда хладнокровен с начальством, но все же он командир полка и подчинен начальнику дивизии.

Полк выстроился. Подполковник Белавин верхом встретил с рапортом подъехавшего командира полка. Сотни замерли по команде «Смирно». Генерал подъехал на огромном толстом гунтере. Верхом он казался еще массивнее. «Не с него ли писал Васнецов Илью Муромца в своих «Трех богатырях», — подумал я.

На «здравствуйте, братцы», произнесенное потрясающей октавой, полк согласно и с готовностью ответил:

— Здрав жлам, вашдитство.

После команды «Вольно» минут двадцать мы ждали начальника дивизии. Он опаздывал, что можно было отлично видеть по лицу нашего генерала, становившемуся все более сумрачным. Наконец появился кортеж: человек двадцать всадников, блестя погонами, приближались  к полку. Могучая октава проревела команду, и по полю разнесся прямо-таки протодьяконский рапорт.

Рыжебородый генерал-майор, ехавший впереди кортежа, был начальник дивизии. Приняв рапорт и поздоровавшись с полком, он стал перед его серединой и, не сходя с коня, произнес речь. Она не была длинной. Начальник дивизии напомнил о войне, о необходимости побить немцев, о присяге и о том, что он надеется на пограничную дивизию, которая выполнит свой долг, как выполняла его раньше.

Солдаты стройно, хотя и не очень охотно, прокричали положенное «ура», но глаза их смотрели неодобрительно. После этого начальник дивизии уехал, провожаемый чем-то недовольным командиром полка. Когда я привел свою команду на место расквартирования, ротные командиры были вызваны к командиру полка. Федоров доверительно сказал мне:

— Вот и мы будем наступать, ваше благородие! — Только теперь дошел до меня смысл речи начальника дивизии.

За обедом офицеры оживленно обсуждали приезд и речь начальника дивизии, но о предстоящем наступлении не было произнесено ни слова, оркестр играл по-прежнему, и пел хор. Ничто, кажется, не предвещало наступления.

Вечером Муромцев тоже не проронил об этом ни слова. Как обычно, на другой день проходили занятия, но по лицам солдат, по перешептываниям, по каким-то пока неуловимым признакам чувствовалось, что предстоит нечто необычное. Солдаты стали как-то строже, собраннее, как будто находились в ожидании чего-то важного... Так прошло несколько дней. Ничего не изменилось, и постепенно все вошло в обычную колею. А потом опять состоялся парад. Теперь приехал командир корпуса генерал-лейтенант Березовский. Хотя приехал он в автомобиле, командир полка и командиры батальонов встречали его верхом.

Из автомобиля вышел седой, сухощавый, очень бодрый старик с небольшими усами, но без бороды. Поздоровался он с полком, назвав солдат «братцами». Речи не произносил, но прошел по всем рядам, поговорил с солдатами, пошутил, рассказал несколько коротких, но интересных историй о парадах. Солдаты дружно хохотали,  слушая приветливого генерала. Командир полка расцвел. Потом командир корпуса поблагодарил солдат за молодецкий вид, отметил работу офицеров и руководство командира полка, прославившего полк, как выразился он, в боях под Крево и Сморгонью. Солдаты с воодушевлением кричали «ура», и полк отлично, с подъемом прошел перед генералом церемониальным маршем.

Я сравнивал двух генералов — начальника дивизии и командира корпуса: первый — бездушный формалист, от которого холодно делается, второй — настоящий отец-командир, знающий солдата и умеющий затронуть его душу. За таким генералом подчиненные пойдут и в бой охотно. Таков и наш командир полка, заботливый хозяин, видящий в офицерах и солдатах членов своей полковой семьи, в которой сам он только старший, глава.

Через два дня нам предстояло сменить сибиряков и снова занять позицию, но теперь уже несколько севернее прежней, там, где Ведьма впадает в Щару. Когда-то, еще до моего прихода в полк, он уже стоял на этой позиции. Значит, нужно готовиться к поиску.

* * *

Завтра с утра наш полк должен наступать. В школе прапорщиков нас учили, что есть исходное положение для наступления, рубежи, которые нужно последовательно занимать, затем рубеж атаки — перед проволочными заграждениями противника. Каждая рота получает задачу на местности — направление наступления, обозначенное по местным предметам, пункты в расположении противника, которые нужно захватить, и направление дальнейшего наступления. Кроме того, сообщается задача батальона и соседей, сколько пулеметов поддерживает роту. Нашей команде поставлена задача — быть в готовности вести разведку.

Вечером я пошел в свою бывшую четвертую сотню. Подпоручик Нарциссов, командир сотни, обрадовался моему приходу.

— Давненько не был у нас. Забыл свою alma mater, — пенял он мне.

Я отговаривался занятостью, что не расходилось с действительностью, и поинтересовался, какую задачу  получила сотня, куда будет наступать. Нарциссов развел руками:

— Нам указали исходное положение — середина участка, который мы занимаем. И это все. Куда и как наступать — ничего не сказано. Белавин говорит: «Потом все, что нужно, узнаете». И это накануне-то боя! Ты знаешь, Миша, настроение наших людей не совсем мне нравится. Ну то, что все пишут письма, вроде как бы завещания, это в порядке вещей. Но многие офицеры сейчас занимаются тем, что пьют всё, что у них есть. В сотне Плетнева прапорщик Боровков даже одеколон выпил, и теперь от него разит, как из парикмахерской.

— А как солдаты?

— Что солдаты! Они по-своему настроены: сосредоточенны, серьезны, ни песен, ни гармошки, конечно, не слышно. Но и уныния и подавленности тоже нет. Настроение неплохое. Свой долг выполнят. А вот мы — дело иное. Я ведь, ты знаешь, уже два раза наступал и в двух местах продырявлен. Для меня наступление дело знакомое. Но все же и у меня что-то щемит на сердце. Как вспомню, что предстоит утром, под коленками холодок пробегает. Ну а что вы будете делать?

— Мы должны находиться в готовности вести разведку.

— Ну и отлично. Ты и без того достаточно полазил между окопами. Не знаю, что слаще — твоя ли настоящая специальность или наше завтрашнее дело. Думаю, мы с тобой могли бы легко обойтись без того и другого. Тем более какое-то неорганизованное у нас наступление получается, какая-то игра в поддавки. Конечно, мы будем демонстрировать, а настоящее-то наступление разовьется под Барановичами[31]. Но пулемет и пушка стреляют  и тут и там одинаково, а пуля, шрапнель или осколок не разбирают, демонстрируешь ты или наступаешь с решительной целью. Да! Наши соседи справа, тамбовцы и воронежцы, наступают тоже по-настоящему: сегодня я был у командира левофланговой роты воронежцев подпоручика Томина. Ты его не знаешь. Он и рассказал мне о предстоящем наступлении.

Я ушел от Нарциссова малоудовлетворенный. Правда, я буду участвовать в наступлении впервые, всех особенностей не знаю. Но меня не могла не поражать неорганизованность предстоящего наступления, в котором все находится в противоречии с тем, чему нас учили и что написано в Полевом уставе и Наставлении для действий пехоты в бою. Даже в солдатской песне поется: «Понимающий задачу в роте, взводе и звене не потерпит неудачи в ратном деле на войне». А у нас и задача неизвестна.

Что же это такое делается? Я представил себе картину завтрашнего утра. Сотни собрались и заняли исходное положение: участок закрытый, все можно сделать и засветло. По сигналу командира батальона офицеры подадут команду, вылезут на бруствер и через проходы быстро пойдут вперед, за ними бросится густая толпа солдат. Когда будут проходить в проходах проволочных заграждений, отделения и взводы, несомненно, перемешаются. Нужно будет их организовать. А где? Командир сотни может и сам выбрать рубежи. Но ведь одновременно наступает не одна сотня, а сразу три батальона — двенадцать сотен. Нужны общие рубежи, а их не указали. Если дадут завтра, офицеры не успеют точно определить и указать их на местности. Не указано и как бороться с огнем противника. А ведь до проволочных заграждений немцев не менее четырехсот шагов. Сразу не пробежишь, нужны остановки, а следовательно, тоже рубежи и свой огонь.

Свои размышления я доложил штабс-ротмистру Муромцеву. Тот внимательно выслушал меня.

— Вы правы! Если вся организация наступления ограничится указанием исходного положения, то действительно наступать придется «на ура», или, говоря иными словами, «на авось». Однако не волнуйтесь, Михаил Никанорович. По-моему, никакого наступления у нас не будет. Вся артиллерия перешла правее нас. На участке нашего полка на шесть верст осталось только четыре дивизиона трехдюймовых орудий, то есть шестьдесят четыре пушки. Нет и одиннадцати пушек на версту фронта. Наш генерал поднял по этому поводу целую бурю, решительно возражая против такого наступления. Начальник дивизии требует наступать, а командир полка говорит, что готов наступать, но не может вести полк, четыре тысячи человек, на простую бойню. Получился скандал. Дело дошло до командира корпуса и выше. Правда, пока еще ничего не решено, но думаю, что наш генерал бой с начальством выиграет. Он даже козырнул такой фразой: «Я наград не ищу, а за жизнь солдат несу ответственность перед своей совестью, богом и государем». Это весьма тонкий, но прозрачный намек на карьеризм начальника дивизии, готового пролить реки крови, но вылезть вперед. Вот каковы наши дела. Конечно, все это только между нами, Михаил Никанорович.

Муромцев оказался прав: до 24 июня наступление назначалось три раза и ни разу не состоялось. А далеко правее нас день и ночь гремела канонада — наши соседи наступали на Барановичи.

Наконец полк в четвертый раз получил приказ наступать. Хотя уже все привыкли к тому, что наступление каждый раз откладывается, и прапорщик Боровков больше не прибегал к одеколону, тем не менее наши сердца бились тревожно.

Утром 24 июня я получил распоряжение сопровождать командира полка, для сей оказии мне даже дали коня из команды конных разведчиков. Генерал направился на наблюдательный пункт командира артиллерийской бригады, которая должна была поддерживать наш полк. Я слышал, как гремел голос генерала:

— Вы проделайте мне в проволочных заграждениях немцев такие проходы, чтобы я мог пройти церемониальным маршем. На бойню я свой полк не поведу.

Артиллеристы же докладывали, что они могут дать только несколько налетов на окопы немцев, чтобы уничтожить пулеметы. Для разрушения же проволочных заграждений у них нет ни времени, ни снарядов.

С наблюдательного пункта мы возвратились в штаб полка. Генерал говорил с начальством. Чем кончились его переговоры, я не знал, но он поехал к сотням. Сдав лошадей коноводам, мы пошли по тыловой дороге, проходившей почти непосредственно за первой линией. Немцы вели по нашим окопам, скрытым в лесу, огонь одиночными выстрелами из тяжелых орудий. Когда снаряд, тяжко пыхтя, плюхался в землю, одновременно со взрывом над окопом вырастали десятки голов: солдаты следили, где произошел взрыв, чтобы потом извлечь из воронки головку снаряда и сделать из нее ложки, спичечницы, портсигары и прочее. У меня у самого была спичечница, украшенная затейливой резьбой художника-солдата.

Когда один из снарядов разорвался недалеко от нас, генерал спросил меня:

— Не страшно, подпоручик?

— Никак нет, ваше превосходительство, не страшно.

Я не изображал храбреца, но действительно в присутствии генерала рвавшиеся неподалеку снаряды не страшили меня. Так действовала отвага этого заслуженного и уважаемого командира полка. Пройдя сотни две шагов, командир полка спросил меня, какая здесь сотня, и затем в лесу прогремела октава: «Здорово, молодчики, десятая!» Сперва молчание — видимо, появление генерала было неожиданным, а затем довольно стройно и бодро прозвучал ответ: «Здрав жлам, вашдитство».

Так, сопровождаемые редкими разрывами немецких снарядов, мы прошли вдоль всей первой линии окопов. Генерал здоровался с каждой сотней и получал бодрый ответ. Я удивлялся выносливости командира полка: ведь он очень громоздок, но стойко прошел пешком несколько верст, побывал во всех сотнях, и все солдаты если не увидели, то услышали его.

Когда мы дошли до самого правого фланга, генерал  поблагодарил меня и сказал, что я свободен. Взобравшись на своего гунтера, он отправился в штаб полка, а я решил проехать в четвертую сотню к Нарциссову. Сотня обедала. Перекатов пригласил присоединиться к сотне, но мне не хотелось есть. Узнав, где находится командир сотни, я прошел к нему. Нарциссов пил какао с каким-то печеньем.

— Аппетит-то у тебя, Николай Викентьевич, не пропал!

— Жарко, есть не хочется, а какао подкрепит и жажду утолит, если не делать его очень сладким. Исаев! Стакан подпоручику!

— Ты ждешь еще наступления?

— Все может быть: «Кириллин день еще не миновал», — ответил Нарциссов.

Я пробыл у него часа полтора, когда появился подпоручик Брыков, батальонный адъютант. Вид у него был откровенно радостный.

— Братцы! Поздравляю! Наступление отменяется. В три часа приказано кричать «ура», и так несколько раз. В четыре часа — всем сотням занять свои участки.

Мы были рады не меньше Брыкова, однако могли радоваться только за сегодняшний день. К вечеру Муромцев сказал, что на участке полка ночью будет взорвано восемь удлиненных зарядов в проволочных заграждениях немцев, то есть сделано восемь проходов. Саперы прибудут к девяти часам. Наша команда выделяет восемь групп на прикрытие саперов. Завтра, возможно, наступление все же состоится.

Мне было поручено руководить своим взводом на участке первого батальона, на участке второго батальона руководил сам Муромцев. Вечером я обо всем условился с саперным офицером. Наши разведчики отлично знали местность, подступы к проволочным заграждениям немцев и участки, где можно было подойти вплотную к ним.

Немцы все предыдущие ночи нервничали и часто вели пулеметный огонь. Так было и сегодня. Я не рассчитывал, что нам удастся выполнить задачу без потерь. Четыре отделения разведчиков и четыре отделения саперов, да еще с грузом, едва ли могли остаться незамеченными наблюдателями немцев. Так же думал и Анисимов. Подполковник Белавин дал распоряжение,  если понадобится, поддержать нас пулеметным и минометным огнем по пулеметам противника. Была обеспечена поддержка артиллерийского дивизиона. Я поговорил с саперами, опытными в своем деле людьми, спокойно готовившимися к выполнению опасной и трудной задачи. У них не замечалось ни колебаний, ни сомнений.

Я с опасением посмотрел на удлиненные заряды, которые видел впервые: к длинной доске были с двух сторон прикреплены толовые шашки, покрытые клеенкой. Нести такой удлиненный заряд могли только пять человек: хотя он и не был тяжел, но гнулась доска. Взрывался заряд при помощи капсюля, к которому прикреплялся бикфордов шнур определенной длины, загоравшийся от терочного состава. Взрывал заряд сапер-подрывник, имевший у себя все необходимые приспособления. На случай выхода из строя подрывника ему назначался заместитель.

Сперва все шло благополучно: освещаемые ракетами, мы прошли наши секреты. Огня со стороны противника не было. Но только двинулись после небольшой передышки дальше, как на участке воронежцев застучали сразу два пулемета. Это послужило как бы сигналом, в ответ на который заговорили десятки немецких пулеметов на всем обширном участке полка. Продвигаться вперед стало невозможно. Лежали мы не менее получаса. Я беспокоился, но саперный офицер успокаивал меня, говоря, что мы успеем, торопиться нечего. Понемногу пулеметы прекратили огонь, но некоторые из них время от времени яростно изрыгали сотни пуль, проносившиеся над нашими головами. Все же разведчики прошли вперед, вслед за ними двинулись саперы. Я, Анисимов и саперный офицер остались сзади одного из отделений: идти вперед с каким-нибудь из отделений не имело смысла. В дальнейшем продвижение разведчиков и саперов шло очень медленно, и я опять стал опасаться, не настиг бы нас рассвет. Саперный офицер теперь молчал. Анисимов попросил разрешения пройти вперед к отделению, за которым мы лежали. Я был уверен в умении и расчетливости Анисимова, чтобы возражать: нужно было узнать, где саперы, и, если понадобится, принять какие-либо меры.

Анисимов неслышно исчез в густой траве. Ожидание,  как всегда в таких случаях, казалось особенно томительным, и я с все возрастающим беспокойством поглядывал на восток, ожидая появления светлой полоски, предвестницы рассвета. Немцы продолжали время от времени вести пулеметный огонь. Наконец, когда мое терпение уже лопалось и я собирался сам пройти вперед, возвратился Анисимов: саперы отделения, в котором он побывал, подползли к проволочным заграждениям и приступили к закладке удлиненного заряда.

— Минут через десять они будут здесь, — сказал саперный офицер.

— Дай-то бог, — ответил я.

Но, к сожалению, десять минут затянулись: по всему фронту снова гремели пулеметы, и ни мы, ни саперы с разведчиками не могли отходить. Я только с тревогой подумал, что светлая полоска вот-вот появится на востоке, как приползли саперы и разведчики. Впереди остались только подрывники. Мы стали отползать назад, пользуясь каждым удобным моментом, но еще много раз под огнем пулеметов приникали лицом к земле и, пока не миновали секреты, больше ползли и лежали, чем шли.

В окопе саперный офицер посмотрел на часы.

— Нужно начинать, — теперь уже тревожился он, — а то будет поздно. Что-то случилось во втором батальоне.

Анисимов доложил, что саперы вернулись без потерь, а у нас во взводе убит разведчик Павел Мерзляков. Я отлично представил себе этого спокойного и мощного парня.

— Кроме того, — не повышая тона, продолжал Анисимов, — тяжело ранен Голенцов: перебиты обе ноги, рана в правом плече, без сознания, полковой врач смотрит его.

— Какая неудача! Но что же саперы не подрывают свои заряды? — обратился я к саперному офицеру.

— Ждут сигнала, — пробормотал тот, — ничего не понимаю!

Через несколько минут взвилась в воздух артиллерийская ракета с парашютом.

— Вот он, — обрадовался сапер, — наконец-то! А то  я уже не знал, что делать. Теперь ждите: через десять минут будет очень красивая картина.

Десять минут были уже на исходе, а подрывники еще не возвратились.

Ну вот и десятая минута кончается, идет одиннадцатая. Ночь разрывается пятью взрывами, осветившими, казалось, все вокруг. Наш же заряд не взорвался. Я схватил сапера за руку.

— Ничего, ничего, — успокаивающе бормотал тот, понимая мое возбуждение, — сейчас взорвутся и остальные. Мы подготовились хорошо.

Он оказался прав: когда все немецкие пулеметы уже бесновались и рвались мины, вспыхнули остальные взрывы. В межпозиционном пространстве кипел ад: пулеметный и минометный огонь полыхал беспрерывно, а вскоре затем артиллерия немцев начала обрабатывать наши окопы.

Вползли в окоп подрывники. Я вздохнул с облегчением: задача выполнена. Но Голенцов тяжело ранен, убит Мерзляков. Таких потерь в команде еще не было за время моего пребывания в ней. А как дела у Муромцева? Все ли там целы?

Саперы ушли. Офицер, прощаясь со мной, пожаловался, что потерял наган, когда мы ползли под пулеметным огнем. Я обещал найти его потерю: пусть пришлет за ней утром послезавтра. Отослав разведчиков, я пошел на перевязочный пункт; Голенцова там уже не было, его повезли в лазарет. Доктор Старков успокаивал меня:

— Ваш Голенцов мужик здоровенный, хотя и худущий, сердце, как мехи. Раны у него тоже здоровенные, но, я уверен, он с ними справится. Только не стал бы хромать. Я крепко надеюсь на Габая: он, правда, скептик, но свое дело знает отлично, починит Голенцова на славу. Так что вы, юноша, особенно за него не переживайте. — Он покровительственно похлопал меня по плечу.

У Муромцева получилось наоборот: были легко ранены два сапера, а наш разведчик, когда помогал идти раненному в ногу саперу, оступился и растянул сухожилие на ноге, пришлось и его тащить. На этом наши ночные приключения закончились.

На утро никаких распоряжений не было, но зато часов  с восьми началась артиллерийская подготовка на участке Воронежского полка. Эта подготовка производила грандиозное впечатление: воздух сотрясался сплошным гулом, отдельных выстрелов не слышалось, но все как бы содрогалось. По-видимому, огонь вели сотни орудий одновременно. Окопы немцев против Воронежского полка затянулись густой пеленой пыли и фонтанами земли, в которых беспрерывно сверкали разрывы снарядов.

Все наши стрельбы в Новогеоргиевске в сравнении с этой артиллерийской исступленностью казались мне теперь невинной детской забавой.

Такой уничтожающий огонь продолжался несколько часов с небольшими перерывами, в которых место артиллерийских разрывов занимал пулеметный огонь немцев. Это легко было определить, так как немецкие пулеметы менее скорострельны, и их более редкий огонь в сравнении с нашими «максимами» обозначался очень ясно. Стреляла также и артиллерия немцев.

Нам казалось, что такой силы артиллерийский огонь должен был смести все, на что он направлялся, и ничто живое там не могло уцелеть.

А канонада все гремела, то затухая, то возобновляясь с новой силой, и каждый раз после того, как она прекращалась, стучали немецкие пулеметы и стреляла их артиллерия. Мы недоумевали: неужели пулеметы могли уцелеть под таким огнем и оставались в живых пулеметчики?

Так продолжалось до темноты, а утром следующего дня все повторилось снова, как накануне. Становилось ясно, что, несмотря на ужасающий огонь нашей артиллерии, какая-то часть немецких пулеметов оставалась неуничтоженной и удивительные по своей стойкости пулеметчики при поддержке артиллерии отражали атаки Воронежского полка. Мы могли представить себе и потери, которые несли воронежцы: они должны быть очень тяжелыми.

К вечеру канонада стихла, только кое-где стреляли пулеметы. Мы понимали, что воронежцы потерпели неудачу и захватить позиции немцев им не удалось. А крови пролилось много!

Так думали мы, слушая канонаду и наблюдая в бинокли левый фланг атакующего полка.

Но действительность превзошла все наши предположения. Уже вечером второго дня наступления воронежцев у нас в полку были следующие сведения. Воронежский полк атаковал немцев, имея два батальона в линию, а в каждом батальоне все роты в затылок, то есть всего было восемь волн. После ожесточенной артиллерийской обработки немецких окопов полк перешел в атаку, рассчитывая быстро ворваться в расположение противника. Но, к сожалению, все произошло не так, как хотелось: уцелели два немецких пулемета в бетонированных капонирах наподобие крепостных, и эти пулеметы последовательно отбили атаки всех восьми волн полка. Наша артиллерия, в том числе тяжелая, оказалась не в состоянии разрушить пулеметные капониры. Воронежцы понесли ужасающие потери, в полку осталось лишь двадцать пять процентов офицеров. Раненых вытаскивали всю ночь. Убитых попросту не могли подобрать. На утро следующего дня трагедия повторилась, но уже с Тамбовским полком, заранее развернутым в затылок Воронежскому. Тамбовцы понесли потери не меньше, чем воронежцы. Такая же картина была в другой бригаде дивизии, на фронте всего корпуса и армии.

Мы недоумевали, зачем понадобилось такое упорство в безнадежных атаках, превратившееся в бессмысленное уничтожение многих тысяч людей. Уже первые атаки, отраженные немцами, со всей очевидностью показали, что успех не может быть достигнут, пока не будут уничтожены пулеметные капониры. Чем же руководствовалось начальство в своем упорстве? Хотело кровью залить эти капониры, что ли? Не иначе! Другого объяснения нет. Я невольно вспомнил слова Муромцева при моем приходе в команду: «Чтобы бороться с техникой, нужно противопоставить ей по крайней мере такую же технику. Одной доблестью и готовностью «положить живот на алтарь отечества» с техникой не справишься». Действительно, в таких условиях может угаснуть самый пламенный патриотизм, а Николай Петрович считал, что патриотизма у нас и без того мало.

Если у солдат, да что скрывать, и у офицеров, хотя и не всех, и раньше были сомнения в искусстве нашего командования, то теперь они еще более подкрепятся: ведь от «солдатского вестника» не скроешь того, что  произошло с Воронежским, Тамбовским и другими полками.

Как же быть? Где выход из этого положения, ведущего к еще более серьезным последствиям, чем трагические атаки воронежцев и тамбовцев? Бездарность действий нашего фронта невольно сравнивалась с блистательными победами Брусилова, перевернувшего устоявшиеся понятия военного искусства и сказавшего свое новое, уверенное слово.

Стояли жаркие дни, чередующиеся с проливными дождями. Немцы беспрерывно вели по ночам пулеметный и минометный огонь и не давали нашим соседям убирать убитых. Тысячи трупов быстро разлагались, и воздух был заражен отвратительным сладковатым запахом, доносившимся с участка воронежцев, особенно когда оттуда дул ветер в нашу сторону, напоминая всем о происшедшей бойне.

Муромцев, несмотря на всю свою выдержанность, был хмур и неразговорчив. Ввиду того что разведка пока не проводилась, он каждый день уезжал куда-то с утра и возвращался только вечером.

Я решил проведать Голенцова.

В лазарете направился прямо к Беку. Словоохотливый хирург сказал мне, что Голенцов в приличном состоянии и я хорошо сделал, что приехал, так как сегодня ночью его эвакуируют в тыл. По мнению Бека, Голенцову предстоит длительное лечение в госпитале, ноги у него сохранятся, и хромать он не будет, хотя от болей гарантии дать нельзя. В строй он уже не вернется.

— Ты хорошо знаешь своего унтера? — испытующе глядя на меня, спросил Бек.

— Я дважды был с ним в поисках. Он отважный и надежный разведчик.

— Ну а что он представляет из себя как человек? Знаешь ли ты его с этой стороны?

Я подумал. Чем живет Голенцов, к чему стремится, чего хочет? Об этом я ничего не знал.

— Приходится сознаться, что как человека я Голенцова плохо знаю, — ответил я Беку.

— Я так и думал. Знаешь, Герман, этот унтер очень интересный человек, с интересными взглядами и мыслями. Ко мне он почему-то почувствовал расположение  и откровенно рассказал о своей жизни, о работе, дал определение войне и — о ужас! — перешел Бек на свой обычный шутливо-насмешливый тон, — высказал нелестное мнение о самых высоких начальниках. Ты порекомендуй ему быть менее откровенным с людьми, которых он плохо знает, — опять серьезно продолжал Бек. — Знаешь, ведь слово не воробей: вылетит — сам не поймаешь, а кто-нибудь вдруг и поймает.

Я в некотором замешательстве смотрел на Бека: что за околесицу несет, все это так не похоже на него.

— Ты что-нибудь особенное нашел в моей внешности? — спросил, кокетливо охорашиваясь, Бек. — Ничего? Ну хорошо. Только вот что, мой маленький Герман, — продолжал он, глядя на часы, — посетить своего разведчика ты сможешь только через два часа. Порядок нарушать нельзя даже для приятелей: сейчас идет обед, потом будет отдых. Пойдем ко мне, тоже пообедаем, ты отдохнешь, а потом со свежими силами пройдешь к интересному унтеру. Если, конечно, не предпочтешь навестить некоторых других знакомых. — Голос Бека, сохраняя шутливо-насмешливый тон, приобрел какую-то мягкость. Он положил мне руку на плечо: — Ну как? — Я встряхнулся от мыслей, пробужденных словами Бека.

