Найо Марш

Смерть в театре «Дельфин»

Глава 1

Мистер Конаукис

— «Дельфин»? — переспросил клерк. — Ах, «Дельфин»… Да, конечно. Ключи у нас. Вы хотели бы посмотреть?

— Хотел бы, если можно, — буркнул Перигрин Джей и, удивляясь про себя, почему подобные переговоры обычно ведутся в прошедшем времени, добавил:

— Хотел бы и хочу. С вашего разрешения, разумеется.

Клерк скривился — не разберёшь, то ли у него тик, то ли нечто вроде улыбки. Он смотрел на Перигрина оценивающим взглядом, как бы взвешивая, заслуживает ли посетитель серьёзного отношения.

— Ведь здание продаётся, не так ли? — сказал Перигрин.

— Само собой, продаётся, — пренебрежительно подтвердил клерк и принялся перечитывать какой-то документ у себя на столе.

— Так могу я осмотреть его?

— Прямо сейчас?

— Если позволите.

— Ну… я, право, не знаю, свободен ли у нас кто-нибудь в данный момент… — Клерк хмуро посмотрел на окно, по которому сбегали грязные дождевые струйки.

— Послушайте, «Дельфин» — это старый театр, а я работник театра. Вот моя карточка. Если вы потрудитесь связаться с моими агентами или справиться о моей последней постановке в «Единороге», то узнаете, что я — человек вполне добропорядочный и честный, плодовитый драматург, а кроме того, чертовски хороший директор и вообще обладаю всеми качествами, необходимыми для того, чтобы вы доверили мне на какой-нибудь час ключи от «Дельфина».

Лицо клерка стало непроницаемым.

— О… конечно… — пробормотал он и потянул к себе через стол карточку Перигрина, словно опасался, что она вдруг улетучится. Затем служащий агентства отключился от окружающей действительности на некоторое время и вернулся к ней уже с определёнными выводами.

— Да, сэр. Разумеется, так не принято, мистер… э-э… но мы пойдём вам навстречу.

С этими словами клерк повернулся к грязно-белому ящику, на котором, как чёрные хвостики на утратившем белизну горностае, рядками свисали на гвоздиках ключи.

— «Дельфин»… Да, вот он. — Клерк снял с гвоздика связку ключей и пустил её поперёк стола. — Повернуть, наверное, будет трудновато. Мы, знаете ли, не смазываем замки. Не так уж часто интересуются этим зданием, то есть театром. Давненько он отгремел.

— Четверть века назад, — ответил Перигрин и взял ключи.

— Верно. Я тогда ещё мальчишкой был. Но какое зрелище!.. Дорогу вы, наверное, знаете, мистер… э-э… Джей?

— Да, спасибо.

— Вам спасибо, сэр. — Клерк внезапно впал в почтительный тон, одновременно всем своим видом выражая недоверие к возможности Перигрина как клиента. — Ужасная погода сегодня. Вы вернёте ключи?

— Непременно, — величественно произнёс Перигрин, подражая, сам не зная почему, мистеру Робертсону Хейру.

Он уже взялся за ручку двери, когда клерк окликнул его:

— Да, кстати, мистер… э-э… Джей. Вы, пожалуйста, хорошенько смотрите себе под ноги, особенно на сцене. Там довольно опасно.

— Спасибо. Я буду осторожен.

— Люк когда-то закрыли, но только это было давно. Сейчас он вроде колодца. — Клерк повертел указательным пальцем в воображаемой дыре. — Да, натуральный колодец. Будьте повнимательнее.

— Хорошо.

— Я… э-э… ни за что не ручаюсь. Туда, знаете ли, бродяги залезают. Один даже умер с год назад.

— Серьёзно?

— Да, но такое вряд ли повторится.

— Надеюсь.

— От нас тут ничего не зависит, — добавил клерк словно бы в своё оправдание. — Понятия не имею, как они туда пробираются. Через разбитое окно или ещё как-то. Сами понимаете, за всем не уследишь.

— Да уж, — согласился Перигрин и вышел.

На Причальной набережной на него стеной обрушился дождь. Струи хлестали по тротуару, колотили в двери и окна и так барабанили по зонтику мистера Джея, словно вознамерились пробить его насквозь. Перигрин выставил зонт перед собой; из-под его зубчатого, унизанного каплями края возникла, как на экране при не до конца поднятом занавесе, Темза во время отлива, покрытая дождевыми пузырями и рябью.

На улице было не много народу. Изредка проносились грузовики, натужно завывая на подъёме. Выстроились в ряд дома непонятного назначения — не то склады, не то портовые конторы. Дальше маячил синий фонарь участка речной полиции. Джей миновал дверь с чёткой надписью: «Лондонский порт» и ещё одну с вывеской старинного образца: «Компания по сопровождению и обслуживанию речных судов. Оплата простоев. Причальный сбор. Справки».

Улочка резко свернула налево и пошла вдоль реки. Перигрин поднял зонтик, который взмыл, словно занавес театра, открывая взгляду здание «Дельфина». В ту же минуту дождь прекратился, словно по волшебству.

Даже солнце выглянуло. Оно бережно омыло своими лучами старый театр, будто хотело привлечь к нему и без того напряжённое внимание Перигрина. Впрочем, виднелось отсюда лишь железное кружево на вершине башенки. Перигрин поспешил вперёд, миновал паб «Друг причала», затем бомбоубежище, и наконец перед ним предстал израненный «Дельфин».

В лучшие дни, лет сто назад, морякам, матросам с барж, корабельным торговцам и агентам, продублённым солью морским волкам и речным салагам стоило, должно быть, лишь поднять глаза, чтобы увидеть «Дельфин», трепет его флага на ветру, полюбоваться кудрявыми, искусно позолоченными кариатидами с трогательно торчащими сосками на округлых грудях. А мистер Адольфус Руби — тот самый мистер Руби! — стоял на этой вот набережной, засунув большие пальцы в проймы жилета, с сигарой в углу рта и в лихо сдвинутой набок шляпе, устремив взор на своё детище — дворец утончённых и оригинальных развлечений.

«А теперь, — почти простонал Перигрин, — здесь стою всего лишь я, и башмаки у меня не лакированные, в отличие от башмаков мистера Руби, и слепые глаза кариатид отвечают мне абсолютно пустым взглядом».

Тем не менее, кариатиды пока ещё оставались на своих местах: по две с каждой стороны портала. Их фигуры благопристойно сходили у талии на нет, исчезая в пышных завитках. Покрытые копотью руки и головы поддерживали красивый балкон с ажурной решёткой и, если не обращать внимания на незначительные пустоты в растительном орнаменте, были в довольно приличном состоянии. Услужливое воображение Перигрина быстренько убрало всю грязь и сажу, а затем явило ему над портиком раззолоченную надпись: «Театр Дельфин», которую подпирали носами вставшие на хвосты китообразные существа.

Минуту или две мистер Джей разглядывал театр с противоположной стороны улицы. Яркое солнце играло на поверхности реки, на баржах и мокрых крышах; камни мостовой перед театром начали куриться тонким паром. Громко хлопая крыльями, взмыла в небо стая чаек, издалека донёсся гудок баржи.

Перигрин пересёк мокрую от недавнего дождя набережную и оказался под портиком.

Тот был залеплен старыми афишами, среди которых выделялось объявление агентства о продаже; впрочем, и оно висело здесь, видимо, уже давно. На оборванном и выцветшем листке различить можно было лишь несколько слов: «Удобное с коммерческой точки зрения местоположение…»

«Коли так, — подумал Перигрин, — то почему здание до сих пор не продано? Почему не нашлось достаточно предприимчивого коммерсанта, чтобы завладеть выгодным местом, отправив „Дельфин“ в небытие?»

Были здесь и другие побуревшие блеклые объявления. «Сенсационное…» — вещало одно из них, но все прочие слова исчезли, и приходилось лишь гадать, что это за сенсация некогда была обещана. На створке двери было выведено мелом: «Идите…», однако чья-то рука стёрла продолжение, дописав пару слов более или менее предсказуемого характера. Все это производило чрезвычайно гнетущее впечатление.

Но когда мистер Джей подошёл вплотную к дверям, он заметил на фасаде здания обрывок афиши, которая сохранилась благодаря тому, что была наклеена очень высоко и в хорошо защищённом от непогоды месте. Именно такие афиши бережно хранят истинные театралы, а кенсингтонские художественные магазины с успехом пускают на абажуры.

«СВАДЬБА ПОПРОШАЙКИ»

По настоятельным требованиям! мистер Адольфус Руби представляет возобновлённую поста…

Остальное стёрлось.

Когда же, размышлял Перигрин, эти самые настоятельные требования побудили мистера Руби действовать? В восьмидесятых? Известно, что мистер Руби успел прожить добрый десяток лет уже в этом столетии, а в зените своей славы купил, преобразил и украсил «Дельфин», снабдив его лепниной, кариатидами, вставшими на хвосты дельфинами, рогом изобилия и позолотой на розовом фоне, что только подчеркнуло старинную сдержанную элегантность ажурных решёток и неброских стен. Когда, же он произвёл эти изменения? И продал ли он «Дельфин», когда дела пошли под уклон, а если да, то кому? Говорили, что к началу Второй мировой войны это здание использовали как склад торговцы старьём. Кто теперь владеет этим земельным участком? Перигрин стоял перед главным входом лицом к лицу с большим, кладбищенского типа замком. Сложностей с подбором ключа у него не возникло: последний был достаточно велик, чтобы висеть на поясе у какого-то типичного для постановок мистера Руби тюремщика. Ключ вошёл в предназначенную для него скважину, однако поворачиваться решительно отказался. Как это я не догадался, пожалел Перигрин, потребовать у клерка маслёнку? Некоторое время он безуспешно боролся с замком, но тут у него за спиной раздался чей-то голос:

— В собственность приобрели, кэп?

Перигрин обернулся и увидел перед собой человека в ярко-голубой куртке и фуражке с козырьком, как у моряка. Это был мужчина средних лет с голубыми, под цвет куртки, глазами и нахально-невозмутимым видом.

— Надо бы подфуркать, — хриплым голосом посоветовал незнакомец.

Перигрин уставился на него, приоткрыв рот.

— Смазать, говорю, надо, кэп, — пояснил человек.

— А. Да, не помешало бы.

— Что стряслось? Зачем сюда ломиться?

— Просто хочу осмотреть здание, — проговорил Перигрин. — А, черт, придётся идти через служебный вход.

— Дайте-ка сначала я попробую его уговорить. Перигрин отступил, и человек склонился над замком. Сперва осторожно, а потом с нажимом попытался повернуть ключ, наконец сдался и хрипло выдохнул:

— Безнадёжно. Я сейчас.

С этими словами непрошеный помощник быстро пересёк улицу и исчез между двумя низкими строениями в проулке, который, похоже, круто спускался к реке.

«Проклятье! — ругнулся Перигрин. — Он унёс ключ!» По Причальной набережной мимо театра прогрохотали два огромных, до отказа набитых грузовика. Запертые парадные двери театра затряслись и жалобно задребезжали. На плечо Перигрину упал кусочек штукатурки.

«Дом медленно умирает, — промелькнула у него паническая мысль. — Ещё немного, и „Дельфин“ погибнет от тряски».

Когда второй грузовик проехал, на другой стороне улицы возник незнакомец с жестянкой в одной руке и ключом в другой. Он неторопливо пересёк мостовую и подошёл ко входу в «Дельфин».

— Я вам чрезвычайно признателен, — произнёс мистер Джей.

— Не извольте беспокоиться, ваше королевское величество, — весело отозвался человек, смазал замок и, после некоторых усилий, повернул ключ.

— Блеск! — прокомментировал он свои действия, затем нажал на ручку двери. Язычок громко щёлкнул, и дверь, повинуясь толчку, слегка приоткрылась.

— П-р-р-рошу! — незнакомец сделал шаг в сторону. — Долг зовёт, как сказал один каторжник, поднимаясь на галеру.

— Минуточку, — сказал Перигрин, роясь в кармане. — Вот. Выпейте за моё здоровье.

С этими словами он сунул человеку в ладонь три полукроны.

— От этого, мистер, я никогда не отказываюсь. Благодарствуйте. Всего наилучшего.

Перигрину не терпелось войти, но его смущало присутствие незнакомца, который не скрывал любопытства и был не прочь навязаться в сопровождающие, тогда как мистеру Джею хотелось остаться с «Дельфином» наедине.

— Вы работаете где-то поблизости? — спросил он.

— У «Дан Карби и Фиппс Брас». Лекарства и прочее. Джоббинс моя фамилия. Сторож я, а раньше в грузчиках состоял, только это не понравилось моей пояснице. Ну, бывайте, сэр. Надеюсь, старые призраки встретят вас вежливо и скучать не дадут. Удачи вам.

— До свидания, и ещё раз спасибо. Дверь с протяжным стоном распахнулась, и Перигрин вступил в «Дельфин».

* * *

Окна не были заколочены и потому, несмотря на осевшую на стёклах грязь, пропускали в фойе достаточно света, чтобы видеть предметы вполне отчётливо. Фойе оказалось неожиданно большим. С двух сторон вверх, в темноту, уходили витые лестницы с красивейшими ажурными решётками. На заднем плане в глубокой тени скрывались коридоры, ведущие скорее всего к ложам бенуара. Вход в партер, вероятно, где-то снаружи.

Справа от Перигрина находилась коробка театральной кассы, отделанная в стиле рококо. Никаких сомнений, что её придумал лично мистер Руби. Над окошечком парили толстощёкие херувимы с таким выражением, словно они до сих пор ведут счёт проданным билетам. На изящном резном пьедестале едва виднелся в сумраке мраморный бюст Шекспира. Панели грязных стен сохранили былую элегантность и остатки позолоты на розовом фоне.

Потолок высоко вздымался над головой Перигрина. Полукруглая балюстрада первого яруса, тоже с ажурной решёткой, выдавалась примерно над половиной пространства партера. Перигрин поднял глаза и вообразил, что различает в темноте люстру. Отвратительно воняло крысами, гнилью, затхлой пылью и, похоже, неизбежными следами пребывания бродяг, о которых говорил клерк. Но как же хороша была в своё время эта ранневикторианская элегантность — даже с нелепыми ухищрениями фантазии мистера Руби, и как мало она повреждена!

Перигрин направился к правой лестнице и обнаружил две таблички: «Гардероб» и «Парижский бар». К обеим надписям неизвестный художник добавил руки с указующим перстом, схваченные кружевными манжетами вокруг запястий. Куда сначала: наверх или в ложи? Наверх.

Перигрин двинулся вдоль грязных выщербленных панелей, невольно отметил изящную лёгкость разделяющего их лепного орнамента, провёл было пальцем по железным перилам, но тут же отдёрнул руку, соприкоснувшись с толстым слоем невидимой пыли. Открылось круглое фойе. Лестницы вливались в него с обеих сторон, точнее, не совсем в него, они вели на балкон с ажурной решёткой, который нависал над нижним фойе. Чтобы подняться чуть выше, следовало преодолеть ещё три невысокие ступени. Всю эту конструкцию поддерживали стройные железные колонны.

На верхнем ярусе было гораздо темнее. Перигрину лишь с трудом удалось догадаться, где именно размещался «Парижский бар». Полки, как ни странно, ещё сохранились, но стойка исчезла бесследно. Наверное, она представляла собой хороший кусок красного дерева, который стоило украсть. Под ногами лежал изгрызенный мышами ковёр, на окнах висели остатки штор. Стекла, скорее всего, уцелели, потому что уличный шум сюда почти не доносился. Быть может, окна были забиты досками. Просто поразительно, до чего здесь тихо, душно, затхло… мертво…

«Даже мышь не пробежит», — подумал Перигрин и тут же услышал быстрый топоток. Что-то метнулось из-под самых ног. К собственному удивлению, Перигрин судорожно вздрогнул, затем усмехнулся, потопал ногами — и едва не задохнулся в поднявшемся облаке пыли.

Отряхнувшись, он двинулся к бару. Из глубокой тени возник человек без лица и направился ему навстречу. Перигрин кашлянул и остановился… Человек тоже застыл на месте. Сердце Перигрина гулко стукнуло несколько раз, прежде чем он узнал в привидении самого себя.

Задняя стенка бара была зеркальная.

Перигрин недавно бросил курить. Окажись сейчас при нем сигарета, он бы затянулся всласть, но сигареты не было. Перигрин сделал попытку насвистеть какой-то мотивчик, однако немой сумрак словно отталкивал от себя всякий звук, так что мистер Джей умолк, пересёк фойе и через ближайшую дверь вошёл в зрительный зал.

Первое впечатление было ошеломляющим. Перигрин совсем забыл о бомбёжках, и потому столб солнечного света, падающий из пролома в крыше театра, буквально ослепил его. Полное впечатление, будто в угольно-чёрной ночи вспыхнул военный прожектор и безошибочно засёк на пустой сцене искомую цель, — потому что в самом центре мягкого солнечного круга стояло сломанное кресло, которое словно до сих пор ждало кого-то из актёров труппы мистера Руби. За креслом темнело пятно, как будто там по небрежности опрокинули банку краски. Перигрину понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это та самая дыра, о которой говорил клерк. Световой столб мешал разглядеть её.

На фоне этого единственного сияющего светом места остальная часть зала казалась чёрной. Впрочем, было ясно, что зал имеет классическую подковообразную форму и рассчитан примерно на пять сотен зрителей. Перигрин разглядел ряды стульев с прикреплёнными к спинкам металлическими номерками и четыре ложи. Над просцениумом петлёй свешивалась бахрома — все, что осталось от занавеса.

Перигрин прошёлся вдоль круга, зашёл в директорскую ложу и сразу попятился от смрада, потом открыл дверцу в стене и очутился на ведущей на сцену железной лестнице, по которой осторожно спустился. Даже эти железные ступеньки были так густо покрыты пылью, что лишь слегка постанывали, когда он ступал на них.

Итак, вот он и на сцене, как и подобает человеку театра. Перигрин сразу почувствовал себя гораздо увереннее. У него поднялось настроение, словно само право войти в театр наделило его особой властью. Он пристально вгляделся в столб света, где кружились, метались и плавали мириады взвихрённых им пылинок, вступил в этот столб, постоял перед сломанным креслом и повернулся лицом к зрительному залу. Зачарованный, полуослепленный диковинным эффектом освещения, Перигрин увидел перед собой марево, заполненное поклонниками мистера Руби. Бобровые воротники, шляпки, шали, длинные пальто, шелест программок. Ряды ближних дисков — лиц.

«О, как дивно!» — подумал Перигрин и, чтобы лучше охватить все это взглядом, сделал шаг назад.