— Согласен, Бек! Корми обедом, потом будем посещать и навещать.

Обедали мы в. комнате Бека. Я бывал в ней не раз. И сегодня так же, как и до этого, с любопытством и интересом, осматривал ее. А смотреть было на что. Во-первых, поражало огромное для фронтовика количество различных, книг. Я позавидовал Беку, имевшему..возможность возить их с собой. Тут. была художественная литература, специальная медицинская, несколько книг Шекспира и Гёте в подлиннике, учебник арабского языка, а кроме того, Милль, Рикардо и другие неизвестные мне авторы — экономисты или что-то в этом роде. На столе стояли банки, баночки, разные склянки с какими то насекомыми, рыбками, жучками и частями тел мелких земноводных. В углу по крайней мере шесть разных удочек с непонятными для меня приспособлениями, сачки, острога. На полочке над кроватью — с десяток трубок всевозможных размеров, форм, материалов и цветов. В головах кровати, где уважающему  себя христианину полагается повесить образок, на маленькой полочке стояла небольшая рамка с портретом очаровательной девушки в восточном костюме. Бек уверял, что это простая репродукция с картины, но я подозревал другое. Лицо девушки, ее грациозная непринужденная поза — полулежа на подушках, разбросанных на ковре, — привлекали внимание. Особенно лицо. Мне всегда хотелось смотреть на него долго-долго. Оно как-то умиротворяло, отрывало от действительности, влекло к мечтам, на душе становилось почему-то легче, все казалось хорошим, милым, близким. Когда я подолгу смотрел на портрет, Бек никогда не насмешничал и не прерывал меня.

Мы обедали не торопясь: времени было много. Денщик Бека, принеся блюдо, сейчас же уходил, и мы могли говорить обо всем, не прерывая разговора. Беседа вертелась вокруг последних событий, наступления наших соседей и под Барановичами. Бек понимал в военном деле гораздо больше, чем можно было ожидать от врача. Во всяком случае, он не в пример мне отлично разбирался в делах высшего командования. Так, он говорил, что наступление на Барановичи не могло и не может кончиться удачно, потому что это направление очень сильно укреплено немцами на большую глубину, к нему подходят удобные пути подвоза резервов по железным дорогам и шоссе. Наступать на одном только направлении нельзя, нужно рассредоточить силы немцев. Одновременное наступление с Юго-Западным фронтом вопроса не решает, так как там в основном находятся австро-венгерские, а не немецкие войска. Отвлечь немцев так, чтобы это было чувствительно для нас, могло только большое наступление на фронте наших союзников на Западе. И многое другое говорил Бек.

Я смотрел на него широко раскрытыми глазами. Сегодня он открылся еще с одной стороны, неизвестной мне до сих пор. Я не мог удержаться и спросил:

— Извини меня, Бек, но, откровенно говоря, ты меня удивил, я не знал, что ты так силен в стратегии. Для чего тебе эти знания в твоей профессии?

— Дорогой Герман! Откуда мы знаем, что нам предстоит в будущем? Быть может, эти знания пригодятся. А кроме того, разве плохо понимать кое-что  хотя бы и в стратегии, как ты выразился? Нужно, по-моему, отдавать себе ясный отчет во всем, что совершается вокруг нас, оценивать это с определенной точки зрения и уметь делать соответствующие выводы. Возьмем войну. Явление отвратительное и тем не менее проходящее через всю историю человечества. Задумывался ли ты когда-нибудь о том, почему мы воюем? За что? Что даст война даже в случае победы тебе, мне, твоему Голенцову и всем миллионам крестьян и рабочих, призванным в армию? Кресты и медали? Ну а что они дадут человеку, у которого нет ноги или руки? Ведь он калека, работать не может так, как работал. Что ему даст война? В лучшем случае богадельню, а обычно — нищету. Вот и ответь мне, за что мы воюем? За веру? На нее никто не посягает. За царя? Его немцы не думают лишать трона. За отечество? А ты спроси большинство солдат, что это такое? Для них это пустое место, дорогой мой Герман, отвлеченное понятие. Вот я и хочу во всем происходящем разобраться, а в первую очередь в событиях и людях. — Бек сделал ударение на последнем слове.

Я сидел ошарашенный не тремя рюмками коньяку, а совершенно для меня новыми понятиями, новым отношением к окружающему. Я старался хотя бы немного осмыслить сказанное Беком. Вспомнился мне и разговор с Николаем Петровичем, сожалевшим о недостатке у наших солдат патриотизма. У того и другого в словах было что-то общее, но и различное в то же время. А что — я пока не определил. Подумал: быть может, Бек что-нибудь подскажет, и рассказал ему о разговоре с Муромцевым. Бек выслушал меня с большим вниманием.

— Муромцев — честнейший человек, умный и опытный офицер, с широким образованием, безусловный патриот. Я его неплохо знаю и уважаю. Но посмотри на себя и на него. Кто ты? Интеллигент со средним образованием и мелкий конторский служащий. Твое будущее тебе самому неясно, но оно не будет чем-нибудь особенным в сравнении с тем, что ты представляешь сейчас. Военная служба для тебя исключена, будешь служить по-прежнему в своем Иванове. Ты способный человек и дослужишься до солидного жалованья, добавим, у своего хозяина только. Наплодишь кучу детей  и дальше мещанского довольства ничего не приобретешь, ибо будешь жить в определенной среде с определенными, свойственными ей интересами. От этого никуда не уйдешь. Это закон. Второй вариант. Ты станешь после войны учиться. Будешь инженером. Но опять определенная среда и определенные интересы. Что тебя привлекает? Ты, видимо, еще сам в этом не разобрался. Ну а если после одного из твоих поисков ты возвратишься без ноги или правой руки? Что ждет тебя тогда? Со всеми твоими орденами, господин подпоручик военного времени? А Муромцев? Единственный сын генерала, богатого помещика к тому же. Во всех случаях он ничего не проиграет, а его награды сослужат ему большую службу: будет он военным — быстро продвинется по лестнице чинов, будет ученым — быстро сделается профессором. Он, дружище, не нам чета, он аристократ. Даже без руки и ноги он будет обеспечен и заслужит еще немало чинов и орденов. Вот и подумай над этим. Поразберись. Быть может, к какому-нибудь выводу и придешь. Ну а теперь давай перейдем на другие темы. Нину Петровну хочешь повидать?

Конечно, я хотел бы встретиться с Ниной. Хотя я пока все еще не решил, люблю ее или нет, но побыть час-полтора с этой милой девушкой было для меня больше, чем простое удовольствие. Вот и теперь при словах Бека какая-то внутренняя радость наполнила меня. Возможно, что я все-таки люблю Нину?!

— А где она? Работает?

— Работы у нас немного, и на работе она не занята. Но ее нет в лазарете.

— Как нет? — озадаченно спросил я, чувствуя, что Бек как бы окунает меня в холодную воду.

— Очень просто. Утром приехал поручик Бредов, и она уехала с ним в корпус. Там какая-то встреча с кем-то.

— Ведь туда двадцать верст, как же она поехала?

— Представь себе, Бредов оказался очень предупредителен; он и Нина поехали верхом, а Шурочка в экипаже с нашей аристократкой Ржевусской, там же и запасное платье Нины Петровны.

— Ничего не поделаешь, — с напускным равнодушием ответил я, — ограничусь сегодня свиданием с Голенцовым.

— Да и время для этого подоспело. Бери фуражку, я провожу тебя: мне все равно нужно повидать некоторых из своих пациентов.

Бек довел меня до палаты тяжелораненых и прошел дальше.

Голенцов лежал один, других тяжелораненых не было. При моем входе он слегка повернул голову к двери и скосил глаза. Его лицо, еще более, чем раньше, покрытое складками кожи и морщинами, отразило если не радость, то во всяком случае удовольствие.

— Здравствуй, Голенцов! Рад видеть тебя хотя и раненного, но живого и, мне кажется, достаточно бодрого. Ты теперь, пожалуй, переживаешь радость от того, что остался жив и на некоторое время едешь в тыл. Не правда ли?

— Здравия желаю, ваше благородие. Вы угадали: радуюсь немножко.

— Вот что, Федор Васильевич! Лечиться тебе придется порядочно, много за это время воды утечет. Быть может, к тому времени и война кончится. Мы потом едва ли когда встретимся. — Говоря это, я смотрел на Голенцова. В его лице и глазах, потерявших свою обычную колючесть, было ожидание чего-то особенного. Я продолжал: — А если и встретимся, то уже как слесарь завода Гоппера и конторщик, а возможно, студент. Поэтому давай оставим в покое «благородие» и будем Федором Васильевичем и Михаилом Никаноровичем.

— Спасибо, Михаил Никанорович, — произнес после небольшой паузы Голенцов. — А насчет встретиться — чего не бывает? Да и пословица есть: гора с горой не сходится, а люди всегда могут. — Он помолчал. — А вы учиться думаете?

— Есть у меня такая мечта, ведь каждый человек о чем-нибудь мечтает. Не хочется мне тянуть лямку на фабрике, чернильными делами заниматься, вечно быть в зависимости от хозяина и старших служащих. Когда я учился, учителя находили у меня способности. Я очень люблю химию. Думаю поступить в университет. Старики мои как-нибудь перебьются, пока я кончу. Кроме того, я уверен, у них будут кое-какие сбережения. Я ведь свой оклад по чину перевел матери и еще кое-что посылаю время от времени. А дальше — моя мечта  стать ученым. Мне кажется, у меня есть некоторые данные для этого. Быть ученым мне представляется все равно что получить независимость, свободу от всех хозяев. Может быть, я и ошибаюсь, но во всяком случае ученый имеет больше возможностей, чем конторщик, не так глубоко засосет его и обывательское болото.

Голенцов ответил не сразу.

— Все это верно, Михаил Никанорович, учиться вам обязательно надо. Но только, по-моему, от хозяев вам не уйти, даже будучи ученым. Будет у вас ученое начальство, у того свое начальство и хозяева. Это те, кто жалованье вам будет платить. Как их ни назовите, а все равно хозяева, на которых и ученые должны работать. Свобода-то какая? Хотя бы и у ученого? Маленькая, а вообще-то делай то, что нужно хозяевам, а не то, что сам хотел бы. Так-то! Однако не унывайте, Михаил Никанорович! Учитесь самосильно. Ученые всегда нужны, даже если и хозяев не стало бы.

Голенцов задумался. Я тоже размышлял: как это «хозяев не стало бы»? А кто же и что будет вместо них?

— Федор Васильевич! Вы сказали, что, может быть, хозяев не будет. Я что-то не понимаю вас.

Голенцов долго и внимательно смотрел на меня, а потом раздумчиво сказал:

— Читал я где-то, Михаил Никанорович, было такое время, когда хозяев не было, а все люди жили как равные, работали сообща и каждому общество давало всего столько, сколько ему нужно было для пропитания и чтобы жить. А потом, недавно вроде, жил большой ученый, который написал умную книгу — «Капитал» называется. Так вот этот ученый писал, что придет время, когда трудящиеся люди свою власть поставят и работать будут не на хозяев, а на самих себя. А бывшие хозяева, у которых власть отберет все излишнее и передаст для общего пользования, будут тоже трудиться, как и все люди, и забудут или дети их забудут, что когда-то они были хозяева. Вот я и сказал вам, что, может быть, хозяев-то не будет, а ученые потребуются, и тогда власть будет в руках трудящегося люда, а не хозяев, как теперь. Как вы думаете, прав тот ученый?

Я слышал про Маркса, который написал «Капитал», но что это за книга, не читал и не думал об этих вопросах.

— Вы уверены, что такое время скоро настанет? И вы сами хотите помочь этому времени приблизиться?

— Что же, Михаил Никанорович, вы верно угадали.

— Ну а чем же можно способствовать приближению этого времени?

— Я сам твердо не представляю, но думаю, что в первую очередь нужно, чтобы больше было людей, которые хотят приблизить это время, чтобы эти люди как-нибудь объединились, тогда и работать им для этого будет легче.

— Федор Васильевич! Но ведь эти люди объединят свои усилия для того, чтобы отнять власть у хозяев, а это уже революция?!

— А что ж, Михаил Никанорович, если чего сильно желаешь, разве тебя может испугать слово? Конечно, слово революция страшное, но только тем, кто капиталы нажил большие или близко к царю стоит, в высоком начальстве ходит или думает ходить. Ну а нам с вами, конторщику и слесарю, это слово что родное.

— Федор Васильевич! Я понял — вы революционер. Ну а почему вы сегодня так откровенны со мной? Ведь все-таки я офицер хотя и военного времени, но принимал присягу и обещал бороться со всеми врагами, внешними и внутренними.

— Вы говорите, что я революционер! Если революционером называют человека, который хочет, чтобы не было такого положения, когда рабочий, крестьянин, труженик, так сказать, часто не имеет возможности не только одеть свою жену и детей, но даже накормить их. а в это время другие — богатеи, купцы, фабриканты, помещики — не знают, что им делать с деньгами, так их у них много, любовниц своих, слышал, в шампанском купают, то я революционер. Я хочу, чтобы рабочий и крестьянин, их жены и дети имели всегда кусок хлеба, были обуты и одеты. Вот вы, Михаил Никанорович, сами поете и знаете наверняка народную песню «Доля бедняка».

Я действительно помнил эту песню и пел ее.

Эх ты, доля, эх ты, доля,

доля бедняка.

Тяжела ты, безотрадна,

тяжела, горька.

Не твою ли, бедняк, хату

ветер пошатнул?

С крыши ветхую солому

разметал, раздул?

Не твоя ль жена в лохмотьях

ходит босиком?

Не твои ли, бедняк, дети

просят под окном?

Эта песня — про горькую долю крестьянина, но я помнил и другую — про судьбу рабочего, примерно такую же песню, только не сказал об этом Голенцову. Вот ее начало:

Шумят, гудят машины.

Грохочут молота,

Жизнь пасмурна рабочих,

Тяжка и коротка.

— Я думаю, что вы сами уже немного разобрались в том, кто у нас настоящий враг внутренний, а внешнего мы знаем. И вы теперь или немного погодя, но встанете на сторону трудовых людей и против хозяев. А кроме того, я ведь никакой агитации не вел, а преданно служил царю и отечеству. Вы сами это знаете, вместе в поиски ходили. И Георгии с медалями ведь задаром нашему брату не дают. Да вот и теперь я тяжело ранен, могу и калекой остаться и тоже за «престол и отечество». А потом... — Голенцов сделал паузу, — доктор Габай о вас хорошо отзывался и сказал, что вам можно верить.

— Как? Вы с Габаем вели такой же откровенный разговор?

— Мы поровну были откровенны — и я, и он.

— Вы знали раньше друг друга?

— Никогда не встречались. Только здесь, в лазарете. Он за мной ухаживал и днем и ночью и еще сестра милосердия Ниночка. Вот и разговаривали. Габай рассказал мне про своего папашу портного, у которого их, детей то есть, было семеро. Беднота, каких мало.

Габай и учился-то на средства местной общины за свои способности. У нас с ним много думок одинаковых. Человек он знающий и решительный.

Не знаю, насколько затянулся бы наш разговор. Я забыл и о времени. Но скрипнула дверь, и в комнату вошел Бек.

— Вот что, господа разведчики, — сказал он полушутя, полусерьезно, — кончайте разговоры. Вам, Голенцов, много говорить нельзя, а подпоручик не учел этого. Попрощайтесь.

— Прощайте, Федор Васильевич. Большое спасибо за сегодняшний разговор. Я его не забуду. От всего сердца желаю вам скорее поправиться. Напишите, как будут идти ваши дела.

Я впервые протянул ему руку.

— До свиданья, Михаил Никанорович! Надеюсь, что мы встретимся на одной дорожке, за одним делом. Желаю вам здоровья и остаться в живых.

Мы крепко пожали друг другу руки, и я вышел в сад. Вскоре появился Габай.

— Не знал я, что ты так разговоришься с Голенцовым, — сказал он, — а то я раньше бы пришел. Разведчик очень доволен твоим посещением.

— Знаешь, Бек, и я тоже очень доволен нынешним днем. Совершенно неожиданно я получил столько материала для размышлений, что едва ли скоро разберусь в нем. Все это так ново, непривычно, не то с головы на ноги многое ставится, не то наоборот. То, что я считал до сих пор священным и непоколебимым, оказывается сомнительным и неверным, истина — уже не истина, а обман. Старые боги палкой сгоняются со своих пьедесталов и подлежат сдаче на слом. Мне только двадцать два года, но я успел прочесть уйму книг. Однако ни в одной из них не нашел ничего подобного слышанному сегодня. После твоих рассуждений и бесхитростного рассказа Голенцова у меня в голове круговорот. Действительно, как ты говоришь, нужно разобраться. Прощай, Бек, поеду к себе.

— Ну что ж! Если ты в таком состоянии, тебе и впрямь хорошо побыть наедине. Будь здоров, Герман. Думаю, наш разговор сегодня не последний. Рассчитываю вскоре снова увидеть тебя.

В ближайшую неделю мы в основном проводили занятия и готовились к поиску между Щарой и Ведьмой — там предполагалось захватить полевой караул. Весь день я был занят, к вечеру сильно уставал: овладение техникой разведчика даром не давалось. Тем не менее каждую свободную минуту я думал о том, что узнал из разговоров с Габаем и Голенцовым. Без особого труда я убедился, что они дали мне только некоторые намеки по важным жизненным вопросам. Очень многое еще нужно было узнать, чтобы разобраться в них. Попытки самому найти ответы, естественно, ни к чему не привели — я только запутался еще больше в нахлынувшей на меня стихии.

Голенцов не одинок

В сентябре нашу дивизию перебросили на Юго-Западный фронт. Выгрузившись на железнодорожной станции, мы в два перехода перешли в район 30–40 верст севернее Ковеля на реке Стоход и заняли позиции.

Основная позиция проходила по восточному берегу реки, да один батальон занимал плацдарм за Стоходом. До противника от основной позиции не менее полутора верст, что создавало полную безопасность от ружейного и пулеметного огня. Поэтому офицеры и солдаты вели себя почти по-домашнему, не опасаясь ни огня, ни непосредственного появления противника. Отделявшая нас болотистая долина Стохода с его многочисленными рукавами и протоками, за что река и получила свое название, давала полную гарантию, что никто через нее не пройдет. Тем более что немцы вообще не охотники лазить по болотам. По оборудованию окопы здесь ни в какое сравнение с теми, что на Щаре, идти не могли, да и вся позиция имела слабое развитие в глубину. Район в целом был малообжит: землянок для солдат и офицеров почти не было. Пока стояла теплая погода, мы располагались в палатках, но приходилось думать о близкой осени и о следующей за ней зиме. Резервные батальоны усердно строили землянки. Строительство оказалось не легким делом, так как никакого инструмента, кроме топоров да двуручных пил, не было. Поэтому каждое срубленное дерево очищали от сучьев, а затем топорами и клиньями раскалывали по длине на две части. Даже в этом деле вскоре появились специалисты, достигшие большого  умения. Усердие солдат и желание дать работу привыкшим к труду рукам сделали то, что скоро появились большие двускатные землянки, вмещавшие по сто двадцать — сто сорок солдат, и небольшие — четыре — шесть офицеров. Полы, столы, полки делались из того же материала, двери сооружали из разобранных сараев покинутых жителями и разоренных деревень. Окна и стекла вынули там же из уцелевших домов. Через две недели можно было считать, что на осень и зиму полк жильем обеспечен.

В батальоне, занимавшем плацдарм за Стоходом, все сотни стояли в линию. Там условия были тяжелые. Добраться туда можно только ночью, так как пройти днем по мосткам, которыми каждая сотня соединялась с основной позицией, не представлялось возможным: они находились под постоянным пулеметным, минометным и артиллерийским обстрелом. Немцы вели огонь даже по одиночным людям. Связисты, исправлявшие порванную связь, продвигались не по мосткам, а напрямик по болоту через высокие камыши и по буйной траве. Там же прокладывались и линии связи. Горячая пища подносилась только с наступлением темноты, огонь в печурках на плацдарме разводился ночью. Ночью же выносили раненых и сменялись части. Но и ночью редко удавалось пройти без потерь: мостки находились под огнем дежурных немецких пулеметов и минометов.

Окопы на плацдарме отрывались на берегу самого правого рукава Стохода и из-за близости грунтовых вод были неполного профиля. Блиндажи и землянки позволяли только сидеть в них, слабые накаты предохраняли лишь от дождя да осколков снарядов. Чтобы войти в блиндаж, приходилось сгибаться в три погибели.

Расстояние до противника на плацдарме было неодинаковое: на более сухом правом фланге оно не превышало ста — ста двадцати шагов, и часто наши и немецкие проволочные заграждения примыкали вплотную. В таких местах ручная граната, брошенная сильной рукой, достигала окопа противника. Для защиты от ручных гранат окопы у нас и у немцев прикрывались сверху проволочными сетками. На более сыром левом фланге расстояние до немецких окопов доходило  до четырехсот шагов, но и там немцы занимали сухие высотки, а мы сидели в болоте. Вследствие таких тяжелых условий батальоны стояли на плацдарме только по одной неделе, после чего сменялись.

Наша команда кроме строительства занималась тщательным изучением местности, выискиванием подступов к позициям противника и изучением его режима. После того как построили землянки, ежедневно проводились обычные занятия.

* * *

Мне удалось побывать в лазарете, который размещался в небольшой деревне с рощицей, подходившей к самой ее окраине. В больших удобных и теплых палатках там располагались раненые, а в деревне находились лишь какие-то учреждения лазарета, жили сестры и некоторые врачи.

Я давно не видал Нину, и, когда она промелькнула между двумя палатками, к моему сердцу прилила теплая волна, наполнившая меня радостью и счастьем. Я был счастлив от того, что на свете жила такая чудесная девушка, которая могла навсегда стать близкой мне.

Увиделся я с Ниной только часа через полтора. Мне показалось, что она более сдержанна, чем обычно, в глазах ее затаилась непривычная для нее грусть, а брови разделяла маленькая морщинка: она что-то пережила или переживает. Моя радость померкла: я до боли жалел Нину и готов был сделать, что угодно, только бы исчезла грусть в ее глазах да разгладилась бы морщинка между бровями. Теперь я любил ее еще более мучительно, мне хотелось приласкать ее и сказать ей что-нибудь особенно нежное и ласковое. Но наши отношения не допускали этого. Пришлось ограничиться вопросами о здоровье, самочувствии и прочем.

Нина все же поняла, что я заподозрил что-то неладное и жалею ее. Она с благодарностью взглянула на меня и слегка дотронулась рукой до моего плеча.

— Спасибо, Миша, за добрые слова, я уверена, они идут у вас от сердца. Но здоровье мое прекрасно, и чувствую я себя, — тут ее голос слегка дрогнул. — как и обычно. Да и работы у нас теперь хватает.

Я не выдержал.

— Нина! Родная! Вы же знаете, что я давно люблю вас, хотя и не объяснялся вам в любви. Сейчас я вижу, вы страдаете, у вас какое-то, может быть тяжелое, переживание. Мне больно, и я готов пойти на все, чтобы только вы были счастливы. Простите меня, я не мог удержаться. Я так люблю вас, так люблю. Ответьте мне «да» и будьте моей женой, любимой, обожаемой, единственной, — невнятно и бессвязно, но горячо говорил я, сжимая руки Нины.

Ее лицо и глаза на мгновение отразили целый поток самых разноречивых чувств: радость, удовлетворение, гордость чем-то, предостережение, сомнение, смятение.

Я с надеждой смотрел в глаза Нины и не мог не видеть чувств, обуревавших ее и быстро сменявших друг друга. Так играет теплая волна у берега моря: и ласкается у ног, и грозит поглотить, и раскрывает объятия, и убегает, не дойдя до предельной черты. Сейчас она мягкая и радостная, но вот помрачнела, шумит и несется на тебя, покрытая пеной ярости.

Нина мягко, но решительно освободила свои руки.

— Не надо, Миша! — с грустью произнесла она. — Я знаю: у вас самые лучшие чувства по отношению ко мне. Но вы не любите меня, вам только кажется, что любите. У вас очень живое воображение и чистое сердце. Любят по-иному, — уже тверже сказала она.

— Ниночка! — страстно говорил я, крепко сжимая руки Нины. — Испытайте меня. Вы ведь знаете, что я готов отдать за вас свою жизнь. Зачем же вы мучите меня?

— Милый Миша! Вы романтик до глубины души, живете чувствами и мечтами, а я хотя моложе вас на два года, но значительно старше опытом и привыкла раздумывать над жизнью и людьми. Вас я люблю, как милого и родного человека. Может быть, большего счастья, чем быть вашей женой, у меня никогда не будет, может быть, потом я буду горько жалеть, что вы не мой муж, глаза свои выплачу. Но все это, возможно, будет лишь потом. А сейчас, Миша, я не могу сказать вам «да». Успокойтесь и, если можете, простите неблагодарную и глупую Нину и немножко пожалейте ее.

Я уехал из лазарета, томимый самой горячей любовью и жалостью к Нине. Пусть она не будет моей женой, но я люблю ее больше всего на свете. Она для меня все: и свет, и радость, и счастье бесконечное, и мука злая. Так думал я. Но что произошло с Ниной, я так и не узнал. Зловредный Бек только молча пожал мне руку на ходу, куда-то спешил, а с ним целая свита врачей, фельдшеров и сестер. Неужели Нина кого-то полюбила и без взаимности! Это непонятно! Как это можно: знать Нину и оставаться к ней равнодушным? Ответов на свои вопросы я, конечно, не нашел.

* * *

С Николаем Петровичем тоже что-то неладно. Он часто ездит куда-то на своем Кардинале. Кардинал даже похудел в последнее время, да и владелец его выглядит не лучше. И настроение его меняется в день по нескольку раз: то хмурится, то улыбается и рассказывает веселые истории, угощает коньяком меня и Богдана Богушевича, второго младшего офицера команды. Живем мы теперь в одной землянке, и Николаю Петровичу некуда скрыться от наших глаз. Хотя мы с Богданом и не обмениваемся мыслями по поводу необычного поведения Муромцева, но думаем, мне так кажется, одно: у Николая Петровича роман, пока без завершения. Мы искренне сочувствуем ему и желаем успеха: он человек во всех отношениях достойный, исполненный благородных чувств и хотя аристократ, но высокая культура дает ему возможность быть с нами на равной ноге.

Он даже занятия запустил последнее время. Теперь все лежит на мне и Богдане. Богдан — очень милый мальчик двадцати лет, скромен, но чрезвычайно смел и даже дерзок в разведывательных предприятиях. На Николая Петровича он смотрит с обожанием, на меня — как на кладезь разведческой премудрости. С Анисимовым и разведчиками он в дружеских отношениях, хотя происходит из старинного дворянского рода, но, кажется, ничего, кроме фамилии, не сохранившего. Богдан — студент-филолог, как и Николай Петрович в свое время, очень любознателен. Много читал, но наивен, смел до безрассудства и одновременно очень деликатен, краснеет от некоторых «слов», приказывать не умеет,  а просит. Однако все его любят, и я люблю, и мне приятно, что у меня под началом такой милый парнишка.

* * *

В октябре я получил отпуск и уехал домой. В Москве заходил на Пречистенку в госпиталь к Голенцову. В палате с ним еще девять солдат. Выглядит неплохо, но еще не ходит. Откровенно с ним поговорить не пришлось. Я подарил ему несколько пачек табаку и хорошую бритву, помня, как он скреб свою физиономию на фронте, а потом с сожалением рассматривал изъяны, нанесенные бритвой. Голенцов был доволен подарками, а еще больше моим посещением. Рассчитывает месяца через четыре выздороветь. В Москве у него мать. Ей уже пятьдесят четыре года, работает кондуктором трамвая. Отец, тоже слесарь у Гоппера, умер перед самой войной. Мать живет у другого сына, младшего брата, который получил некоторое образование и служит на телеграфе. Все эти сведения ничего не прибавили к характеристике Голенцова. Долго у него я не задерживался: мне хотелось навестить своих землячек.

Жили они у Бородинского моста в доме княгини Шаховской, в той же самой комнате, что и в 1915 году. Времени у меня оставалось в обрез. Землячек не застал — работали в анатомичке. Закупив на Арбате кое-какие подарки для семьи, я успел еще поужинать в вокзальном ресторане.

За год моего отсутствия дома у нас кое-что изменилось. Брата Сергея досрочно призвали в августе в армию, он уже воевал на турецком фронте, где-то в районе Мамахатуна. Он служит в авиационной части. Старшая сестра Мария сдала какие-то фармацевтические экзамены при Московском университете и теперь заведует аптекой в Зарайске. Дома, следовательно, кроме отца и матери только младшие — Елена и Анатолий. Оба учатся. Елена деятельно и во всем помогает матери по хозяйству. Отец и мать за этот год постарели: шутка ли сказать — два сына на фронте. Мать, всегда отличавшаяся слабым здоровьем, стала прихварывать еще чаще и, если бы не помощь Елены, не могла бы справиться с хозяйством, несмотря на всю свою самоотверженность. Первые дни я никуда не выходил,  а проводил все время дома: никак не мог рассказать отцу и матери все, что их интересовало. В свою очередь узнал, что в Иванове состоялось стихийное выступление женщин-работниц, мужья которых в армии. Несмотря на то что цены на продукты повысились очень мало, рабочим семьям стало жить значительно хуже: доходы семьи сократились на заработок мужа, взятого в армию. Многодетные матери далеко не всегда могли восполнить этот урон, даже если подрабатывали на обточке снарядов, да не все и могли заниматься этим. Материальные недостатки и выгнали женщин на улицу. Отец говорит, что полиция, пытавшаяся их разогнать, сама была разогнана ожесточившимися женщинами и с позором бежала. Женщины, вооруженные камнями и крупными кусками каменного угля, подступили к городской управе. Была поднята на ноги вся полиция, пешая и конная, и после жаркой схватки, в которой разъяренные и доведенные до отчаяния женщины поражали полицейских камнями и кусками угля, порядок был восстановлен.

Так вот она, оборотная сторона медали: слабообеспеченному населению стало жить настолько плохо, что матери семейств вынуждены выйти на улицу и добиваться улучшения положения своих семей в схватке с городовыми. А как себя будут чувствовать солдаты на фронте, когда узнают о происходящем у них дома? Возрастет ли их патриотизм и повысится ли желание драться с врагом? Николай Петрович сокрушался о падении патриотизма в армии. А он, этот патриотизм, оказывается, зависит от того, насколько семьи солдат обеспечены материально. Это открытие меня потрясло. А как это согласуется с тем, что говорили Бек, Голенцов, а еще раньше Никифорыч? Я начинаю догадываться, кажется, о том, чего не договорил Никифорыч.

* * *

Вот я и снова в полку. Большинство старших офицеров уже произведено в следующие чины: Белавин и Макасеев стали полковниками, Желиховский — подполковником, Муромцев, Булгаков, Жуковский, Пантюхов и Каринский — ротмистрами. По этому поводу в офицерском собрании состоялся торжественный обед. Генерал  произнес очень красивую речь об исторической доблести русской армии, о верных сынах родины — офицерах и солдатах, к которым он причислил и виновников торжества, и, наконец, о неиссякаемом роднике русского патриотизма, о преданности всех воинов своему долгу и «обожаемому монарху». Несмотря на красоту речи и чувство, с которым генерал произнес ее, она у большинства офицеров военного времени вызвала лишь официальное громкое одобрение в криках «ура». А когда совершились «возлияния», подпоручик Филатов открыто говорил о нашем «квасном» патриотизме, в котором, как в квасу, пена шипит на поверхности, а внутри вода, без содержания и градусов, как закончил он.

После этого обеда состоялись вечера в батальонах. Был торжественный ужин и у нас в команде для всех чинов и отдельно для офицеров. Денег не жалели. Специальная экспедиция, срочно выехавшая в Киев, привезла вина и деликатесы.

Богдан рассказал, что из полка внезапно были откомандированы четыре офицера: подпоручики Вортман, Гречнев, Чернов-Грязев и Шагимарданов. Они выехали в штаб дивизии вместе с капитаном, привезшим распоряжение. Так же внезапно из полка было отправлено не менее десяти нижних чинов, куда — неизвестно.

— В чем же дело, Богдан? — недоумевал я.

— Не знаю, но говорят, что все эти офицеры и нижние чины революционеры, — понизил голос Богдан. — У нас в команде таких, к счастью, не оказалось.

Вот те на! На кого угодно мог я подумать, что он революционер, но только не на нашего полкового остроумца Чернова-Грязева, бесшабашного и, казалось, очень легкомысленного молодого человека, и не на моего приятеля, милого и обязательного Ахмета Шагимарданова. Недаром говорится, что нужно два куля соли съесть, чтобы узнать человека. Значит, Голенцов был не одинок. Вероятно, и в нашей команде кто-нибудь остался из его единомышленников.

Еще одна новость: в армии введена военная полиция. Есть теперь таковая и в нашем полку. Ее обязанности Богдан объяснить мне не смог.

— Но говорят, — сказал он, — что имеется много случаев дезертирства, их полиция и будет пресекать.

8 ноября Николай Петрович уехал в отпуск. Перед отъездом, давая мне советы по командованию разведчиками, он, как бы между прочим, сказал, что нашего приятеля Бека в лазарете больше нет. Он куда-то переведен. Кажется, нет там и сестры Нины Петровны, но Шурочка осталась.

Сообщение Муромцева поразило меня. Ведь Бек несомненно имел какую-то связь с Голенцовым, следовательно, он откомандирован тоже как революционер. Значит, у нас в дивизии имелось и, возможно, имеется нечто вроде революционной организации. За некоторыми членами этой организации, видимо, следили. А может быть, нашелся среди них предатель, провокатор?

Ну а почему Нины нет в лазарете? Она-то уж едва ли имела какое-нибудь касательство к революционерам. Нужно подумать и спокойно во всем разобраться, съездить в лазарет, повидать Шурочку. Она, вероятно, кое-что знает. Но ведь я сам нередко бывал в лазарете. Виделся с Беком, с Ниной и даже беседовал с Голенцовым. Мне это в вину не будет поставлено в случае чего? Ну и пусть! Не страшно! Если Нина, то и я...

* * *

Полковник Белавин назначен помощником командира полка — это новая должность. Булгаков в связи с производством в чин ротмистра, оказывается, больше не может быть адъютантом полка. Он получил назначение командиром первого батальона вместо Белавина. Полковым адъютантом назначен поручик Добротворов, попович, ярый преферансист, постоянный партнер полкового священника отца Варсонофия Кипарисова, картежника и любителя осушить чару, но ни разу не побывавшего в окопах ни на Щаре, ни здесь.

Николай Петрович, уезжая в отпуск, разрешил мне пользоваться его Кардиналом. Отсюда я сделал вывод, что он намекает мне на необходимость узнать на месте, что стряслось с Беком и почему нет в лазарете Нины.

На отличном коне я быстро добрался до лазарета. Намеренно приехал во второй половине дня, и Шурочка была свободна. Бедняжка похудела за то время, что я  ее не видел, грусть отражалась в ее глазах и голосе. Она обрадовалась мне.

— Как хорошо, Миша, что вы приехали. Мне так о многом нужно переговорить с вами.

Она повела меня на противоположную опушку рощицы. Там было устроено несколько скамеек, на одну из них мы и сели. Перед нами расстилалась слабопересеченная равнина. Только далеко на горизонте возвышалась поросшая лесом гряда: там проходили позиции немцев. Поля стояли пустые, хлеба были убраны. Кое-где чернели полоски зяби. На многочисленных межах еще зеленели кустарники и трепетала высокая трава, колеблемая тихим ветерком. Над головами шелестели ветви сосен и редких березок, не полностью потерявших листву. Землю под нашими ногами устилал мягкий ковер сухой хвои и желтых листьев. Стояла тишина, слабая и сладкая грусть наполняла грудь. Говорили мы неторопливо и тихо. Шурочка достаточно точно описала все, что волновало ее и меня.

— Ниночка, после того как вы приезжали к нам в последний раз, все грустила и задумывалась. А двадцать девятого октября, я это точно помню, приехал Бредов. Он теперь штабс-капитан. Они о чем-то спорили, а потом пошли сюда и сидели на этой же самой скамейке. Так как Ниночка выглядела расстроенной, я опасалась за нее и решила последить за ними. Бредов горячился, что-то доказывал, Ниночка не соглашалась. Слов я не слышала, но и так было все понятно. Бредов ходил перед Ниной со сжатыми кулаками, а она сидела, опустив голову, и несколько раз отрицательно качала ею. Бредов сорвал с себя фуражку, поднял руку и наступил на фуражку ногой, как будто клялся в чем-то. Но Нина опять отрицательно покачала головой. Тогда Бредов бросился к ней, упал на колени, обнимал и целовал ноги Нины и, кажется, плакал. Мне было его жаль: такой герой, а стоит на коленях, целует у девушки ноги и плачет! Но Нина опять не согласилась, встала, помогла подняться Бредову, подняла его фуражку и надела ему на голову. Они пошли к лазарету. Я ушла. Не прошло и часа, как Ниночка позвала меня. Она была спокойна, но хмурая и решительная. «Шуренок — она так называла меня, — мой милый Шуренок, у меня большая неприятность: тяжело заболел папа.

Бредов отвезет меня на станцию и устроит в поезд. Быть может, я не вернусь в лазарет. Шуренок! Ты мне, как любимая сестра, я никогда тебя не забуду. Напишу тебе, и мы еще будем вместе. Прошу тебя, передай Мише, что я ни в чем перед ним не провинилась, всегда буду его помнить и желаю ему большого счастья». А через несколько минут после этого Бредов увез Нину. Он был какой-то странный, как будто что-то испугало его. Я долго целовала Нину, и она меня, мы обе плакали, а потом я плакала всю ночь. Утром узнали, что поздно ночью приезжал из дивизии офицер и Бек уехал с ним. Он взял с собой денщика и все свои вещи, кроме коллекций. Никому никаких записок не оставил и куда уехал — никто не знает. Миша! — С отчаянием воскликнула бедняжка, хватая меня за руки, — что же это такое? Ниночку так внезапно увез Бредов, а офицер из дивизии — Бека. Ведь не могли же они сделать что-нибудь нехорошее? Ниночка такая чистая, душа у нее, как кристалл. Бек — замечательный человек, себя забывал, а все о людях заботился. А какой он славный, Миша! Кажется, что смеется, потешается, а душа у него благородная и сердце широкое. А какой он ученый! За что же это их, Миша?

— Шурочка! Ведь Нина сказала вам, что у нее тяжело заболел отец. Чего же вы понапрасну волнуетесь?

— Нет, Миша! Я думаю, что ее папа здоров, от него было письмо перед этим. А если бы он заболел, то телеграмму прислал бы Ниночке, а не Бредову, — рассудила Шурочка:

Мне нечего было возразить. Для меня было ясно, что отъезд Нины не связан ни с болезнью отца, ни с Бредовым. Вернее всего, что Бредов, работая в разведке корпуса, узнал о грозящей Нине опасности, сумел благодаря своему положению и влиянию эту опасность от Нины отвести, но вынужден был отправить ее, возможно и к отцу. Значит, бесспорно, что Нина связана с революционерами, а кроме того, что Бредов ее любит горячо и сильно, рискует своим положением ради нее. А Нина? Любит ли она его? Как будто нет. Но она должна быть, благодарна ему, а это уже кое-что значит для человека, так безоглядно влюбленного, как Бредов. Шурочка дала мне адрес Нининого отца. А что, если написать?

28 ноября наш полк постигла неприятность. В два часа дня артиллерия немцев стала обстреливать плацдарм. Телефонная связь с плацдармом скоро прервалась. Мы с основной позиции видели, как рвались снаряды. Мостки беспрерывно обстреливались минометным и пулеметным огнем. Несомненно, на плацдарме были потери, но пока мы ничего сделать не могли. Наша тяжелая артиллерия открыла огонь по батареям противника, а легкая — по окопам. Резервный батальон на всякий случай занял исходное положение. Так продолжалось часов до трех. С момента перерыва связи я послал на плацдарм трех разведчиков, хорошо изучивших долину Стохода. Один из них вернулся и доложил, что они встретили двух телефонистов, исправлявших порыв. Те сказали, что убит командир девятой сотни подпоручик Карпов, племянник генерала. Известие было непроверенное. Я все же решил передать его Добротворову, предупредив, что оно непроверенное, так как знал, что генерал, не имевший детей, очень любил своего племянника и наследника.

Около четырех часов приехал генерал. Сняв китель и револьвер, он в одной голубой шелковой рубахе двинулся в сопровождении Курдюмова на плацдарм. К нашему удивлению, обстрел со стороны немцев прекратился. Замолкли и наши пушки. Генерал беспрепятственно прошел на плацдарм. Ни единого выстрела не было сделано по нему. То ли немцы выполнили свой план, то ли поражены были огромной фигурой с развевающейся на груди рыжей бородой, — так и осталось неизвестным. Вскоре к нам донесся звук ответа на приветствие. Мы догадались: генерал обходит окопы и здоровается с солдатами. Так же беспрепятственно он возвратился. Оказалось, что трехдюймовый снаряд разорвался на накате блиндажа командира девятой сотни. Взрывом раздробило часть наката, и расщепленное бревно вонзилось в голову прапорщика Граура, младшего офицера сотни. Он был убит мгновенно. Другая часть бревна вонзилась в ногу Карпову, тяжело ранив его. Когда генерал пришел на плацдарм, Карпов был уже перевязан. Было убито еще шесть солдат и один унтер-офицер, ранено семнадцать солдат. Ночью всех раненых и убитых вынесли. Третий батальон был сменен  первым. К общему удивлению, смена прошла спокойно и без потерь.

1 декабря 1916 года

Только что вернулся с разведки. Недоволен всем на свете. Во-первых, погодой: страшный ветер дует уже третий день. Во-вторых, захватили мы немца, а он оказался серьезно раненным и умер уже на нашей позиции. Смотрел я на него, молодого парня, почти мальчика, и остался равнодушен, как будто передо мной был не труп человека, еще полчаса назад полного кипучей жизни, надежд, желаний, мыслей, может быть с большим любящим сердцем, а манекен, одетый в форму немецкого солдата.

Как все надоело, как все пошло, мерзко и низко. Каждый день или сам рискуешь быть убитым или убиваешь других. А за что? Зачем? Для чего? Что мне сделал, например, этот убитый мальчишка-немец?

Нет! На этой неделе больше не пойду в разведку: с таким настроением и с такими мыслями нельзя идти на опасное предприятие. Пошлю Богдана или Федорова, хотя лучше Богдана: он холост, как и я, а у Федорова трое детей.

7 декабря

Сегодня я был назначен командующим[32] девятой сотней вместо Карпова. Я, значит, самый старший из младших офицеров полка. Признаюсь, особого удовольствия не испытал, да и в батальон к Желиховскому идти большой охоты нет. Правда, у него порядок, солдаты накормлены вовремя, хорошо одеты и обуты. Но он трус и великий держиморда: бьет наотмашь не кулаком, а ладонью, сшибая сразу двоих. Солдаты ненавидят его.

18 декабря

Командую девятой сотней. Народ в ней мне нравится — как солдаты, так и унтер-офицеры. Младшие офицеры — подпоручики Жуков и Трапезников. Жуков — сын владельца мыльного завода, табачной и кондитерской фабрик. Ему лет тридцать пять, он рыжий,  с бородкой «буланже», кадык выдается далеко вперед, голова вздернута. Похож на смирного верблюда, и голос у него такой же резкий, крикливый. Грубиян Филатов громогласно звал его Мыловаром. Другой — Трапезников — невысокий, плотный, тоже рыжий, с красным лицом и стеклянными глазами, рыжими, закрученными кверху усами a la Вильгельм II смахивал на немецкого ефрейтора или унтер-офицера. До призыва в армию служил приказчиком в магазине готового платья. Профессия наложила на него свой отпечаток. Он не говорил, как все люди, а выражался особым языком: «Чего изволите?» «Не извольте беспокоиться», «Покорнейше прошу», «Шикарно» и прочее. Меня коробил его язык.

Прожили вместе мы недолго. Жуков был назначен хозяином офицерского собрания. Он и раньше оказывал полку услуги и доставлял папашино мыло.

Трапезникова я невзлюбил сразу. Кроме своего отвратительного лакейского языка он имел и другие, нетерпимые, с моей точки зрения, недостатки. В обед и за ужином он выпивал порядочный стаканчик водки, кубических дюймов этак на пять-шесть вместимостью. И откуда только он доставал ее? Выпив, крякал, приговаривая: «Так-с! Шикарно», и прищелкивал языком. В это время мне хотелось сказать ему что-нибудь неприятное.

И главное — он занимался мордобоем. В первый день моего появления в сотне он раза четыре ткнул кулаком в лицо своего денщика, смиренного татарина, и называл его: «Эй ты, махмет, свиное ухо». Когда я вышел к сотне в первый день, Трапезников неплохо скомандовал. Но только начались занятия, я увидел, что он бьет по лицу солдата, бьет с остервенением, сперва правой, потом левой рукой, нанося быстрые, отрывистые удары. После я сообразил, что он хотел показать мне свое служебное рвение.

После обеда я сказал ему напрямик, что его способ воспитания солдата и разъяснения ему основ патриотизма, долга, присяги и прочего заслуживает не одобрения, а всяческого порицания и осуждения. Трапезников не понял.

— Чего изволите? — растерянно пробормотал он.

— Вот что, подпоручик Трапезников, — закончил  я. — Наши взгляды не сходятся. Я не решаюсь брать на себя задачу вашего перевоспитания. Да это едва ли возможно и не подходит мне: вы старше меня на двенадцать лет. Лучше будет и для меня, и для вас, если вы попросите перевести вас в другую сотню.

— Как прикажете, — сипло проговорил Трапезников, — только, осмелюсь доложить, подполковник Желиховский всегда одобряли меня.

— Подполковник Желиховский — ваш прямой начальник, а я непосредственный и не только не одобряю ваши методы, но считаю их недостойными русского офицера и русской армии. Впрочем, если вам будет неугодно принять мой совет, я постараюсь помочь вам своим личным докладом командиру полка.

Трапезников отлично знал: генерал терпеть не мог офицеров, позволявших себе бить солдат. Поэтому Трапезников поспешил сказать, что мой совет принимает. Через два дня его перевели в одиннадцатую сотню, а в девятую ко мне пришел прапорщик Хлевтов, мужчина лет сорока пяти, невыигрышной наружности. Он — крестьянин, видимо зажиточный, сумел в свое время окончить шестиклассное городское училище и поэтому попал в школу прапорщиков, как имеющий права 2-го разряда по образованию. Хлевтов был простой, душевный и непритязательный человек, и мы зажили с ним дружно, взаимно уважая друг друга.

Написал Нине по адресу ее отца. Теперь жду ответа.

24 декабря

Многие офицеры недовольны большими задержками в производстве. Например, я сам в августе выслужил на поручика. Теперь у меня уже четыре месяца выслуги на штабс-капитана, а я все еще подпоручик. Булгаков, к которому я обратился по старой памяти с этим наболевшим вопросом, разъяснил мне:

— В армии около двухсот тысяч офицеров военного времени. Начиная с чина подпоручика, производство делается только в Петрограде. Для выслуги на чин подпоручика и поручика нужно четыре месяца. Вот и прикиньте: двести тысяч разделите на четыре: придется на каждый месяц больше пятидесяти тысяч, или полторы — две тысячи производств в день. Естественно, что главный  штаб не в силах справиться с такой массой производств в положенное время. Кроме того, ведь производство входит в силу только после опубликования в «Инвалиде». Насколько мне известно, поднят вопрос о том, чтобы производство до чина штабс-капитана включительно проводилось приказом главнокомандующего армий фронта. Тогда все происходило бы вовремя, и молодые офицеры были бы лучше настроены. Э! Да когда еще это будет, — ротмистр безнадежно махнул рукой.

* * *

Сочельник. Заготовлены подарки унтер-офицерам и фельдфебелям. В офицерском собрании будет праздничный ужин. А на улице дождь, слякоть, пронзительный ветер и ни капли снега. То ли дело у нас дома. Сейчас там зима, снег хрустит под ногами, все бело, девушки румяные, как заря. Раньше катания на санях устраивались. Теперь, в связи с войной, может быть, этого и нет. Хорошо дома! С каким наслаждением бросил бы я эту нудную, надоевшую волынку — войну! Да и не я один, а пожалуй, кроме кадровых офицеров, все сто процентов состава армии.

Об усталости от войны говорят уже открыто. Чтобы бороться с падением патриотизма, командирам сотен приказано лично проводить с солдатами беседы на темы из русской истории, о героическом прошлом. Пособий же нет никаких, рассчитывать приходится только на то, что сохранилось в памяти. А солдат не удовлетворишь ведь сказками для детей. Они задают вопросы: почему всё сидим в окопах, ведь так можно просидеть и пять лет? Когда кончится война? Раз все равно не воюем, почему солдатам не дают отпусков, а офицерам дают? Будут ли платить на семьи солдатам, оставившим дома жену и нескольких детей? Чем будут награждены солдаты после окончания войны? Будет ли дана земля солдатам-фронтовикам? И много подобных. Вот что интересует солдат, а не сказки о том, как разные генералы воевали.

Вчера зашел ко мне поручик Плетнев, командир седьмой сотни.

— Вот, брат! — жаловался он. — Заставляют историю читать солдатам. Книжек не дали, а я что и знал,  так давно забыл. Начал рассказывать солдатам про Суворова. Ничего! Слушали внимательно. А потом встал такой маленький, знаешь, солдатишка, Оглоблин. «Дозвольте, — говорит, — ваше благородие, вопрос задать!» — «Говори». — «А почему вот тогда, давно, при Суворове, с немцами да турками воевали и теперь с ними же воюем?» Понимаешь, в пот вогнал меня, сукин сын. Ну что я ему отвечу, когда и сам не знаю. А две сотни человек ждут. Хорошо, тут труба заиграла отбой. Я и вывернулся, сказал, что все подробно разъясню завтра. А что я могу разъяснить? «За что воюем, почему воюем?» — передразнил он вогнавшего его в пот Оглоблина. — Помоги, брат, пришел к тебе за этим. Ты, знаю, умеешь говорить с солдатней. Не то, что я — «раз» да «два». Тебе тоже ведь вопросы такие задают, вот и скажи, как ты на них отвечаешь?

Мне хотелось помочь добряку Плетневу, но ответить солдатам так, как отвечал я, он не смог бы, напутал бы, могла получиться неприятность. Вспомнилось, как недавно в хорошую погоду я беседовал с солдатами в леске. В перерыве отошел в сторону, а когда возвращался, услышал разговор, и захотелось его послушать. Я прилег за кустом. Говорил натужный, недовольный бас: «На кой нам ляд все эти малороссы, поляки да латыши! Пущай у них немцы землю забирают. Нам што! Может, этим латышам легче дышать станет. У немцев, слышь, порядок, машины разные, все мужики, слышь-ка, богато живут». Звонкий, сдерживаемый баритон возражал: «Не то говоришь, Семен. Что касается немцев, не скажу. А вот у румынов был, у китайцев пришлось, у японцев, у корейцев тоже — есть такой народ. Везде маломощному мужику плохо. Богатеи, ну те, вестимо, живут, а мужик — он везде мается. Вот слышал, подпоручик про Америку рассказывал. Он из книжек вычитал, а есть у нас в команде разведчиков унтер, Нитка по фамилии, жил в Америке долго, машинистом работал. Вот тот Нитка и рассказывал, что в Америке крестьян, как у нас, мужиков, значит, нет, а все фармеры. Это вроде как у нас, хуторами живут. Вот у них машины, конечно, лошади замечательные, корова — в день дает три ведра молока. Домá с кроватями, шкапами. Работники. Поглядишь — богатей. А этот богатей работает от зари до зари и все в  долгу, никак из него не выберется. И все у него в долг: и дом, и скот, и машина, и кровать со шкапами. А не уплатит вовремя прóценты — все с укциону продают. Фармер этот, ему сорок лет, а по наружности — ну старик стариком, потому на работе надрывается. А что до того касаемо, будто немцы на нашу землю зарятся, — это возможно. Только скажу тебе, Семен, настоящий трудящий крестьянин у другого, хоша он латыш али поляк, никогда землю отбирать не будет. Вот господа да купцы — это другое дело. Их ничем не ублаготворишь, им все мало. За рупь друг другу глотку перегрызут, а нашего брата мужика хуже скотины понимают. Вот, Семен, где загвоздка: в господах да купцах. Ежели бы их устранить, мужик и вздохнул бы». — «Господа, да купцы, да царь с исправником с ними. Ишь куда ты залез». — «Тише! Нишкни!» — Солдаты встали и ушли. Потом пошел и я.

Вот как рассуждают солдаты-крестьяне, а мы им сказки из русской истории. Я сам про войны теперь не рассказывал. А говорил о славянах, разных племенах, как они жили без князей и царей, какой был у них уклад и что произошло, когда из-за моря варягов призвали. Солдаты слушали с большим вниманием. Но и здесь не обошлось без вопросов. «Варяги из-за моря пришли и стали князьями и царями у нас. А почему все царицы у нас немки и как относится наша царица к нам, если мы воюем с немцами?»

Долго сидели в тот вечер мы с Плетневым. Я ему рассказал про вопросы, которые мне задавали, про то, что сам рассказываю солдатам. Уговорились так отвечать: война идет потому, что немецкое правительство, состоящее из помещиков, банкиров и фабрикантов, посягает на наши земли, так как своей им мало для поместий, имений, фабрик и заводов. Воюем мы, защищая свою землю. Отпуска солдатам не дают пока, так как если отпустить в отпуск только одного человека из пятидесяти, то железные дорога не выдержат. Ведь в армии миллионы солдат. Нужно подождать, может быть, будет мир. В таком духе и остальные ответы составили. Мы отлично понимали, что это явный обман, но что мы могли сделать? Свыше никаких указаний о том, как вести беседы с солдатами, не давалось. Неужели там не видят, ничего не понимают, что народ  устал от бесцельной и ненужной для него войны и что от глухого протеста он может перейти к более активному выказыванию своего недовольства?