* * *

Неприятно неожиданное падение даже с высоты одной ступеньки. Но обрушиться, как это сделал Перигрин, во весь рост да ещё на всю длину рук в яму с холодной, вонючей водой чудовищно, кошмарно, почти смертельно. В первую секунду мистер Джей ощутил лишь физическую боль. Он поднял глаза на столб света, в котором бешено крутились пылинки, почувствовал, как его пальцы в перчатках скользят по дереву, и ухватился покрепче. Зловонная ледяная вода плескалась у самого подбородка. Он висел на вытянутых руках.

«Боже милосердный, — взмолился Перигрин, — не дай мне захлебнуться в этой невыразимой мерзости! Сохрани мне жизнь!»

Руки, разумеется, не смогли бы выдержать его вес — одиннадцать стоунов, значит, его удерживает на поверхности жидкость, в которую он упал. А где она собралась? В гардеробе, который превратился в отстойную яму? Лучше не гадать. Лучше проверить.

Перигрин подвигал ногами, и смрадные волны заколыхались едва не у самого рта. Ничего твёрдого нащупать не удалось. Мистер Джей спросил себя, сколько времени ему удастся провисеть вот так, и в сознании всплыла строчка: «Сколько времени человек пролежит в земле, пока не сгниёт?»[1].

Что же все-таки делать? Выпрыгнуть на манер лягушки? Пожалуй, стоит попробовать, чтобы хоть ухватиться покрепче. Перигрин подогнул ноги, с силой отжал их и одновременно ухватился за край сцены. На миг ему показалось, что попытка удалась, однако ладони соскользнули из-за перчаток, и он снова повис на одних пальцах. Да, влип он основательно, ничего не скажешь. Клерк? Если ему удастся провисеть достаточно долго, не появится ли кто-нибудь из конторы, чтобы поинтересоваться, почему он не вернул ключи? А когда? Когда?! Господи, ну почему он спровадил этого человека с маслёнкой, Джоббинса? А если закричать? Быть может, где-то есть выбитое окно, через которое в здание залезают бродяги? Перигрин набрал в грудь воздуха и, приобретя таким образом дополнительную плавучесть, приподнялся над водой.

— Эй! Эй! Джоббинс!

Голос прозвучал глухо, придушенно. Выдохнув, Перигрин погрузился до прежнего уровня. Он провисел так целую вечность и, наконец, почувствовал, что тело выходит из подчинения. Надо что-то делать. Немедленно. Ещё раз попробовать выпрыгнуть? Если бы найти хоть какую-то твёрдую опору!.. А вдруг его ноги болтаются всего в нескольких дюймах от дна? И что, собственно говоря, является дном? Пол гардероба? Переход под сценой? Днище люка? Перигрин сильнее вытянул ноги, но так ни во что и не упёрся. Вода поднялась до самого рта. Он подогнул ноги, резко выпрямил и толкнулся вверх. Перед ним мелькнул зрительный зал. Только бы положить на край локти! Нет, сорвалось.

Однако в то самое мгновение, когда перед глазами Перигрина возник зрительный зал, до его ушей долетел знакомый протяжный звук. В последнюю долю секунды он увидел… луч света? И услышал… чей-то кашель?

— Эй! — заорал Перигрин. — Сюда! Скорей! Помогите!

Он снова висел на одних пальцах, но в здании совершенно точно появился человек. Доносились его шаги, приглушённые рваным ковром.

— Сюда! Сюда! На сцену! Шаги стихли.

— Вы слышите?! Ради Бога, поднимитесь на сцену! Скорее! Я упал в люк, я тону! Почему вы молчите?!

Снова звук шагов, потом где-то неподалёку скрипнула дверь. Перигрин предположил, что это дверь ближайшей ложи. Шаги приближались… Вот они уже на сцене… Сейчас. Ещё чуть-чуть.

— Кто вы? — спросил Перигрин, запрокидывая голову, чтобы лучше видеть отверстие люка. — Загляните сюда, в дыру. Видите мои руки? Я в перчатках, не наступите на пальцы. Помогите мне выбраться!

Он почувствовал, как его схватили за запястья. В ту же секунду на фоне светового столба силуэтом возникли мужские плечи и голова в шляпе. Чёрч лица Перигрин различить не мог.

— Мне много не надо, — быстро проговорил он, выбивая дробь зубами. — Только потяните, и я выберусь.

Голова в шляпе исчезла из поля его зрения. Долгожданный спаситель перехватил поудобнее руки и только после этого наконец произнёс первые слова:

— Вот так. Ну, давайте!

Перигрин оттолкнулся по-лягушачьи, почувствовал рывок вверх, упал животом на край люка и выполз на сцену к ногам человека, различив только дорогие ботинки, острые края брюк и подол отличного пальто. Он дрожал с головы до ног.

— Спасибо… Я вам несказанно благодарен. Боже, какой смрад! — бормотал Перигрин, поднимаясь на ноги.

Его спасителю было лет пятьдесят. Теперь Перигрин смог разглядеть его лицо, оно было очень бледное. На голове у человека оказался котелок, а его одежду без всяких натяжек можно было назвать безукоризненной.

— Полагаю, вы мистер Перигрин Джей? — осведомился спаситель ровным, вежливым и невыразительным голосом хорошо воспитанного человека.

— Да, я… Я?

— Мне сообщили о вас в агентстве по недвижимости. Вам необходимо принять ванну и переодеться. Моя машина на улице.

— Извините, сэр, но в таком виде я не могу сесть ни в чью машину, — стуча зубами, сказал Перигрин. — Вы чрезвычайно любезны, но…

— Подождите минуту. Или нет. Пойдёмте в фойе. Перигрин, подчиняясь повелительному жесту, прошёл вперёд, его спаситель за ним. С мистера Джея стекала вонючая жидкость: она капала с кончиков перчаток, чавкала и хлюпала в башмаках. Таким порядком они прошли через ложу, коридор и очутились в фойе.

— Подождите, пожалуйста, здесь. Я сейчас вернусь, — распорядился безукоризненно одетый человек.

Он вышел на улицу, оставив дверь открытой. Перед порталом театра на Причальной набережной стоял «даймлер» с шофёром. Чтобы хоть чуть-чуть согреться, Перигрин принялся прыгать и хлопать себя руками. С него летели брызги, на промокшую одежду садилась взбудораженная пыль. Спаситель вернулся вместе с шофёром, который нёс шерстяной плед и тяжёлый макинтош.

— Все снимите, наденьте вот это и обернитесь пледом, — предложил Перигрину незнакомец и приподнял руки так, словно собирался помочь ему раздеться, несмотря на явное отвращение. В то же время его словно тянуло к Перигрину, и тому вдруг показалось, будто его о чем-то просят.

— Позвольте мне…

— Ни в коем случае, сэр.

— Прошу вас…

— Нет-нет… не нужно.

Незнакомец перестал настаивать и отошёл, сложив руки за спиной. Перигрин с удивлением заметил, что эти руки дрожат, и подумал: «Господи! Ведь сейчас ещё только утро. Лучше бы поскорей раскланяться с великодушным щёголем, но как…»

— Позвольте вам помочь, сэр, — прервал его размышления шофёр. — Вы сильно замёрзли?

— Я справлюсь сам. Мне бы только ополоснуться…

— Вы обязательно вымоетесь. Оставьте все здесь, сэр, я позабочусь о ваших вещах. Ботинки, наверное, снимать не стоит? Этот плащ вполне сойдёт, а плед очень тёплый. Ну как, готовы, сэр?

— Мне бы только добраться до такси, тогда избавитесь от ненужных хлопот.

Неизвестный спаситель обернулся и, глядя не в лицо Перигрину, а на его плечо, произнёс:

— Идёмте, умоляю вас.

Перигрин, чрезвычайно смущённый экстравагантностью выражения, больше не возражал.

Шофёр быстро прошёл вперёд и распахнул дверцы машины. Перигрин увидел, что на полу и на сиденьях разостланы газеты.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал спаситель. — Я за вами.

Перигрин прошаркал к машине и забрался на заднее сиденье. Подкладка макинтоша противно липла к телу.

Он поплотнее запахнулся в плед и стиснул челюсти, пытаясь унять дрожь.

— Эй, глядите! Ну и тип! — раздался с улицы голос какого-то мальчишки.

Из проулка появился страж «Фиппс Браса» и уставился на машину. Двое прохожих тоже остановились поглазеть на происходящее.

Шофёр запер двери театра сразу, как только его хозяин покинул портал. Затем он принёс одежду Перигрина, держа её в вытянутой руке, забросил в багажник и сел за руль. В следующую секунду они уже катили по набережной.

Спаситель мистера Джея не поворачивал головы и молчал. Перигрин выждал минуту-другую, а затем, уже справившись с дрожью, произнёс твёрдым голосом:

— Я причиняю вам чересчур много хлопот.

— Нет.

— Если… если бы вы оказали любезность и подбросили меня к театру «Единорог», я, наверное, мог бы… Не оборачиваясь, его спаситель сухо ответил:

— Я положительно умоляю вас позволить мне… — он сделал долгую паузу, потом громко произнёс:

— выручить вас. Я имею в виду — доставить вас к себе домой и привести в порядок. В противном случае я буду огорчён. Ужасно огорчён.

Тут он наконец оглянулся, и Перигрин мог бы поклясться, что никогда не видел на человеческом лице более странного выражения. Это было почти полное отчаяние.

— Все случилось из-за меня, — добавил его экстравагантный хозяин. — И если только вы не позволите мне возместить причинённый ущерб, я буду… буду чувствовать себя… очень виноватым.

— Из-за вас?! Но…

— Надеюсь, много времени на это не понадобится. Друри Плэйс.

«Боже! — промелькнуло в уме Перигрина. — Какой шик!» Следующая его мысль была: а вдруг все объясняется несколько иначе? Быть может, великодушный джентльмен просто слегка не в себе, а шофёр за ним присматривает?

— Сэр, я действительно не понимаю… — начал было он, но его никто не слушал, поскольку на переднем сиденье шёл невнятный разговор.

— Разумеется, сэр, — произнёс шофёр и остановился рядом с агентством по недвижимости, куда и направился, на ходу вынимая из кармана ключи. Через несколько мгновений к рябому от высохших капель дождя окну прильнуло встревоженное лицо клерка, потом оно исчезло и из двери выскочил сам клерк, бросившись к переднему окошку машины со стороны пассажира.

— Сэр, — заискивающе пробормотал он, — мне крайне жаль, что такое стряслось. Это очень и очень прискорбно. Но, сэр, как я уже сказал вашему шофёру, я ведь предупреждал джентльмена… — Тут он впервые кинул негодующий взгляд на Перигрина, которого словно и вовсе не замечал. — Я ведь предупреждал вас!

— Да-да, — согласился Перигрин. — Предупреждали.

— Спасибо. Вот видите, сэр… Я не сомневаюсь…

— Зря. Допущена непростительная халатность. Всего хорошего.

Тон экстравагантного незнакомца так изменился, в голосе звенел такой лёд, что Перигрин широко раскрыл глаза, а клерк отпрянул, словно его хлестнули. Машина тронулась.

Салон обогревался. К моменту, когда они переехали на другой берег реки, Перигрин перестал дрожать и его потянуло в сон. Странный хозяин не произнёс больше ни звука. В какое-то мгновение, случайно кинув взгляд в зеркало заднего вида, Перигрин понял, что за ним наблюдают и, похоже, с брезгливостью. Нет: пожалуй, со страхом. Он быстро отвёл глаза, однако успел заметить, как рука в лайковой перчатке коснулась зеркала, изменяя угол зрения.

«Ну и ну, — растерянно думал Перигрин. — Я, конечно, крупнее и моложе его и вполне мог бы сам справиться со своими проблемами, но только как все это сложно! Лишившись одежды, человек моментально превращается в обезьяну. Хороша будет картина, если я стану во все лопатки улепётывать по Парк Лейн в джентльменском макинтоше и пледе, которые являются собственностью моего преследователя, ибо он безусловно пустится вдогонку».

Машина уже ехала по Парк Лейн, затем свернула на боковую улицу и очутилась на Друри Плэйс. Здесь она остановилась у дома номер семь. Шофёр вышел, позвонил в колокольчик и вернулся к машине.

— Тут совсем близко, — произнёс хозяин голосом, который, по сравнению с его обычной манерой выражаться, можно было назвать добрым. — Вверх по ступенькам и прямо в дом.

Шофёр услужливо распахнул дверцу:

— Ну же, сэр. Это ведь один миг, не так ли? Другого выхода действительно не было. Поблизости находились лишь трое безупречно одетых джентльменов, которые шли по тротуару, посыльный и неприступная леди с собачкой на руках.

Перигрин, однако же, не метнулся в дом, а поднимался по ступенькам без всяких признаков торопливости, оставляя за собой цепочку грязных следов и волоча шерстяной плед, как церемониальную мантию. Дворецкий, как должно, встречал у двери, отступив на пару шагов.

— Спасибо, — величественно произнёс Перигрин. — Как видите, я упал в грязную воду.

— Именно так, сэр.

— По самую шею.

— Очень неудачно, сэр.

— Вот именно, причём для всех заинтересованных лиц, — сказал Перигрин.

В этот момент с ними поравнялся хозяин и распорядился:

— Прежде всего, разумеется, ванна, а также что-нибудь унимающее дрожь. Мэйсон?

— Слушаюсь, сэр.

— Поднимитесь затем ко мне.

— Да, сэр.

Слуга исчез наверху. Спаситель Перигрина держался теперь вполне естественно, так что его растерянный гость несколько пришёл в себя, во всяком случае, настолько, чтобы поддержать разговор о достоинствах ароматических солей и кофе с ромом.

— Простите, что я так распоряжаюсь вами. Вы, наверное, чувствуете себя просто ужасно. Я очень виноват.

— Но в чем?!

— Да, Мэйсон?

— Если джентльмен пожелает подняться, сэр…

— Да, да, конечно. Просто великолепно. Перигрин миновал лестницу и очутился в заполненной клубами пара ароматной ванной комнате.

— Мне представляется, сэр, что сосновый запах будет очень кстати, — сказал Мэйсон. — Надеюсь, температура воды именно та, какую вы предпочитаете. Могу я предложить вам как следует попариться, сэр?

— Конечно, — благодарно ответил Перигрин.

— Разрешите, я возьму ваш плед и куртку, а также ботинки, — сказал Мэйсон слегка дрогнувшим голосом. — Купальное полотенце и халат на вешалке, горячий ром с лимоном у вас под рукой. Когда будете готовы, соблаговолите позвонить. — Буду готов к чему?

— Одеваться, сэр.

Спрашивать: «Во что?» было явно неуместно, поэтому Перигрин просто сказал: «Спасибо». Мэйсон ответил: «Благодарю вас» — и удалился.

Ванна превзошла все ожидания, и Перигрин испытал непередаваемое блаженство. Аромат сосны. Прекрасная щётка с длинной ручкой. Горячий ром и лимон. Перигрин перестал наконец дрожать, намылился с головы до ног, растёр себя до красноты, нырнул с головой, вынырнул, выпил рому и попытался разобраться в сложившейся ситуации. Последнее ему не удалось — слишком многое случилось в столь короткое время. Вместе с тем он рассудил, что не имеет принципиальных возражений против бодрящего холодного душа. Душ действительно помог окончательно прийти в себя. Перигрин со вкусом вытерся, завернулся в махровый халат и позвонил. Чувствовал он себя просто изумительно.

На звонок явился Мэйсон, и Перигрин довёл до его сведения, что хотел бы обсудить по телефону проблему одежды, хотя весьма смутно представлял себе, куда и к кому можно обратиться. Его друга и соседа по квартире Джереми Джонса наверняка нет дома, не говоря уж о приходящей служанке, для которой утро давно кончилось. Позвонить в театр «Единорог»? Кто-нибудь там, конечно, будет, весь вопрос в том, кто именно.

Мэйсон провёл его в спальню с телефоном.

Там же на кровати лежала одежда.

— Надеюсь, сэр, она придётся вам впору. Вас просят сделать одолжение, воспользовавшись ею на некоторое время.

— Да, но послушайте…

— Будет очень приятно, если вы ею воспользуетесь. Что-нибудь ещё, сэр?

— Я… честно говоря, я…

— Мистер Кондукис кланяется вам, сэр, и надеется, что вы присоединитесь к нему в библиотеке. У Перигрина не нашлось достойного ответа.

— Благодарю вас, сэр, — произнёс Мэйсон и удалился.

Кондукис? Кондукис?! С тем же успехом Мэйсон мог сказать «мистер Онассис». Неужели речь идёт именно о мистере Вэссиле Кондукисе? Чем больше Перигрин размышлял над этим, тем более возможным ему это казалось. Но, Боже милостивый, какое чудо могло привести мистера Вэссила Кондукиса в заброшенный театр на южном берегу Темзы, да ещё в половине десятого утра, когда, по общему мнению, ему надлежало болтаться в собственной яхте где-нибудь в океане? И каким чудом мистер Перигрин оказался в доме мистера Кондукиса, что по своей дерзости, как теперь забрезжило перед его мысленным взором, равнялось попытке принять участие в великосветском романе, пусть даже и вышедшем из-под пера бульварного писаки (сорт литературы, которой мистер Джей никогда не интересовался)?

Перигрин оглядел комнату, и его губы непроизвольно скривились. Пусть он не любитель светской хроники, но собственную-то пьесу «Современный политик» он все-таки читал! Экипировка тоже вполне соответствовала его понятиям о театральном реквизите и поразительно сочеталась с окружающими декорациями. Перигрин растерянно поднял галстук, который лежал рядом с плотной шёлковой рубашкой. «Шерве» — гласила этикетка. Где это ему доводилось читать о «Шерве»?

«Не желаю иметь с этим ничего общего!» — вдруг пронеслось у него в голове. Затем он сел на кровать и без всякого успеха набрал один за другим несколько номеров. Мистер Джей вздохнул и стал обряжаться. Несмотря на некоторую консервативность стиля, он должен был признать, что выглядит необычайно представительно. Даже ботинки подошли.

Спускаясь по лестнице, он репетировал короткую речь. Мэйсон поджидал его внизу.

— Вы сказали — мистер Кондукис? — осведомился Перигрин.

— Да, сэр. Мистер Вэссил Кондукис. Сюда, сэр, будьте любезны.

Мистер Кондукис стоял в библиотеке перед камином, и Перигрин спросил себя, как это его угораздило не узнать столь знаменитую личность, фотографии которой буквально не сходили со страниц газет. Говорили, что лицо на этих фотографиях совершенно не соответствует характеру его обладателя. Оно было смуглым, почти оливковым, а глаза — неожиданно светлые, почти бесцветные, невыразительные. Как решил впоследствии Перигрин, именно они являются виновниками всех досужих домыслов. Рот тоже оставлял двойственное впечатление: с одной стороны, его линию можно было назвать жёсткой, с другой — неуверенной, уязвимой. Подбородок тяжёлый. Волосы тёмные, вьющиеся, с сединой на висках. В общем и целом мистер Кондукис выглядел как человек, стоящий невесть сколько миллионов.

— Заходите, — произнёс он. — Пожалуйста. Говорил мистер Кондукис тенором. Небольшой акцент, выдающий иностранное происхождение? Скорее лёгкое пришепётывание.

Когда Перигрин приблизился, мистер Кондукис перевёл взгляд на руки своего гостя.

— Вы в порядке? Оправились?

— Да. Не знаю, как благодарить вас, сэр. Что же касается всех этих вещей, я, право…

— Они вам впору?

— Да, совершенно.

— Больше ничего и не требуется.

— Кроме признания того, что они все-таки принадлежат вам, — сказал Перигрин, выдавив из себя лёгкую усмешку, чтобы фраза не прозвучала чересчур напыщенно.

— Я уже говорил, что чувствую себя ответственным за случившееся. Вы могли… — тут голос изменил мистеру Кондукису, но губы беззвучно закончили фразу:

— захлебнуться.

— Клянусь честью, сэр, это так! — начал Перигрин заготовленную речь. — Вы спасли мне жизнь. Без вас я так бы и висел на кончиках пальцев, пока совсем не обессилели, а потом… потом, как вы изволили выразиться, захлебнулся бы самым гнусным образом.

— Я бы винил в этом себя, — почти беззвучно произнёс мистер Кондукис.

— Боже, но почему?! Какая связь между вами и дырой на сцене «Дельфина»?

— Это здание — моя собственность.

— О! — воскликнул Перигрин прежде, чем успел сдержать себя. — Прекрасно!

— Почему?

— Я имел в виду, как прекрасно владеть этим восхитительным маленьким театром.

Мистер Кондукис посмотрел на него без всякого выражения.

— Вот как? Прекрасно? Восхитительный? Вы, наверное, знаток театральных зданий?

— Не совсем. То есть я не специалист. Господи, конечно, нет! Но я живу театром и прихожу в восторг от старых построек.

— Понятно. Полагаю, вы не откажетесь выпить со мной? — предложил мистер Кондукис в своей безликой сухой манере, направляясь к подносу с напитками.

— Ваш слуга уже потчевал меня очень крепким, великолепно подкрепляющим горячим ромом.

— Мне кажется, вы согласитесь ещё на одну порцию. Все необходимые компоненты тут есть.

— Только, пожалуйста, немного, — сказал Перигрин.

Кровь в жилах радостно пульсировала, и хотя в ушах стоял тихий звон, чувствовал он себя просто великолепно. Мистер Кондукис поколдовал у подноса и вернулся с ароматным дымящимся бокалом для Перигрина и чем-то налитым из кувшина для себя. Это «что-то» походило на простую воду.

— Присядьте, — предложил он.

Когда они сели, мистер Кондукис кинул на Перигрина быстрый, ничего не выражающий взгляд и сказал:

— Вы, вероятно, задаёте себе вопрос, почему я оказался в театре? Мне подали идею снести его, чтобы освободить место под застройку. Уже некоторое время обдумываю это предложение и решил освежить свои воспоминания. В агентстве по недвижимости моему человеку сообщили, что вы там.

С этими словами мистер Кондукис запустил два пальца в нагрудный карман, и Перигрин увидел свою карточку. Она показалась ему чудовищно неопрятной.

— Вы… вы собираетесь снести театр? — спросил он нарочито бесстрастным голосом, что прозвучало ужасно фальшиво, и сделал глоток рома. Напиток оказался очень крепким.

— Вам не нравится эта идея, — заметил мистер Кондукис скорее в форме утверждения, чем вопроса. — Есть ли тому иная причина, кроме общего интереса к подобным зданиям?

Если бы Перигрин был абсолютно трезв и одет в собственный костюм, он, скорее всего пробормотав нечто неубедительное, поспешил бы покинуть мир мистера Кондукиса. Однако он был вырван из привычного окружения и даже лишён привычной одежды.

Мистер Джей начал вдохновенную речь. Он говорил о том, как выглядел театр после всех нововведений мистера Адольфуса Руби. Он описал посетившее его за миг до падения в люк видение чистого, сверкающего огнями, полного взволнованной публики зала. Он упомянул, что здание — последний шедевр в своём роде и так хорошо оборудовано неожиданно большой сценой, что в нем можно ставить любые спектакли.

Он забыл и о мистере Кондукисе, и о бокале с ромом. Речь лилась красиво и свободно.

— Только подумайте, что значило бы устроить сезон шекспировских комедий! — восклицал Перигрин. — Представьте, как выглядели бы там «Усилия любви»! Может быть, даже баржа… да, например, «Серый дельфин», который доставлял бы зрителей в театр по воде. А перед началом представления на башне взмывал бы флаг с таким хитрым-прехитрым дельфином… и лёгкая, изящная, искромётная игра!.. О! От неё захватывает дух! Ничего подобного не бывает никогда — никогда! — на пьесах других авторов.

Мистер Джей метался по библиотеке мистера Кондукиса, бросая взгляды на тиснёные переплёты и картины, но не видя их. Он размахивал руками. Он кричал.

— Ну разве это не бесподобная мысль?! Лондон не знал такого рода зрелищ с тех самых пор, как Бурбаже перевёл в Саутвок первый театр!

Тут Перигрин обнаружил, что очутился рядом со своим бокалом, и сделал ещё глоток.

— И заметьте себе, что все это — не пустые фантазии, не чириканье, не попурри. Ни в коем случае! Это просто классный театр, который занят своим делом и делает его, невзирая на пресловутые Методы, Движения, Направления, Периоды и прочую галиматью. Учтите это.

— Если я правильно вас понимаю, вы имеете в виду Шекспира? — раздался голос мистера Кондукиса.

— Ну конечно же! — воскликнул Перигрин, и только тут до него вдруг дошло, что он не один в комнате.

— О, Боже! — выдохнул он.

— Что-то не так?

— Боюсь, сэр, я слегка навеселе. То есть не совсем, но вёл себя несколько несдержанно. Прошу прощения. Думаю, мне пора уходить. Разумеется, при первой же возможности я верну все вещи, которые вы так любезно мне одолжили. Ещё раз прошу прощения и…

— Чем вы занимаетесь в театре?

— Постановками. Кроме того, я написал две пьесы.

— Я ничего не знаю о театре, — веско произнёс мистер Кондукис. — Вы пользуетесь успехом?

— Пожалуй, да, сэр. Полагаю, что так. Конечно, театр — это джунгли, но я, смею надеяться, ориентируюсь в них. Последние три месяца у меня было ровно столько работы, сколько я мог на себя взвалить, и мой авторитет в этом мире, как я льщу себе, растёт. До свидания, сэр.

С этими словами Перигрин протянул руку, но мистер Кондукис попятился с выражением, весьма похожим на ужас.

— Прежде чем вы уйдёте, — сказал он, — я хочу показать вам одну вещь, которая, возможно, вас заинтересует. Вы можете уделить мне ещё пару минут?

— Конечно.

— Она здесь, — пробормотал мистер Кондукис, направляясь к бюро. Более изысканного предмета меблировки Перигрин ещё в жизни не видел. Он последовал за хозяином и посмотрел, как тот открывает полированный ящик с превосходной инкрустацией.

— До чего красиво!

— Красиво? — повторил Кондукис. — Вы имеете в виду бюро? Мне его нашли. Я ничего не понимаю в такого рода вещах и хотел показать вам совсем не это. Взгляните лучше сюда. Давайте только перейдём к столу.

Он извлёк из ящика маленькую деревянную шкатулку викторианской эпохи, очень потёртую, в пятнах и, как показалось Перигрину, не особенно оригинальную. Она походила на детскую вещичку. Мистер Кондукис положил её на стол и жестом предложил своему гостю занять за ним единственный стул. Перигрин чувствовал себя так, словно попал в чужой сон. «Но я в порядке, — подумал он. — Я не пьян. Просто я очутился в том прискорбном, но завидном положении, когда все происходящее оборачивается во благо».

Он уселся, и мистер Кондукис, не сделав попытки подойти поближе, открыл шкатулку, нажал холёным пальцем на дно и вытащил его, обнажив потайное отделение. Тайник был вполне обычным для викторианских шкатулок, поэтому Перигрин не знал, стоит ли ему удивляться. В открывшемся углублении лежал узенький плоский свёрток. Что-то небольшое было завёрнуто в выцветший светло-коричневый шёлк и перевязано кусочком потрёпанной ленты. Мистер Кондукис взял со стола нож для разрезания бумаги.

«Все, что у него есть, — подумал Перигрин, — представляет собой музейную ценность. Это, должно быть, ужасно обременительно».

Его хозяин, воспользовавшись ножом как лопаточкой, подцепил маленький шёлковый свёрток и жестом официанта, раскладывающего по тарелкам куски торта, подал его Перигрину.

Свёрточек соскользнул с лезвия, а вместе с ним на стол упала выцветшая карточка, на которой он лежал. Перигрин, который не знал хорошенько, на что обратить внимание, разглядел, что это была карта с меню, помеченная датой шестилетней давности и озаглавленная: «Яхта „Каллиопа“. Из Виллифранса. Гала-ужин». Его глаза остановились на витиеватой росписи, закрывшей собою чьи-то другие, но тут холёная белая рука быстро прикрыла и убрала карточку.

— Это пустяки, — пояснил мистер Кондукис. — Это не имеет значения.

Он подошёл к камину. Взметнулся красноватый язычок пламени. Мистер Кондукис вернулся.

— Вас может заинтересовать содержимое свёртка. Разверните его, пожалуйста.

Перигрин с готовностью потянул за концы ленты и развернул шёлк.

Его взору предстала перчатка.

Детская перчатка. В пятнах, будто от воды, она была цвета старого пергамента и вся покрыта мелкими морщинками, как старое, очень старое лицо. Вся её поверхность была расшита золотисто-алыми розами. Очень тонкая работа. Отворот отделан золотой тесьмой, теперь потемневшей и местами обтрёпанной. Перигрину не доводилось видеть ничего более трогательного, чем эта детская перчатка.

Под ней лежали два сложенных листка бумаги, тоже сильно выцветшие.

— Прочтите, — предложил мистер Кондукис и вернулся к камину.

На ощупь перчатка оказалась необычайно нежной. «Шевроновая, — решил Перигрин. — Только не стала ли она ломкой от древности?» Нет, не стала. Она подалась под кончиками его пальцев с почти сверхъестественной мягкостью, словно её только что сняли с руки. Перигрин осторожно вытянул из-под неё листки. Они были сломаны вдоль сгиба, сильно пожелтели и выцвели. Едва дыша, Перигрин развернул тот, что побольше. Он лежал перед ним в виде двух половинок. Перигрин собрался с духом и стал читать:

«Эта перчатка и приложенная к ней записка были переданы моей прапрабабушке её лучшей подругой миссис Дж. Харт. Моя дорогая бабушка всегда повторяла, что она принадлежала Поэту. Особого внимания заслуживает метка на изнаночной стороне отворота.

М.Э. 23 апреля 1830».

Приложенная записка оказалась всего лишь полоской бумаги. Строчки сильно выцвели и были настолько стёрты, что в первый момент Перигрин принял буквы за иероглифы, в которых ему никогда не разобраться. Затем ему почудилось в них что-то знакомое, и постепенно сложились слова. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Кто-то прошёл через покой, расположенный над библиотекой. Перигрин слышал стук собственного сердца.

Он прочёл:

«Сделаны моим отцом для моего сына на его XI день рождения, но никогда не носились бедным мальчиком».

Перигрин, словно погруженный в транс, смотрел на перчатку и документы, затем взял нож, оставленный мистером Кондукисом на столе, аккуратно коснулся лезвием слоновой кости перчатки и чрезвычайно медленно приподнял отворот. Метка состояла из двух букв, написанных тем же корявым почерком: ГШ.

— Откуда… — услышал Перигрин собственный голос. — Откуда это? Чьё оно?

— Моё, конечно, — сказал мистер Кондукис. Голос прозвучал как бы издалека.

— Но… где вы нашли это? Долгое молчание.

— На море.

— На море?

— Во время круиза шесть лет назад. Я купил шкатулку.

Перигрин посмотрел на мистера Кондукиса. Как он бледен и как странно держится!

— Шкатулка, — пояснил он, — была чем-то вроде фамильного достояния. Прежний её владелец не знал о двойном дне, пока…

Мистер Кондукис замолчал.

— Пока? — повторил Перигрин.

— Он узнал об этом только перед самой смертью.

— Вы показывали эти вещи специалистам?

— Нет. Мне, безусловно, следовало бы спросить мнение какого-нибудь музея или аукциона Сотсби.

Он произнёс это так равнодушно, что в голове Перигрина мелькнула дикая мысль: вдруг мистер Кондукис не до конца понимает, о чем тут идёт речь. Он уже судорожно прикидывал, как бы повежливее выяснить это, когда мистер Кондукис продолжил:

— Я специально не вникал, но, насколько могу судить, возраст мальчика ко времени его смерти совпадает со свидетельствами, а дед его действительно был перчаточником.

— Да.

— Инициалы на изнаночной стороне также соответствуют инициалам ребёнка.

— Да. Гамнет Шекспир.

— Вот именно, — сказал мистер Кондукис.

Глава 2

Мистер Гринслэд

— Знаю, знаю, — сказал Перигрин. — Хватит об этом, Джер. Мне прекрасно известно, что подпольный бизнес на Шекспире существовал всегда, а за последние четверть века достиг просто небывалых масштабов. Я знаю о спекуляции на старых портретах с величественными лбами и поддельными подписями, об «украденных» и «неизвестных» копиях, «случайно обнаруженных» документах и прочих подобных вещах. Мне прекрасно известно, что подавляющее большинство непарных перчаток — самая обыкновенная фальшивка. Я прошу тебя только об одном: пойми наконец, что я был буквально нокаутирован увиденным.

— Ну, насколько я понял, не только им. Ты сперва наполовину утонул, затем наполовину напился, оделся, как миллионер, и никак не мог решить, издевается над тобой хозяин или нет.

— Я почти уверен, что нет.

— Однако, судя по твоему отчёту, его поведение казалось по меньшей мере странным.

— Более чем странным, но, по-моему, ничего подозрительного в нем не было.

— Что же, тебе виднее, — пожав плечами, Джереми Джонс склонился над своим рабочим столом и осторожно отрезал кусочек тонкого картона. Он делал миниатюрный макет декораций к пьесе «Хранимый Венерой» по заказу клуба театралов. Спустя минуту Джер отложил бритву и поднял глаза на Перигрина.

— Ты можешь её нарисовать?

— Постараюсь.

И Перигрин постарался. Он помнил перчатку до мельчайших подробностей и сделал вполне приличный набросок.

— На вид, — подчеркнул Джер, — все как надо. Тесьма, вышивка, сужение к запястью. В общем, конец шестнадцатого века. А кожа?

— Тонкая-претонкая, жёлтая, мягкая, морщинистая и старая, как сама древность.

— Тогда перчатка и в самом деле может относиться к периоду Елизаветы или Иакова, а вот записка — наверняка подделка.

— С чего ты решил? Ведь никто не пытался заработать на этом.

— Ты этого не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь. Кем именно был тот приятель, у которого Кондукис купил её?

— Он не сказал.

— А кто такая М.Э., бабушка которой всегда повторяла, что перчатка принадлежала Поэту?

— Ну чего ты ко мне пристал? Важно то, что её прапрабабушке перчатка досталась от миссис Дж. Харт, каковая Джоан Харт…

— Урождённая Шекспир и вполне могла получить этот предмет одежды от своего брата. Да. Ни одна подделка не обходится без таких вот «косвенных доказательств». Впрочем, разбираться — это дело специалистов.

— Я именно так и сказал ему. Я спросил, не хочет ли он показать эти вещи экспертам, и даже предложил, куда обратиться, а он кинул на меня один из своих странных взглядов — не то вороватых, не то испуганных или вовсе пустых… Я просто не знаю, как тебе их описать. Так вот зыркнул на меня и тут же захлопнул створки, как устрица.

— Что уже само по себе подозрительно, — улыбнулся Джер и добавил:

— «Жаль, что я не был там»[2].

— В таком случае «он ужаснул бы вас»[3].

— «Весьма возможно»[4]. Что нам с тобой вообще известно о Кондукисе?

— Не могу вспомнить ничего определённого. Не так давно в каком-то воскресном приложении появился очередной опус о нем. Он-де ненавидит рекламу, зато любит яхты и так проскочил мимо мистера Гульбенкяна, что тот до сих пор не может прийти в себя. А ещё он враг всяческих развлечений, баснословно щедрый, но всегда анонимный филантроп. Что-то в этом роде. Говорят, что его мать — русская, а отец — англо-румын.

— А откуда у него презренный металл?

— Не знаю. Наверное, как всегда, нефть. Статья была озаглавлена «Тайна Мидаса» и сопровождалась фотографией, где он, мертвенно-бледный, пытается увернуться на ступеньках банка от объектива, а также заметкой о том, как фотографу все-таки удалось его снять. Я тогда сидел у дантиста, потому и прочёл.

— Холост?

— Кажется, да.

— Как же вы с ним расстались?

— Он просто вышел из комнаты. Потом появился дворецкий и сообщил, что машина ждёт. Заодно он вернул мне мой мерзкий, вонючий бумажник и доложил, что одежда отправлена в чистку, где данный случай признан безнадёжным. Я пробормотал что-то по поводу мистера Кондукиса, однако слуга почтительно довёл до моего сведения, что мистеру Кондукису позвонили из Нью-Йорка и он «вполне поймёт». Получив столь откровенный намёк, я ускользнул. Как тебе сюжет?

— Блеск. Стало быть, он владеет «Дельфином» и собирается снести его, чтобы соорудить на Южном берегу ещё одну вафлю из стекла и бетона?

— Он «обдумывает это предложение».

— Чтоб у него шарики за ролики заехали.

— Джер, ты просто обязан пойти и взглянуть на театр. Ты умрёшь от одного вида. Ажурные решётки, херувимы, кариатиды — этакое попурри на тему ранне — и средневикторианского периода, а общий план придумал ангел, не иначе. Господи, стоит мне только подумать, что можно сделать с этаким шедевром…

— А ужасный старый Крез…

— Знаю, знаю.

Друзья уставились друг на друга с возмущением и отчаянием молодости, загоревшейся невыполнимой идеей.

Они оба окончили одну и ту же театральную школу и оба решили, перепробовав почти все, что по темпераменту, интересам и способностям склонны скорее к созиданию, нежели к лицедейству. Джереми, как правило, был автором постановок, а Перигрин их воплощал. Они работали то вместе, то врозь, с недельным и двухнедельным репертуаром, сначала на провинциальных подмостках, а затем наудачу перебрались в Лондон. Оба уже имели относительную известность как подающие надежды профессионалы и оба время от времени сидели без работы. В настоящий момент Перигрин как раз был на гребне, занимаясь постановкой современного репертуара в «Единороге», и увидел на сцене первую свою пьесу. Джереми обдумывал декорацию к маскараду, которую собирался представить на международный конкурс.