Праздничный вечер в офицерском собрании закончился, как обычно, пьянкой, битьем посуды. Гадко, мерзко. Ох, как все надоело! Грустно, тяжело! Вспомнил Нину. Ее светлый образ как-то очистил меня от нашей скверны. Дорогая и далекая мечта! Ответишь ли ты мне?

28 декабря

Теперь у меня собственный конь. Сегодня ездил в лазарет. Видел Шурочку. Известий о Нине и Беке никаких. Как в воду канули. Утешил, как мог, бедняжку Шурочку.

Булгаков, который обычно много знает, да не все говорит, сказал мне сегодня, когда мы оба были у Муромцева, что Бредов отозван в Ставку верховного главнокомандующего и что там собирают для чего-то офицеров — Георгиевских кавалеров. Для чего?

Заходил к Муромцеву, который только что вернулся из отпуска. Он чем-то крайне неудовлетворен. Молчалив. Хмурится. Задумывается. Разговор у нас не клеился, и я скоро ушел. Это у Николая Петровича уже не сердечные дела. Видимо, узнал в Петрограде что-то очень неприятное и тяжелое. От пустяков он не будет хмуриться, не такой он. Опасаюсь, что его настроение связано и с откомандированием из полка офицеров, Бека и отъездом Ниночки. Неужели близка революция? Едва ли.

31 декабря

Последний день старого года. Еще несколько часов — и наступит новый. Что-то принесет он с собой? Некоторые скептики говорят, что нечего радоваться приходу нового года, так как каждый окончившийся год приближает нас к неизбежному финалу, когда придется полностью заплатить по всем выданным векселям. Пусть так! Но все же, приближая нас к неизвестному, новый год, быть может, принесет желанный мир, о чем молится сейчас вся Россия.

Итак, да здравствует Новый год! Погода стоит отвратительная. Весь день, как гнилой осенью, моросит  мелкий дождь. Лед на Стоходе и рукавах покрылся водой. Ходить мокро. А я стою с сотней на позиции, посылаю и получаю поздравительные телефонограммы.

3 января 1917 года

Сегодня, когда ходил днем по окопам, рассматривал свой сотенный участок, расположенный в покинутом «дворянском гнезде». Старые липовые аллеи, заросшие пруды с островками на них говорили о том, что здесь еще не так давно, год-полтора назад, текла другая жизнь. Может быть, здесь жили светлые умы, сильные души, питавшие гордые замыслы. А может быть, все это мое воображение, а жил здесь обычный малообразованный помещик.

15 января

Из третьих батальонов полков формируются новые третьеочередные дивизии. Наш батальон вошел в состав 708-го Россиенского полка 177-й стрелковой дивизии и является теперь вторым батальоном. Командиром батальона назначен штабс-капитан Мякикин, командир двенадцатой сотни. Подполковник Желиховский стал помощником командира полка. На днях будет погрузка. Дивизии предстоит стоять в районе Мозыря. Уедем отсюда — и прощай все, что было. Узнаю ли когда-нибудь и что-нибудь о Нине и Беке? По-братски простился с Шурочкой. Бедная! Страдает, похудела, но стала красивее, лицо потеряло свою детскость.

3 февраля

Почти неделя, как мы стоим в деревне Творичевке, верстах в девяти от Мозыря. Разместились хорошо. Я живу в доме зажиточного поляка.

Вчера был в Мозыре. Обыкновенный уездный городок с преобладанием еврейского населения. Город стоит на берегу Припяти. Окрестности красивы и напоминают горную страну с обилием скал и пропастей, как будто это вовсе не Минская губерния.

Ответа от Нины на первое свое письмо не получил, остальные постигла та же участь. Где Нина, что с ней? Почему не отвечает? Или не может отвечать?

Написал Шурочке. Бедный Шуренок ответил, что ей Ниночка тоже не отвечает. Шурочка решила оставить  армию: без Нины и Бека ей живется очень скучно, никак не может привыкнуть к новым людям, хотя «они и очень хорошие», — уверяет бедная девочка. На всякий случай, как пишет она, дала мне свой петроградский адрес.

13 февраля

С почтой дело обстоит неладно. Уже две недели не получаем писем и не читаем газет. Что делается на белом, свете за пределами нашей деревни, не знаем.

В армии начинаются разные строгости. Введены телесные наказания для солдат по суду за самовольные отлучки, дезертирство, невыполнение приказаний и прочее. Что за дикость! Как будто возвращаются времена крепостного права. Чего доброго, еще шпицрутены введут. И это после двух с половиной лет войны, при общей усталости от нее, при недовольстве высшим начальством! Да и можно ли быть им довольным, когда оно насквозь пропитано рутиной, живет прошлым, закрывает глаза на настоящее и не понимает, что котел огромной солдатской массы начинает бурлить. А может быть, введение телесных наказаний розгами и есть ответ на нарастающее недовольство войной? Тогда наше начальство просто неумно: разве можно путем грубейшего издевательства над личностью человека заглушить пробуждающееся в нем сознание? А солдаты такие же люди, так же, как высокое начальство, способны мыслить, так же беспокоятся за свои семьи и в отличие от начальства страдают от их необеспеченности.

И второй вид строгости: офицерам запрещен выезд в город без разрешения командира полка. Все это наводит на грустные размышления, говорит о начинающей проявляться неустойчивости существующего положения. А меры для предотвращения неприятностей, принимаемые начальством, не выходят за пределы мышления гоголевского городничего.

15 февраля

Занятия ведем регулярно и, пожалуй, успешно. Но никто из полка не побывал на них, даже командир батальона Мякинин ни разу не соизволил поинтересоваться ими: раньше все куда-то ездил, теперь же к нему приехала жена, так он сидит с ней дома.

16 февраля

Сегодня получил письмо от Шурочки. Дела у Нины, видимо, серьезные, так как Шурочкино послание написано по всем правилам конспирации. Вот отрывок из него: «Милый Миша! Наш дорогой друг, передавший вам через меня пожелания счастья, сейчас писать не в состоянии. Обязательно напишет вам через меня, как только будет возможность. Он здоров, но сердитые тетки и дядя в буквальном смысле слова не выпускают его из комнаты. Они считают необходимым «избавить его от общения с лицами, недостойными их доверия». Я принадлежу к числу последних. Все это я узнала от одного друга моего отца, человека умного и уже старого. Я думаю, что тетки и дядя скоро утихомирятся и простят нашего друга. Их об этом очень просил его отец». Конечно, из этого письма я не все понял, но главное ясно.

18 февраля

Вчера и сегодня у меня отчаянные дни. Прислали «со свечками» из полка рядового моей роты Скворцова. Он сбежал, находился семь дней в самовольной отлучке, говорит — ездил домой. При возвращении в полк Скворцова задержала военная полиция. Его судили и приговорили к наказанию двадцатью пятью ударами розог. Выполнение постановления суда «возложить на командира роты. О выполнении — донести незамедлительно». Что делать? Признаюсь, я несколько растерялся. Посоветовался со своими младшими офицерами — их у меня четверо. Степа Решетников считает, что нужно просто отказаться от выполнения этого дикого распоряжения. Митя Щапов не согласился с ним: солдату все равно порки не миновать, а за отказ выполнить распоряжение командир роты пойдет под суд. Нужно отстегать солдата, но «по-божески». Борис Линько, заслуженный, дважды раненный и с многими наградами, хотя и молодой офицер, твердо сказал: «Нужно выполнить. Чем хуже, тем лучше!» Свои слова не пояснил, ограничившись ответом, что это он так сказал.

Самый старый из нас прапорщик Хлевтов Никандр Федорович подошел к делу просто: «Раз приказано, нужно выполнить. Другим неповадно будет. А Скворцов,  я его хорошо знаю, мужичишка лодырь: на кухню за кашей первый, а на занятиях дурачком прикидывается. Одно только, — протянул Хлевтов, — сорок пятый год этому Скворцову, неудобно вроде сечь, старый. Да ничего! Притворяться больше не будет».

Итак, мои младшие офицеры склонились к выполнению постановления суда. Позвали фельдфебеля. Бравый смоленский мужик из зажиточных, трижды Георгиевский кавалер, с четырьмя Георгиевскими медалями вдобавок, действительно храбрый солдат, Валерьян Фомин мялся, бормотал что-то несуразное, что на него мало походило: человек он был четкий. Наконец, вымолвил: «Как прикажете, ваше благородие! Нужно — так выполним».

Я решил так. Выполнять будет Хлевтов, которого солдаты любили, и он был с ними как свой, помогать ему — Линько. Роту построить. Приготовить розги и палаточное полотнище, на которое ляжет наказываемый. Хлевтов вызовет желающих орудовать розгами. Таких, конечно, не найдется. Тогда Хлевтов схватит розгу, рассечет ею несколько раз воздух и крикнет: «Вот какой ты, Скворцов, бездельник. Твои товарищи не хотят даже руки о тебя пачкать. Будь моя власть, я тебе не двадцать пять, а все пятьдесят всыпал бы за милую душу. Придется мне самому за тебя взяться». Пауза. Помахивание в воздухе розгой. «Хотя, если обещаешь быть исправным солдатом, так и быть без деру доложу командиру роты, что выдрали тебя». Розга продолжает рассекать воздух. «Ну, обещаешь?» «Так точно, обещаю». «Становись в строй».

Я спросил Хлевтова, сумеет ли он все это разыграть? Тот ответил, что сделает все «за милую душу» — это была его любимая поговорка.

— А зачем мне розгой-то размахивать, Михаил Никанорович?

— А это, брат, будет символом порки, то есть вроде как ты не воздух будешь рассекать, а сечь Скворцова.

Все выполнено было отлично. Хлевтов даже переусердствовал: заставил Скворцова спустить штаны, так кричал и сек воздух розгой, что я начал опасаться, не увлекся бы он. Стоя у окна своей хаты, я видел все детали «наказания». Когда Скворцов дал обещание, Никандр Федорович скомандовал:

— Надеть штаны! Становись в строй! И помни, Скворцов: не сдержишь обещания, на себя пеняй.

В донесении командиру полка написали, что согласно полученному распоряжению перед построенной ротой было нанесено положенное число ударов розгой.

— Нескладно, да здорово, — резюмировал Хлев тов.

Мне казалось, что мое решение очень умное, что будут волки сыты и овцы целы. Обман начальства за дикое распоряжение я считал правильным, и совесть моя была чиста. Инсценировка наказания, в которой Хлевтов показал незаурядный актерский талант, по-моему, была единственным выходом. Но все же я был неудовлетворен и чувствовал какое-то неудобство, как-будто сделал что-то нехорошее, за что мне стыдно перед самим собой.

Проклятая военная служба, проклятая война! Мне кажется, что все здание армии, а может быть и государства, идет под уклон.

25 февраля

Я опасался, что инсценировка с поркой Скворцова как-нибудь дойдет до начальства. Однако никаких слухов об этом нет. Видимо, в роте не оказалось доносчиков, чем я очень доволен.

«Произошло невероятное и невозможное»

Сегодня утром Мякинин прислал записку, сообщая о том, что срочно едет в Матрунки и в штаб полка: какое-то важное дело. Просит прийти к нему в шесть часов вечера.

В назначенное время я застал только его жену. Денщик подал самовар, и только мы приготовились к чаепитию, как приехал Аркадий — сильно расстроенный и нервничающий. Он часто позванивал своим панцирным браслетом и крутил концы усиков, придававших его тонкому продолговатому лицу азиатский оттенок.

Когда денщик вышел, Аркадий еще раз прошелся по комнате. Мы молча ждали, что он скажет. Собравшись с духом, Мякинин посмотрел на нас блуждающим взглядом и прерывистым голосом сказал:

— Произошло невероятное и невозможное: государь отрекся от престола за себя и за сына. В Петрограде и Москве революция. Издан приказ Петроградского Совета об отмене именований «благородие», «превосходительство» и других, солдат называть на «вы», отдание чести вне службы и «во фронт» отменяется. Какие-то матросы сегодня разоружали офицеров на станции Калинковичи.

Вот так известие! Было от чего волноваться. Революция! Царь отрекся от престола. Это гром, но не из ясного неба, а из неба, давно уже затянутого темными облаками, образовавшими грозовые тучи. Я ожидал чего-то подобного, но не так скоро и не так радикально.

— А кто же сейчас управляет страной? — задал я вопрос Аркадию.

— Образовано Временное правительство из числа думских деятелей и еще нескольких известных лиц: князь Львов, Гучков, Терещенко, Милюков, Керенский, Шингарев. Других не запомнил.

Фамилии всех членов Временного правительства, кроме Гучкова и Милюкова, я услышал впервые.

— Это что же, революционеры? — спросил я.

— Едва ли. Терещенко — сахарозаводчик и миллионер, Гучков — тоже фабрикант, миллионер.

— Какая же это революция, если в правительстве заводчики и миллионеры? — недоумевал я.

Аркадий развел руками: он сам мало что понял.

— Какие же нам указания, как вести себя с солдатами, сообщить ли об отречении царя и создании Временного правительства?

— Да. Приказано сообщить солдатам об отречении императора и сформировании Временного правительства. На днях войска будут приводиться к присяге.

— Что сказать солдатам, когда они спросят о том, из кого составлено Временное правительство, об отмене именований, отдания чести, о назывании их на «вы»?

— Будут даны дополнительные указания. Вы понимаете, что командир полка в затруднении? Ничего определенного ему из дивизии не сказали.

— А о революции в Петрограде и Москве говорить?

Мякинин мнется.

— Знаете, мне кажется, что об этом говорить, пожалуй, преждевременно.

— Но ведь солдаты все равно узнают и потом будут обвинять нас в том, что мы скрывали от них революцию и то, что им дала революция. А это, согласитесь, в настоящее время нам невыгодно, — пытался я объяснить Мякинину действительнее положение.

Тот снова мнется, неуверен в себе, расстроен и явно растерян.

— Право, не знаю. Как хотите. Если считаете необходимым, говорите на свою ответственность. Я точных указаний не получал и высказал вам лишь свое мнение.

Переговорил с офицерами. Пришли к единодушному  заключению: нам нечего хитрить с солдатами — нужно сказать всю известную нам правду.

Весть об отречении царя и о революции в столице и Москве они приняли как-то равнодушно. Никто ни слова не промолвил в защиту отрекшегося царя. Борис Линько сказал даже, что убийство Распутина придворными аристократами говорило уже о том, что царский режим, самодержавие изжили себя. Не только простой народ, но и верхи, знать, поняли, что по-старому жить нельзя, только не сумели выразить это более определенно, так как, с одной стороны, понимали, что царизм прогнил насквозь, а с другой — боялись народа, революции, того, следовательно, что было неизбежно и теперь свершилось.

Я с удивлением слушал Линько. В его словах было развитие уже сказанного мне ранее Беком, Голенцовым. Значит, Линько — тоже революционер.

— Борис, — сказал я, — теперь нечего скрывать. Признайся: ты социалист, революционер?

— Ты почти угадал, — спокойно улыбаясь, ответил Линько, — да, я революционер, хотя и маленький и очень молодой и малознающий, только не социалист-революционер, а социал-демократ. Сейчас меня не спрашивайте об этом. На днях вам все объясню.

— Теперь, Борис, — попросил я, — ты все-таки выскажи свое мнение, как нам относиться к тому, что на станции Калинковичи матросы разоружали офицеров. Правильно ли это и согласуется ли с вашей программой. Ведь если подобное будет происходить в армии — конец дисциплине, армия развалится, наступит хаос. Перед нами же стоит враг. Он воспользуется этим.

Мои слова были поддержаны всеми офицерами. Линько помолчал.

— Я думаю, — сказал он после значительной паузы, — действия матросов — самоуправство. И неизвестно еще, что это за матросы. Но, по-моему, революция у нас гладко не пройдет, слишком сильно за войну народ возненавидел царизм и все связанное с ним. А наши золотые погоны тоже отождествляются с царизмом. Ты спрашиваешь, что делать? А ей-богу, не знаю. Но свое мнение сказать могу. Мне думается, нужно устранить по возможности все, что раздражает  солдат, нужно быть с ними откровенными, ничего не скрывать, но твердо удерживать от всяких нарушений дисциплины.

— Все это хорошо, но как это сделать, как совместить откровенность и устранение всего, что раздражает солдат, с твердым удержанием их от нарушений дисциплины. Я просто теряюсь, — сказал я.

Конечно, мы ничего не сумели придумать, что могло бы дать нам уверенность в правильности каких-либо действий.

И вот я стоял перед двумястами пятьюдесятью людьми, они соблюдали строи, как и обычно, жадно ожидали от меня сообщения о событии, перевертывающем всю многовековую историю России и вносящем новое, неизвестное, но желанное.

Напряженные лица солдат говорили о том, что они знают если и не всё, то многое, и действительно скрывать от них что-либо нельзя ни под каким видом.

— Солдаты! — произнес я и невольно внутренне усмехнулся, вспомнив, что так начинал свою речь Наполеон в Египте, правда, при совершенно других обстоятельствах. — Солдаты! Царь Николай Второй понял, что в настоящих тяжелых условиях он не в силах как следует управлять нашим государством — Россией, и отрекся от престола за себя и за своего сына Алексея. — Я сделал паузу. Рота ответила единым могучим вздохом облегчения. — Теперь власть находится в руках Временного правительства, которое составлено из членов Государственной думы, а также из некоторых других известных лиц. — Опять пауза. В роте прокатился легкий гул.

Коротко рассказав о том, что теперь офицеры и унтер-офицеры будут называть солдат на «вы», «благородие» и прочее отменяется, а честь нужно отдавать только находясь на службе, я так закончил свою речь:.

— В Петрограде и Москве происходит революция. В чем она выражается, я не знаю. Думаю, что на днях у нас будут более полные сведения и получим газеты. Я надеюсь, вы сохраните спокойствие и порядок. Ведь несмотря ни на что, мы не можем забывать, что перед нами стоит сильный враг — немецкая армия, которую ее правительство, состоящее из банкиров, помещиков и  фабрикантов, послало завоевывать нашу землю. Я уже говорил вам об этом раньше. А сейчас — всё! Взводные! Развести роту по квартирам.

* * *

События развивались с предельной быстротой. Из газет все узнали о приказе № 1 Петроградского Совета. А мы уже ввели его в действие. Начались выборы в батальонный, полковой и дивизионный комитеты. От офицеров и солдат выбирали отдельно. Меня выбрали в батальонный и полковой комитеты. Что нам делать в батальонном комитете, мы не знали и к работе не приступали. В то же время жизнь шла своим чередом: ежедневно, как и раньше, проводились занятия, назначались люди на работы. Разница с прежним была лишь в том, что солдаты теперь сами выбрали артельщика и кашеваров вместо назначенных, а также комиссию по контролю за хозяйством. Мой денщик рассказал мне некоторые новости. Во-первых — это главное, что солдаты недовольны командиром батальона штабс-капитаном Мякининым за его недоступность, высокомерие и за то, что когда он командовал сотней, то бил солдат и относился к ним как будто они не люди, а какие-то бессловесные животные. Теперь ему дали кличку «старорежимник». Это навело меня на печальные размышления: ведь я требователен и спуску никому не давал, будь то унтер-офицер или рядовой. Попытался прощупать обстановку через денщика:

— Ну да ведь все мы дисциплины требовали и под ружье ставили. И я в том числе. Про меня тоже небось говорят, что я старорежимник. А? Как там в роте-то, Валюк?

— Никак нет! Про вас тоже говорили, да другое. Строг, говорят, но справедлив. Даром солдата не обидит, — с готовностью сообщил Валюк.

У меня отлегло, как говорится, от сердца. Вот, значит, как рассуждают солдаты: строгость не осуждают, скорее ценят, лишь была бы справедливость.

Второе заключалось в том, как рассказал Валюк, что хозяйственная комиссия строго учитывала артельщика и кашевара. «Теперь подпрапорщик уж не поест котлет за наш счет», — заключил довольный Валюк. Ужали, значит, и фельдфебеля! Это неплохо!

9 марта

Мы узнали, что военный и морской министр Гучков по постановлению Временного правительства отменил приказ № 1 Петроградского Совета. Увы! Опоздал. Легче повернуть Волгу вспять, чем отобрать назад у солдат то, что им дала революция. Поэтому отмена приказа № 1 явилась формальным актом и никак не могла быть проведена в жизнь. С этой отменой попросту никто не хотел считаться, разве что кадровые офицеры да лица вроде Мякинина.

Все осталось по-прежнему. Временное правительство доказало свое бессилие и свою непопулярность среди народа, одетого в военное обмундирование, — среди солдат и большинства офицеров военного времени.

Объявленное 11 марта обращение Временного правительства к армии вызвало бурю негодования[33]. Это еще раз подтвердило, что пути Временного правительства и народа расходятся в диаметрально противоположных направлениях и нет ни сил, ни средств, чтобы сделать их сходящимися: они могут сойтись лишь как две противоборствующие стороны.

12 марта

Сегодня у меня и ряда других офицеров праздник — производство в следующий чин. Хотя я произведен в поручики с опозданием на семь месяцев и еще в феврале выслужил на штабс-капитана, но все же, говоря правду,  я получил некоторое удовлетворение. Произведен в поручики также Линько. Нас вызывали в штаб полка. Командир полка поздравил нас, а мы кстати приобрели новые погоны.

В связи с производством хозяин офицерского собрания прислал нам целый ящик вина — двадцать бутылок, а также разные закуски, шоколад, конфеты. Пять бутылок мы подарили фельдфебелю и взводным, две послала командиру батальона, а остальные распили нашей дружной компанией. Я не знаток в винах, но мне казалось, что все присланное нам вино превосходно, его приятно было пить, посматривая через стакан на свет и наблюдая игру светлых и темных коричневого и красного цветов. Оно не пьянило, а веселило, согревало, возбуждало хорошее настроение. Мы жалели, что его так мало. Меня и Линько Мякинин пригласил к себе. Его жена, довольно милая, но какая-то худосочная женщина, помогла хорошо провести время. Кроме нас присутствовал командир шестой роты поручик Подземельников. Не любил я его за грубость, высокомерие с младшими, раболепие перед старшими и высшими. Это он вместе с Мякининым, когда оба сами были еще прапорщиками, но командовали ротами, кричал на младших офицеров: «Встаньте, прапорщик, когда с вами разговаривает командир роты!» Если Мякинин был сыном крупного банковского воротилы и состоял членом яхт-клуба, то Подземельников был сыном богатого торговца. Его лошадь считалась одной из лучших в полку. Но его, как и Мякинина, солдаты не любили, если не сказать больше.

* * *

Позавчера ездил в Мозырь на заседание дивизионного комитета. Собралось много офицеров и еще больше солдат. Заседание сперва не ладилось, видимо потому, что стесняло непривычное положение: офицеры и солдаты, как равные, сидели за одним столом. Но потом, когда присутствовавшие освоились, заседание продолжалось в непринужденной деловой обстановке. Солдаты — члены дивизионного комитета и присутствовавшие члены полковых комитетов держали себя спокойно и с достоинством. Никаких признаков недоброжелательства к офицерам не было. Председатель дивизионного  комитета, немолодой уже капитан, умело и твердо вел заседание, не допускал излишнего словоизлияния и строго призывал к делу. Обсуждался вопрос о выборах на армейский съезд, который должен был состояться через два дня тоже в Мозыре. Для избрания указанного числа делегатов от полковых комитетов нужно было установить соотношение между представителями от офицеров и солдат. После оживленного обсуждения решили, что этот вопрос пусть решат сами полковые комитеты.

На заседании полкового комитета председательствовал солдат Молокович, которого присутствовавший на заседании председатель дивизионного комитета отрекомендовал как активного члена Российской социал-демократической рабочей партии большевиков. Молокович оказался очень толковым человеком. Разъяснил нам, что выбирать на армейский съезд нужно от полкового комитета в целом, а не раздельно от офицеров и солдат. С ним согласились. Были выдвинуты кандидаты — и офицеры, и солдаты. Мне кажется, что кандидатов все-таки обсудили заранее, по всей вероятности, тот же Молокович и другие активные члены полкового комитета. К общему удовлетворению, мы выбрали почти равное число солдат и офицеров, солдат было больше только на два человека.

Это заседание много дало мне, так как я увидел здесь знакомых людей, но выглядевших по-иному, увидел солдат, толково и со знанием дела выступавших иногда, правда, по вопросам, не имевшим прямого отношения к выборам на армейский съезд, но жизненным, которые нужно было решать теперь же. В отношении некоторых вопросов так и поступили, другие отложили. Получилось ясное впечатление, что полковой комитет не меньший хозяин в полку, чем сам командир полка, который отныне должен будет по всем вопросам, затрагивающим коренные интересы полка, согласовывать свои действия с полковым комитетом. А полковой комитет в свою очередь будет содействовать командиру полка в проведении всех одобренных полковым комитетом мероприятий. Пожалуй, это неплохо, если только все члены полкового комитета будут мыслить и действовать наподобие Молоковича. Сам я, конечно, ни о чем не высказывался, а только внимательно приглядывался. Тем не менее, к своему удивлению, попал в число делегатов на армейский съезд.

На армейский съезд в Мозырь съехались делегаты от многочисленных частей 3-й армии. Я с уважением рассматривал украшенных многими орденами офицеров героической 27-й пехотной дивизии, форсировавшей в июле Стоход и в жестоких боях овладевшей знаменитым червищенским плацдармом[34].

На армейском съезде решался тоже только один вопрос: о выборе делегатов на фронтовой съезд. В число делегатов попал наш председатель солдат Молокович и капитан — председатель дивизионного комитета. Оба они были и в президиуме съезда.

Когда я возвращался домой, то раздумывал над тем, какая же разница между большевиками и меньшевиками: ведь они принадлежат к одной партии. Видимо, большевики — большая часть партии, а меньшевики —  меньшая, первые более радикальны, хотят больше получить теперь же, а меньшевики считают лучшим понемногу продвигаться вперед, не гонясь за большим, но укрепляясь в малом. А в чем заключается большое и малое, я додуматься, конечно, не мог. Нужно поговорить с Линько. Тот, наверно, знает.

* * *

Произошло то, чего следовало ожидать. Восьмая рота (бывшая двенадцатая), которой командовал в свое время Мякинин, отказалась признать его командиром батальона. Так же поступили пулеметная команда, а затем и весь батальон. Аркадию пришлось уйти, он назначен командующим третьим батальоном, где его никто не знал раньше.

На место Мякинина прибыл капитан Бессарабов, человек за сорок лет, начинающий полнеть, но бодрый и живой. У него черные усы, черные глаза и круглое лицо. Пожалуй, его можно назвать красивым. Держит себя свободно, но, кажется, подделывается к солдатам, старается заслужить популярность.

Шестая рота не захотела, чтобы ею командовал поручик Подземельников. Его перевели в другой полк. Быть может, там он одумается и станет более внимательным к людям. Командующим шестой ротой назначен поручик Линько. Я успел переговорить с ним относительно большевиков и меньшевиков. Он попытался мне объяснить, что это две партии: хотя и с одной программой, а устав у них разный. Я мало понял из его разъяснений, да он и сам сбился.