Недавно он приобрёл долю в маленьком магазинчике на Уэлтон-стрит, где торговали, как он выражался, «первосортным барахлом». Он был фанатом аутентичности и начал приобретать репутацию эксперта.

Большую часть своих сбережений Джереми с Перигрином потратили на аренду и обстановку своей квартиры, вследствие чего оказались, вопреки намерениям, у порога финансового кризиса. Впрочем, Джереми наконец решился расстаться с одной блондинкой непредсказуемого темперамента, чему Перигрин был очень рад, поскольку отпала необходимость приноравливаться к её неожиданным появлениям.

В свою очередь, Перигрин выпутался из интрижки с некой актрисой. Произошло это по обоюдному согласию, поскольку она весьма кстати поняла, что скучает, прежде чем Перигрин решился высказать это вслух. Роман их был небогат событиями, кончился без всяких эксцессов, не оставил о себе недобрых чувств, и потому в настоящий момент Перигрин был свободен сердцем и совершенно счастлив.

Он был высоким, темноволосым мужчиной несколько хулиганского вида. Джереми обладал красноватым, слегка свирепым, но вместе с тем приятным лицом и был крайне влюбчив, что скрывал за превосходными манерами. Обоим было по двадцать семь лет. Их квартира располагалась на верхнем этаже бывшего склада на берегу Темзы восточное Блэкфрира. Именно из её окна Перигрин, бесцельно изучая Южный берег с помощью полевого бинокля, углядел театр «Дельфин» и откопал занимающееся им агентство. Вот и теперь он подошёл к окну.

— Смотри, его видно. Вон там. Внутри этого театра я провёл самые кошмарные полчаса моей жизни и должен был бы содрогаться от одного взгляда на это здание, но, клянусь Богом, меня влечёт к нему так, как никогда и ни к чему не влекло. Знаешь, если Кондукис начнёт его сносить, я, пожалуй, переменю квартиру, чтобы не видеть этого варварства.

— Может, подкараулить его и броситься перед ним на колени с воплями «О, сэр, пожалуйста, сэр, пощадите „Дельфина“, умоляем, сэр»?

— Я могу точно сказать тебе, какова будет реакция. Он попятится, словно от нас дурно пахнет, и скажет своим бесцветным голосом, что ничего не понимает в подобных вещах.

— Интересно, сколько понадобилось бы денег?

— Чтобы восстановить его? Не иначе как сотни тысяч, — мрачно ответил Перигрин. — Вряд ли Национальный театр захочет даже задуматься над этим. И вообще никто не захочет… Нет ли какого-нибудь общества, которое занимается памятниками старины?

— Есть, но… «я ничего не понимаю в подобных вещах», — передразнил Джереми и вернулся к своей модели.

Перигрин же с некоторым сожалением (в котором не признался бы даже под угрозой расстрела) принялся упаковывать костюм от мистера Кондукиса. Он был из прекрасного угольно-серого твида и сшит прямо по-королевски. Затем мистер Джей выстирал и выгладил носки, нижнее бельё и рубашку, которые были на нем чуть более получаса, и похитил принесённую Джером картонную коробку, чтобы сделать посылку.

— Теперь надо найти посыльного, чтобы доставить все это.

— Зачем?!

— Идти самому — чертовски мучительно.

— Тебе всего-навсего понадобится сунуть коробку раззолоченному лакею.

— Я буду чувствовать себя настоящим ослом.

— Совсем рехнулся, — коротко резюмировал Джер.

— Не хочу туда возвращаться. Понимаешь, все было так странно, диковинно и в то же время несколько зловеще. Точь-в-точь как в сказке, где исполняются все желания, кроме последнего.

— Молодой драматург с вытаращенными глазами и добрый отшельник?

— Я не уверен, что Кондукис добр, хотя допускаю это, а глаза я действительно таращил. На перчатку. Знаешь что?

— Что?

— Мне пришла в голову одна мысль.

— Уже? И какая же?

— Не сейчас. Пока я хотел бы воздержаться от обсуждения, но речь идёт о пьесе.

— Да, такие вещи лучше не обсуждать заранее, — согласился Джереми.

— Вот именно.

Наступившее молчание прервал хлопок крышки почтового ящика.

— Пет, — свистнул Джер.

— Вряд ли это наш.

— Счета.

— Ну, их я в расчёт не принимаю. Просто не смею.

— А вдруг это письмо от мистера Кондукиса с предложением усыновить тебя?

— Хи-хи-хи.

— Лучше посмотри, а то мне что-то не нравится твоё кудахтанье. Прогулка по лестнице тебе не повредит.

Перигрин прошёлся по комнате, затем, как бы ненароком, толкнул дверь, медленно спустился по ветхой лестнице и пошарил в почтовом ящике. Там оказалось три счета (два из них для него), рекламный проспект и конверт.

«Перигрину Джею, эсквайру, в собственные руки».

Перигрин и сам не знал, почему ему не захотелось вскрывать конверт прямо у ящика. Он вышел наружу, добрёл по их тихой улочке до проёма между домами с видом на Темзу и Сауквок, невидящим взглядом уставился на склад, который частично заслонял «Дельфин». Наверное, склад «Фиппс Браса», где работает тот человек с маслёнкой… Джоббинс. Ветер с реки обвевал его голову, собирал волосы на затылке. Быть может, именно в тот миг ведьма-муза, как любил её называть Перигрин, и запустила свои когти в его шевелюру. Где-то ниже по течению дружно взревели баржи. «Почему, интересно, речные суда так любят гудеть хором?» — удивился Перигрин. Его правая рука судорожно сжимала в кармане куртки письмо.

Глубоко вздохнув, словно решившись на отчаянный шаг, он резко выдернул конверт из кармана и вскрыл его.

Пять минут спустя Джереми услышал, как хлопнула входная дверь, и Перигрин, спотыкаясь, взлетел по лестнице. Он ворвался в комнату бледный как смерть и явно лишившийся дара речи.

— Господи, ну что ещё-то стряслось? — устало поинтересовался Джереми. — Кондукис пытался тебя похитить?

— Читай, — выдохнул Перигрин, сунув ему в руку листок.

«Уважаемый сэр, — прочёл Джереми, — мистер В.М.Г. Кондуки с поручил мне проинформировать Вас, что он занялся вопросом касательно театра „Дельфин“, Причальная набережная, который имел удовольствие обсуждать с Вами сегодня утром. Мистер Кондукис считает, что данный вопрос требует более детального изучения, и потому предлагает Вам позвонить в представительство компании „Консолидэйтед Ойлс, Лтд“ и связаться с мистером С. Гршслэдом, который полностью введён в курс дела. Для Вашего удобства я прикладываю карточку с адресом, а также сообщаю, что позволил себе договориться о Вашей встрече с мистером Гринслэдом сегодня до 17.30.

Мистер Кондукис поручил мне также умолять Вас не затрудняться возвращением тех вещей, которые он был счастлив предложить Вам после прискорбного несчастного случая, виновником которого он, без сомнения, себя чувствует. Мистер Кондукис понимает, что Ваш собственный гардероб безнадёжно испорчен, и надеется, что Вы позволите ему сделать тот жест, который кажется наиболее адекватным в плане компенсации ущерба. Вещи, кстати, совершенно новые. В ином случае мистер Кондукис будет надеяться возместить причинённый Вам ущерб в более удобной для Вас форме.

Мистер Кондукис не намерен лично участвовать в каких бы то ни было планах относительно театра „Дельфин“ и ни в коем случае не желает затрагивать эти вопросы. Мистер Гринслэд уполномочен представлять его на всех уровнях.

С уважением,

М. Смитимен

(личный секретарь мистера Кондукиса)».

— Не может быть, — сказал Джереми, глядя поверх своих очков.

— Может. Пока, во всяком случае. Джереми ещё раз перечитал письмо.

— Что же, по крайней мере, он не собирается приближать тебя к себе, стало быть, мы судили о нем неверно.

— Насколько я понял, он, слава Богу, не желает меня видеть.

— Не впал ли ты в грех красноречия, мой бедный Перигрин?

— Похоже, что впал. И польщён результатом.

— Сдаётся мне, — неуверенно произнёс Джереми, — что он когда-то потерпел крушение на море.

— Кто?

— Кондукис, болван. Кто же ещё? На своей яхте.

— Уж не на «Каллиопе» ли случайно?

— Кажется, да. Я почти уверен, что она утонула.

— Быть может, неприятное положение, в которое я попал, напомнило ему о собственных переживаниях?

— Знаешь, — заявил Джереми, — я решительно не понимаю, чего ради мы все это раздуваем. Что, собственно, произошло? Ты посмотрел на заброшенный театр, свалился в выгребную яму, откуда был извлечён мультимиллионером, после чего стал резать правду-матку, настаивая на уникальности здания. Владелец спросил себя, не надо ли повременить и разобраться в существе вопроса, и направил тебя к одному из своих рабочих муравьёв. Где тут повод для возбуждения?

— Интересно, понравился бы мне М. Смитимен, доведись нам встретиться? А вдруг я невзлюблю С. Гринслэда с первого взгляда? Или он меня, скорее?

— При чем тут это? Ты вечно переоцениваешь персональные связи. Взять хотя бы твоё идиотское обхождение с женщинами. И вообще… Подозревать бедного мистера Кондукиса в нечестных намерениях после того, как он выразил желание никогда в жизни больше с тобой не встречаться!

— Итак, ты предлагаешь мне принять его ослепительный костюм? — недоверчиво уточнил Перигрин.

— Разумеется. После такого письма было бы крайне грубо, неблагородно да и просто вульгарно возвращать его. Старик всего-навсего пытается всучить тебе ослепительно-новое платье взамен того, которое ты угваздал в его грязном люке. Не на чай же тебе, в самом деле, давать?

— Если бы ты видел его, то не стал бы называть стариком. С более странной и неуютной личностью я ещё никогда не сталкивался.

— Пусть так. Но на твоём месте я бы почистил пёрышки и явился к С. Гринслэду точно в 17.30.

— Именно это я и сделаю, — сказал Перигрин, помолчав. — Заметь, что в письме нет ни слова по поводу перчатки и приложенных к ней документов.

— Уже заметил.

— Держу пари, я заставлю этого С. Гринслэда отправить их специалистам.

— Ну, ну.

— Да, да. И вообще, Джер, пользуясь твоими словами, что, собственно говоря, произошло? Если мне по какой-то дикой, невероятной случайности выпадет шанс спасти жизнь «Дельфину», я почувствую себя на седьмом небе. Но все это так, затейливый эпизод. А тем временем нас ждёт очередной наплыв счётов.

— По крайней мере, — пожал плечами Джер, — не придётся ждать ещё одного от твоих портных.

* * *

Мистер С. Гринслэд был лыс, бледен, хорошо одет и больше ничем не примечателен. К его роскошному офису вёл целый ряд менее роскошных, но все же впечатляющих апартаментов. Мистер Гринслэд восседал за столом, рука его покоилась рядом с папкой, за спиной висела восхитительная картина, а перед носом сидел Перигрин, призвавший на помощь все приёмы, какими владел, чтобы скинуть напряжение.

— Мистер Джей, — говорил Гринслэд, — вы, безусловно, отдаёте себе отчёт в том, что наше свидание — результат вашей вчерашней встречи с мистером Кондукисом.

— Да.

— Прекрасно. Вот здесь у меня краткое изложение сути дела. Точнее — того предложения, которое, если можно так выразиться, вы сделали мистеру Кондукису. Все, что он запомнил.

Мистер Гринслэд надел очки и раскрыл папку.

— «Мистер Джей полагает, что театр „Дельфин“ следует отреставрировать и учредить там труппу для постановки пьес Шекспира и других авторов, создающих произведения высокой художественной ценности. Мистер Джей полагает также, что здание театра „Дельфин“ само по себе представляет культурную и историческую ценность».

Мистер Гринслэд поднял взгляд на Перигрина.

— Ваше предложение заключалось в этом, не так ли?

— Да, да, разумеется. За исключением того, что я не употреблял выражение «художественная ценность», поскольку терпеть его не могу.

— Мистер Джей, известно ли вам хоть что-нибудь о сфере интересов мистера Кондукиса?

— Я… нет… Я знаю только, что он… он…

— Необычайно богат и склонен к отшельничеству? — предположил мистер Гринслэд с лёгкой заученной улыбкой.

— Да.

— Да. — Мистер Гринслэд снял очки и аккуратно положил их на подушечку, которой был оборудован, помимо прочего, его необычайно сложный письменный прибор. Перигрин было решил, что сейчас последует откровение по поводу привычек мистера Кондукиса, но мистер Гринслэд просто произнёс: «Прекрасно», — и после приличествующей случаю паузы любезно попросил Перигрина немного рассказать о себе. Например, о своём образовании и карьере.

Перигрин поведал, что родился и воспитывался в Новой Зеландии, в Англию приехал, чтобы поступить и закончить театральную школу, после чего здесь и остался.

— Мне известно о ваших успехах на театральном поприще, — сказал мистер Гринслэд. Перигрин моментально решил, что его собеседник провёл собственное конфиденциальное расследование.

— Мистер Джей, — продолжил мистер Гринслэд, — мне поручено сделать вам одно предложение, которое может показаться чересчур стремительным, однако мистер Кондукис — человек быстрых решений. Предложение заключается в следующем: мистер Кондукис готов рассмотреть вопрос о восстановлении театра — разумеется, при условии, что мнение архитектора и строителей окажется благоприятным. После получения всех необходимых разрешений он профинансирует это мероприятие, но при одном условии…

Мистер Гринслэд сделал паузу.

— При одном условии? — повторил Перигрин хрипловатым, как у подростка, голосом.

— Вот именно. Условие заключается в следующем: вы должны взять на себя управление «Дельфином». Мистер Кондукис предлагает вам занять пост директора театра с широкими полномочиями: планировать художественную политику, формировать труппу и ставить спектакли. Здесь вы сможете действовать целиком по собственному усмотрению, не выходя, однако, за определённые финансовые рамки, которые будут оговорены в контракте. Мне хотелось бы услышать вашу реакцию на это, пока, как вы сами понимаете, предварительное предложение.

Перигрин едва подавил неудержимое желание расхохотаться. Секунду он смотрел в проницательные глаза на бесстрастном лице своего собеседника, затем произнёс:

— С моей стороны было бы смешно притворяться, что я испытываю иные чувства, кроме полного изумления и восхищения.

— Вот как? — откликнулся мистер Гринслэд. — Прекрасно. В таком случае я продолжу предварительные изыскания. Кстати, я являюсь полномочным представителем мистера Кондукиса по целому ряду вопросов. Полагаю, что когда дойдёт до составления контрактов, если до этого вообще дойдёт, мне нужно будет связаться с вашими агентами?

— Да, это…

— Благодарю вас. По-моему, мистер Слейд и мистер Оппингер?

— Да, — пробормотал Перигрин, судорожно припоминая, на каком именно такте своей пьяной рапсодии он упомянул об этом мистеру Кондукису. Похоже, об этом речь вообще не заходила.

— Перейдём к следующему вопросу, — предложил мистер Гринслэд и, подозрительно повторяя жесты своего патрона вчерашним утром, выдвинул ящик стола, чтобы извлечь из него маленькую викторианскую шкатулку.

— Насколько я понимаю, вы уже знакомы с содержимым этой шкатулки и выразили некоторую тревогу по поводу её аутентичности.

— Я сказал, что следовало бы обратиться к специалистам.

— Вот именно. Мистер Кондукис согласился с этим и поручил спросить, не будете ли вы столь любезны лично заняться этим вопросом.

Перигрин почувствовал, что впадает в транс.

— Перчатка и документы застрахованы? — спросил он.

— Только на общих основаниях вместе с остальным имуществом, поскольку их стоимость неизвестна.

— Мне кажется, ответственность слишком…

— Я понимаю ваши колебания и, предвидя их, предупредил мистера Кондукиса. Однако мистер Кондукис остался при своём мнении и просил вас взять эту миссию на себя.

В кабинете повисло молчание.

— Сэр, — проговорил наконец Перигрин. — Почему мистер Кондукис делает все это? Почему он даёт мне… по крайней мере, шанс взяться за столь фантастически ответственную работу? Что заставляет его так поступать? Я же не такой осел — во всяком случае, надеюсь на это, — чтобы вообразить, будто сумел произвести на него впечатление, хоть в какой-то мере соответствующее сделанным через вас предложениям, и я… я…

Перигрин почувствовал, что краснеет, и запнулся. Мистер Гринслэд выслушал его очень внимательно и, как показалось Перигрину, с большим интересом, затем поднял очки за дужки обеими руками, покачал их над письменным прибором и сказал, не поднимая глаз:

— Разумный вопрос.

— Надеюсь.

— И вопрос, на который я не в состоянии ответить.

— О?

— Да. Буду с вами откровенен, мистер Джей. Я понятия не имею, почему мистер Кондукис так поступает. Однако, если я правильно интерпретировал ваши опасения, могу заверить вас, что они неуместны. Это не в его натуре, — как-то очень по-приятельски добавил он и положил очки.

— Чрезвычайно рад слышать это.

— Итак, вы возьмётесь за выполнение поручения?

— Да.

— Превосходно.

* * *

Эксперт сложил руки и откинулся на спинку стула.

— Ну, — начал он, — по-моему, можно с уверенностью утверждать, что эта перчатка относится к концу шестнадцатого или самому началу семнадцатого века. Некоторое время она подвергалась слабому воздействию солёной воды — слабому, поскольку явно была чем-то защищена. Шкатулка пострадала гораздо сильнее. По поводу инициалов «ГШ» на изнаночной стороне отворота я ничего определённого сказать не могу; не являюсь специалистом в этой области. Что же касается этих двух, я сказал бы, поразительных документов, то их можно подвергнуть ряду тестов с помощью инфракрасного излучения, спектрографии и так далее. Здесь я тоже не специалист. Однако могу ручаться, что если они подделаны, то это непременно обнаружится.

— Вы не подскажете, каким образом я могу получить полное заключение?

— О… полагаю, мы могли бы это устроить. Но предварительно хотелось бы иметь письменное согласие владельца на экспертизу, гарантии и так далее. Вы ведь пока ничего не рассказали мне об истории этих предметов, не так ли?

— Пока нет, — согласился Перигрин, — но я сейчас исправлюсь. Правда, если вы не возражаете, с одним условием. Мне дано разрешение назвать имя владельца под ваше честное слово, сохранив тайну до тех пор, пока не будет получено окончательное заключение. Видите ли, он испытывает почти смертельный страх перед любой рекламой или простым упоминанием его имени в прессе, что вас, безусловно, перестанет удивлять, когда вы узнаете, кто он.

Эксперт довольно долго молчал, пристально разглядывая Перигрина, потом сказал:

— Хорошо. Я готов считать этот вопрос конфиденциальным в той части, которая касается имени вашего патрона.

— Его зовут мистер Вэссил Кондукис.