— Знаешь, Миша! — решился Линько. — Переговорю с Молоковичем — он давно в партии. А я, брат, сам путаюсь и частенько не то делаю, что нужно. Мне об этом Молокович же сказал. А еще лучше, пожалуй, вот что. Ты знаешь прапорщика Голикова из седьмой роты? Ну с длинными волосами, не очень складный?

— Знаю конечно, он из студентов. Я с ним вместе учился, только он на год старше меня.

— Вот-вот! Он, к твоему сведению, большевик. Вожак из него едва ли выйдет. Но человек он очень знающий, не мне чета. С Марксом он, брат, обращается запросто. Все главные произведения Ленина почти наизусть знает. Я ему скажу про тебя, и, будь спокоен,  он тебя уж не выпустит, пока всего не поймешь. Он и мне помог, да только я понимать-то понимаю, чувствую все, а начну рассказывать — вижу, не выходит так, как хочется. — Линько вздохнул. — Опыта еще нет.

Через несколько дней я встретился с Голиковым. Он узнал меня. Не торопясь, как бы рассматривая что-то видное только ему, иногда поправляя свои длинные волосы, он в течение часа рассказал мне о большевиках и меньшевиках, за что они борются, к чему стремятся и какими путями думают достигнуть своих целей. Из его неторопливого рассказа я впервые узнал, что все люди делятся на классы, что важны не национальность человека и не его вероисповедание, а то, как он добывает средства к существованию: собственным трудом или же заставляя работать на себя других. Впервые я услышал, что вождем в революции является не отдельный человек, а класс, а передовым классом может быть только рабочий и почему именно. И наконец, рассказал мне, что такое партия. Мне казалось, когда я вышел от Голикова, что и солнце светит ярче и я стал сильнее. Но мне нужно было все услышанное продумать и переварить. То же мне посоветовал и Голиков:

— Сразу узнать все нельзя, узнавайте постепенно. Смотрите вокруг, оценивайте события и действия людей. Ищите во всем причину. Если вы в конце концов поймете, что стоите на стороне определенного класса, тогда все ваши поступки и мысли будут ясны и целенаправленны. А сейчас вы еще сами не разобрались, с кем вы. Разобраться в этом вопросе и принять бесповоротное и единственное решение — вот в чем главное. Ну а теория — она, конечно, нужна, без нее нельзя правильно мыслить и вести себя. Основы ее я вам изложил на первый случай, так сказать. А с подробностями можно повременить. Недельки через две еще поговорим. За это время вы еще и еще раз проверите себя, приобретете кое-какой опыт. Многое самостоятельно поймете, а вопросы, на которые сами ответов получить не сумеете, мы с вами тогда обсудим. Жаль, что сейчас я не могу дать вам какую-либо книгу Ленина. Постараюсь достать к следующей нашей встрече. Желаю вам успеха. Наблюдайте, думайте, сопоставляйте.

30 марта

Мы погрузились в вагоны и высадились на станции Старые Кони в районе Пинских болот. Сейчас стоим в деревне Локнице. Деревня большая, но жить в ней неудобно: хаты неважные, грязно, улицы — сплошное болото. По сведениям врачей, в деревне много венерических больных, и особенно среди женщин. Все это результат войны. Во всяком случае, сейчас мы приводим в порядок городок, расположенный в лесу, верстах в трех-четырех от Локницы. В деревне останутся только штаб полка да разные обслуживающие команды. Сегодня с удовольствием мылся в бане Земгорсоюза. Молодцы эти общественные организации. Баня прекрасная. Офицеры имеют возможность получить приличное белье взамен своего или отдать свое в стирку. Солдаты после мытья в бане, как правило, получают свежее белье.

Очень хорошее обслуживание и на питательных пунктах Земгорсоюза. Солдат поят чаем и кормят хорошим белым хлебом. Офицерам, кроме того, дают закуски и горячие блюда. Я приятно провел час на питательном пункте, обильно и вкусно закусил и выпил два стакана ароматного крепкого чая. Не будь этих общественных организаций — Земгорсоюза и Союза городов, армия во фронтовой полосе жилось бы из рук вон плохо. Она должна всегда с благодарностью вспоминать их.

4 апреля

Получил письмо от Голенцова. Он пишет, что все еще не залечил своих ран, вспоминал наш разговор в госпитале и еще раз высказывал надежду, что я буду вместе с трудовым народом в предстоящих событиях, которые, как он писал, «еще дальше сдвинут нашу жизнь, чем это произошло при падении царизма»!

Что за дальнейшие сдвиги? О чем думает Голенцов? Ну, будет у нас республика, как, например, во Франции, а что изменится? Водрузят новые вывески, и останутся старые дела, останутся хозяева и подчиненные, нищета и роскошь, безделье и непосильный труд. Интересно,  какие сдвиги имеет в виду Голенцов? Жду его следующего письма. А от Бека так ничего и нет. Нет и вестей о Нине.

* * *

Вторая моя встреча с Голиковым не состоялась: его откомандировали в распоряжение армейского комитета. Все, что он мне рекомендовал, я старался выполнить, но не во всем удачно. Не нашел я и ответов на ряд вопросов. Например, что нужно делать в настоящее время? Армия — ясное дело — шла по пути к полному падению дисциплины. Главный удар ей нанес приказ № 1 Петроградского Совета. Дело не в том, что отменены «благородия», «высокоблагородия» и «превосходительства». Во всех армиях мира, кроме турецкой, по всей вероятности, отлично обходятся без этих величаний, а между тем дисциплина в них крепкая, подчиненные беспрекословно выполняют приказания начальников, старшие остались старшими. А что у нас? Ничего определенного, прочного, обязательного. Прошло меньше двух месяцев, как отрекся от престола царь и у нас Временное правительство, а все основы, на которых держалась армия, или рухнули, или существуют только благодаря усилиям отдельных лиц. Возьмем такой пример. В нашей роте полный порядок, слово офицера и начальника — закон, случаев невыполнения приказаний нет. А почему все так? Я и мои офицеры твердо и смело требуем точного выполнения всего, что положено по уставу, не даем спуска никому. И люди подчиняются. А что происходит в роте у Линько, у большевика? Полная разболтанность. Если солдат соблаговолит пойти на занятия — идет, не захочет — не идет. Чуть что — у них митинг. На окопные работы отказались идти. Еле-еле обслуживают себя. Линько же, как добрый дядя, ни во что не вмешивается, в роте почти не бывает, все на разных заседаниях. А его рота — позор батальона и отрицательный пример для других.

Я говорил с ним, спрашивал, правильны ли его действия, ведь рота-то разлагается. В ответ Линько благодушно посмеивался:

— Ничего, брат! Потерпи. Все станет на свое место, даже в моей роте.

— А что это за место? Программа большевиков, что ли, требует, чтобы армия разлагалась? Зачем это нужно? Чтобы все у нас захватили немцы? Ведь и так про вас, большевиков, не совсем хорошо говорят!

— Не горячись и не пылай! Во-первых, заметь себе раз и навсегда — это моя к тебе просьба и совет — большевики хотят только блага для своей страны и армию не разлагают. А про них распускают клевету, на них льют грязь потому, что они делают именно то, что нужно для народа.

— Неужели народу нужно, чтобы армия превратилась в вооруженную толпу, которая может натворить черт знает чего? — продолжал недоумевать я.

— Во всяком случае, ни в какое наступление армия идти не должна и не пойдет, поверь мне. Довольно проливать кровь за Гучковых, Рябушинских да князей Львовых, а вместе с ними за французских, английских и прочих капиталистов. Народу, а значит и нам, не нужны ни Дарданеллы, ни война до победного конца. Народу нужен мир, нужно быть дома и работать на себя, а не гнить в окопах ради интересов буржуазии, капиталистов. Я, возможно, нескладно сказал тебе, но уверен, что верно. Вот и подумай, для чего тебе боеспособная армия?

— Нет, Линько! Ты меня не убедил. Я во многом не согласен с тобой. Ответь мне еще на один вопрос: что получится, если не мы, а немцы будут наступать, что мы тогда должны делать?

— Ясно, что: будем обороняться!

— Ты думаешь, твоя рота способна обороняться? Да она даже окопы не хочет делать, в которых ты собираешься обороняться. В чем-то просчитались вы, господа большевики!

Линько начинал сердиться, а вывести его из себя дело не легкое.

— Никаких просчетов нет. Я уже говорил тебе, подожди немного — и все прояснится. Ты думаешь, я могу ответить на все твои вопросы? Конечно нет. Еще раз говорю: не горячись и подожди.

— Ну хорошо, подожду. А то, что у меня рота в порядке, что мы ее держим в руках — это хорошо, по-твоему, или плохо?

— Отстань, брат, а то поссоримся. Я уже сказал тебе: подожди. Не на все твои вопросы я могу ответить.

15 апреля

Мне неожиданно дали отпуск. Я, конечно, согласился. До Брянска доехал сносно, хотя теперь в классных вагонах наряду с офицерами ехали и солдаты. В Брянске я хорошо пообедал, но узнал, что попасть в поезд очень трудно, обычно все вагоны не только переполнены, но просто забиты сверх всякой нормы. Вдвоем с знакомым поручиком Куликовым мы пошли на разведку. Выяснили, что в Брянске к киевскому поезду прицепят вагон второго класса и два вагона третьего. Нашли кондуктора, а потом и проводника. Оговорились с последним, и благодушный старик пустил нас в вагон, стоявший на запасном пути. Куликов предложил занять двухместное купе. Мы так и сделали. Заперлись. Я залез на верхнюю полку, и мы уснули. Проснулись от деликатного, но настойчивого стука в дверь. Куликов открыл. Морской офицер в чине подполковника попросил впустить его на минуту. Впустили. Моряк изложил свою просьбу. Он едет с женой. Жена беременна. Стоят в коридоре, так как даже сидеть на чемодане нельзя, они положены один на другой. Просит молодых офицеров потесниться. Будет очень благодарен.

Мы видели, что представительный, солидный морской подполковник расстроен, нервничает и ему тяжело просить двух юнцов. Мы переглянулись с Куликовым.

— Ну, что же, господин полковник[35]. Если вас с женой устроит одно нижнее место, пожалуйста. Коля! Лезь ко мне. Ляжем валетом. — Моряк рассыпался в благодарностях. Вошла его жена. Дверь снова заперли. А мы опять уснули. Проснулся я где-то недалеко от Москвы. Заглянул вниз: как там моряк с женой устроился? Боже мой! Что я увидел: две женщины лежали валетом на нижнем месте, четыре офицера, в том числе моряк, примостились сбоку от них, два офицера сидели на полу в ногах у сидящих на диване. Всего  в двухместном купе — восемь человек. Моряк заметил, что я смотрю вниз, и встал.

— Зачем вы, господин полковник, впустили столько народу? — недовольно спросил я.

— Не мог! Вы посмотрели бы, что делается в коридоре! Дверь открыть невозможно.

— Как же быть? А я, знаете, должен выйти.

— Попробуйте!

Я слез кое-как с полки. С большим трудом удалось просунуться в дверь. Весь проход забит. Шагая через лежащих солдат и офицеров, я дошел до уборной. Там тоже сидело несколько солдат. Один спал, положив голову на унитаз. Я объяснил, в чем дело. Люди не ушли, так как уйти было некуда. Просто сжались и втиснули себя в стены. Разбуженный солдат снял голову с унитаза и открыл крышку:

— Ничего, поручик, валяй, не стесняйся!

Когда я начал протискиваться обратно, крышка легла на свое место, солдат снова положил на нее голову, остальные немного отодвинулись от стен.

Поезда переполнены, едут главным образом солдаты и офицеры. Железные дороги не справляются с перевозками. Это показывает, что с фронта офицеры и солдаты правдами и неправдами стремятся в тыл. Армия приходит в движение, не на врага на фронте, а для того, чтобы бросить ненавистный фронт, развязаться с войной, а там будь что будет. Родина, отечество, защита их от врага, Россия — все это превратилось для многих в отвлеченные понятия. Где же ты, офицерская честь, ради соблюдения которой люди кончали самоубийством? Где ты, честь мундира, заставлявшая до конца стоять перед врагом и удерживавшая от дурных проступков? Где ты, честь полка, и вы, боевые традиции? Где вы, преданность своему долгу, верность знамени? Все оставлено, все забыто, все отброшено, как ненужная мишура. Важна своя жизнь, пусть бесславная, опозоренная, презренная, но жизнь.

А вы, кадровые офицеры?! Вам претит сидеть за одним столом с солдатом. Вы тоскуете по «благородиям» и «высокородиям». Нет больше на престоле и «обожаемого» всеми «монарха», и вам кажется, что «взбунтовалась чернь», что гибнет государство, которое теперь вы  бросаете, как грязную тряпку, что погибнет культура, к которой вы на самом деле имели очень отдаленное отношение, что наступает «царство грядущего хама». И вы бросили все, за что еще недавно источали так много прекрасных и высоких слов. Что же! Бегите! На большее вы неспособны. Может быть, некоторые из вас лелеют мечту о новой Вандее? Ошибётесь! Народ в своей массе против вас. На кого же вы обопретесь? На самих себя только! Какие методы примените вы, чтобы послать солдат в бой за восстановление осколков самодержавия? Может быть, розги? Это единственное, что вам осталось, так как «святая Русь», «Родина», «помазанник божий» и прочие подобные термины навсегда утеряны или сданы за обветшалостью в архив истории.

Прощайте, беглецы с фронта. Скатертью вам дорога.

* * *

В Москве я впервые почувствовал размеры усиливающейся разрухи. Обедал в ресторане Ярославского вокзала. Ел какой-то бульон с курицей и жареного цыпленка и был очень удивлен, когда почтенный, пожилой официант стал завертывать в бумагу полуобглоданную часть курицы, недоеденного цыпленка.

— В чем дело? Для чего вам это? — спросил я официанта.

Тот поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Домой отнесу, господин офицер. Видно, что вы с фронта. У нас в Москве нет мяса, а курицу купить могут только богачи. Вот вы не доели, а мы дома все это приведем в порядочек и сыты будем, — ответил мне официант. Губы у него слегка дрожали. Каюсь, я не очень поверил ему: через вокзальный ресторан ежедневно проходят тысячи людей, которые, несомненно, много не доедают. И по-моему, официант может собрать в десять и в двадцать раз больше того, что не доел я, к тому же более аппетитные куски. Но ради чего он врет? Почему у него дрожат губы? Зачем прикидывается чуть ли не голодным?

До поезда у меня оставалось Целых восемь часов. Закупив немудреные подарки для отца, матери, сестры и брата, я отправился проведать своих землячек, которые все еще учились на курсах. Они мне подтвердили, что в Москве нельзя достать мяса, что все вздорожало,  ни к чему «нет приступа», как сказала Маруся Бухтоярова, и на свои скромные деньги они живут очень и очень ограниченно. Они рассказали мне, что их завтрак, как правило, состоит из чашки толокна с молоком и булочек.

— Ты знаешь, это все равно что какао.

Я попробовал это какао и из вежливости согласился, но пожалел своих милых землячек.

Привезенные мной разные деликатесы: пирожные, бутылка неплохого вина и конфеты, естественно, были встречены с восторгом. Мы устроили маленькое пиршество. Обе Маруси не разобрались еще в происходящем. У них проходил тяжелый, последний год учебы, и все время они отдавали ей: слушали лекции, зубрили и работали в «анатомичке».

— Понимаешь, Миша! Буквально дня не видим: с утра и дотемна бегаем и работаем как угорелые. Если бы не воскресенье, ты нас не застал бы. Вот была бы жалость, — искренне говорила Маруся Царева.

Маруси рассказали, что сейчас в Москве эпидемия краж, грабежей и убийств. Все это приняло такие размеры, что население вынуждено организовать нечто вроде отрядов самообороны: жильцы домов попарно по очереди дежурят в подъездах. Но настоящего сопротивления бандитам они, конечно, оказать не могут, так как у них нет оружия. Что делает полиция? Да полиции-то теперь нет! Вместо нее какая-то добровольная милиция. Люди неопытные, среди них много студентов, что они могут сделать? Почему так внезапно вспыхнула эта эпидемия? Говорят, доверительно сообщили мне землячки, в начале революции вместе с политическими заключенными власти намеренно освободили много уголовников, чтобы показать, что революция — это беспорядок и несчастье для жителей. А еще говорят, что во всех этих грабежах и убийствах принимают участие бывшие полицейские. Они остались без работы, хотя на работу на заводы их всюду принимают. Но предпочитают на деньги контрреволюционеров — капиталистов и аристократов — производить беспорядки и терроризовать население.

Да! Прав был Линько, когда сказал, что революция у нас гладко не пройдет. Да только эта негладкость  идет пока в основном не от «народа, уставшего от войны», как он сказал, а от тех, кого революция лишила чинов, орденов и разных привилегий.

* * *

В Иваново я попал в разгар революционных событий: всюду кипели митинги, ораторы сменяли друг друга, говорили и спорили до хрипоты. А слушатели в это время грызли семечки, все заплевано и засыпано шелухой от подсолнухов. Щелкая семечки, люди с одинаковым равнодушием слушали социалистов-революционеров, социал-демократов меньшевиков, анархистов разных толков и беспартийных ораторов, от которых откровенно попахивало черной сотней. Ни одного большевика мне почему-то послушать не удалось, они не выступали. Из всех выступавших наибольшее впечатление на меня произвел Фурманов, максималист[36], как мне сказали. Но что такое максималист, для меня осталось тайной, никто мне толком объяснить не мог. Фурманов говорил ясно, сжато, призывно и похоже на то, что я приписывал большевикам.

Дома у нас новости. После вкуснейших пирогов, испеченных матерью, и длинных общих разговоров я узнал, что отец намерен с фабрики уйти, хотя и проработал на ней восемь лет. Причина в том, что после Февраля старик Гарелин отошел от дел: он привык быть абсолютным хозяином и не мог согласовывать свои действия с разными комитетами и советами. Понял, что произволу пришел конец, в новых условиях хозяином быть не мог, не хотел и все передал сыну Александру.

Тот был взбешен революцией больше отца, но, хотя и скалил свои хищные зубы, однако сдерживался и выжидал наступления лучших времен или возвращения прежнего. Злобу он вымещал, как ни странно, на своем отце, впавшем в состояние, близкое к детству, и на тех служащих, которые сохранили раболепное подчинение хозяину и вместе с ним ожидали расправы с революцией и возвращения старого. Старик Гарелин полюбил быструю езду, и часто лошади, возившие его в коляске, приходили в мыле. Однажды молодой Гарелин встретил старика, возвратившегося с прогулки на усталых лошадях, раскричался на него и отхлестал отца арапником, и не как-нибудь, а по лицу, голове, рукам, которыми старик пытался прикрыть голову. Все это произошло в присутствии моего отца, все еще приказчика по двору. Отец схватил молодого мерзавца за руку и тем прекратил дальнейшее избиение. Гарелин замахнулся и на отца. Но тот вырвал у него арапник и сказал только одно слово: «Смотри». Гарелин, тощий и согнутый, только скрипнул зубами и ушел. Плачущего и стонущего старика увели, а ночью он повесился. Отец больше не мог работать у Гарелина, собирался поступить кассиром на одну из фабрик. Случай со стариком Гарелиным показал мне многое: как волки пожирают своего раненого или убитого собрата, так и капиталисты всегда готовы в прямом смысле сожрать ослабевшего члена своего сообщества.

Вчера отец пожаловался мне:

— Понимаешь, народ как-то изменился, ничем не интересуется, ничего ему не жалко, ко всему равнодушен. Все научились говорить, с утра до вечера грызут семечки, кругом танцульки. Как будто и войны нет. «А чего вы ждете теперь? — спрашиваю. — Царь вам нужен?» Скалят зубы: «На кой он нам хрен сдался!» «Временное правительство по душе пришлось?» Опять скалят зубы; «Ну его к лешему». «Какого же рожна вам надо?» Хохочут: «Поживем — увидим».

Из своих приятелей нашел только одноглазого Аркадия Шамарина. Он теперь работает в фабричном комитете, но ни к чему определенному пока не стремится, а предпочитает слушать всех ораторов и плывет по течению.

Все остальные мои товарищи юности — в армии, в основном в писарях, есть и офицеры. Девушки, давние  знакомые, политикой не интересуются, живут, как до революции, и мечтают о женихах. Танцуют до упаду и дома, и на общественных танцульках. Только Лиза Подберезова остригла волосы, стала курить и считает себя анархисткой. Цитирует, как сама говорит, Лаврова, Кропоткина, Бакунина и еще каких-то анархистских вождей. Подруги ее сторонятся: папиросным дымом от нее пахнет и несет чем-то разухабистым.

И меня ни к чему и ни к кому не тянет. Предпочитаю ходить по улицам, набираюсь опыта, а больше сижу дома и. коротаю время в разговорах с матерью, а вечером с отцом.

Наблюдал празднование Первого мая. На демонстрацию вышли десятки тысяч людей. К сожалению, день выдался холодный, ветреный, иногда моросил дождь. Но все же настроение у демонстрантов было праздничное. Яркие платья девушек и женщин, масса красных повязок на головах — шелковых и ситцевых. Плакаты колыхались над головами проходивших нестройных колонн. Анархисты распевали какие-то незнакомые мне песни.

Плакат «Вся власть Советам!», который несли рабочие-металлисты, сменялся плакатом: «Мир без аннексий и контрибуций», а за ним чучела царя, капиталиста, попа, кулака, городового. Пели «Марсельезу» на русский лад и «Смело, товарищи, в ногу».

По тротуарам стояли не принимавшие участия в демонстрации. Одни улюлюкали, кричали ядовитые реплики, другие аплодировали, приветствовали демонстрантов, кричали «ура» плакатам и чучелам.

* * *

Накупив программ всех партий, какие только можно было найти, 12 мая я без особых приключений приехал в полк и застал его в том же городке, что и до отпуска.

На другой день, выйдя утром к роте, я поздоровался: «Здравствуйте, товарищи». В ответ — сперва молчание, затем радостное «Здрав жлам, гсдин поручик». Вечером командир батальона капитан Бессарабов пытался сделать мне разъяснение.

— Ты, Миша, — он называл меня так, а я его на «вы» и по имени-отчеству — давала себя знать разница в возрасте в двадцать три года. — Ты, Миша, вернулся из отпуска, насмотрелся там, чего не надо. И вот на! Пожалуйте! «Здравствуйте, товарищи»! Как же теперь прикажешь мне быть? На «товарищей» у меня язык не поворачивается.

— А чем, Владимир Николаевич, мои товарищи хуже ваших «молодчиков-стрелочков»?

— Не говори! Не говори! Твои прежние «молодцы» — это хорошо, а «товарищи»! Извините меня, брат, но так могут говорить только штафирки. Прошу тебя: откажись от этих «товарищей».

На другой день подошел командир четвертой роты, мой приятель толстый и чувствительный Колокольчиков.

— Ну, Мишка, наделал ты делов со своими «товарищами». Здороваюсь сегодня утром с ротой, как обычно: «Здорово, орлы!», а в ответ молчание. Я в недоумении. Вдруг из задних рядов голос: «Знаем мы, какие орлы бывают и где сидят!» Понял? А стоят «смирно». Пришлось и мне по-твоему поздороваться. Отлично ответили, шельмы. Вот и мы стали ре-во-лю-цио-не-ры, — протянул он.

Вчера вечером был у командира полка полковника Арнольдова по его вызову. Встретил меня ласково.

— Это хорошо у вас получилось, поручик, как вы по-новому здоровались с ротой. Приятно, приятно! Одобряю от чистого сердца. Только, если у вас будут еще такие же новости, прошу вас предварительно доложить мне. А то, знаете, все так внезапно, мы не успели перестроиться. Приятно, очень приятно, — заключил командир полка.

Когда я возвращался в городок, на лесной дороге встретился мне рядовой моей роты Поликарпов, здоровенный, краснолицый, добродушный и очень исполнительный солдат. Увидев меня, он подтянулся и, подойдя на положенное расстояние, молодецки встал во фронт. Я остановил коня и спросил его:

— Вы что, Поликарпов? Теперь ведь во фронт становиться не полагается!

— Дык я, господин поручик, не по службе, а из уважения, — ухмыльнулся добродушный солдат.

— А чем же я это ваше уважение заслужил?

— Уж очень хорошо у нас в роте, господин поручик, ну прямо как в учебной команде!

— Гм! Ну спасибо, Поликарпов, можете идти.

— Рад стараться, господин поручик.

Поликарпов ушел, «давая ногу».

Я тронул коня, покачал головой и подумал: «Действительно, неисповедимы пути твои, господи!»

* * *

Капитан Бессарабов совершенно неожиданно обнаружил два крупных таланта. Во-первых, по его словам, он был в 1912 году участником русской олимпийской команды по стрельбе из револьвера.

— Пойдем, Миша, стрельнем, — пригласил он меня, доставая из чемодана маленькую мишеньку.

Мы вышли в поле, где стояла старая, старая ива. Когда-то здесь был прудик, а теперь только сухая ложбинка, поросшая изумрудной невысокой травой с массой полевых цветов: желтых, красных, синих. Тут можно было стрелять, не опасаясь случайно попасть в кого-нибудь. Бессарабов прикрепил мишеньку кнопками к иве и отсчитал двадцать пять шагов.

— Начнем?

— Начнем, пожалуй!

Капитан сделал пять выстрелов, не особенно прицеливаясь и с нарочитой небрежностью. Тем не менее он выбил сорок пять очков. Я стрелял хорошо, но из револьвера мои результаты редко поднимались выше сорока трех очков, а обычно были между тридцатью восемью и сорока двумя. Я не хотел осрамиться, но выбил лишь сорок одно очко. Стреляли еще три раза. Бессарабов выбил дважды по сорок шесть и один раз сорок семь. Такой стрельбы мне еще не доводилось видеть. Мои успехи были значительно скромнее, я выбил тридцать восемь, сорок и сорок два очка. Бессарабов результатами своей стрельбы был удовлетворен, похвалил и меня, но сказал, что у меня не хватает выдержки, хотя глаз верный и рука твердая.

— Спортсмена-олимпийца из тебя, Миша, не выйдет. Ты натура нервная и, кроме того, всей душой отдаться стрельбе ты не можешь и не захочешь, но стрелок ты отличный, чего, я думаю, тебе достаточно.

Как-то, подшучивая над своим затянувшимся капитанством, Бессарабов во время чаепития у нас в роте сказал:

— Нет, мне определенно везет. Смотрите: Мякинину уже двадцать семь лет, а он только штабс-капитан, а вот мне только сорок шесть, а я уже капитан.

Бессарабов возил с собой скрипку в хорошо запирающемся футляре и заботливо оберегал ее. Однажды вечером он извлек скрипку из футляра, настроил ее и исполнил «Легенду» Венявского. Я слышал немало первоклассных скрипачей, но игра Бессарабова поразила меня: это было вдохновение. Скрипка рассказывала какую-то старую быль, ласково шептала любовные речи, возмущалась несправедливостью, звала вдаль, ввысь, говорила о том, что правда — самое прекрасное, она дороже всего, дороже жизни. Я был потрясен. Бессарабов кончил и, все еще серьезный и углубленный, положил скрипку на колени.

— Владимир Николаевич, вы чудесно играли, как первоклассный скрипач, — искренне воскликнул я, очнувшись.