— Господи Боже!

— Вот именно, — веско сказал Перигрин, подражая Гринслэду. — Теперь я расскажу вам все, что сам знаю об истории этих предметов. Слушайте.

И Перигрин старательно изложил канву событий, начиная с посещения старого театра.

Эксперт ошарашенно слушал.

— Действительно, очень странно, — проговорил он, когда Перигрин кончил.

— Уверяю вас, я ничего не выдумываю.

— Нет, нет, я верю. Я, разумеется, слыхал о Кондукисе, да и кто не знает о нем? Но вы понимаете, какая… какая сенсация, если предметы окажутся подлинными?

— С тех пор, как я их увидел, я не могу думать ни о чем другом. Детская перчатка и записка… Они лежат перед вами, прося поверить, что одним летним утром 1596 года искусный мастер из Стратфорда сделал пару перчаток и подарил их своему внуку, который носил их всего день, а затем…

— Комнату заполнило горе об ушедшем ребёнке?

— Да. А спустя долгое время, целых двадцать лет, отец составил своё завещание и оставил одежду своего умершего сына дочери Джоан Харт. И эта записка возникла с её слов… То есть я хочу сказать, что именно её рука водила по этому листочку бумаги… Если, конечно, он подлинный. А ещё через два столетия некто Э.М. положил перчатку и записку в викторианскую шкатулку вместе с сообщением, что его — или её — прапрабабушка получила их от Дж. Харт, а бабушка уверяла, что они принадлежали Поэту. Речь действительно может идти о Дж. Харт. Она умерла в 1664 году.

— Я бы на этом не основывался, — сухо сказал эксперт.

— Разумеется, нет.

— Говорил ли мистер Кондукис что-либо о ценности этих предметов? Если, конечно, они окажутся действительно ценными… Я не могу прикинуть, какова может быть их стоимость в денежном выражении… Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

Пару секунд Перигрин и эксперт смотрели в глаза друг другу.

— Мне кажется, — сказал Перигрин, — он сознаёт это. Однако должен вам сказать, обращался он с этими вещами довольно небрежно.

— Что же, мы небрежности не допустим, — сказал эксперт. — Я дам вам расписку и попрошу вас лично проследить за тем, как будут уложены эти предметы.

Затем он на мгновение склонился над мёртвой сморщенной перчаткой и пробормотал:

— Если бы она оказалась настоящей!

— Страшно подумать, что случилось бы! — воскликнул Перигрин. — Пристальное внимание, стремление обладать…

— Тут запахло бы убийством, — категорично произнёс эксперт.

* * *

Спустя четыре недели осунувшийся, с запавшими глазами Перигрин дописал последнее слово в своей пьесе и поставил под ним ремарку «Занавес». Этим же вечером он прочёл её Джереми, которому пьеса понравилась.

От мистера Гринслэда не было никаких известий. Театр «Дельфин» все ещё стоял на своём месте. Джер посетил агентство по недвижимости, чтобы получить разрешение на осмотр здания, но услышал ответ, что театр изъят из их ведения и, по-видимому, снят с продажи. Служащие агентства держались натянуто.

Время от времени молодые люди заговаривали о «Дельфине», но теперь приключения Перигрина стали казаться такой фата-морганой, будто он сам все выдумал.

Музей дал предварительный отчёт, в котором сообщалось, что пока ничто не противоречит предполагаемому возрасту исследуемых предметов. Получить же заключение специалиста по древним манускриптам не представляется возможным, поскольку он находится в Америке. Экспертиза будет проведена по его возвращении.

— Во всяком случае, они не дали от ворот поворот, — сказал Джереми.

— Это уж точно.

— Ты переслал отчёт Гринслэду?

— Конечно.

— А как насчёт открытия сезона в театре «Дельфин» примерно об эту пору на следующий год новой пьесой Перигрина Джея «Перчатка»? — спросил Джереми, опуская свою покрытую веснушками руку на рукопись Перигрина.

— Иди ты!..

— Почему бы и нет? Пусть занавес вздымается и падает. Твоё дело — творить!

— Уже натворил.

— Хлеба и зрелищ!

— Слушай! — Перигрин судорожно смял клочок бумаги. — Я представляю себе возможную реакцию. Во-первых, моментально завопят, что нечто похожее уже было, а во-вторых, превратят бедную невинную вещицу в постоянную мишень для затрещин, со вкусом отвешиваемых нашей поэтической гильдией. Все шекспироведы встанут на дыбы во главе с Энн Хэзэвей. Пьесу сочтут дурно пахнущей и потопят ещё до спектакля.

— Лично я не нахожу ничего предосудительного.

— Да, но стоит только сказать «Шекспир», как поднимется буря. И какая!

— По-моему, сам Шекспир только и делал, что вызывал бури. Подумай, как в его время звучал «Генрих VIII». Ладно, давай дальше. Кому ты хотел бы дать роль Шекспира?

— А ты не понял?

— Сердитому елизаветинскому старцу, не так ли? Одинок. Непредсказуем. Хитёр. Блистателен, как само солнце. Пегас из конюшни Хэзэвей. Неотразимый мужчина, точь-в-точь как на портрете Графтона.

— Ты угадал. Кто ещё может выглядеть и играть, как он?

— Господи! — пробормотал Джереми, проглядывая список действующих лиц и предполагаемых исполнителей.

— Вот именно. Я же говорю, что нельзя не догадаться.

— Боже, Маркус Найт!

— Конечно. Он поистине портрет Графтона, но написанный огнём. Вспомни его Хотспера! А Генрих Пятый? Меркуцио? А какой Гамлет!..

— Сколько ему лет?

— Сколько бы ни было, он никогда этого не покажет. Он может сыграть даже подростка.

— Послушай, а удавалось ли хоть раз поставить вещь с участием Маркуса, чтобы при этом не поднялись большие мутные волны?

— Ни разу.

— Говорят, что он в состоянии испортить моральный климат в любой труппе.

— Да, таков уж великий Марко.

— Помнишь случай, когда он внезапно прекратил игру и после паузы велел опоздавшим побыстрее садиться или убираться к чертям? После чего остальные актёры дружно провалили свои роли?

— Ещё бы мне не помнить. Имею непосредственное отношение к провалу, поскольку числился в режиссёрах.

— Говорят, что в последнее время он стал ещё более вспыльчив, ибо не находит в молодом пополнении ни капли рыцарства.

— По-моему, все это должно скрыть обычную раздражительность.

— Ладно, в конце концов это твоя пьеса. Кстати, я вижу, ты свёл в одном характере прекрасного юношу, обольстительного красавца и «мр. В.Х.»?

— Именно.

— Как ты посмел? — пробормотал Джереми.

— О, бывали и более сумасшедшие идеи.

— Ты, наверное, прав. Роль от этого только выиграла. Каким ты его видишь?

— Яркий блондин. Очень мужественный. Очень дерзкий.

— В. Хартли Грав?

— Возможно. Типаж подходящий.

— Разве его не считают плохим гражданином?

— Чушь.

— А «смуглая леди»? Розалин? Я вижу, ты проставил Дестини Мейд?

— Она так и просится сюда. От этой дамы невозможно отвести глаза. Она исключительно сексапильна и лично у меня вызывает ассоциации с клокочущей бездной. Она способна изобразить что угодно, если растолковать ей роль простыми английскими словами и очень-очень медленно. Кстати, она живёт с Марко.

— Может, кстати, а может, и не очень. А Энн Хэзэвей?

— Да любая не очень смазливая актриса с хорошим темпераментом, — пожал плечами Перигрин.

— Типа Герти Брейс?

— Да.

— Джоан Харт — очень милая небольшая роль. Я скажу тебе, кто хорош для Джоан. Эмилия Дюн. Знаешь её? Она работает в нашем магазине и понравилась тебе в том телешоу. В Стратфорде она была очень милой Целией, Нериссой и Гермией. Запиши её.

— Ладно. Видишь, я даже кляксу от усердия поставил.

— Все остальные роли не представляют сложности, насколько могу судить. Дрожь пробирает только при явлении невинного младенца.

— Он же умирает ещё до конца первого акта.

— И слава Богу! Меня приводит в полную растерянность видение немого подростка, который натягивает штанишки.

— Его будут звать Гарри.

— Или Тревор.

— Неважно.

— Декорации, чур, делаю я.

— Не будь ослом.

— Нет, согласись: ведь забавно вышло бы, а?

— Не волнуйся — ничего и никогда не будет. Я это нутром чую. Не будет ни-че-го: ни перчатки, ни театра, ни пьесы. Все это мираж.

Стукнула крышка почтового ящика.

— Ну вот. Судьба стучится в дверь, — заметил Джереми.

— Знаешь, на этот раз я даже гадать не буду, что там может быть, но по доброте душевной схожу и посмотрю.

Перигрин спустился с лестницы, вынул почту, однако для себя ничего не обнаружил. Наверх он шёл медленно и прямо с порога начал:

— Я же тебе говорю: ни-че-го. Все позади. Все растаяло, как мираж. Почта тускла и обыденна, как вода в канаве, и вся для тебя. Ой, извини!

Джереми разговаривал по телефону.

— Он как раз вернулся, — сказал он в трубку. — Будьте любезны, подождите секунду.

Затем Джер прикрыл трубку рукой и пояснил:

— С тобой желает побеседовать мистер Гринслэд.

Глава 3

Званый вечер

«Год назад, — думал Перигрин, — я стоял на этом самом месте. Проглянувшее из-за туч солнце позолотило башенку израненного „Дельфина“, и я буквально заболел этим театром. Я думал тогда об Адольфусе Руби, мечтал стать владельцем, как он… И пожалуйста! Видит Бог, я снова стою здесь, но теперь уже в лакированных ботинках, а не в своих прошлогодних башмаках».

Мистер Джей окинул взглядом подновлённые кариатиды, вставших на хвосты дельфинов, золочёную надпись над портиком, безупречно белый фасад и ажурное кружево решёток. Его взгляд излучал обожание, а в голове стучало: «Что бы ни произошло потом, это мгновение — прекрасно. Что бы ни случилось со мной, я буду оглядываться на сегодняшнее утро и говорить себе: был миг, когда я знал, что такое быть благословенным».

Пока Перигрин медлил перед зданием театра, из проулка к складам «Фиппс Браса» вышел человек.

— Доброго утра, шеф.

— Доброе утро, Джоббинс.

— Приятно смотрится, а?

— Да, красиво.

— Ничего не скажешь, сильно он изменился с тех пор, как вы тут нырнули.

— Очень сильно.

— Да уж… А вам сторож случайно не нужен? Можно ночью, можно днём — в любое время.

— Наверное, понадобится. А вы знаете подходящего человека?

— Есть такое присловье, что коли сам себя не похвалишь, то никто не похвалит.

— Другими словами, вы хотите предложить себя?

— Не буду врать, шеф, к тому и веду. Видите ли, там, внизу, для моей поясницы сыровато, ноет она часто. А отзывы у меня хорошие. Кого угодно спросите. Ну, как вы на это? Благосклонно или не очень?

— Почему же не очень? Вполне благосклонно.

— Будете, значит, иметь меня в виду?

— Буду, — пообещал Перигрин.

— Спасибо и всего наилучшего, шеф, — поблагодарил Джоббинс и ретировался в проулок.

Перигрин перешёл через улицу и вступил под портик своего театра, который украшало броское объявление:

Театр «Дельфин» вскоре открывает сезон под новым руководством.

Оно висело непосредственно под обрывком той самой старинной афиши, которую мистер Джей заметил во время своего первого достопамятного появления здесь:

«СВАДЬБА ПОПРОШАЙКИ»

По настоятельным требованиям! мистер Адольфу с Руби…

Когда маляры очистили и заново отштукатурили фасад, Перигрин велел им сохранить случайно уцелевший обрывок, а Джереми Джонсу заявил:

— Пока я в театре, эта афиша останется здесь, и точка. Он мягко толкнул парадную дверь, которой вернули прежнее достоинство: отмыли, отскоблили и покрыли лаком, поставили новые замки.

В фойе кипела жизнь. Стены были заново окрашены, а все остальное отполировано и позолочено. Люди на стремянках, лестницах и в люльках спешно доделывали работу. На полу искрилась огромная люстра. Умытые и ухоженные херувимы сверкали толстенькими щёчками над окошком театральной кассы.

Перигрин поздоровался с рабочими и поднялся по плавно изогнутой лестнице в верхнее фойе.

Задняя стенка бара по-прежнему была отделана зеркалом, однако теперь мистера Джея от приближавшегося к нему двойника отделяла окованная медью стойка красного дерева. Весь бар был выдержан в паточно-мелассовой гамме.

— Светло, уютно, ничего вызывающего, — пробормотал Перигрин.

Реставрационные работы тут уже закончились, и на пол скоро будет положен ковёр. Они с Джереми и молодым декоратором остановились наконец на классической темно-красной гамме с белым и золотым, а по краям — традиционный узор из дамасских роз. Мистер Джей пересёк фойе и исчез за дверью с надписью: «Дирекция».

Театр «Дельфин» состоял под контролем одноимённой корпорации, которую субсидировала «Консолидэйтед Ойлс», а породил, образно говоря, мистер Гринслэд. В кабинете за новым столом сидел мистер Уинтер Моррис, необыкновенно способный театральный менеджер. По предложению Перигрина мистер Гринслэд заключил с ним контракт — после ряда собеседований и, в чем мистер Джей не сомневался, тщательной проверки. Во все это время мистер Кондукис оставался фигурой совершенно призрачной, ни во что не вмешивающейся, но при этом столь могущественной, что само его существование излучало флюиды уверенности, изгоняя малейшие сомнения в возможности ренессанса. Мистер Моррис имел все полномочия по ангажементам с актёрами, декораторами, костюмерами, статистами, обслуживающим персоналом и так далее и тому подобное, в общем, распоряжался всем и вся.

Это был низенький, бледный, суетливый человечек с густыми курчавыми волосами, который все свободное от работы время (довольно скудное) посвящал коллекционированию старинных безделушек.

— Доброе утро, Уинти.

— Перри, — сказал мистер Моррис, что прозвучало гораздо более похоже на констатацию факта, чем на приветствие.

— Что хорошего?

Мистер Моррис покрутил головой.

— Да, пока не забыл: нам нужен сторож на дневное или ночное время, смотритель, швейцар на служебный вход или ещё кто-нибудь в этом роде?

— Через пару дней понадобится.

Перигрин поведал Уинтеру о мистере Джоббинсе.

— Прекрасно, — сказал мистер Моррис. — Если рекомендации в порядке, считай, что дело улажено. Теперь моя очередь. Ты уже набрал труппу?

— Не совсем. Есть некоторые сомнения.

— Что ты думаешь о Гарри Граве?

— Как об актёре?

— Да.

— Как об актёре я много чего о нем думаю.

— Ну и хорошо. Считай, что ты его нанял.

— Уинти, что ты несёшь? О чем ты?

— О поступившей директиве, мой дорогой. О приказе из головного офиса.

— По поводу В. Хартли Грава?!

— Ты наверняка найдёшь его в своей почте. Перигрин направился к своему столу и ловко выхватил из кучи корреспонденции письмо от мистера Гринслэда, поскольку прекрасно освоился с видом его посланий.

«Уважаемый Перигрин Джей?

Все, похоже, идёт гладко и в соответствии с планом. Мы очень довольны общим замыслом и воплощением первоначального проекта, а также Вашим решением открыть сезон собственной пьесой, особенно если учесть успех Ваших, постановок, в „Единороге“. Хочу обратить Ваше внимание на мистера В. Хартли Грава. Вам, безусловно, известно, что это опытный актёр с хорошей репутацией. Мистер Кондукис будет доволен, если Вы при наборе труппы уделите своё благосклонное внимание мистеру Траву.

С уважением, преданный Вам

Стэнли Гринслэд».

Когда Перигрин дочитал это письмо, его охватило настолько острое предчувствие беды, что он сам растерялся. Ведь, собственно, ничего необычного или непредсказуемого не произошло. Театр держится на личных связях. Нет, пожалуй, ни одного актёра, который откажется воспользоваться ими при удобном случае. Неужели его гложет зависть, или он уже настолько испорчен полученной властью, что не в состоянии спокойно отнестись к вмешательству в «свою» епархию? Хотя… если подумать, неприятное чувство вызвано гораздо более серьёзными причинами.

Тут Перигрин поднял глаза на Морриса и обнаружил, что Уинти наблюдает за ним с иронической усмешкой.

— Мне это не нравится, — сообщил мистер Джей.

— Вижу, приятель. Можно узнать почему?

— Конечно. Мне не нравится репутация Хартли Грава, хотя я старательно пропускаю мимо ушей театральные сплетни.

— А что о нем говорят?

— Очень уж странно он ведёт себя. Я как-то ставил спектакль с его участием; впрочем, мы встречались и раньше. Однажды он забыл вернуться после уик-энда. Был скандал, который быстро замяли. Женщины, конечно, находят его привлекательным. Правда, не могу сказать, — добавил Перигрин, ероша себе волосы, — что в последних постановках он вёл себя предосудительно. Признаю даже, что лично я считаю его занимательным типом. Только вот в труппе он никому не нравится, кроме двух женщин. Они, конечно, ни за что в этом не признаются, но какие взгляды будут кидать на него!

— Полагаю, что письмо, адресованное тебе, не менее категорично, чем вот это, — сказал Моррис, помахав конвертом, который лежал на его столе.

— Да, будь оно проклято.

— Знаешь, Перри, до настоящего момента тебе предоставляли просто сказочную свободу. Не моё, конечно, дело, приятель, но, честно признаюсь, ничего подобного мне прежде видеть не доводилось. Ты и директор, и режиссёр, и автор. Тут легко заработать головокружение.

— Надеюсь, — веско произнёс Перигрин, глядя прямо в глаза своему менеджеру, — я заслужил такое отношение. Другого приемлемого объяснения здесь быть не может, Уинти.

— Разумеется, старина, — поспешно пробормотал Моррис.

— Что касается Хартли Грава, тут не поартачишься. Тем более, что роль для него есть. Именно для него. Просто мне это не нравится.

Перигрин прошёлся по кабинету и застонал:

— Господи! Неужели тебе мало того, что я решился дать главную роль Маркусу Найту? Что на репетициях придётся терпеть клокотание трех великих темпераментов? За что же карать меня Гарри Гравом?

— Суперзвезда уже показывает свой характер. Он звонит мне дважды в день: контракт обрастает дополнительными сложностями и туманностями.

— И кто же побеждает?

— Я, — сказал Моррис. — Пока.

— Молодец.

— У меня уже голова идёт кругом, — пожаловался Уинтер. — Зато вот: доказательство победы — на моем столе.

Он торжественно помахал сколотыми страницами печатного текста и гордо произнёс:

— Подпись получена, так что теперь ему уже не отвертеться. Правда, чтобы его росчерк поместился, пришлось добавить дополнительную страницу. Взгляни, каков гусь.

Чудовищная, совершенно нечитаемая подпись действительно заняла внушительное место. Перигрин скользнул по ней глазами, затем вздрогнул и вгляделся более пристально.

— Этот циклон я уже где-то видел, — задумчиво проговорил он.

— Такое раз увидишь — никогда не забудешь.

— Я точно её видел. Интересно, где именно? Взгляд Морриса выразил тоску.

— Случайно не в своей книжке для автографов? — язвительно осведомился он.

— Это было в каком-то неожиданном месте… Ах, неважно. Надо думать, потеха начнётся с первой же репетиции. Он, разумеется, потребует, чтобы я заново переписал его роль, добавив побольше перца, хотя она и так весьма непроста. Нет, драматург не должен ставить собственные пьесы! Они слишком дороги ему. Но я уже грешил этим и — видит Бог! — буду грешить снова и снова, а Марко пусть проваливает к дьяволу. Он фантастически похож на портрет Шекспира кисти Графтона; у него голос ангела и колоссальный престиж; он блистательный актёр, и роль эта написана под него… В общем, ещё бабушка надвое сказала, кто из нас двоих победит, но могу побиться об заклад, что все-таки он.

— Ну и прекрасно, — сказал Моррис. — «Пусть Бог хранит тебя, мой милый мальчик»[5].

* * *

Перигрин наконец уселся за свой внушительный стол. Почти в тот же момент тренькнул телефон, и секретарша, располагавшаяся в отдельном уютном закутке, сообщила:

— Мистер Джей, вас спрашивают из «Виктории и Альберта».

Перигрин не стал говорить: «Всегда к услугам Её Величества и Наследного Принца», поскольку это, во-первых, было бы несолидно, а во-вторых, его охватило чувство, похожее на страх. Он ответил:

— Спасибо. Соедините, — и услышал в трубке голос эксперта:

— Мистер Джей, вам удобно сейчас разговаривать со мной?

— Да.

— Я решил, что лучше будет вам об этом знать. Мы, конечно, оформим официальный документ для передачи вашему патрону, но… — тут голос эксперта дрогнул от едва сдерживаемого возбуждения, — дело очень важное. Я… короче говоря, переданные вами документы были подвергнуты самой тщательной проверке. Свои заключения дали три независимых специалиста по почеркам, и они единодушны в своих оценках. Установленное ими авторство подтверждается возрастом кожи и бумаги. Можно с уверенностью заявить, что, кроме пятен, оставленных солёной водой, эти предметы не подвергались никаким существенным обработкам. Итак, мистер Джей, невероятно, но факт — перчатка и документы подлинные.

— Знаете, — произнёс Перигрин, — я всегда надеялся услышать это, однако в данную секунду просто не верю своим ушам.

— Встаёт вопрос, как поступить дальше.

— Вы можете подержать их у себя ещё некоторое время?

— Безусловно. Мы даже были бы готовы, — тут до Перигрина донеслось что-то вроде смешка, — вообще оставить их у себя. Я уверен, что мои начальники, посовещавшись, сделают предложение… э-э… владельцу. Разумеется, через вас и, насколько я понимаю, через мистера Гринслэда.

— Да. Но, надеюсь, никакой огласки?

— Помилуй Боже, нет! — едва не завизжал эксперт. — Вот уж чего решительно не хотелось бы. Даже представить страшно…

Он помолчал и после паузы осторожно осведомился:

— Как вы полагаете, не намеревается ли он… выставить их на продажу?

— Понятия не имею, а гадать не берусь.

— Ясно. Ну что же… Мы представим вам полное официальное заключение на следующей неделе. Должен признаться, я позвонил вам… в общем, мне хотелось… Короче говоря, просто я такой же фанатик, как и вы.

— Об этой перчатке я написал пьесу, — поддавшись внезапному порыву, сказал Перигрин. — Она откроет сезон.

— Пьесу? Неужели? — в голосе эксперта слышалось замешательство.

— Эта пьеса — моя дань. Она вовсе не нахальна! — горячо воскликнул Перигрин.

— Да, да, конечно.

— Ладно, спасибо, что позвонили.

— Ничего. Не стоит благодарности.

— До свидания.

— Что? Ах да, конечно, до свидания.

Перигрин медленно опустил трубку и только тут обнаружил, что Уинтер Моррис смотрит на него во все глаза.

— Знаешь, Уинти, ты просто должен обо всем услышать. Только — чур! — никакой огласки. Дело касается Великого Человека, так чтобы дальше тебя это не пошло.

— Ясно. Буду нем как могила.

— Режим строжайшей секретности?

— Самой строгой. Слово чести.

И Перигрин все рассказал. Когда он замолчал, Моррис запустил свои тонкие бледные пальцы в чёрные кудри и запричитал:

— О-о, какой материал! Какой бум! Пьеса об этой самой перчатке! Она же так и называется — «Перчатка»! И она у нас! Самая великая реликвия из всех известных и — одноимённая пьеса. Перчатка в «Дельфине»! И статьи… Много статей! Ох, Перри, Перри… Такая прекрасная реклама, а мы должны молчать как рыбы!

— Ты бы лучше не продолжал в таком духе, а?

— Господи! Да как мне ещё продолжать?! Великого Человека необходимо уломать. Он должен показаться. Он должен приняться за дело. Как же его заставить?.. А? Ты ведь его видел… Слушай! Он же финансовый гений… Он знает толк в бизнесе! Если разыграть все как по нотам… через психологию… Ты умеешь обращаться с прессой… знаешь, как направить её энтузиазм в правильное русло…

— Спусти пары.

— Ой, ой, ой!

— Уинти, я почти точно знаю, что он сделает: положит все в сейф в каком-нибудь из своих банков, и никто из нас никогда больше не увидит шевроновой перчатки молодого Гамнета Шекспира.

Однако это умозаключение Перигрина оказалось ошибочным.

* * *

— Это не имеет значения, — читал Маркус Найт своим прекрасно поставленным голосом. — Уберите их куда-нибудь. Я не в силах глядеть на них. Уберите.

Он положил на стол листки со своей ролью. Остальные шестеро членов труппы последовали его примеру. По комнате пронёсся тихий шелест страниц.

— Спасибо, — сказал Перигрин. — Мне это серьёзно помогло. Прочитано прекрасно.

Он обвёл глазами собравшихся. Громадные чёрные очи Дестини Мейд были устремлены на мистера Джея с покорностью средневековой святой. Однако, как прекрасно знал Перигрин, это ничего не означало. Поймав его взгляд, актриса послала томный воздушный поцелуй и промурлыкала своим знаменитым хрипловатым меццо-сопрано:

— Перри, дорогой, у нас просто нет слов. Это потрясающе. Просто грандиозно.

Собравшиеся за столом подтвердили согласным хором.

— Мой милый Перигрин, — пророкотал Маркус Найт, и мистер Джей снова подумал, что второго актёра с подобным голосом просто не найти, — мне это нравится. Здесь открываются блестящие возможности. Я понял это сразу, как только прочёл роль. Именно поэтому я и согласился, и — будьте уверены! — мнения своего не изменю.

Ни один король не смог бы выразиться так снисходительно-благосклонно или благосклонно-снисходительно.

— Рад слышать это, Марко, — ответил Перигрин. Тревор Вере, чей возраст по роли равнялся одиннадцати годам, выразительно подмигнул мисс Эмилии Дюн; она, однако ж, проигнорировала его. Она не пыталась поймать взгляд Перигрина и не обращала никакого внимания на всех остальных. Быть может, пьеса действительно глубоко взволновала её.

В. Хартли Грав не без элегантности откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по своей копии.

Перигрин мимоходом отметил, что суставы у него, как у профессионального боксёра. Брови мистера Грава были приподняты, а на губах играла лёгкая улыбка. Его отличало едва уловимое выражение дерзости на красивом, мужественном лице.

— Это просто сказочно, — проговорил он. — Я в восторге от своего мистера В. X.

— Но, Перри, — перебила его Гертруда Брейс, поводя плечами и запустив руки в свои густые локоны, — неужели я не права? Энн Хэзэвей никак нельзя представить лишённой всякой привлекательности. Не ведьма же она, правда?

«Ну вот, — с тоской подумал Перигрин. — Начинается…»

— Не ведьма, но вся — как фальшивая монета.

— Интересно, что Джоан Харт сделала с перчатками? — мечтательно произнёс Чарльз Рэндом. Перигрин остолбенел.

— Но ведь не было никаких перчаток, мой дорогой, — проворковала Дестини Мейд. — Или все-таки были? Это что-то историческое?

— Нет, нет, — поспешно сказал Рэндом. — Я говорил только о пьесе, точнее, о возможном развитии событий после окончания действия. Извините.

Маркус Найт окинул его взглядом, давая понять, сколь неуместно лицам, занятым на вторых ролях, высказывать пустые замечания во время знакомства с пьесой. Чарльз, будучи весьма бледным молодым человеком, сейчас густо покраснел. Ему предстояло сыграть доктора Халла — роль, которая кончалась в первом акте.

— Я поняла, — протянула Дестини. — Значит, никаких перчаток никогда не было? Ни в Стратфорде и ни вообще?

Перигрин посмотрел на неё в немом восхищении. Дестини Мейд была красива, как ангел, и глупа, как овца. Бездонные глаза, рот, сводящий с ума мужчин, прирождённая грация и артистичность, немалая доля здравого смысла — и при всем при том её умишко не вмещал более одной мысли одновременно, причём выраженной на младенческом уровне. Зато стоило ей выйти на сцену и скромненько встать хоть у задней кулисы при полном отсутствии прожекторов и текста, как глаза всего зрительного зала невольно устремлялись к ней. Вот и теперь на неё взирали и Маркус Найт, и Хартли Грав, и Перигрин, и Джереми Джонс, и даже Гертруда Брейс. Последняя, правда, не без скрытой ярости.

Все ждали, что сейчас Перигрин начнёт традиционное выступление, призванное вселить в труппу бодрую уверенность в потрясающем успехе. Он и сам понимал, что пора начинать речь, однако чувствовал, что обычными фразами сейчас не отделаться. Мистер Джей сложил руки над своей пьесой и веско произнёс:

— Мне выпал небывалый шанс… — Тут он сделал короткую паузу, мысленно махнул рукой на продуманный заранее план и продолжил:

— Небывалый, поскольку он позволяет возродить восхитительный театр. Это то, о чем я мечтал и грезил всю свою творческую жизнь, но никогда не надеялся увидеть воочию. Более того, я получил, не только работу, но и возможность формировать репертуар и — что уже совершенно невероятно — право открыть сезон собственной пьесой. Надеюсь, вы понимаете, насколько я польщён, потрясён и — что звучит не совсем привычно в устах режиссёра-постановщика — смущён. Возможно, было бы умнее держаться так, словно ничего иного я и не ожидал, но лучше уж я признаюсь с самого начала и скорее всего в последний раз, что просто не могу поверить в свою удачу. Я не первый драматург, который замахивается на великого варвикширца, и вряд ли последний. Надеюсь, вы все поняли, что именно я пытался выразить этой пьесой. Я хотел показать, как вспыхивает огонь в душе уникального поэта, обнажить потрясающую тонкость чувств, которая скрыта под маской суховато-классического лиризма, тех золотых стрекоз, которые едва выглядывают из-под розовеющих маргариток и голубых фиалок. Его единственная радость, единственное утешение были в любви к мальчику Гамнету, и именно смерть сына привела к пугающему внутреннему взрыву в момент, когда Розалин — а я не сомневаюсь, что «смуглой леди» была именно она, — в порыве высочайшего страдания натягивает перчатку Гамнета на свою руку. Этот поступок в сочетании с молчаливым согласием на него породил в его душе Тимона Афинского. Мне хотелось показать, что для подобного человека единственная возможность облегчить страдание есть творчество. Он хотел бы быть Антонием для своей Клеопатры — Розалии, однако его гений мешал подобному подчинению, как мешало, кстати, и упрямство буржуа, которым он тоже был.

Перигрин перевёл дух. Все ли он сказал? Сказал ли он хоть что-то и надо ли продолжать? Пожалуй, нет.

— Сейчас я не стану останавливаться на этом подробно… Думаю, все откроется в процессе нашей совместной работы. — Его внезапно пронизало тёплое чувство к собравшимся, столь редкое в театре, и он порывисто добавил:

— Очень надеюсь, что мы все найдём общий язык, потому что так важно не испортить рождения театра! Говорят, что дельфины — весьма разумные и общительные животные. Последуем же их примеру и будем счастливы.

Гул одобрения раздался в ответ. Речь достигла своей цели. Все чувствовали себя в глубине души польщёнными и наперебой обменивались добрыми пожеланиями.

— А теперь, — закончил Перигрин, — взглянем на декорации Джереми Джонса и поднимем бокалы за успех нашего смелого предприятия. Сегодня великий день!

* * *

После прослушивания пьесы предстоял небольшой вечер, устроенный руководством на должном уровне. Он был организован в круглом фойе, причём «Парижский бар» лучился прежней славой. Бармен сверкал белоснежной рубашкой, ярко-красным жилетом и золотой цепочкой часов. Рукава его помощника были закатаны до самых плеч, как у колоритного персонажа из «Нашего общего друга», а вполне современная форма официантов не выпадала из общего стиля благодаря лёгким викторианским штрихам. Вдоль стойки красного дерева были расставлены бронзовые ведёрки для шампанского, и взгляд не мог налюбоваться на букеты из темно-красных роз с листьями папоротника.

Роль хозяина исполнял мистер Гринслэд. Кроме актёров, Джереми, Уинтера Морриса, агентов по связям с общественностью, сценического директора и его ассистента, присутствовали шестеро финансовых тузов из того странного круга, про который мистер Моррис, широко раскрыв глаза, выразился, что «с социальной точки зрения, выше не бывает». Из намёка, обронённого мистером Гринслэдом, Перигрин заключил, что за их присутствием угадывается фигура мистера Кондукиса, который, разумеется, не снизошёл до появления в фойе. Да они и не скрывали своей осведомлённости касательно того, кто является, так сказать, верховным ангелом-хранителем театра «Дельфин».

— Очередная причуда В.М.К., — заметил один из них. — Мы все были страшно удивлены. (Интересно, кто это «мы», — подумал Перигрин). Впрочем, у каждого свои забавы.

Более откровенного комментария Перигрину слышать не доводилось.

— Для нас это вопрос жизни и смерти, — ответил он. Собеседник окинул его насмешливым взглядом.

— Вот как? Ну что же, вполне вас понимаю. Надеюсь, все будет хорошо. Хотя лично мне до сих пор непонятен столь неожиданный всплеск фантазии В.М.К. Мне всегда казалось, что он вообще не склонен предаваться воображению.

— Я его практически не знаю, — сказал Перигрин.

— Уверяю вас, что и никто не знает, — вступил в беседу ещё один из присутствовавших. — Его жизнь загадочна, как надпись на старинной монете.

Выдав этот афоризм, он довольно фыркнул и удалился, оставив за собой запах сигары, шампанского и лучшего крема для мужчин.

Перигрину стало любопытно, возможно ли в принципе избежать превращения в нечто подобное, если располагать такими же деньгами. Пытаясь разрешить для себя этот вопрос, он не заметил, как очутился рядом с Эмилией Дюн, которая помогала в магазинчике Джереми и должна была исполнить в «Перчатке» роль Джоан Харт. Эту роль она получила после пробы и после того, как Перигрин увидел её Гермию в «Сне в летнюю ночь».

У неё было бледное лицо с тёмными глазами и милой линией рта. Мистеру Джею очень понравился её интеллигентный вид и глубокий голос.

— Хотите шампанского? — осведомился он.

— Благодарю вас. Знаете, это чудесная пьеса. Я до сих пор не в силах поверить своему счастью, что участвую в ней и что буду играть в «Дельфине».

— Роль Джоан словно создана для вас. Вы прочли её без единой ошибки. Нужно, чтобы у зрителя возникло ощущение: как жаль, что она была сестрой Шекспира, а не его женой.

— По-моему, своего будущего мужа, когда он возвращался домой на Хенли-стрит после ночного прилива, она впускала через боковое окно.

— Вы совершенно правы. Вам нравятся такие вечера?

— Не очень, но мне всегда хотелось к ним привыкнуть.

— Я уже отказался от подобной надежды.

— Знаете, когда я год назад играла в «Русалке», я всегда посматривала через реку на «Дельфин», а однажды перешла через Блэкфрирский мост, добралась до Причальной набережной и долго стояла перед ним. А потом один знакомый рабочий сцены рассказал мне, что его отец поднимал и опускал занавес «Дельфина» в дни Адольфуса Руби. Театр заинтересовал меня. Я отыскала шестипенсовую брошюрку «Котурны и сцена», изданную в 1860 году. В ней рассказывалось о современных актёрах и театрах… современных тем дням, конечно. Написана она просто ужасно, зато прекрасные иллюстрации, из которых самая лучшая — театр «Дельфин».

— Вы покажете мне её?

— Обязательно.

— Жаль, что мы с вами не встретились год тому назад на Причальной набережной, — сказал Перигрин. — А как вам понравились макеты Джереми? Пойдёмте, посмотрим на них ещё раз.

Макеты декораций были расставлены по всему фойе и тактично подсвечены. Джереми показал себя с лучшей стороны. Декорации вышли лёгкими, впечатляющими, сбалансированными. Эмилия и Перигрин некоторое время любовались ими, пока мистера Джея не кольнула мысль, что ему следует быть среди гостей. Похожее соображение, видимо, пришло и в голову Эмилии, поскольку она сказала:

— Мне кажется, Маркус Найт мечтает обратить на себя ваше внимание. У него чересчур напыщенный вид.

— Боже, вы правы! Спасибо.

«Какая милая девушка», — думал Перигрин, пробираясь к группе, окружавшей Маркуса Найта.

Найт встретил его милостиво, однако с оттенком недовольства. Около него стояли Уинтер Моррис, миссис Гринслэд, которая исполняла роль хозяйки и была не только прекрасно одета, но исключительно добросердечна, Дестини Мейд, а также один из высоких гостей, всем своим видом показывая, что приобрёл её в собственность.

— О, Перри, дорогой! — возгласил Маркус Найт, поднимая бокал. — Я уж и не надеялся, что удастся перекинуться с вами парой слов. Извините меня, — обратился он к собравшимся, — но если я сейчас же не запущу в него когти, он ускользнёт.

С этими словами Найт умудрился ловко поцеловать руку миссис Гринслэд — как показалось Перигрину, к крайнему изумлению последней — и удалился, кинув напоследок:

— Прекрасный, просто очаровательный вечер. «Мы забавляем её», — не без досады отметил Перигрин, увидев, как расширились на мгновение глаза миссис Гринслэд.

— Перри, — сказал Найт, беря его под руку. — Нельзя ли нам завести долгий-предолгий разговор о вашей дивной пьесе? Учтите, дорогой мой, я действительно считаю её дивной.