— Ну-ну, что ты, Миша! — Бессарабов уже стал прежним и посмеивался. — Сейчас я сыграю тебе другое. Послушай.

Опять запела скрипка. Мелодия была несложная, но до предела исполнена неудержимой страстью, томлением, неистовством объятий и нежным шепотом. Я узнал «Серенаду» Брага. Я не раз слышал ее и любил эту пьесу, но еще никогда она не доходила до меня так полно. Игра Бессарабова брала за душу. В нем, в этом неудачливом армейском капитане, жил талант артиста, который мог бы покорять своей игрой самую взыскательную аудиторию.

За серенадой последовал вальс из «Евгения Онегина», ясно, точно и с огромной силой передавший страдания Ленского, его любовь и ревность на фоне скептически-рассудочных мыслей Онегина, шаловливых капризов Ольга и задумчивости Татьяны.

Я случайно взглянул в окно: на лужайке перед нашим домиком лежали на животах или сидели в глубоком молчании сотни три солдат, завороженных, как и я, вдохновенной игрой капитана. Солдаты переживали все, что вложил в свою музыку гений Чайковского. Когда вальс был окончен, сотни людей, жадно ловивших каждый звук скрипки, перевели дыхание, но никто не ушел, не заговорил, не закурил — все ждали продолжения игры. Однако капитан уже клал скрипку в футляр. Я с глубокой благодарностью посмотрел на него.

Потом было еще немало подобных вечеров. Вдохновенная игра Бессарабова привлекала к нашему домику и солдат, и офицеров. Я никогда не забуду этих вечеров и концертов капитана.

* * *

Я заинтересовался, почему Владимир Николаевич стал офицером, а не артистом. Здесь, как и во многих случаях, сыграла роль необеспеченность. Бессарабов — сын офицера. С детства имел склонность к музыке. Получил некоторое музыкальное образование. После окончания гимназии отлично выдержал испытания и поступил в консерваторию. Внезапно умер отец, оставив семью почти без средств. Бессарабов лишился возможности учиться в консерватории, поступил в военное училище — на все готовое. И вот уже двадцать шесть лет на военной службе. Продвигался он плохо. Штабс-капитаном ходил одиннадцать лет, а теперь восьмой год капитан.

29 мая

Получил еще одно письмо от Голенцова. Он уволен «по чистой» и, хотя из госпиталя выписался, пока на заводе не работает, думает «отдохнуть от госпиталя» недели две-три, разобраться в событиях и уже потом решить, что делать. Интересовался, нет ли вестей от Бека. Просил не забывать наших разговоров и еще раз напоминал, что сдвиги не за горами. Своего адреса не сообщил.

* * *

Наш полк стоит на позиции среди нескончаемых болот, как раз против Пинска. До неприятельских окопов не менее версты, они за болотом с буйной травой и редким кустарником. Немцев не слышно и не видно. Жизнь на позиции почти не отличается от жизни в военном городке, только с меньшими удобствами. Здесь неисчислимое количество всевозможной дичи, а особенно уток. Фельдфебель роты подпрапорщик Фомин приспособил для охоты ракетницу и кормит всю роту утками. Даже надоедать стала эта вкусная еда. Но еще  больше здесь комаров и разных мельчайших мошек. Днем еще кое-как жить можно. А вот настает вечер — и просто солнца не видно за густыми тучами жужжащей и пищащей мошкары, которая плотно облипает тебя, только покажись из землянки. Да и в землянке не всегда спасешься: мошкара проникает всюду и поедом ест нас. Прапорщик Щапов даже распух до неузнаваемости — он оказался очень чувствительным к укусам. Мне от укуса только больно, а у него вскакивает какой-то пузырек, который затем дает опухоль. Бедняга мучается. Велел ему съездить в лазарет. Хлевтов, как и я, к укусам мошкары малочувствителен. Тем не менее иногда мы вечером бываем вынуждены надевать противогазы и разводить в землянке дымарь из гнилья и хвои. Только таким образом удается избавиться от комаров. Год назад в таких условиях, как теперь, я излазил бы все межокопное пространство, посмотрел бы на немцев, а быть может, и пленного захватил. Теперь к этому душа не лежит: так все надоело и осточертело. Ждем мира, и воевать, конечно, не хочется.

* * *

Для занятия позиции мы совершили марш в два перехода. Погода стояла исключительно жаркая, дороги пыльные. Солдаты очень устали. Здесь опять отличился наш командир батальона капитан Бессарабов. Он часто слезал с коня и шел впереди той или иной роты. Там, где он шел, солдаты обступали его тесной толпой, стоял дружный, почти беспрерывный смех, усталости как не бывало: у капитана был неиссякаемый запас всевозможных анекдотов и смешных историй. Рассказывал он их с невозмутимым видом, играя только голосом. Но рассказывал с редким мастерством, я сам хохотал от души над его рассказами.

9 мая мы узнали, что создано новое Временное правительство, коалиционное: председатель остался прежний — князь Львов, военным и морским министром стал Керенский. Остались в правительстве и миллионер Терещенко, кадеты Некрасов, Мануйлов, Шингарев, октябрист Годнев, пришел еще один князь Шаховской — министром государственного призрения (или «министр презрения», как назвали его солдаты). Появились социалисты-революционеры Чернов и Переверзев, меньшевики Церетели и Скобелев. Все они уже хорошо известны своей приверженностью к старому.

Говорят, что на 1-м съезде Советов, начавшемся 3 июня, засилье эсеров и меньшевиков, которые образовали блок и вертят всем, как хотят[37].

* * *

Армия решительно идет к распаду. Солдаты в некоторых частях бросают оружие, не подчиняются офицерам. Их судят. Обычный приговор — порицание. Что это, как не попустительство? Население тоже начинает высказывать недовольство армией: не проходит дня, чтобы солдаты не украли и не зарезали несколько овец, свиней, телят и поросят. О курах и говорить не приходится.

По этому поводу состоялся полковой митинг. Выступало много ораторов, в частности Молокович, который призывал к сознательности и дисциплине. Пользы от митинга было не больше, чем от суда.

Воруя у населения живность, солдаты одновременно продают ему все, что можно: обувь, белье, палаточные полотнища. Были такие случаи и в моей роте. Сегодня, например, солдат одет как полагается, а завтра, глядишь, он в худых штанах, рваном белье, на ногах какие-то арестантские коты. Объяснение одно — износилось. Пытался я отдавать таких молодцов под суд, но мне посоветовали «дела не поднимать»: и так солдаты раздражены. Оборванцев и разутых таскаю на занятия и работы, как и всех остальных, срамлю перед строем на поверках. Как будто немного помогает...

Батальонный комитет уже давно не проводит никаких заседаний. По существу его нет, да по правде сказать, и толку от него не было, никакого влияния на жизнь батальона он не оказывал. Полковой комитет пока собирается, но тоже влачит довольно жалкое существование. Большинство комитета беспартийные — вроде меня, несколько эсеров и два меньшевика. Большевиков — трое. Все заседания превращаются в простые словопрения. Споры идут в основном между большевиками, с одной стороны, и эсерами и меньшевиками — с другой. Мы, беспартийные, присматриваемся. Обсуждается, например, вопрос о Временном правительстве. Большевики за то, чтобы Временному правительству не оказывать никакого доверия, оно продажное, буржуазное, представляет и защищает интересы буржуазии, земельную реформу не проводит, крестьян, захватывающих помещичьи земли, свирепо преследует, рабочих лишает прав контроля, не обеспечивает рабочие семьи продовольствием, не борется с ростом цен на продукты, с расстройством транспорта, желает воевать и до конца быть верным союзникам. Разве можно доверять такому правительству? Нет ему ни доверия, ни поддержки. Эсеры и меньшевики, напротив, из кожи вон лезут, во всем винят большевиков и Ленина, спорят до седьмого пота, стращают разными ужасами и призывают к всемерной поддержке Временного правительства. Беспартийные члены комитета крестьяне — на стороне большевиков, когда стоит вопрос о земле и мире, и помалкивают по остальным вопросам.

Ничего особенно полезного из этих споров я не получил, так как сумел прочитать несколько брошюр, в том числе Ленина, и мне теперь ясно, что большевики  больше всех радикальны. На занятиях в роте я пытался разъяснить солдатам существо программ партии эсеров и меньшевиков и разницу между ними. Солдаты слушали внимательно, но программы их не удовлетворили: большинство из них крестьяне и они хотят не журавля в небе, а синицу в руки — мир и землю. А в программах эти вопросы или не затронуты, или поставлены так, что солдаты ими недовольны. Один так мне и сказал:

— Вот эсеры говорят: нужно дать землю и волю. Это хорошо, но где же воля? Мы не хотим воевать, а нас тут держат. Где земля? По-прежнему у помещика. Значит, на словах одно, а на деле другое. Нам такая партия не подходит. А вот большевики говорят: долой войну, даешь мир и землю. Это нам подходит. Так они говорят, господин поручик?

— Так!

— А вы нам про них ничего не говорите.

— Я вам говорю о том, что сам вычитал из программ. Программы купил, когда ездил в отпуск. Еще программы есть кадетов, группы «Единство», народных социалистов. Я о них не говорил, так как, по-моему, они вам еще меньше годятся. А вот программу большевиков я не смог достать. Нет ее и в полковом комитете. Говорить же о том, что сам плохо знаю, не хочу. Да вы и сами кое-что маракуете. Вот ведь, по-моему, правильно разобрались: эсеровская и меньшевистская программы вам не подходят, а лозунги большевиков вы приняли. Значит, стоите на верном пути. Чего же еще вам?

— А нам, господин поручик, хочется, чтобы большевики не только лозунги объявляли — это дело нехитрое, а чтобы за лозунгами дело шло. А его не видно. Вот народ и сомневается.

Я кое-как разъяснил, что большевиков мало, а противников у них много, поэтому пока и работа их мало видна. К тому же, все основные вопросы, кроме, конечно, вопроса о мире, который нельзя откладывать, должно решить Учредительное собрание.

Солдат не удовлетворяло и то, что не определилось время выборов в Учредительное собрание.

— А как сделаться большевиком, записаться то есть в партию? — спросил один из солдат. Но видно было, что этим вопросом интересовались многие.

Вопрос не застал меня врасплох, но точно ответить на него я не мог, так как сам думал над этим и пока не пришел ни к какому заключению. Чтобы вступить в партию, нужно было, по-моему, быть до конца убежденным в своем согласии с ее программой и уставом, в готовности выполнять их, не щадя самого себя. С кондачка такие вопросы решать нельзя. Так я и разъяснил солдатам, передав им, собственно, свои мысли:

— Записаться в партию нельзя, в нее нужно вступить, а для этого требуется подать письменное заявление с рекомендациями. — Указал, конечно, где это можно сделать.

Я видел, что уважение к партии после моего разъяснения повысилось, а желание вступить в нее поколебалось: оказалось это не таким простым делом.

Наступление Юго-Западного фронта и введение смертной казни на фронте были последним и решающим ударом, который нанесло себе Временное правительство. Не осталось ни одного солдата, который теперь сказал бы доброе слово о нем. Солдатская масса клокотала все более решительно. Но что нужно делать — никто не знал. Лозунгов, которые захватили бы солдат и заставили их действовать, ни одна партия не давала. Многочисленные митинги с выступлениями разных лиц, в том числе матросов, машинистов и кочегаров Черноморского флота — явных эсеров[38] сопровождались едкими  репликами солдат и даже улюлюканьем. А время шло. Мы сменились с позиции и опять стояли в военном городке, возобновились концерты Бессарабова, и батальон снова наслаждался его вдохновенной игрой.

* * *

Офицеры в своем большинстве стояли в каком-то отрыве от солдат, жили собственной жизнью, равнодушные ко всему. Главным времяпрепровождением по-прежнему были преферанс и азартная «железка». Некоторые проигрывались в пух и прах: проигрывали часы, портсигары. Поручик Мальков проиграл собственную лошадь, и ее владельцем стал прапорщик Бандуто, не то грек, не то грузин. В довершение всего у нас в полку, а следовательно и всюду, появилось Общество офицеров. Оно возникло внезапно. Насколько я помню, никто о нем не слышал, никто в него не выбирал. Узнали о нем из объявления, которое распространилось среди офицеров. Выявились и активные члены этого общества, и его президиум. Председателем являлся подполковник Желиховский, членами президиума несколько кадровых офицеров, а также офицеров военного времени, в том числе штабс-капитан Мякинин. Я спросил у Бессарабова, знал ли он об организации этого общества и что он собой представляет. Бессарабов нахмурился.

— Знал, Миша, — вздохнул он, — звали меня в члены, даже, знаешь ли, — он понизил голос, — угрожали, если не вступлю. Я никогда и ни в каких обществах не состоял и отказался. Видишь, — оживился он, — не побоялся. А что оно собой представляет? — Бессарабов задумался. — Тебе как другу скажу, — он снова понизил голос, — они монархисты, за царя, за то, чтобы снова  все сделать по-старому. У них списки составлены неблагонадежных офицеров, которым они не доверяют и которых в члены не примут. Тебя, Миша, они тоже не примут, да, я думаю, ты и сам к ним не пойдешь. Командир полка их слушает. Они теперь тоже власть, правда только офицерская.

Здорово! Было двоевластие, а теперь уже трехвластие: командир полка, председатель полкового комитета и председатель Общества офицеров.

Общество офицеров разослало всем офицерам письменное предложение выполнять его постановления, так как они одобрены высшим командованием.

У нас в роте мы решили никаких постановлений, распоряжений и решений Общества не выполнять. Я поехал в полковой комитет. Там Молоковича уже не было. Линько находился в отпуске. Член президиума комитета прапорщик Семенов разъяснил мне, что теперь никому не возбраняется вступать в любые общества, если последние разрешены правительством. Постановления же общества, конечно, действительны только для его членов. Я сделал из этого вывод, что полковой комитет знает о существовании общества и деятельность его не запрещает, но и не хочет одобрять.

Хорошо! Раз комитет хочет находиться в роли наблюдателя, займем и мы такое же положение: «Ни туды и ни сюды», как говорил разведчик Серых Иринарх.

* * *

Газеты принесли сообщение «о безумной попытке большевиков захватить власть» и о том, что верные Временному правительству войска быстро и решительно подавили восстание. Получили для прочтения и циркуляр Общества офицеров, в котором говорилось то же, что в газетах, однако с добавлением, что разные злонамеренные элементы, возможно подкупленные врагами нашего славного отечества, пытаются всеми средствами подорвать дисциплину в армии, восстанавливают солдат против верных долгу офицеров. Пока не окончена война, армия должна быть в состоянии грудью встретить врага и отразить его. Для сохранения единства армии и поднятия дисциплины в частях должны быть выявлены все особенно злостно проявившие себя нижние чины и забывшие свой долг офицеры, «дабы поступить с ними в соответствии с существующими законами государства».

Это была уже недвусмысленная угроза, тем более что теперь допустимо применение и смертной казни к неповинующимся. А через несколько дней президиум Общества офицеров пригласил командира пятой роты принять участие в заседании президиума. Посоветовавшись со своими офицерами, я решил сам не ехать, сославшись на невозможность оставить позицию, а послать на заседание Хлевтова, чтобы выявить, чем дышит общество и что замышляет.

Вернувшись с совещания, Никандр Федорович был явно рассержен и доложил нам следующее: в верхах (а где это?) решено провести очищение армии от всех неблагонадежных элементов. Поэтому нужно их выявить. Изъятие будет совершено особым распоряжением, с изымаемыми офицерами и нижними чинами будет поступлено по законам военного времени, как с изменниками и предателями. Здорово! Третья «власть» начинает себя проявлять!

— А почему же все эти грозные указания идут не от командира полка?

— Хотят оградить его от возможных последствий. Он тоже был на президиуме. Тут, братцы вы мои, сговор. А еще я думаю — из разных намеков понял, что или Общество офицеров или Верховное командование, а может быть и само Временное, замышляют что-то крупное, а все выявления и изъятия — это подготовка для обеспечения успеха. В общем, хотят взять нас за глотку. И возьмут, за милую душу, будь спокоен, ежели мы сами чего не придумаем против.

Черт возьми! Не с кем поговорить: Линько почему-то задержался в отпуске, а других большевиков не знаю. Молоковича вызвали в армейский комитет, и он не возвратился. Что же делать? Посоветовавшись, решили: делать вид, что выполняем все, что требует общество, а если будут сильно приставать, подсунуть им двух черносотенцев — есть у нас такие — как самых злостных разлагателей. На этом пока и успокоились.

* * *

Простояли на позиции пятнадцать дней. Скоро смена. На шестнадцатый день утром получил предписание:  вступить во временное командование батальоном. В чем дело? А Бессарабов? Немедленно отправился к нему. Капитан, опустив руки, сидел на койке из жердей. Его полное красивое лицо обмякло. Он даже как-то согнулся и стал меньше ростом.

— Владимир Николаевич! Что произошло? Объясните мне, пожалуйста, что происходит, — я протянул ему предписание. Но он даже глядеть не стал.

— Все ясно, Миша, капитан Бессарабов будет примером для других: не пошел в Общество офицеров — будь оно проклято! — вот и получил.

— Куда же вы теперь, Владимир Николаевич?

— В распоряжение, брат, начальника дивизии. А так не хочется уходить из батальона! Мне думается, я тут прижился бы: офицеры хорошие, да и солдаты ко мне привыкли. Помни, Миша, в Обществе офицеров нехорошие люди, и мысли у них темные, и замышляют они дурное. Одним словом, черносотенцы, погромщики. Я ведь из Житомира. Помню, как черная сотня евреев громила, женщинам животы распарывала, грудным младенцам головки о стены домов разбивала, бороды старикам палила. Вот и они такие же! Поверь мне! Не смотри, что у них вид интеллигентный, руки чистые и духами от них пахнет. Они эти чистые руки по локоть в крови выкупают, в крови тех, кто не с ними. Да не выйдет ничего у них, — уже кричал ожесточившийся капитан, — прикончат их, подлецов, честные люди. Туда им и дорога, прохвостам.

Вечером я проводил капитана и проехал с ним почти полдороги до штаба дивизии. Ехали молча, думая каждый о своем, а сзади на двуколке везли вещи капитана. Прощаясь, мы поцеловались. Мне от души было жаль Владимира Николаевича: его жизнь не удалась, обладая замечательным мастерством скрипача, а также будучи в общем неплохим человеком, лучше многих, он тем не менее был несчастлив. Я пожелал ему всего хорошего.

* * *

Наконец возвратился из отпуска Линько. Говорит: задержался потому, что был болен, хотя по внешнему виду не скажешь, чтобы он страдал недостатком здоровья. Он выглядел как-то особенно бодро, говорил, что  все идет хорошо, революция развивается и недалек час, когда буржуазно-демократическая революция перерастет в социалистическую. Пояснил нам разницу между этими революциями, а также роль партии большевиков в развитии революции. Первым долгом нужно завоевать большинство в Советах. За это теперь идет борьба.

— А наши комитеты?

— То же самое — и в них должно быть большевистское большинство.

— А где же найдешь столько большевиков, ведь их у нас в полку, сам знаешь, раз, два и обчелся.

— Ничего. В партию вступят новые члены. Главное же в том, чтобы беспартийные члены комитета пошли за большевиками. В этом сейчас все дело. Тогда и будет наше большинство, хотя бы нас и было меньше, чем эсеров с меньшевиками.

— А как будет с Обществом офицеров? Ведь это явные черносотенцы.

— Будь спокоен — прижмем их.

— Лучше было бы их... — я сделал выразительный жест.

— Пока нельзя. Пока демократия для всех. Однако никакие распоряжения общества для не состоящих в нем необязательны. Так что продолжайте быть твердыми и за ними не идите. Обсудим этот вопрос на президиуме.

Видимо, Линько сдержал свое слово. Больше никаких циркуляров от общества мы не получали, его активные члены приумолкли, как будто их и не было. На следующем заседании полкового комитета хотя и по-прежнему не обошлось без обильной словолитни, но обстановка уже не складывалась в пользу эсеров и меньшевиков. Наоборот. Они получали серьезный отпор не только от большевиков, но и от некоторых беспартийных. Линько — он теперь председатель комитета — даром время не терял.

* * *

Весть о восстании Корнилова всколыхнула солдат, как никогда. Весь полк бурно митинговал. Слышались угрозы по адресу контрреволюционного офицерства. Общими были требования: «Раздавить гада!», «Долой Временное правительство!», «Долой соглашателей!», «Да здравствует мир, долой войну!» Солдаты выдвинули требование удалить из полка ряд офицеров. Полковой комитет получил несколько списков и принял решение откомандировать двадцать три офицера. Командир полка не соглашался. Ему пригрозили, что в таком случае вопрос будет решать дивизионный комитет, а за безопасность всех офицеров полковой комитет не отвечает. Командир полка сдался и приступил к переговорам с командованием дивизии.

Занятия не проводились. Роты с утра митинговали. После заседания полкового комитета я вызвал фельдфебеля и приказал ему вывести завтра роту на занятия, как обычно. Нужно сказать, что большинство офицеров сидело по квартирам и старалось не показываться солдатам на глаза. Из младших офицеров у меня остались только Хлевтов и Щапов, а двое уехали в отпуск. Утром за пять минут до выхода на занятия мы втроем подошли к расположению роты. Все солдаты собрались в одной землянке. Я слышал гул голосов, выкрики: шел митинг. Однако у входа меня встретил дежурный, подал положенные команды и отрапортовал. Гул в землянке стих. Приняв рапорт и не давая «Вольно», я вошел в землянку. Солдаты густо заполняли ее, проход был тоже забит. Я пошел в дальний конец землянки. Солдаты, теснясь, расступались. За мной шли Хлевтов и Щапов. Дойдя до конца, я повернулся лицом к роте, сделал паузу и затем поздоровался. Важно было услышать ответ на приветствие. Солдаты привычно, дружно прокричали: «Здрав жлам, гсдин поручик». Последовало «Вольно». Я был удовлетворен: рота оставалась в руках.

Объяснив солдатам создавшееся положение, я сообщил им решение полкового комитета и прочитал список офицеров, подлежащих откомандированию. Решение полкового комитета солдаты встретили криками: «Ура!», «Давно пора». Дружным «ура» солдаты сопроводили прочитанные мной фамилии Желиховского, Мякинина, Зубкова и других ненавистных офицеров. После этого рота пошла на занятия. Я сократил их, разрешив заниматься только до обеда. Затем мы с Щаповым по молодости лет хвалились друг перед другом, что наша рота единственная вышедшая на занятия. Хлевтов благодушно  говорил: «Не хвастайтесь, не хвастайтесь. Посмотрим еще, что дальше будет».

А еще через день двадцать три офицера на десяти разнокалиберных фаэтонах, по двое и по трое в каждом, уезжали из полка. Сзади два фургона везли их вещи. «Проводить» изгнанников собрался весь полк. Уезжавшие пытались сохранить независимо гордый вид оскорбленного достоинства, особенно когда их провожали криками: «Долой черную сотню!», «Катитесь к своему Николаю!», «Монархисты, кровопийцы!» Желиховский, ехавший в первом фаэтоне, тронул кучера, тот ударил по лошадям, но скорости не прибавилось. Под свист и выкрики убывали двадцать три офицера из полка.

Общество офицеров с отъездом изгнанных из полков прекратило свое бесславное существование. Но я подозревал, что кое-кто из него притаился на время и в тишине точит нож на революцию, а может быть и на нас, хотя мы беспартийные и к большевикам не принадлежим.

1 сентября

Восстание Корнилова окончательно разгромлено, но следы его остались. В некоторых полках произошли самосуды над офицерами. У многих офицеров солдаты отбирали оружие, и доверие к офицерам, кое-где еще сохранявшееся, было окончательно подорвано. У нас в полку дело обстояло несколько лучше, но оставшиеся офицеры стали ко всему равнодушны.

Хлевтов, уезжая в отпуск, на прощание сказал мне:

— Ты, Миша, не поминай меня лихом: я едва ли вернусь. Вижу, тут делать нечего, да и вы долго не задержитесь, так чего же тут сидеть без толку?

Революция пробудила в солдатах самодеятельность. В полку сформировался драматический кружок. Нашелся среди солдат руководитель, настоящий актер, уже немолодой человек. Кружок подготовил две пьесы, в которых роли исполняли солдаты и офицеры. Среди них оказалось несколько способных актеров. Спектакли проходили с неизменным успехом. Нашлись в полку чтецы и певцы. Кроме того, организовался довольно большой оркестр: две скрипки, шесть-семь мандолин, столько же гитар, с десяток балалаек, домры, две мандолы  и два контрабаса-балалайки. Большинство инструментов было приобретено на средства полка. Играли солдаты и офицеры. Я тоже принимал участие. Мне доверили первую мандолину, благо я мог играть по нотам и помогать другим. Дирижировал один из скрипачей, имевший музыкальное образование. Играли мы в основном русские и украинские песни, вальсы и танцы, в том числе «Наурскую лезгинку». Спектакли перемежались с концертами, а часто вслед за спектаклем давался дивертисмент.

Эксцессов у нас в полку не было. Но гроза висела в воздухе, настороженность не покидала нас: все чего-то ждали. Совершенно неожиданно в дивизии произошла большая неприятность: какие-то темные, злонамеренные люди возбудили несознательных солдат в 707-м Броды-Берестечском полку. Они набросились на посетившего полк начальника дивизии, заслуженного боевого генерала, Георгиевского кавалера, старика шестидесяти пяти лет с окладистой седой бородой. Его раздели и разули, а потом одели в рваное обмундирование и лапти, неизвестно откуда появившиеся. Правда, генерала не били, видимо, смущала его седая борода, да и не заслужил он этого, так как всегда по-отечески относился к солдатам и офицерам. Старик был потрясен, заболел, и его увезли в тыл. Снятое с него оружие, обмундирование и сапоги, а также золотые часы, бумажник, кошелек и документы бесследно исчезли. Стало ясно, что в этом деле принимали участие уголовники. На митинге в нашем полку этот позорный случай был единодушно осужден: генерал пользовался уважением.

23 сентября

Сегодня наш полк посетил новый начальник дивизии генерал Ибрагимов, кавказец лет под шестьдесят, небольшого роста, с бритой головой, худощавый, очень живой и подвижной. Всем говорил «ты», добавляя молодым «юноша» и «дюша», а людям средних лет и старше — «друг», «дюша лубезны». Он ходил среди солдат, хлопал их по плечу, весело и непринужденно смеялся. Генерал всем понравился. Он провел в полку весь день, вечером в честь его давался концерт. Кто-то сказал, что генерал хорошо танцует «Лезгинку». Он не стал ломаться, вышел на эстраду и под музыку нашего оркестра  действительно лихо и красиво станцевал с сестрой милосердия «Наурскую лезгинку». Танец имел бешеный успех, и его пришлось повторить. К моему удивлению, старик даже не запыхался, а сердца солдат и офицеров были им покорены. Генерал разошелся и под свет фары своей машины показал на пальцах игру теней на занавесе, показал мастерски. Его картинки были живы, веселы и отчасти не совсем пристойны. Все мы помирали со смеху. Когда генерал кончил, солдаты бросились к нему, подхватили на руки и долго качали. Нет! Хороший у нас народ: доброе слово, человеческое обращение, как равного с равным — и с ним можно творить чудеса.

27 сентября

Откуда-то пошел слух, что наша дивизия будет расформирована, как и все третьеочередные формирования. А пока мы готовимся к походу: идем в район Брод. Командир нашего полка внезапно «заболел» и уехал. Говорят, что он попросту сбежал. Никто его не пожалел: его редко видели и плохо знали.

Новым командиром полка на митинге выбрали поручика Кобякова, безвольного, мягкого как воск и ни на что дельное не способного. Линько говорит: «Не беда, сейчас такой и нужен. Пусть поездит в командирской коляске три дня. А там все равно нас расформируют».

12 октября

Действительно, не успели мы прийти в район Брод, как полк расформировали. Наш батальон влился в 80-й Кабардинский имени князя Барятинского полк 20-й Кавказской дивизии. Я теперь командир первой роты. У меня восемь младших офицеров и около полутора сотни солдат.

Дисциплина здесь значительно ниже, чем в 708-м Россиенском полку. Офицеры ничего не делают. Многие день и ночь играют в карты.

25 октября

Стоим на позиции. Перед нами австрийцы. Их окопы далеко. И у нас, и у них много проволоки. Стоим спокойно: огня ни с той, ни с другой стороны. Разведка не ведется. Безопасно, как в тыловой деревне.

Итак, решено

Большевики взяли власть. Теперь мы — граждане Советской России. У нас в роте это выразилось только в том, что мы, офицеры, сняли погоны. Теперь уже никто не может называть нас «золотопогонниками». Полки дивизии разделились на большевистские и небольшевистские. Наш полк и Куринский считаются большевистскими.

5 ноября

Сегодня ночью подпоручик Ознобишин во время карточной игры застрелил шулера прапорщика Бакарадзе и пытался застрелиться сам, но у него отняли револьвер. Ознобишина арестовали и направили в дивизию. Офицеры, обобранные Бакарадзе, написали начальнику дивизии коллективное письмо и послали его с нарочным. Начальник дивизии обещал дело уладить, если расследование установит, что Бакарадзе шулер.

11 ноября

Комиссия дивизионного суда, расследовавшая дело об убийстве Бакарадзе, установила, что он профессиональный шулер, бессовестно обиравший офицеров, особенно молодых. Ознобишин отделается церковным покаянием и будет откомандирован из полка.

Мы все удовлетворены. Азартные игры почти прекратились.

16 ноября

В нашем полку бурно развернулось братание. Ходил я посмотреть, в чем оно заключается. Видел сам, как  наши солдаты выменивают у австрийцев на сало, масло, яйца, белые булки и прочие съестные припасы дрянные часы, не менее дрянные бритвы, дешевые подтяжки, дамские гребни, губные гармошки и прочую мелочь, а также отвратительный ром и какую-то прозрачную и невкусную водку без названия. Обмен идет бойко. Слышал я агитацию. Наш солдат толковал австрийцу:

— Мы, — указательный палец упирается в грудь, — солдаты...

— О, я, я, зольдатен!

— Ты слухай, чучело, — сердится наш солдат, — не в том дело. У нас царь Николай был. Был? — строго спрашивает он австрийца.

— О, я, я, кайзер Николяй! — австриец делает под козырек.

— Вот! А мы, солдаты, его по ... мешалкой! — поясняет наш солдат, делая выразительный жест. Австриец тускнеет.

— О, я-я, — говорит он уже не так охотно.

— У вас кайзер Вильгельм, — продолжает наш агитатор, по простоте души полагая, что Вильгельм у австрийцев. Австриец вытягивается. Прикладывает руку к козырьку.

— Да ты, дурья голова! — не сдается наш агитатор, — вы солдаты, — он тычет перстом в грудь австрийца, — вашему Вильгельму тоже коленкой под задницу, — поясняет жестом. — Ясно?

Австриец пугается.

— О, найн, найн! — трясет головой. — Кайзер Вильгельм, не можно, — кричит он, делая под козырек, — не можно.

— Эх ты, темнота! — заключает наш агитатор, презрительно отворачиваясь от австрийца и унося назад сало и булки.

Ошеломленный австриец вздыхает.

23 ноября

Получил письмо от Шурочки, правда довольно старое, от июня. Пишет, что Нина уехала с отцом в составе какой-то комиссии в Японию. В Японию? Теперь? А как же революция? Ничего не понимаю.

О Беке нет никаких сведений. На все запросы один ответ. «Место пребывания неизвестно».

Затем Шурочка сообщала, что в Петрограде разъяренной толпой матросов и солдат затоптан капитан Бредов. Когда Бредов шел по улице вдвоем с приятелем, какой-то матрос стал насмехаться над их погонами и Георгиевским крестом Бредова. Они молча продолжали свой путь. Матрос пытался сорвать с Бредова погоны. Тот оттолкнул его. Матрос упал. Немедленно собралась толпа. Объяснения Бредова не хотели слушать. Кричали: «Снимай погоны!» Бредов выхватил револьвер, но не успел выстрелить, как был смят и затоптан. Его приятелю удалось убежать, он все и рассказал.

26 декабря

Теперь я уже не поручик, а просто гражданин. Писарь так и выводит во всех ведомостях: «Командующий ротой гражданин Герасимов».

Мир еще не заключен, но война кончена бесповоротно. Большая половина армии разбежалась. Чтобы придать этому делу некоторый вид законности, высшее начальство, хотя и с огромным запозданием, объявило демобилизацию. Каждый день распускается один призывной год. Позиции почти никем не занимаются и не охраняются. Людей очень мало. Однако австрийцы почему-то не используют нашу беспомощность и ведут себя тихо и спокойно. Склады продовольствия и фуража опустели и теперь заваливаются винтовками, пулеметами, седлами, бесчисленным количеством ящиков и коробок с патронами и ящиками ручных гранат. Железные окопные печи валяются в мирном соседстве с противогазами, велосипедами, мотоциклами, коробками с пулеметными лентами. Разруха полнейшая. Власти не существует. Полковой комитет теперь в таком составе, что без помощи не может решить самый простой вопрос. Да никто его и не слушает. Все неудержимо стремятся домой. Повсюду один лозунг; «Мир во что бы то ни стало».

Я с ротой стою в местечке Лешнюв, принадлежащем Австрии. Местечко мало похоже на наши села. Большинство домов отличной постройки. Посреди местечка огромный костел, правда сильно пострадавший от снарядов тяжелой артиллерии. В самом костеле и в помещениях, относящихся к нему, разместилось не менее полутора тысяч беженцев из окрестных деревушек, существующих  теперь только на картах, ибо все дома разобраны на оборудование окопов или на дрова.

Население здесь смешанное. Недалеко от костела поместилась униатская церковь, выстроенная, по всей вероятности, перед самой войной. Теперь она разрушена. Сбитый снарядами купол, падая, задержался и висит над бездной. Около церкви и между домами тянутся окопы и глубокие ходы сообщения. Все местечко окружено валом, насыпанным, должно быть, еще в давно прошедшие годы.

Население — смесь поляков с русинами-униатами — чрезвычайно вежливо. Каждый мужчина и каждая женщина считают своим долгом приветствовать встречных. Крестьяне заняты тем, что обдирают шкуры с павших лошадей, которые валяются повсюду. Вообще, видимо, недалек день, когда лошади в наших частях прекратят свое существование. Несмотря на выпавший снег, они пасутся, пытаются щипать высохшие на морозе стебли жесткой травы, пережевывают опавшие листья. Худые, изнуренные тела, тоскливые глаза — все это немой укор тем, кто вызвал никого не щадящие бедствия войны.

2 января 1918 года

Чтобы как-то сохранить лошадей, их продают теперь с аукциона по смешным ценам — за пять, десять копеек, чтобы только занести продажу в ведомость. Однако даже по существу бесплатная раздача отличных лошадей отпугивает местное население, так как фамилию купившего записывают в книгу. Кому эта запись нужна? Для чего проявляют наши делопроизводители свое неуместное рвение?

Вчера распространился слух, что мирные переговоры в Бресте прерваны я Крыленко будто бы объявил мобилизацию. Но я думаю, что слух о мобилизации — чепуха. Воевать мы способны не больше, чем воскрешать мертвых: в роте у меня 40 штыков, в других то же самое. Артиллерийские орудия вследствие падежа лошадей переданы на склады. Из-за отсутствия людей наш полк без смены стоит на позиции уже полтора месяца. Если слухи о мобилизации не прекратятся, не исключена возможность, что остатки армии бросятся в тыл, а тем, кто останется на месте, грозят плен и голод, так  как русские солдаты, сумевшие бежать из плена и пробившиеся к нам, рассказывают, что в австрийской армии выдают на человека по три картофелины и полбутылки водки в день. Пусть это верно наполовину, но у австрийцев, конечно, большие трудности с продовольствием. А если своих кормят плохо, то что же может достаться пленным? Новая власть пока не в состоянии установить какой-нибудь порядок, гибнут многие сотни миллионов рублей в виде брошенного имущества. Гибнут миллионы лошадей, бесценные помощники мужика, всегда мечтавшего иметь свою «животину». Да и солдаты хороши! Гибнут лошади, а между тем в долинах Стыри, Болдуровки, Слониовки можно накосить столько сена, что его хватило бы для всех лошадей до новой травы. Но мужики в солдатских шинелях не хотят и пальцем пошевелить. Пришел я вчера в роту, беседовал с солдатами, лениво поднявшимися мне навстречу. Предложил отправиться косить сено. Мужички смутились, но ни с места. Общее настроение выразил взводный Владыко:

— Дык для ча нам косить? Кони-то не наши?

— Неужели вы не понимаете, ребята, что все это богатство нашей страны: чем она богаче, тем лучше живет каждый из нас?

— Так-то оно так. Звесно. Да еще неизвестно, какая она, власть-то, будет. Мужику всегда плохо было.

— Теперь у нас власть рабочих, крестьян и солдат. Вы солдаты, значит, тоже имеете отношение к власти. Что же, власть вам не нравится, что ли?

— Зачем не нравится? Нравится. Да вить говорят кругом, что не удержится.

— Если никто ее не будет поддерживать, она, конечно, не удержится. Власть наша, солдатская. Так давайте ее поддерживать.

— Мы завсегда, а как ее поддерживать?

— Вот давайте накосим сена, сохраним лошадей, на них потом пахать будем. Вот так и поддержим власть.

— Оно вестимо так! Конешно! — мнутся солдаты.

— Только харч-то какой? Рази проживешь на него? — выдвигает Владыко последний аргумент.

— Это же от вас зависит. Плохой харч по вашей же вине. Помните, я вас звал расчищать от снега узкоколейку  на Радзивиллов, по которой наша дивизия продовольствие получала? Вы же отказались расчищать!

— Да вить не мы одни, все отказались.

— Вот и плохо. Пришлось доставлять на лошадях. Отсюда недостаток продовольствия, полное отсутствие фуража, и все дороги усеяны павшими лошадьми. Помните? — Мои мужички вздыхают.

— Ну а теперь, когда оставшиеся лошади передохнут, харч-то совсем прекратится. Что будем делать?

— Да ведь не мы одни. Как-нибудь!

Так и не пошли солдаты-крестьяне косить траву и спасать лошадей. В конце концов я сказал им:

— Не понимаю я вас. Всю жизнь вы трудились в поте лица и до кровавых мозолей. На кого работали, что вам доставалось от вашей работы? А теперь, когда власть ваша, вы легли на нары и сделались отъявленными лодырями и лентяями. Вы лучше бы домой сбежали, чем тут небо коптить.

Вздыхают, прячут глаза. Голос:

— Мы по закону! Вот год придет и поедем!

Так я и ушел ни с чем, как и раньше.

12 января

Все желания и интересы последних дней отошли на задний план перед вновь полученным приказом главкома Украинского фронта Щербачева о роспуске всех великороссов по воинским начальникам. Уже поданы списки и пишутся документы. По сведениям, полученным от полкового адъютанта, роспуск должен начаться числа 14–16 этого месяца, и хотя о роспуске офицеров в приказе ничего не говорится, но мы ведь теперь на равных правах с солдатами, и наш отъезд не так уж невозможен. Скорей бы вырваться отсюда! Здесь уже не жизнь, а прозябание. Мы здесь не нужны, наше место дома, за мирным трудом, хотя бы и в конторе.

Сейчас здесь погода стоит, как в апреле. Можно уже ходить без шинели. Окна всегда раскрыты. Я сижу перед раскрытым окном, из которого открывается вид на забор и стену соседнего дома, на телегу, уныло стоящую по ступицу в грязи. Картина неподдельно хороша в своем искреннем убожестве. У нас в батальоне, да и в полку в целом, в последнее время царствует пьянство в самых безобразных формах. Вываляться в грязи —  это обыкновенная история. Но когда льется кровь из ран, полученных от осколков разбитой бутылки, а физиономии бывших офицеров украшаются рубцами в пьяной драке — дело принимает более скверный оборот. Пьют бывшие офицеры, пьют солдаты, пьют все, кто может. Пьют главным образом австрийский ром и какой-то шнапс, но не брезгают и местной брагой, от которой у любителей потом два дня болит голова, и они ходят с обалделым видом.

Все думают и заботятся только о том, как провести сегодняшний день, а что будет завтра — наплевать.

14 января

Сейчас прочитал газету, привезенную одним из офицеров из Дубно. Бог мой, что творится в нашей бедной России! Во-первых, большевики разогнали Учредительное собрание. Судя по тому, кто там собрался, — его нужно было разогнать. Итак, наша Россия — теперь Советская и называется Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика.

«Киевская мысль» сообщает: «Убиты Кокошкин и Шингарев[39]. Призыв ко всем, кто не погряз в разврате большевизма, в ком теплится человеческое чувство, одеться в траур по мученически погибшим Кокошкину и Шингареву». Из-за чего крик? Убиты два ненавистных народу человека, представители тех, кто жил и живет на вытягивании жил из рабочих и крестьян. Разве хоть одна революция совершалась без кровопролития? А миллионы убитых и искалеченных на войне? Пролитые реки крови во славу царя и отечества богатых? Это сбросить со счетов?! Конечно, убийство есть  убийство. Едва ли найдется человек, способный защищать убийство, даже если в него выливается народное возмущение. Но, насколько известно, революция 25 октября произошла с очень малыми жертвами и даже ни один министр Временного правительства не пострадал. Крик о Кокошкине и Шингареве поднят, по-моему, только потому, что больше не за что ухватиться, чтобы расписать «ужасы большевизма». Дальше в «Киевской мысли» пишется, что по стране бродят шайки разбойников, крестьяне грабят помещичьи усадьбы (вот оно, единственное уязвимое место для плакальщиков по помещикам и фабрикантам), в Петрограде и Москве расстреляны манифестации протеста против разгона Учредительного собрания! Думается, что здесь, мягко говоря, преувеличение. А вот и вывод из всех этих «ужасных» сообщений. Приведена выдержка из речи некоего доктора Гуревича, раскрывающая всю сущность протестов против «дикости и варварства» большевиков: «Те же, кто поднял и держит обагренными кровью невинных жертв руками мрачное знамя большевизма, из-за которого ясно скалит свои зубы череп контрреволюции, все еще живы, у власти, и гром небесный не испепелят их».

Плакальщики по Кокошкине и Шингареве призывают не к чему иному, как к убийству всех ненавистных им большевиков! А ведь оратор интеллигент, к тому же врач, призванный не уничтожать людей, а лечить их! Вот она, действительность: те, кто что-то потерял, за свои дома, поместья, фабрики, банковские счета готовы уничтожить все человечество.

16 января

Я теперь командую батальном, или, вернее, его остатками. Из офицеров остались я и еще пятеро.

19 января

Сегодня на дивизионном собрании решено демобилизовать дивизию, начав демобилизацию 22 января.

22 января

К нам повадился ходить австрийский ефрейтор, интеллигент, по его словам адвокат. Я подозревал сначала в нем шпиона, но потом убедился, что человек хочет разобраться в нашей революции. Спервоначала  я плохо понимал его картавый немецкий язык с венским выговором, потом привык, и теперь мы неплохо объясняемся. Адвокат говорит, что австрийцы ненавидят немцев за их гонор и презрительное отношение к австрийской армии. В Австрии очень тяжелое продовольственное положение. В армии солдатский завтрак состоит из куска хлеба с ягодной или яблочной пастилой, в которой нет ни капли сахара, и суррогата кофе без сахара. Обед — суп из овощей с крупой и небольшой кусок хлеба, ужин — то же, что и завтрак. Солдаты знают о нашей революции, о том, что сперва свергнут царь, а потом устранена от власти буржуазия. Последнее солдаты понимают плохо. Это что-то совершенно новое. Не понимает этого и сам адвокат. Я пытался ему объяснить в примитивной форме, так как не в состоянии перевести многих понятий. Адвокат хлопает глазами, делает радостное лицо, кричит по-русски: «Ошень карош!», но я вижу, что все это только вежливость и он или не приемлет нашу революцию, или плохо понял мои объяснения. А возможно, и то и другое.

25 января

У меня в батальоне осталось тридцать шесть солдат и пять офицеров. Солдаты на днях будут демобилизованы. В полку осталось еще пятьдесят уже уволенных солдат, они теперь работают по вольному найму, приводят, что можно, в порядок, за что получают паек и пять рублей в день.

Так как штаб полка находится на русской территории в деревне Полуночное, а я все еще стою в Австрии, решил завтра тоже переселиться в Полуночное. Фронта с нашей стороны нет, австрийцы стоят и не наступают. Адвокат говорит: не наступают потому, что солдаты настроены против войны с нами, а также потому, что начальство боится, как бы солдаты не стали большевиками. Говоря последнее, адвокат весело хохотал. Я спросил: почему он смеется? Получил ответ, что австрийские солдаты так привыкли повиноваться, что сделаться большевиками для них невозможно.

— Да и немцы не разрешат, — понизил он голос, — у них расправа быстрая и короткая.

Вот оказывается что! «Большевистская зараза» проникла и к австрийцам!

Последние газеты — киевские мы читали от 9 января. Писем не получаем. Что происходит в мире, не знаем.

«Солдатский вестник» сообщил, что большевики взяли Киев и Украинская рада свергнута. Идут бои еще с какими-то претендентами на что-то. У нас в ближнем тылу появились «гайдамаки» и «сичевики» в опереточном украинском обмундировании с офицерами в погонах. Мы от всего этого отвыкли и встретили их недружелюбно. Странная картина: на фронте — мир, в тылу — война; мы только что освободились от своих офицерских привилегий и начали чувствовать себя без них гораздо проще и, я бы сказал, лучше, а тут же под боком возрождаются какие-то ультранациональные войска с офицерами.

Нужно подаваться домой. Правда, наш командир полка полковник Ищенко против, но чего еще ждать? Фронта нет, армии нет. Он на что-то рассчитывает, чего-то ожидает, но не говорит. Я поставил вопрос об отъезде в самой категорической форме от имени всех шести офицеров батальона. Пришлось Ищенко сдаться. Договорились, что уедем 2 февраля.

Приходил адвокат, настроенный очень тревожно. Он сказал, что 1 февраля австрийская армия выйдет на старые государственные границы, а 3 февраля начнет продвижение на Киев. Я подарил ему несколько стеариновых свечей и две банки консервов и поблагодарил за сообщение. Расстались друзьями, он даже дал мне на всякий случай свой венский адрес.

26 января

Сегодня перебрались в Полуночное. Живем опять все вместе. Так как солдат нет, обед и ужин варим сами по очереди. Получается недурно. Таким образом, сегодня я — командир несуществующего батальона, повар, телефонист и конюх. От командира батальона подполковника Грохольского мне достался чудный англо-араб, похожий на Кардинала, только чуть постарше его годами. Я кормлю его картофелем, сеном, выменянным у местных крестьян на кое-какие вещички, и мочеными сухарями. От нечего делать объездил на своем Угольке (конь называется Уголино, а по-солдатски Уголек) все окрестности, побывал в Дубно и Берестечко. Дубно —  красивый, уютный городок, весь в зелени. При въезде в Берестечко у старой, оригинальной архитектуры синагоги меня встретила толпа мальчишек.

— Господин офицер, — кричали они наперебой, — хотите сладости? Есть блондинки, брюнетки, полные, худые, есть русские, украинки, еврейки, австриячки, англичанки, очень дешево!

Я еду молча. Наконец один, чуть ли не самый маленький, ухватил стремя, прижался щекой к сапогу и, заглядывая мне в глаза, громко прошептал: «Есть девочка двенадцать лет, очень развратная». Я с силой дал шенкеля, Уголек ринулся вперед, мальчишка свалился. Вот она война, вот ее последствия: она развратила даже детей, растлила их души!

Ищенко издал приказ, и мы теперь снова именуемся поручиками и прапорщиками. Чего доброго, пройдет неделя — и он введет погоны! Скорей бы 2 февраля!

1 февраля

Адвокат оказался прав: сегодня с утра австрийские войска вышли на старую государственную границу. Мы вшестером уезжаем завтра. Наняли подводу, на которую погрузили вещи. Сегодня последний раз полетаю на Угольке по окрестностям, а затем прощусь с ним, как с другом.

Подозреваю, что Ищенко, полковой адвокат, поручик Житов, командир второго батальона поручик Иванов (сын священника) и еще десять офицеров решили сдаться в плен австрийцам. Ну и скатертью дорога монархистам и плакальщикам по Учредительному собранию! Им нет места в новой России.

Получил документы, из которых следует, что я уволен в положенный отпуск, по окончании которого должен явиться в 80-й Кабардинский полк. Завтра едем пока в неизвестное и начнем новую, мирную жизнь.

* * *

Утром 2 февраля, по морозцу мы двинулись к станции. Приехали в Здолбуново. Мы не хотели ехать на Киев, так как не знали, какая там обстановка. Ехать по территории, где владычествуют украинские националисты, нам казалось рискованным. Решили ехать через Ровно, Сарны на Гомель. Доехали до Ровно, дальше  поезд не идет. Оказывается, что Сарны заняли Легионеры Май-Маевского, поляки — бывшие солдаты русской армии, попавшие в плен и организованные австрийцами в польские легионы. После долгих мытарств вернулись в Здолбуново и поехали на Казатин — Киев, куда так не хотелось ехать. Что за чудесная была поездка! В вагоне ни одного стекла, так как солдаты предпочитают теперь входить в вагон и выходить из него через окна: так проще, а вагон набит, не пробьешься. Кондуктора пытаются навести какой-то порядок, спрашивают билеты. Ответ один: «За что кровь проливали, в окопах гнили? А вам только бы билет». Ехали в темноте. Вдруг остановка. Кондуктор ходит по вагонам и объявляет, что нет топлива, если хотим ехать, нужно пойти нарубить дров, тогда поедем. Мы из своей группы выделили половину. Вышли. Уже светает. Стоим около какого-то домика. Вокруг огромные штабеля дров. Рубить не надо, а только распиливать длинные поленья пополам и грузить на тендер. Народ собирается медленно и неохотно. Когда собралось человек сорок — это из поезда, в котором не менее тысячи человек, — приступили к работе. Железнодорожник выдал нам пять пил. Распределились: двадцать человек пилят в две смены, остальные подносят к паровозу и грузят. Работа закипела. Потом подошло еще человек двадцать. Через час работы желающих пилить, носить и грузить оказалось больше, чем нужно, так как у нас было только пять пил. Через два часа паровоз был нагружен полностью. Я подошел к машинисту и спросил, доедем ли с этими дровами до Казатина.

— Что вы! Поедем медленно: мало пару, дрова сырые. Придется еще раз заправляться!

Застывший паровоз тяжело и медленно вздыхал. Пока мы пилили дрова да собирались, котел остыл, и машинисту пришлось приложить немало стараний, пока наконец паровоз засвистел и тронулся вперед. К вечеру после еще одной заправки дровами доползли до Казатина. Здесь нужно пересаживаться на Киев. Когда будет подан состав, точных сведений нет. Вокзал донельзя забит демобилизованными солдатами. Лежат, сидят и стоят, где только можно, даже в буфете.

Приехали в Киев вечером. Расположились в нетопленных номерах совершенно пустой гостиницы. Белье  грязное, номера плохо выметены. За всю прислугу работали швейцар да две-три женщины, одетые в ватники. На улице часто гремели выстрелы, иногда тарахтел пулемет, завязывалась перестрелка.

Я поместился в номере с Ваней Ращисом. Мы укрылись и сладко заснули, рассчитывая завтра уехать в Москву. Среди ночи нас разбудил настойчивый стук в дверь. Отперли. В комнату вошли трое вооруженных: матрос с пулеметной лентой через оба плеча и два солдата без погон с красными ленточками вместо кокард.

— Проверка документов, — отрывисто сказал матрос, — предъявите, граждане, паспорта, удостоверения командировочные, что у вас есть.

Проверив наши удостоверения и отпускные билеты, матрос спросил, почему мы едем в отпуск, а не совсем. Объяснили, что едем совсем, но таких документов не давали, пришлось ехать как в отпуск. В свою очередь спросили, что это за стрельба.

— Много еще всякой дряни на Советскую власть с ножом и пулей лезет, — ответил матрос, — да уголовной шпаны здесь хоть отбавляй.

Наши надежды уехать на следующий день в Москву не сбылись. Три дня ездили на вокзал, проводили там по нескольку часов. Но ни в один поезд сесть не удалось — все было забито, а разлучаться и ехать поодиночке нам не хотелось. На четвертый день решили все же уехать во что бы то ни стало, залезть хотя бы по одному в вагон. Поезд снова был наполнен до отказа, хотя и состоял из товарных вагонов. Пассажирские теперь не ходили. Мы не смогли влезть и по одному. Отправились еще раз порыскать ближе к хвосту. Я увидел один закрытый вагон, дверь не открывалась. Прислушался — там ни звука. Залез под вагон, открыл дверь с противоположной стороны и обомлел: вагон пуст. Через десять минут мы сидели в нем вшестером. В вагоне нашлось несколько досок, из них мы соорудили нечто вроде верхних нар и расположились. Дверь закрыли и скоро заснули. Разбудил меня сильный толчок — вагон страшно тряхнуло, раздались женские взвизги и крепкая мужская ругань. Недоумевая, посмотрел вниз: бог мой, пустой вчера, вагон сейчас вмещал не менее ста человек, среди которых были четыре женщины — сестры милосердия. Поезд медленно двигался, вагон часто дергался, ругань не прекращалась. Несмотря на зиму, в вагоне было душно, все застилали облака махорочного дыма.

Так мы тащились пять суток, измучились невероятно, голодали, не было воды. Когда же узнали, что через три часа будет Москва и мы проехали Малоярославец, все приободрились, развеселились, прекратились ссоры и ругань. Москва!

15 февраля

Москва походила на город, в котором только что был неприятель: всюду военные шинели без погон, не различишь, кто командир, а кто рядовой, часто проходили воинские подразделения. На мостовых и тротуарах мусор, снег, лед. Улицы не убираются. Трамваи ходят редко. Людей много и на улицах, и особенно на привокзальной площади. Многие что-то продают или покупают. В вокзальном буфете ничего нет, кроме кипятка.