— Спасибо, Марко.

— Конечно, не здесь и не сейчас, но скоро. А тем временем просто подумайте.

«Оп! — сказал себе Перигрин. — Началось».

— Просто подумайте над одной вещью. Вам не кажется, Перри, — учтите, я говорю это без всякой личной заинтересованности — что во втором акте вы чересчур долго не выпускаете на сцену Шекспира? Создав такое чудовищное напряжение…

Перигрин слушал знаменитый голос и рассматривал действительно красивое лицо с точёными чертами и благородным лбом. Насколько заметно, даже утрированно походит оно на портрет Графтона! «Его надо терпеть, — стучало в мозгу мистера Джея. — Он знаменит, он приковывает к себе взоры, у него несравненный голос. Господи, дай мне силы!»

— Я очень серьёзно обдумаю ваши слова. Марко, — пообещал он, отлично зная, что Маркус Найт ни на что подобное не надеется. Найт покровительственно похлопал его по плечу, воскликнув:

— Мы споёмся, как птицы в гнёздышке!

— Безусловно! — сказал Перигрин.

— Тогда ещё один вопрос, мой дорогой, но строго конфиденциально. — Найт увлёк мистера Джея в коридор, ведущий к ложам, и сообщил, понизив голос:

— Я несколько удивился, увидев в наших рядах Хартли Грава.

— Мне показалось, что он неплохо прочёл роль мистера В.Х., разве не так?

— Я едва смог заставить себя выслушать!

— О! — холодно произнёс Перигрин. — Почему?

— Но дорогой! Неужели вы ничего не знаете о мистере Гарри Граве?

— Мне известно, что он неплохой актёр. И прошу вас. Марко, не начинайте кампании против Грава. К вашему сведению — я буду очень признателен, если это останется между нами… строго между нами, Марко! — я должен был отдать ему эту роль. Таково желание Правления. Это практически единственный случай вмешательства с его стороны, так что я не мог отказать, даже если бы и захотел.

— То есть вам его навязали?!

— Да, если вам угодно выразиться именно так.

— Вам следовало уклониться под любым предлогом.

— Не вижу ни одной веской причины. Не затевайте ссор с самого начала. Марко. У нас достаточно времени, чтобы выправить положение, случись что-нибудь непредвиденное.

Секунду-другую Перигрину казалось, что Найт сейчас взорвётся, однако тому, видимо, очень хотелось сыграть Шекспира, и хотя лицо его опасно покраснело (чего не мог скрыть даже царящий в коридоре полумрак), взрыва так и не последовало.

— Послушайте, — относительно спокойно произнёс Найт. — Вы считаете, что нет аргументов. Тогда, Перри, позвольте сообщить…

— Я не люблю сплетён. Марко.

— Сплетён?! Боже мой! Обвинить меня в сплетнях значит нанести мне одновременно и рану, и оскорбление! Сплетни! Нет, позвольте сообщить вам достоверный факт, Гарри Грав…

Плотный ковёр заглушал шаги, и все обернулось бы гораздо хуже, не заметь Перигрин тень на стене. Он сжал локоть Найта, заставив его замолчать.

— Чем это вы тут занимаетесь? — осведомился невесть откуда взявшийся Гарри Грав. — Косточки людям перемываете?

Сказано это было без всякой задней мысли, довольно добродушно и сопровождалось дерзким, но отнюдь не вызывающим взглядом.

— Перри, — восторженно продолжил он. — Это очаровательный театр! Я хочу исследовать его, хочу осмотреть все закоулки. Давай устроим вакханалию, этакое дорийское шествие по всему зданию, с опрокидыванием бокалов с шампанским и распеванием бешеных гимнов! А возглавит его наша великая, величайшая звезда! Или пустим вперёд мистера и миссис Гринслэд?

Это абсурдное предложение было сделано с такой эксцентричностью, что Перигрин невольно расхохотался.

— Прошу прощения, — подчёркнуто произнёс Найт и удалился.

— Мы оскорблены, — фыркнул Грав. — Мы исчезаем. Знаешь, он меня не любит. Просто терпеть не может.

— В таком случае не надо усиливать это чувство, Гарри.

— Думаешь? Но это так заманчиво! Впрочем, мистер Джей, вы, конечно, правы. Помимо всего прочего, я не могу себе этого позволить, чтобы не получить пинка от мистера Г.

Грав метнул на Перигрина один из своих нахальных взглядов.

— Если мистеру Г, будет недосуг, я вполне смогу заменить его. Веди себя хорошо, Гарри, а мне пора вернуться в самую гущу веселья.

— Драгоценный Перри, я сделаю все, что от меня потребуется, и уже делаю.

Показалось Перигрину или в его голосе действительно проскользнула угрожающая нотка?

Когда мистер Джей вернулся в фойе, вечер достиг своего апогея. Гости веселились кто во что горазд. Если кто-то хотел быть услышанным, ему или ей приходилось кричать, и все поголовно мечтали куда-нибудь сесть. Финансовые тузы, магнаты прессы и сливки общества образовали блистательное созвездие, явно стараясь отделиться от возбуждённой актёрской братии. Миссис Гринслэд что-то втолковывала своему супругу. «Вероятно, намекает на то, что пора расходиться», — решил зажатый между созвездием и актёрами Перигрин. Пожалуй, лучше всего получится, если Дестини Мейд и Маркус Найт покажут пример. Они как раз стояли чуть в стороне, и Перигрину не надо было слышать их оживлённый разговор, чтобы понять: Найт высказывает Дестини своё мнение по поводу В. Хартли Грава. Она взирала на Маркуса, как на мужское божество, однако время от времени скрытно постреливала глазками и всегда в одном и том же направлении.

Перигрин повернулся, заинтересовавшись, что же привлекает её внимание, и обнаружил в арке Гарри Грава, который весело улыбался и пристально смотрел на Дестини. «Проклятье! — подумал Перигрин. — Что теперь будет?»

Эмилия Дюн, Чарльз Рэндом и Герти Брейс наперебой орали о чем-то Джереми Джонсу. Джер тряс головой и размахивал бокалом, а его хохот перекрывал временами общий шум. Перигрин знал, что Джереми впадает в смешливое настроение чаще всего перед тем, как влюбиться без памяти, и надеялся только, что предметом его чувств стала не Эмилия. А с другой стороны, в Герти влюбиться трудновато. Оставалось надеяться, что смех вызван лестью.

Но нет. Взгляд Джереми был устремлён за пределы их группки и явно избрал своей мишенью Дестини Мейд.

«Не может же он быть таким ослом, — с беспокойством подумал Перигрин. — Или все-таки может?»

Опасения мистера Джея ничуть не уменьшились, когда он взглянул попристальнее на Герти Брейс. В конце концов ему стало казаться, что он очутился на поле боя в перекрестии прожекторов. Взгляды метались, скрещивались и ускользали. Вот и Герти устремила свой чересчур обдуманно-откровенный взгляд на Гарри Грава. Перигрину внезапно припомнилось, как кто-то говорил ему, что они были любовниками, но уже расстались. Тогда он не обратил на это внимания, но сейчас решительно пересмотрел своё мнение. Неужели ещё одна проблема? А может быть, у него просто директорский невроз? Или все дело в шампанском мистера Кондукиса?

Он протолкался к Дестини и высказал предположение, что пора бы расходиться, но все ждут, пока они с Маркусом подадут сигнал. Это польстило обоим. Они решительно растолкали окружающих и направились к миссис Гринслэд.

Затем Перигрин едва не налетел на малолетнего мистера Тревора Вере с его мамочкой, грозной леди по имени миссис Блевит. Джею ещё крупно повезло, что она оказалась относительно трезвой. Миссис Блевит была одета в чёрное прямое платье из сатина с каймой без полей. Тревор, в полном соответствии с классической традицией для юных феноменов, красовался в современном эквиваленте курточки лорда Файнтлероя и лишь откинутыми назад волосами и свободным галстуком позволял себе намекнуть на собственный вкус. Перигрин знал, что Тревор ещё не вполне достиг возраста, позволяющего законным образом появляться на сцене. Поэтому его смерть в самом начале первого акта была исключительно удобна со всех точек зрения.

Миссис Блевит при виде Перигрина заулыбалась крокодильей улыбкой. Цеплявшийся за её руку Тревор тоже улыбнулся. В профессиональной театральной среде можно найти массу симпатичных детей, причём воспитанных превосходными родителями. Но никто из них не был бы способен сыграть Гамнета Шекспира, а Тревор, приходилось признать, отличался необыкновенным талантом. Он произвёл настоящий бум в библейском эпосе, снявшись в роли Самуила.

— Миссис Блевит! — осклабившись, произнёс Перигрин.

— Я как раз искала возможность высказать вам, насколько мы польщены, мистер Джей, — затараторила миссис Блевит. — Роль, конечно, крохотная, не из тех, к каким привык Трев. Мой Трев привык играть…

И так далее, и тому подобное. Тревор, оказывается, последнее время плохо себя чувствует. Ничего серьёзного, конечно, поспешила заверить Перигрина миссис Блевит, Трев никогда не позволит себе показать, что ему плохо, никогда, но доктор, который за ним наблюдает, — и за ней тоже, разумеется, — предупредил, что не стоит пока брать очередную большую роль, требующую гигантского эмоционального напряжения…

— Ну зачем об этом говорить, мам? — встрял Тревор, подмигнув Перигрину по своей отвратительной привычке.

Перигрин быстренько пробормотал что-то по поводу необходимости время от времени мириться с неприятностями и извинился, что вынужден расстаться с их обществом, поскольку должен поймать мисс Дюн, пока она не ушла.

Последнее, кстати, было правдой. Перигрину очень хотелось пригласить Эмилию отужинать вместе с ним и Джереми. Однако, прежде чем мистер Джей успел до неё добраться, его перехватила Гертруда Брейс.

— Вы не видели Гарри? — воскликнула она.

— Видел пару минут назад. Он, вероятно, уже ушёл.

— Наверное, вы правы, — прошипела она с таким ядом в голосе, что Перигрин заморгал. Губы Герти дрожали, в подведённых глазах стояли слезы.

— Поискать его? — предложил Перигрин.

— Ради Бога, не надо. Ни в коем случае. — Герти сделала мучительную попытку перейти к более шаблонной беседе. — Мне совершенно наплевать на то, куда он делся. Спасибо за прекрасный вечер. Я просто сгораю от нетерпения начать работу. Роль бедняжки Энн крайне интересна.

С этими словами она отошла к балюстраде и кинула взгляд на нижнее фойе, заполненное разъезжающимися гостями. Перигрину показалось, что Герти не совсем твёрдо держится на ногах. По лестнице спускалась последняя пара высокопоставленных магнатов, а из актёров остались только Чарльз Рэндом и Гертруда, которая буквально повисла на перилах, вцепившись в них обеими руками. Если она и выглядывала Гарри Грава, то явно безуспешно. Затем Герти неловко выпрямилась, хлопнула в знак прощания по руке мистера Джея длинной чёрной перчаткой и устремилась вниз по лестнице. Она забыла сказать «до свидания» хозяину и хозяйке, но, может, оно и к лучшему. Перигрин колебался, стоит ли ему усадить Герти в такси, однако его сомнения разрешил возглас Чарльза:

— Эй, Герти, дорогуша! Подвезти тебя? Внизу его ждал Джереми, но Эмилия Дюн уже исчезла. Разошлись почти все. На душе у мистера Джея было тяжело. Он улыбнулся и направился к миссис Гринслэд:

— Все прошло замечательно. Не знаю, как и благодарить вас.

Глава 4

Репетиция

— Кто это вприпрыжку идёт по улице?

— Вприпрыжку? Где? А, вижу. Это леди, одетая для верховой езды. Она хромает, мистер Вилл. Она повредила ногу и не может как следует ступать на неё.

— Как грациозно использует она собственную неуклюжесть, мистер Халл. На её лице пятно. И на груди. Вороньи перья на долине снежной.

— Земля. Грязь. Одежда тоже запачкана. Она, наверное, упала.

— Могу поклясться, что не в первый раз.

— Она входит в ворота.

— Вилл! Где же ты? Вилл!

— Стоп, стоп, стоп! — вмешался Перигрин. — Герти! Чарльз, будьте добры, попросите её подняться. Чарльз Рэндом открыл левую дверь:

— Герти, дорогуша, поднимитесь!

Гертруда Брейс ворвалась на сцену, плотно сжав губы, с боевым огнём в глазах. Перигрин спустился по центральному проходу и облокотился на край оркестровой ямы.

— Герти, милая, придётся ещё раз. Пока это все красиво, мило и абсолютно пресно. А Энн должна выделяться. Греметь. Шекспир видит из окна это бледное темноволосое создание, которое, прихрамывая, врывается в его жизнь с роковой соблазнительностью. Он трепещет, очертя голову бросается в этот омут, который… который поглощает его целиком… И тут должен прогреметь твой голос: голос жены, раздражённый, требовательный, властный, чересчур громкий… Так надо, Герти. Неужели непонятно? Ты должна ранить. Должна вызывать на ссору.

Перигрин помолчал. Герти не проронила ни звука.

— Иначе никак нельзя, — устало сказал мистер Джей.

Молчание.

— Ладно. Ещё раз, пожалуйста. Марко, будьте добры, с реплики «Кто это…». Вы идите, Герти.

Она молча удалилась.

Маркус Найт сценическим жестом покорности возвёл глаза, воздел руки и бессильно уронил их.

— Пусть будет так, дорогой мой. Столько раз, сколько вам угодно. Кое-кого слегка заездили, но это не имеет значения.

Заездили, пожалуй, не одного Марко, решил Перигрин. Герти могла привести в отчаяние любого режиссёра, имеющего несчастье быть автором. После короткого турне по Штатам она вернулась поклонницей «метода», который основывался на бесконечных советах со всеми желающими её выслушать и безжалостном копании в своих прошлых эмоциях, дабы приискать подходящий материал для очередной роли.

— Все это ужасно похоже на уценённые товары, — заметил Перигрину Гарри Грав. — То, что Герти выкапывает и примеряет, чересчур отдаёт рококо. Зато каждый день нас будет ждать очередная новинка.

Он оказался прав. Гертруда пыхтела, добиваясь так называемой «правды», а общая ткань пьесы разрушалась. «Если так будет продолжаться, — мрачно думал Перигрин, — она буквально разорвёт себя на клочки, сообщив зрителям единственную эмоцию: лучше бы эта актриса вовсе не показывалась на сцене».

Что касается Маркуса Найта, то Перигрин уже чувствовал первые рокочущие толчки, говорящие о приближении взрыва великого темперамента, однако счёл за лучшее не обращать на них внимания. В принципе, от Марко он ждал гораздо худшего, так что пока актёр вёл себя просто великолепно.

— Кто это…

И снова репетиция застряла на реплике Герти. Они донеслась из-за кулис без всякого значения и смысла.

— О, Господи! — взревел Марко. — Сколько это может продолжаться! Мне-то что делать?! Ответьте — во имя всех живых и мёртвых мучеников! Интересно, на ком я женат: на старой карге или невинной голубке? Мой автор, мой режиссёр, моё искусство, наконец, говорят о необычайной важности этого момента. Мне нужна пища, пища! Меня необходимо завести! Я должен иметь основания показать, кто я! Я должен быть поражён в самое сердце! И чем же! Господи, чем!

Он решительно двинулся к двери и пинком распахнул её. В проёме стала видна Герти Брейс — испуганная, но решительная.

— Писком слюнявой фазанихи! — прорычал Найт прямо ей в лицо. — Вы не актриса, моя милая! Вы даже и не женщина! Неужели вас никто не обманывал, не презирал, не бросал, в конце концов? Неужели вы не имеете ни малейшего понятия о той змее, что гложет униженную женщину?

Из глубины зрительного зала донёсся смех Гарри Грава. Это был именно смех: весёлый, лёгкий, необыкновенно заразительный для тех, кто не являлся его причиной. К несчастью, и Найт, и Гертруда Брейс восприняли этот смех как личное оскорбление, правда, по совершенно разным причинам. Найт круто развернулся, ринулся к краю сцены и проревел в темноту:

— Кто это? Кто?! Я требую ответа! Хохот стал ещё заразительнее, а затем откуда-то из тени раздалось восторженное:

— Ой, не могу, ну и потеха! Король «Дельфина» гневается!

— Гарри, — укоризненно произнёс Перигрин, поворачиваясь спиной к сцене и тщетно пытаясь разглядеть нарушителя порядка. — Вы же профессиональный актёр и отлично понимаете, что ведёте себя просто непростительно. Вы должны извиниться перед вашими товарищами.

— Как, Перри, перед всеми? Или только перед Герти за то, что не признал в ней униженную женщину?

Прежде чем Перигрин успел ответить, Гертруда вихрем ворвалась на сцену, бешено шаря глазами по зрительному залу, обнаружила Грава в одной из дальних лож и завопила именно с той интонацией, которой от неё так долго добивались:

— Он нарочно!

И разразилась потоками слез.

Далее произошло именно то, что бывает только в театре. Найт и мисс Брейс немедленно объединились, забыв про взаимные обиды, и превосходно разыграли эпизод. Гертруда страдала, Маркус исполнял роль античного хора. Вся мизансцена выглядела безупречно.

Бесстыжий Грав весело спустился по центральному проходу:

— Прошу прощения, Маркус и Герти. Я действительно прошу прощения. Я готов принять семнадцать поз, выражающих отчаяние, и дать сожрать себя у задней кулисы червю раскаяния. Я не могу лишь одного: признать, что смеялся без всякой причины. Требуйте чего угодно, только не этого. Только не этого.

— Тихо, — приказал Перигрин как мог более властно. — Вы, Гарри, обязательно отправитесь к задней кулисе, поскольку должны выходить именно оттуда. После окончания репетиции извольте зайти ко мне. А пока я не желаю ни видеть, ни слышать вас вплоть до момента вашей первой реплики. Понятно?

— Понятно. Извините, — ответил Грав и поднялся на сцену через ту самую дверь, которой воспользовался мистер Кондукис, когда вытаскивал Перигрина из люка.

— Марко, Герти, — позвал Перигрин. Они мрачно воззрились на него. — Я рассчитываю на ваше великодушие и надеюсь, хотя не имею права просить вас об этом, что вы забудете о данном прискорбном случае, словно его и не было.

— Нет, мой дорогой! Или он, или я! Никогда ещё мне…

Найт дал полную волю своему темпераменту. Гертруда слушала с угрюмым одобрением и приводила себя в порядок. Остальные держались тише воды ниже травы. Перигрину в конце концов удалось восстановить мир, и репетиция продолжилась с реплики: «Кто это вприпрыжку идёт по улице…»

Скандал имел неожиданные, но очень приятные последствия. В Гертруде произошёл эмоциональный перелом, и она вела свою роль со всем ядом обиженной жены.