Кроме шинелей изредка виднелись пальто и шубы, но все почему-то старые и замызганные. Из форточек некоторых домов высовывались черные железные трубы. Видимо, паровое отопление не действовало, и люди обогревались времянками, как мы в окопах. Возможно, на этих же времянках готовили пищу, кипятили чай, В общем, Москва произвела на нас удручающее впечатление. Мы почувствовали, что теперь нас ждет что-то новое и, может быть, не совсем приятное.

* * *

В Москве наша шестерка распалась: мы разъехались в разные стороны. Я и Ращис наняли извозчика, который за неимоверную цену согласился довезти нас на Каланчевскую площадь. Мне нужно было на Ярославский вокзал, Ращису — на Николаевский. В Иваново я ехал уже в пассажирском поезде. 16 февраля я возвратился домой. Долго обнимались и целовались мы с матерью. Она все не могла поверить, что я дома. За последние полтора месяца писем от меня не было, и, конечно, она натерпелась всяких страхов. Отец оказался в отъезде.

Дома я нашел обоих братьев. Сергей успел раньше меня вернуться с Кавказского фронта, Анатолий работал в Иванове. Сестра тоже работала в Ивановском губернском  трибунале. Жили теперь уже не в каморках у Гарелина, а в отдельном домике.

Я был счастлив. Начиналась новая, мирная, трудовая жизнь.

* * *

Прошло три долгих года, в течение которых я не был дома. Много за это время воды утекло, много пережито. Мы оказались свидетелями величайших событий. Во-первых, войны, невиданной в истории по количеству вовлеченных в нее сил и по числу жертв. Пока еще неизвестно, сколько убитых и раненых у воюющих стран. Это выяснится в ближайшие годы, после окончания мировой войны. Но и теперь ясно, что миллионные армии должны были нести и миллионные потери. А за что пали эти миллионы русских, немцев, французов, англичан? Что война принесла и принесет победившим и побежденным народам? Она лишила сотни тысяч семей их кормильцев, разорила и разрушила сотни тысяч других семей, разнуздала самые дикие человеческие инстинкты. Сотни тысяч калек влачат жалкое существование, а многие из них с протянутой рукой взывают к милосердию прохожих. Только денежные тузы буржуазных стран еще полнее набили свои мошны.

Во-вторых, в России война разрушила веру людей в справедливость существующего государственного и общественного порядка. Народ больше не хочет проливать свою кровь и нести неисчислимые жертвы ради обогащения и без того богатых. Он хочет сам быть хозяином своей судьбы. Но это не может утвердиться без новой войны и потоков крови: банкир, фабрикант, помещик, кулак не поступятся своим добром и будут ожесточенно драться — и уже дерутся — за свои капиталы, фабрики, поместья, за свои богатства. Дворянство также будет насмерть драться, отстаивая свои привилегии, а с ними генералы, кадровые офицеры.

Лозунг «Мир хижинам — война дворцам» еще только начинает свою жизнь, а отечественная контрреволюция уже получает поддержку от контрреволюции международной. Что предстоит испытать нам, народу России? Во всяком случае, много тяжкого. Идет коренная ломка всего веками устоявшегося. Настала новая эра человеческого общества. Темные силы не оставят  попыток задушить новое. Наступил час, когда нужно решать, на чьей ты стороне. Вихляться между старым и новым нельзя: нейтральных в классовой борьбе не может быть. Я вспомнил слова прапорщика студента Голикова: «Только выбрав одну сторону и бесповоротно перейдя на нее, можно выполнить свой жизненный долг по сердцу и разуму».

Куда я иду? На какую сторону? Мой отец, в прошлом крестьянин-бедняк, с шести лет работавший по людям, только беспощадным трудом завоевал кое-какое положение в прежнем мире. А я? Во мне и теперь еще живы интеллигентские настроения — раздумывание, приглядка, нерешительность, хотя я их и изживаю. Последний год снял с меня много привычной шелухи, я многое понял по-иному, уразумел, что счастье не в мошне, не в собственном доме, не в экипаже и не в обилии собственных вещей. Счастье — это быть заодно с теми, кто близок тебе по духу, кто хочет счастья не только себе, но и всем людям. Иное — бесчестно. Итак, решено: я становлюсь на сторону нового, новой власти, безоглядно, бесповоротно.

Примечания

1

См. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 31. стр. 13.

2

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 35, стр. 239.

3

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 31, стр. 15.

4

П. В. Макаров. Партизаны Таврии. М., Воениздат. 1960, стр. 24.

5

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 37, стр. 295.

6

См. Гражданская война 1918–1921. Том 2. М., Изд-во «Военный вестник», 1928, стр. 95–96.

7

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 40, стр. 8.

8

В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах. Том III. М., ГИХЛ, 1948, стр. 368.

9

М. Горький. Собрание сочинений в восемнадцати томах. Том 18. М., ГИХЛ, 1963, стр. 270.

10

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 37, стр. 294–295.

11

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 37, стр. 294–295.

12

Н. А. Морозов. Повести моей жизни. Том 2. М., Изд-во Академии наук СССР, 1962, стр. 364–365.

13

См. В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах. Том III. М.. ГИХЛ, 1948, стр. 803.

14

М. Горький. О литературе М., Изд-во «Сов. писатель», 1953, стр. 309.

15

В. Г. Белинский. Цит. изд., стр. 802.

16

Оноре Бальзак. Собрание сочинений в 24 томах. Том 12, М., «Правда», 1960, стр. 310.

17

В. Г. Короленко. Собрание сочинений, том 6. М., ГИХЛ, 1954, стр. 7.

18

В. Дорофеев. Мемуарная проза Горького (М. Горький. Собрание сочинений в восемнадцати томах. Том 18, стр. 391).

19

М. Н. Герасимов родился 27 февраля 1894 года в Москве, где окончил коммерческое училище. В 1910 году его отец получил место приказчика по двору на фабрике И. Гарелина в Иваново-Вознесенске, куда и переехала семья. (Это и последующие примечания — редактора.)

20

«Крестиками» звали ополченцев, носивших на папахе медный крест с надписью: «За веру, царя и отечество».

21

По настоянию военного министра Д. А. Милютина в конце XIX века на западных границах велось усиленное строительство крепостей. Однако затем военные министры Редигер и Сухомлинов в целях экономии средств добились упразднения ряда крепостей как «излишних». Было предписано взорвать и срыть крепости Иван-город и Варшава на Висле, Зегрж и Ломжа на Нареве, форты, соединявшие Зегрж с Варшавой по восточному фронту Висло-Наревского укрепленного района (Варшава — Новогеоргиевск — Зегрж) и укрепленные мостовые переправы через Нарев (Пултуск, Рожаны, Остроленка). Но из-за недостатка ассигнований на уничтожение крепостей и вследствие глухого сопротивления местных властей к августу 1914 года были взорваны лишь боевые казематы в фортах Варшавы, остальные же сооружения сохранились, хотя были неспособны противостоять новым средствам осадной артиллерии.

Такое решение царского правительства выражало намерение отнести развертывание и сосредоточение армии назад, в глубь страны. Но какой-либо ясности в стратегических планах не было, и крепость Новогеоргиевск сохранялась на передовом театре лишь потому, что ее «жалко» было уничтожать. Ей было поставлена задача: «сохранить переправы на Нареве и Висле». Эта крепость, по отзыву военного инженера К. И. Величко, «не только не уступала, но технически была сильнее французской крепости Верден и имела полные продовольственные запасы и огнестрельные на наличные 1680 орудий разного калибра». Начальник инженеров Новогеоргиевской крепости, которому было поручено уничтожение укреплений Зегржа, сохранил к началу войны и их, затягивая под разными предлогами уничтожение. (См. Энциклопедический словарь Русского библиографич. института Гранат, изд. 7, том 46, стр. 215–220, 268.)

22

Такая реакция на падение Перемышля говорит о том, насколько плохо информировали солдат о положении на фронтах. Перемышль был первоклассной австрийской крепостью. К концу сентября 1914 года он был окружен русскими войсками, которые преследовали разбитые в Галицийской битве австрийские войска. После неудачного штурма крепости, проведенного 11-й русской армией 5–7 октября, русские войска частично сняли осаду Перемышля и отошли на восточный берег реки Сан. Австро-венгерское командование воспользовалось этим и подвезло в крепость продовольствие и боеприпасы. 24 ноября она снова была блокирована. Австрийцам не удалось деблокировать крепость, и 9 (22) марта ее гарнизон капитулировал, взорвав большую часть укреплений. Русские взяли в плен более 120 тыс.. солдат и офицеров и свыше 900 орудий. В руках русских войск Перемышль находился до общего отхода их из Галиции и был оставлен 3 июня 1915 года. Перипетии борьбы за Перемышль подробно описаны А. А. Брусиловым в книге «Мои воспоминания».

23

В ноябре 1914 года русская Ставка задалась целью осуществить глубокое вторжение в Германию. Разгадав эту угрозу, германское командование замыслило окружить и уничтожить наступавшие на Познань — Бреславль русские войска. С 11 по 24 ноября произошла крупная операция под Лодзью, закончившаяся для обеих сторон безрезультатно. Ввиду сосредоточения вдвое превосходящих германских сил русские войска по приказу Ставки 6 декабря оставили Лодзь, отошли на укрепленные позиции, проходившие по берегам рек Бзуры, Равки, Пилицы и Низы, и в течение зимы отбивали неоднократные атаки противника. Напряженные бои на рубеже Бзуры и Равки затихли лишь во второй половине марта 1915 года, когда центр тяжести роенных действий переместился в Галицию.

24

«Жандармский полковник Мясоедов служил в начале девятисотых годов на пограничной станции Вержболово и не раз оказывал всякого рода любезности и одолжения едущим за границу сановникам... Полковник охотно закрывал глаза на нарушение таможенных правил, если оно исходило от влиятельных особ, и скоро заручился расположением многих высокопоставленных лиц... Одновременно Мясоедов поддерживал «добрососедские» отношения с владельцами немецких мыз и имений и отлично ладил с прусскими баронами, имения которых находились по ту сторону границы. К услужливому жандарму благоволил сам Вильгельм II, частенько приглашавший его на свои императорские охоты, устраиваемые в районе пограничного Полангена. С немцами обходительного жандармского полковника связывали и коммерческие дела — он был пайщиком германской экспедиционной конторы в Киборгах и Восточно-азиатского пароходного общества, созданного на немецкие деньги». (М. Д. Бонч-Бруевич. Вся власть Советам. М., Воениздат, 1964, стр. 61.)

Департамент полиции знал о связях Мясоедова с германской разведкой и докладывал об этом военному министру Сухомлинову, однако тот, связанный с Мясоедовым личным знакомством, прикомандировал его к контрразведке Генерального штаба. За два года до войны Мясоедов, разоблаченный в печати и в Государственной думе как немецкий шпион, вышел в отставку. Но в начале войны Сухомлинов направил его с рекомендательным письмом к главнокомандующему армий Северо-Западного фронта генералу Рузскому, который послал его в «знакомые» ему места (Вержболово) — в 10-ю армию. Там Мясоедов собирал секретные материалы и передавал агентам германской разведки. Начальник штаба фронта генерал М. Д. Бонч-Бруевич поручил контрразведке выследить Мясоедова, и тот был пойман на месте преступления. По приговору военно-полевого суда Мясоедов был повешен в варшавской цитадели. Подробнее о деле Мясоедова см. в названных воспоминаниях М. Д. Бонч-Бруевича.

25

Этот слух неверен. Он отражает в искаженном виде следующий эпизод. За месяц до падения Новогеоргиевска начальник инженеров крепости полковник Короткевич-Начевной, начальник инженеров Северного отдела крепости полковник Худзинский, инженер вымысловского сектора того же отдела Коршун и его помощник саперный офицер выехали на автомобиле осматривать передовые позиции. Объехав позиции сектора, Короткевич решил, чтобы не возвращаться плохой дорогой через форт XIII, выехать на Закро-чимское шоссе, сделав небольшой крюк вне линии передовых укреплений. Автомобиль неожиданно наскочил на наступавшую немецкую роту. Немцы обстреляли его, при этом Короткевич и Худзинский были убиты, шофер и саперный офицер ранены, а Коршун взят в плен. В руки противника попал генеральный план укреплений Новогеоргиевска с обозначением мест расположения тяжелых батарей. Обо всем этом стало известно лишь после сдачи крепости, а тогда знали только, что пропали инженеры с планами крепости. Известие об «измене» инженеров распространилось и в полевой армии, а в крепости произвело особенно тяжелое моральное впечатление. (См. «Техника и снабжение Красной Армии», № 102, февраль 1924, стр. 8.) Что касается генерал-майора А. К. Кренке, то он отошел из крепости вместе с остальными войсками и затем участвовал в обороне Ковенской крепости, командуя бригадой сводной пограничной дивизии. В составе Ковенского гарнизона был и 4-й Неманский полк под командованием генерал-майора Я. Ф. Карпова.

Новогеоргиевская крепость пала 7 (20) августа 1915 года, будучи отрезана противником от полевых войск русской армии, отходивших из Польши. Оборона крепости была организована из рук вон плохо. Незадолго до ее осады 2-я пехотная дивизия, составлявшая основную силу гарнизона, была отправлена в Восточную Пруссию и заменена дружинами ополчения, частями 63-й и 58-й дивизий, сильно потрепанными в боях, и пограничной дивизии. Ни солдаты, ни офицеры этих частей не имели понятия о крепостной войне. Гарнизон насчитывал 105 тыс. человек, но имел лишь 39 тыс. винтовок, в том числе 7 тыс. берданок. В подчинении у начальников отделов и секторов оказались самые разные части, совершенно не знакомые им. Комендант крепости генерал Н. П. Бобырь с началом осады ударился в панику и выпустил из рук управление войсками, так что, как сообщал К И. Величко, «в гарнизоне возникла мысль арестовать его и избрать другого». (Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. Изд. 7. Том 46, стр. 278.) 28 июля противник обложил крепость, захватив все ее западные форты (Зегрж, Дембе, Сероцк, Беньямин), затем начал бомбить с аэропланов и обстреливать из тяжелых орудий, после чего взял штурмом внутренние форты. (См. «Военное дело», № 12, август 1918, стр. 8–9; «Техника и снабжение Красной Армии», № 108, март 1924, стр. 1–9.)

26

По приказу главнокомандующего армий Западного фронта генерала от инфантерии А. Е. Эверта комендант Ковенской крепости генерал от кавалерии В. Н. Григорьев был предан военному суду. Дело рассматривалось 19–26 сентября 1915 года Двинским военно-окружным судом.

Суд признал Григорьева виновным: 1) «в том, что, состоя комендантом крепости Ковна в течение нескольких лет до текущей войны и все время войны с Германией в 1914 и 1915 гг., он своевременно не принял должных мер к тому, чтобы привести крепость в инженерном отношении в состояние боеспособности и организовать целесообразную артиллерийскую оборону ее... вследствие чего при атаке германскими войсками крепости Ковны в конце июля и в первых числах августа 1915 г. гарнизон крепости, неся огромные потери в людях и материальной части, приведен был в расстройство и вынужден был покинуть первый и второй отделы обороны...» 2) «в том, что, состоя в должности коменданта крепости Ковна в то время, когда во время боя с германскими войсками часть гарнизона крепости отошла... а в крепости оставалась крепостная артиллерия и незначительная часть пехоты и саперов... и часть пехоты и крепостная артиллерия IV и III отделов, оставаясь в укреплениях сих отделов, доблестно вела бой с германцами, занявшими первый отдел обороны у г. Ковны, он, генерал Григорьев, самовольно во время боя сего 3 августа 1915 г. ...покинул вверенную ему крепость и. оставшиеся в ней войска ее гарнизона и отправился в штаб 34-го корпуса для доклада по телефону командующему 10-й армией о положении крепости, причем более суток оставался без связи с остававшимися в крепости войсками».

Григорьев был приговорен к исключению с военной службы с лишением «воинского звания, чинов, орденов и медалей, дворянства и всех прав состояния» и ссылке в каторжные работы на пятнадцать лет. (См. Мих. Лемке. 250 дней в царской ставке. 25 сент. 1915–2 июля 1916. Петербург, Госиздат, 1920, стр. 253–255.)

27

Вечный Петр Пантелеймонович (1891–1957) — впоследствии генерал-лейтенант Советской Армии, доцент, кандидат военных наук, автор пособий по методике подготовки штабов. В последние годы жизни — начальник Управления по использованию опыта войны (Генеральный штаб), начальник научно-исследовательского отдела и ученый секретарь Совета Военной академии имени М. В. Фрунзе.

28

После оставления русскими войсками крепости Ковно для германских войск оказался открытым путь на Вильну и Двинск. В образовавшийся разрыв между 5-й и 10-й русскими армиями германское командование бросило сильную конную группу в направлении на Свенцяны, которая повернула оттуда в район Вилейка, Молодечно, Сморгонь, с целью окружения группировки русских войск под Вильной. Русское командование успело отвести 10-ю армию, подтянуть резервы и к началу октября 1915 года ликвидировало свенцянский прорыв. Жестокие бои против прорвавшихся немецких войск имели место 15–20 сентября в районе городов Крево и Сморгонь. (См. Н. Евсеев. Свенцянский прорыв. М., ГВИЗ, 1936, стр. 128–134.)

29

Главнокомандующий армий Западного фронта.

30

Действовавшая в Восточной Пруссии 10-я русская армия под командованием генерала Ф. В. Сиверса к февралю 1915 года вытянулась на 170-километровом фронте, имея задачей «прикрытие центральной группы армий фронта и обеспечение связи ее с глубоким тылом страны». 8 февраля перешла в наступление, охватывая ее правый фланг, 10-я германская армия, одновременно против левого фланга русской 10-й армии наступала 8-я германская армия. Опасаясь, что противник отрежет армию от сообщения со страной, Сивере отдал приказ об отходе на линию Ковно, Олита, Сопоцкин, Липск, Осовец. Во время отхода 20-й армейский корпус, окруженный немецкими войсками в Августовских лесах, после короткой героической борьбы 21 февраля 1915 года сложил оружие. В плен попал командир корпуса генерал Булгаков со штабом.

31

Под нажимом Антанты русские войска готовились в июне 1916 года перейти в наступление на русско-германском фронте. По плану Ставки главный удар должен был наносить Западный фронт, вспомогательный — Юго-Западный, а Северный — ограничиться демонстративными действиями. Наступление Юго-Западного фронта, начавшееся 4 июня 1916 года (за неделю до предполагавшегося наступления Западного фронта), вылилось в так называемый брусиловский прорыв. Однако Западный фронт не поддержал успеха своего соседа. Командовавший им генерал А. Е. Эверт откладывал наступление и в конце концов вместо главного удара произвел 15 июня атаку в барановичском направлении силами одного корпуса на широком фронте, закончившуюся неудачей. Произведя перегруппировку, Эверт решил 3 июля произвести прорыв неприятельского фронта силами 4-й армии. Наступление началось непродуманно: артиллерийская подготовка не дала должных результатов, дивизии вводились в бой по частям, и атаки были отбиты немцами. После повторной артиллерийской подготовки 4 июля войска снова были брошены в атаку, но выдохлись, захватив вторую линию немецких окопов. 7 июля русские войска несколько раз возобновляли артиллерийскую подготовку и атаки, но все они были отбиты противником. Новое наступление Эверт перенес на 14 июля, а затем под предлогом недостатка снарядов отменил вовсе. Наступательные бои были повторены 25–29 июля, но никаких результатов не дали.

32

Исполняющим обязанности командира.

33

Очевидно, имеется в виду воззвание Временного правительства к армии от 9 марта 1917 года, подписанное военным и морским министром Гучковым. В этом воззвании, направленном против революционного движения, говорилось: «Объединяйтесь все около Временного правительства, веря, что оно положит все силы на вашу защиту. В столице отдельные группы продолжают сеять раздор, связывая решения Временного правительства и препятствуя их проведению в жизнь... Не слушайтесь сеющих рознь. Много немецких шпионов, скрываясь под серой солдатской шинелью, мутят и волнуют вашу среду».

11 марта большевистская «Правда» заявила, что это выступление Временного правительства является не чем иным, как нападением на Совет рабочих и солдатских депутатов. В частях Петроградского гарнизона начались митинги протеста. С фронта в Петроградский Совет стали прибывать делегации солдат, настойчиво требовавшие принятия мер против наступления генералов. (См. История гражданской войны в СССР. Том 1. М., 1936, стр. 143–144.)

34

Во время майского (1916 года) наступления войск Юго-Западного фронта под командованием А. А. Брусилова наибольший успех был достигнут на Луцком направлении, где прорыв австрийского фронта дошел до 60 км в глубину. Серьезно обеспокоенное положением в этом районе, германское командование начало спешно перебрасывать сюда свои войска с других участков русского фронта и с западноевропейского театра, перебрасывались и австрийские войска с итальянского фронта. Важнейшим узлом подвоза этих войск явился Ковель. Рассчитывая на одновременное наступление войск Западного фронта в барановичском направлении, Брусилов решил развить наступление на Ковель. 5 июля 8-я и переданная ему с Западного фронта 3-я армии вышли к реке Стоход на участке от Любашева до железной дороги Ковель — Луцк и в некоторых местах, в частности у сел Червище, Рудка и Тоболы, форсировали Стоход. На левом (западном) берегу реки, между селами Червище и Геленин, образовался плацдарм (8 верст по фронту и около 3 верст в глубину). Оборона его была возложена на 3-й корпус (27, 73-я пехотные и 5-я стрелковая дивизии). Против этих войск действовали входившие в группу армий Линзингена баварская кавалерийская, 1-я ландверная и 9-я австрийская кавалерийские дивизии.

9 июля Ставка отдала приказ Юго-Западному фронту овладеть Ковелем и действовать в тыл пинской группировке противника. Однако отсутствие резервов на правом фланге Юго-Западного фронта не позволило выполнить эту задачу. Перегруппировка потребовала времени, что явилось выигрышем для противника, который подтянул резервы и укрепился на Стоходе. Этим закончилось развитие луцкого прорыва. (См. Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Часть VI. М., Высший военный редакционный совет, 1923, стр. 28–56; А. Зайончковский. Мировая война 1914–1918 гг. Том 2. М., ГВИЗ, 1938, стр. 54–59.)

35

В обращении к подполковнику приставка «под» не употреблялась.

36

Речь идет об известном писателе коммунисте Дмитрии Андреевиче Фурманове, который до вступления в партию большевиков (июль 1918 года) был левым эсером, а затем анархистом. (См. В. Озеров. Д. А. Фурманов. М., «Советский писатель», 1953, стр. 11–13; А. Фурманова. Дмитрий Фурманов, боец — писатель — большевик. Госполитиздат, 1938, стр. 17–20.) Максималисты — полуанархистская террористическая группа, образовавшаяся в партии эсеров в 1904 году. В 1906 году она выделилась из партии и образовала Союз социалистов-революционеров максималистов. Эсеры-максималисты, считая движущей силой революции крестьянство, главным средством борьбы признавали террор и отрицали какие бы то ни было парламентские формы борьбы. В годы гражданской войны часть из них активно выступала против Советской власти, а другая часть отказалась от своей программы, что означало конец существования этой группы.

37

1 Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов происходил 3–24 июня (16 июня — 7 июля) 1917 года в Петрограде. На съезде присутствовало 1090 делегатов, в числе которых были делегаты от 34 организаций действующей армии, тыловых частей и флота. Подавляющее большинство делегатов принадлежало к меньшевистско-эсеровскому блоку и поддерживавшим его мелким группам. Большевики, составлявшие в то время меньшинство в Советах, имели 105 делегатов.

Меньшевики и эсеры в речах и резолюциях призывали к поддержке Временного правительства, укреплению дисциплины в армии и к наступлению на фронте. Лидер меньшевиков министр Временного правительства Церетели заявил, что в России нет такой политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком в свои руки. В. И. Ленин от имени партии большевиков ответил с места: «Есть такая партия!», а в речи с трибуны съезда 4 июня сказал, что большевистская партия «готова взять власть целиком». (В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, том 32, стр. 267.) 9 июня в речи о войне Ленин раскрыл контрреволюционную сущность внешней политики Временного правительства и империалистический характер войны. Большевики предлагали в своей резолюции передать власть Всероссийскому Совету рабочих и солдатских депутатов. Однако съездом была принята эсеро-меньшевистская резолюция, в которой говорилось: «Переход всей власти к Советам рабочих и солдатских депутатов в переживаемый период русской — революции значительно ослабил бы ее силы, преждевременно оттолкнув от нее элементы, способные еще ей служить, и грозил бы крушением революции». Избранный съездом ЦИК, в котором преобладали эсеры и меньшевики, не имел реальной власти, а с июля превратился в придаток буржуазного Временного правительства.

38

В апреле 1917 года командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак ездил по вызову военно-морского министра Временного правительства Гучкова в Петроград на совещание промышленных и «общественных» кругов о мерах борьбы против нарастающей революции. Вернувшись в Севастополь, Колчак, поддерживаемый эсерами и меньшевиками, развернул кампанию за «спасение родины». В результате этой кампании была сорганизована соглашательско-оборонческая делегация в 190 человек якобы от Черноморского флота и направлена в Петроград, на Балтийский флот и на фронт для агитации за продолжение войны и полную поддержку Временного правительства. Во главе делегации был поставлен студент эсер Федор Баткин, переодетый с разрешения Колчака в матросскую форму. Буржуазная печать шумно рекламировала «патриотический» почин черноморской делегации. Она была восторженно встречена в Петрограде министрами Временного правительства, миссиями союзных держав, буржуазией и соглашателями. Узнав о контрреволюционных выступлениях этой делегации, матросы в Севастополе стали требовать на митингах немедленного возвращения ее, ареста примазавшегося к флоту Баткина. Часть делегации осталась в Петрограде и при Ставке в Могилеве, остальные члены ее разъехались по фронтам и базам Балтийского флота, где агитировали за «укрепление фронта и упорядочение тыла», за наступление «ради спасения союзников». Баткин и другие члены делегации приняли на фронтах и в тылу активное участие в формировании контрреволюционных ударных батальонов, в борьбе против революционных солдат. (См. В. К. Жуков. Черноморский флот в революции 1917–1918 гг. М., «Молодая гвардия», 1931, стр. 44–51.)

39

В связи с контрреволюционным заговором кадетской партии Петроградский ВРК 28 ноября 1917 года арестовал членов центрального комитета этой партии бывших министров Временного правительства А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина, а также князя П. Д. Долгорукова и С. В. Панину как организаторов гражданской войны против Советской власти. В ночь на 7 января матросы убили Кокошкина и Шингарева. Узнав об этом акте самосуда, В. И. Ленин направил в народный комиссариат юстиции телефонограмму с требованием: «1. Начать строжайшее следствие; 2. Арестовать повинных в этом деле матросов». Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов несмотря на спровоцированные кадетской партией контрреволюционные выступления решительно осудил виновников убийства и призвал рабочих и солдат соблюдать строжайший революционный порядок, не допускать самосудов.

Content

Герасимов Михаил Никанорович
Пробуждение

Предисловие

«Годен — в артиллерию»

«Наши благородия»

В четвертой сотне

Будни полковой разведки

За что воюем?

Голенцов не одинок

«Произошло невероятное и невозможное»

Итак, решено

Примечания