— Но, дорогой Перри, — протянула несколько минут спустя Дестини Мейд, пожирая его своими огромными чёрными очами. — Вприпрыжку? Я? При своём первом появлении?! Мне что же, действительно надо прыгать? И это выход?! Вприпрыжку?!

— Обязательно, Дестини. У него это есть.

— У кого?

— У Шекспира, дорогая. Он писал о запыхавшейся, задыхающейся, пританцовывающей женщине с бледным лицом, чёрными, как уголь, глазами и голубыми венами, которая двигалась вприпрыжку.

— Какой странный вкус!

— Дело в том, что для него хромота стала выражением сексуальной привлекательности.

— Не знаю, о какой привлекательности может идти речь, если я появлюсь, прыгая на одной ножке, задыхаясь и пыхтя, как кит!

— Дестини, ты только послушай, что он написал. Послушай!

И Перигрин с выражением прочитал строки о хромой красавице.

— Именно поэтому я и заставил её упасть с лошади и вприпрыжку пройтись по улице.

— Он, наверное, был со странностями?

— Конечно, нет! — возмущённо вмешался Маркус.

— Я только спросила. Из-за перчаток и всего такого.

— Послушайте, дорогая. Нужно вот что: с улыбкой, запыхавшись…

— И хромая! Ужас!

— Да, да, — сказал Маркус. — Мы вас прекрасно понимаем, но послушайте: вы очаровательны, вы краснеете и бледнеете, а ваша грудь вздымается. Милая Дестини, у Шекспира была совершенно нормальная реакция. Вы поразили его, понимаете? Вы поразили меня!

— Хромотой?

— Да! — раздражённо подтвердил Маркус. — И хромотой, и всем прочим. Давайте, дорогая. Выходите ко мне.

— Да, да, Дестини, — подхватил Перигрин. — Послушайте, моя дорогая. Вы в вельветовом костюме с большим вырезом на груди, на голове у вас шляпка сливового цвета, на ногах — мягкие изящные туфельки, и вы очаровательны, просто очаровательны. К вам выбегает молодой доктор Халл, чтобы поддержать вас. Чарльз, где ты? Давай, поддерживай. Вот, вот, именно так. Веди её как можно легче. Так, теперь дверь открывается, и вы предстаёте перед нами. Просто сказочно. Вы — как солнечный луч. И вас видит он, Шекспир. И вы произносите… Ну? Ну же, Дестини, давайте.

— О, мистер Шекспир, я ворвалась в ваше уединение, как скворец, перепрыгивающий через порог.

— Вот, вот. И с этого самого момента вы понимаете, что он — ваш.

— Мой?

— Вы покорили его. Вы довольны. Вы знаете о его славе. Вы хотите с его помощью пустить пыль в глаза В.Х. Вы, Марко, словно по принуждению, выходите вперёд и предлагаете свою помощь. Вы не сводите с неё глаз. А вы, Дестини, приближаетесь, пошатываясь, и с улыбкой приникаете к нему, ища поддержки. Он жутко неподвижен. О да, Марко, да. Именно так. Абсолютно прям и неподвижен. Чудесно. Вот теперь, Дестини, все верно. Вы поняли. Все именно так, как надо. Просто прекрасно.

— Я могу сесть, или мне нужно тут же уходить со сцены, пыхтя ему в грудь?

— Посмотри на него. Положись на него целиком, пусть он ведёт тебя. Смейся. Нет, хохотать не нужно. Просто горловой смешок.

— Посексуальнее?

— Да, да! — Перигрин взлохматил обеими руками свои кудри. — Больше секса.

— И я сажусь?

— Да. С его помощью. В центр. Халл выдвигает стул. Чарльз?

— Быть может, чуть влево от центра? — вмешался Марко. — По-моему, Десси так удобнее, а мизансцена получается более завершённой. Смотри, вот я её сажаю… — Найт проделал это с филигранной тонкостью, заняв центр сцены собственной особой.

— Я предпочла бы иное решение, дорогой Марко. Вы не возражаете, Перри, если мы попробуем сделать по-другому? Мне кажется, сцена получается чуть-чуть фальшивой.

Завязалась борьба за выигрышную позицию. Перигрин решил дело в пользу Найта — так действительно получалось лучше. Затем вступили Гертруда, Эмилия, которая была очень мила в роли Джоан Харт, и, наконец, Гарри Грав, давший блистательный набросок характера мистера В.Х. Перигрину даже стало казаться, что он написал не такую уж плохую пьесу и, если чуть-чуть повезёт, ему удастся, пожалуй, создать актёрский ансамбль.

Где-то в середине репетиции мистер Джей засёк в зрительном зале некоего человека. Все актёры были на сцене, логично предположить, что любопытство проявил либо Уинтер Моррис, либо Джереми, который частенько заглядывал сюда, особенно если со сцены доносился голос Дестини.

Весь эпизод прогнали без сучка без задоринки и перешли к более раннему, когда мальчик Гамнет получает на свой одиннадцатый день рождения перчатки, сделанные дедом, и надевает их. В нем участвовали только Эмилия, Маркус и невозможный Тревор. Впрочем, Перигрину при активной помощи Маркуса удалось приглушить резкие всплески откровенного самолюбования юного гения, так что сцена в целом прошла неплохо. Воодушевившись успехом, они сделали перерыв на ленч. Перигрин отвёл Гарри Грава в сторонку и устроил ему выволочку, правда, не слишком суровую. Грав покорно все выслушал и удалился. Перигрин отметил, что Дестини его ждала. Любопытно, куда, в таком случае, девался Маркус Найт со своим правом собственности на ведущую актрису? Загадка объяснилась, когда до мистера Джея донеслась фраза Дестини:

— Дорогой мой, король «Дельфина» пирует с кем-то у Гаррика. Куда мы пойдём?

Новый занавес приспустили, огни рампы выключили. Осветитель и рабочие ушли. Где-то хлопнула служебная дверь.

Перигрин повернулся, чтобы выйти через главный вход…

…и очутился лицом к лицу с мистером Кондукисом.

* * *

Перигрину почудилось, что время повернулось вспять и что зловонные брызги окропляют проход разрушенного театра. Мистер Кондукис был одет в такой же, как тогда, невыносимо элегантный костюм и распространял вокруг себя ту же атмосферу благопристойности. Он, как и прежде, отпрянул назад, словно Перигрин обвинил его в чем-то.

— Я наблюдал за вашей работой, — тихо проговорил мистер Кондукис вместо приветствия. — Мне бы хотелось обсудить с вами один вопрос, если вы располагаете временем. Лучше, наверное, в вашем кабинете?

— Конечно, сэр, — сказал Перигрин. — Я не заметил, как вы вошли. Извините.

Мистер Кондукис никак не прореагировал на его фразу. Он бесстрастно оглядывал зрительный зал, вернувший своё былое великолепие: темно-красный занавес, канделябры, сверкающие позолотой резьбы, ряды бархатных кресел.

— Вы довольны?

— Совершенно. Мы откроемся точно в срок, сэр. Перигрин припомнил, что в их прошлую встречу мистер Кондукис решительно пресекал малейшие попытки следовать за ним, поэтому без церемоний поднялся к своему кабинету, открыл дверь и обнаружил Уинтера Морриса, занятого диктовкой писем. Мистер Джей скорчил сложную, однако достаточно красноречивую рожу, которая заставила Морриса поспешно вскочить на ноги.

Мистер Кондукис вошёл в офис, не глядя ни на кого и ни на что.

— Это наш менеджер, сэр, мистер Уинтер Моррис. Мистер Кондукис.

— А, да. Здравствуйте, — произнёс мистер Кондукис и, не выражая никаких признаков неудовольствия, просто отвернулся.

«Знаешь, старик, — высказался позже Перигрину мистер Моррис, — он вполне мог бы дать мне шанс довериться собственному чутью, а не поворачиваться спиной к самому факту моего присутствия».

Через пару секунд мистер Моррис и секретарша исчезли под предлогом ленча.

— Не желаете ли присесть, сэр?

— Спасибо, нет. Вопрос не займёт много времени. Мне сообщили, что документы и перчатка оказались подлинными.

— Да.

— Замысел вашей пьесы возник на основе этих вещей?

— Да.

— Я обсуждал вопрос рекламы с Гринслэдом и двумя своими знакомыми — лицами довольно сведущими в театральном бизнесе. — Тут мистер Кондукис назвал фамилии двух колоссов мира театра. — Мне кажется, что перчатка, история её обнаружения и так далее, поданные в правильном свете, могут послужить главной темой рекламы.

— Безусловно! — пылко согласился Перигрин.

— Вы тоже так считаете? По-моему, следовало бы рассмотреть возможность синхронных сообщений о новой реликвии и открытии театра, а также возможность демонстрации перчатки и документов в фойе — разумеется, при должном обеспечении их сохранности.

Перигрин, стараясь сохранить вид беспристрастного судьи, высказался в том плане, что, с точки зрения предпремьерной рекламы, такой шаг был бы уникальным. Мистер Кондукис метнул на него свой странный взгляд и быстро отвёл глаза. Перигрин поинтересовался, устраивает ли его то, как обеспечена сохранность сокровища на данный момент. Мистер Кондукис, глядя в стену, прочёл короткую лекцию о стационарных сейфах некой компании, в которой, насколько понял Джей, мистеру Кондукису принадлежит контрольный пакет акций.

— Вашими связями с прессой, полагаю, занимается мистер Конвей Бум, — по-прежнему без всяких оттенков в голосе произнёс мистер Кондукис.

— Да. Его зовут именно так.

Перигрину на миг показалось, что он уловил проблеск сардонической усмешки, но мистер Кондукис просто сказал:

— Я понимаю также, что он достаточно опытен в театральной рекламе, однако предложил мистеру Гринслэду, который весьма озабочен несколько необычной ситуацией, связать мистера Бума с «Мэйтленд Адвертайзинг», которая является одной из моих дочерних компаний. Мистер Бум не возражает.

«Я думаю!» — фыркнул про себя Перигрин.

— Относительно надёжности охраны я советовался с моим знакомым из Скотленд-Ярда, суперинтендантом Алленом.

— О! Да!

— Был затронут также вопрос страховки, поскольку коммерческую стоимость объекта определить невозможно. Меня предупредили, что, как только о существовании данных предметов станет известно, начнётся беспрецедентный ажиотаж. Особенно следует ожидать реакции из США.

Они немного помолчали.

— Мистер Кондукис, — начал Перигрин. — Извините, что я вмешиваюсь не в своё дело, но я просто не могу не задать этот вопрос. Вы… вы собираетесь… одним словом, волнует ли вас сколько-нибудь, останутся документы и перчатка в стране их владельца или нет?

— В моей стране? — уточнил мистер Кондукис, словно сомневался, есть ли у него родина.

— Простите, нет. Я имел в виду первого владельца. И тут Перигрина понесло. Умоляя сохранить эти реликвии, он чувствовал, что не производит ровно никакого впечатления. В сложившейся ситуации явно ощущался налёт чего-то непонятного, вызывающего напряжение.

Мистер Кондукис дождался с непроницаемым лицом конца монолога, затем сказал:

— Это чисто сентиментальный подход к вопросу, который на данный момент является финансовым. Я не могу разбирать его ни с каких иных точек зрения: ни с исторической, ни с романтической, национальной или сентиментальной. Я ничего не понимаю в подобных вещах.

Последнее замечание Перигрин ожидал услышать, но того, что последовало за ним, и представить себе не мог. Потому что мистер Кондукис добавил с едва заметной переменой в голосе:

— Я не люблю светлых перчаток. Просто терпеть не могу.

Перигрину показалось, что лицо этого странного человека исказила гримаса, похожая на страдание. Может, он и впрямь сумасшедший. По крайней мере, с идеей фикс. Мистер Кондукис слегка шевельнулся, показывая, что разговор окончен. Перигрин распахнул перед ним дверь, однако передумал и закрыл снова.

— Ещё один вопрос, сэр. Могу ли я сообщить труппе о перчатке и документах? Видите ли, перчатки, которыми мы станем пользоваться на сцене, будут сделаны декоратором Джереми Джонсом. Он специалист в подобных вещах. Если мы собираемся демонстрировать оригинал в фойе, ему придётся выполнить как можно более точную копию, а для этого сходить в музей и как следует рассмотреть перчатку. Она произведёт на него чрезвычайно сильное впечатление, и я не могу гарантировать, что он сможет сохранить увиденное в полной тайне. Кроме того, сэр, он уже знает о её существовании, поскольку я рассказал об этом в тот день, когда вы мне её показали. Если помните, вы тогда не настаивали на сохранении тайны. О заключении экспертов я не говорил никому, кроме Морриса и Джонса.

— На данном этапе определённая утечка информации, вероятно, может только приветствоваться и, при правильном отношении, не причинит вреда, — ответил Кондукис. — Можете ввести вашу труппу в курс дела, но при условии конфиденциальности информации и с оговоркой, что я остаюсь в стороне. Конечно, невозможно сохранить в тайне, кому именно принадлежат эти предметы. Фактически моё имя уже известно ряду людей. Это неизбежно. Но я ни при каких обстоятельствах не буду делать заявлений, давать интервью и тому подобное. Я позабочусь о том, чтобы оградить себя от нежелательного любопытства, и надеюсь, вы также сделаете в этом отношении все, что в ваших силах. Мистер Бум получил соответствующие инструкции. До свидания. Будьте любезны…

Мистер Кондукис сделал жест, предлагающий Перигрину выйти из кабинета первым. Перигрин подчинился.

Он прошёл в круглое фойе и налетел прямо на Гарри Грава.

— Салют, дорогой мой, — сказал Грав, одаривая Перигрина блистательной улыбкой. — Я примчался назад, чтобы позвонить. Мы с Дестини…

Тут он на миг замолчал, проскочил за спину Перигрина к мистеру Кондукису и договорил:

— Вот видите! Я просто гениален в искусстве ставить себя в неловкое положение. Это мой единственный талант.

— Здравствуй, Грав, — проговорил мистер Кондукис. Он стоял на пороге кабинета, глядя прямо перед собой.

— И ты здравствуй, милый добрый крёстный, патрон, свет маяка и тому подобное, — ответил Грав. — Ты пришёл взглянуть на своё последнее детище, свой собственный преображённый «Дельфин»?

— Да.

— Посмотри-ка на Перри! Он онемел от моей фамильярности, не так ли, Перри?

— Не впервые, — ответил Перигрин, чувствуя себя жертвой ситуации, которую ему следовало бы контролировать.

— Вот и хорошо! — пропел Грав, с видимым удовольствием оглядывая обоих своих собеседников. — Мне не придётся вычёркивать две строчки из записной книжки. Это так неприятно. Но ещё неприятнее заставлять ждать молодых леди. Надеюсь, сэр, вы были нами довольны, — обратился он к мистеру Кондукису на сей раз весьма почтительно. — Наверное, очень приятно быть человеком, который имеет власть спасти тонущий театр, вместо того чтобы одним ударом отправить его на дно. Вероятно, удивительное ощущение. И тем более удивительно, что лично вас наша малопочтенная профессия, наше ремесло не интересуют.

— Я в этом практически не разбираюсь.

— Конечно. Уксус не смешивается ни с маслом, ни с нефтью. А кораблестроение? Вы больше уже не ходите на яхте? Впрочем, мне следует удалиться, чтобы не надоесть окончательно. До свидания, сэр. Напомните о моем существовании миссис Г. Увидимся позже, Перри.

Грав бегом спустился по лестнице и пулей вылетел в парадную дверь.

— Я опаздываю, — произнёс мистер Кондукис. — Пойдёмте?..

Они спустились по ступенькам, прошли через нижнее фойе и очутились под портиком. Там ждал «даймлер». У распахнутой дверцы стоял знакомый Перигрину шофёр. Мистер Джей вздрогнул. На миг ему показалось, что сейчас его снова пригласят проехаться на Друри Плэйс.

— До свидания, — ещё раз попрощался мистер Кондукис и укатил, а Перигрин поспешил присоединиться к Джереми Джонсу в их излюбленном дешёвом ресторанчике.

* * *

Перед вечерней репетицией он сообщил Джереми Джонсу и актёрам о перчатке. Информация вызвала возбуждённый интерес. Больше всех взволновалась Дестини Мейд. Ей почему-то пришло в голову, что «исторической» реликвией собираются воспользоваться в качестве реквизита. Маркус Найт был слишком сердит, чтобы проявить к сообщению нечто большее, чем простое внимание. Он видел, как Дестини Мейд появилась с пятиминутным опозданием в весёлом обществе В. Хартли Грава. Гертруда Брейс злилась по тому же поводу.

Гарри Грав воспринял весть о перчатке с весёлым любопытством и возвестил с долей кокетства:

— Кто-нибудь непременно должен рассказать об этом миссис Констанции Гузман.

— Что ещё за Констанция Гузман? — поинтересовался Перигрин.

— Спроси короля! — фыркнул Гарри, который нарочно обращался к Маркусу Найту только так, ибо последний был не в силах скрыть раздражения, вызываемого этим титулом.

Перигрин увидел, что Найт покраснел до корней волос, и решил проигнорировать замечание Гарри.

Единственными, кого действительно тронуло сообщение Перигрина, оказались Эмилия Дюн и Чарльз Рэндом, который бессвязно забормотал:

— Не правда! Ну, конечно же… Вот что, оказывается, вдохновило тебя. Нет! Это невероятно! Это уж чересчур.

У Эмилии ярко вспыхнули щеки и засияли глаза. Мистер Джей пришёл в восторг от такой реакции.

Что же до Уинтера Морриса, которого пригласили на совещание, то он пребывал в экстазе.

— Нет, что мы имеем?! — то и дело восклицал он. — Мы имеем этакое сообщеньице, которое заставит редакторов всех газет рвать на себе волосы из-за того, что размер первой страницы гораздо меньше простыни!

Молодой Тревор Вере на вечерней репетиции не присутствовал.

Перигрин клятвенно заверил Джереми, что устроит ему доступ к заветной перчатке, причём без всяческих ограничений. Затем велел Моррису связаться с мистером Гринслэдом по поводу обеспечения должной системы безопасности в театре и предупредил актёров, что тайна должна быть сохранена некоторое время, намекнув, что небольшая утечка информации особенного неудовольствия не вызовет. Однако лишь до тех пор, пока мистер Кондукис будет оставлен в стороне.

Этим вечером труппа работала прекрасно, подхлёстнутая услышанной новостью. Перигрин взялся за сложный второй акт и пришёл в восторг от трактовки роли Маркусом Найтом.

Маркус был действительно актёром первой величины. Невозможно понять, где кончается техника и работа мысли и начинается вдохновение. На первых репетициях он обыкновенно творил невесть что: кричал, ставил неожиданные акценты, бросал непонятные слова, делал странные, почти оккультные жесты и приводил в полную растерянность своих партнёров, внезапно прерывая диалог и застывая в молитвенной позе. Сквозь эту напряжённую внутреннюю работу прорывались временами отдельные лучи, которые обещали собраться в пучок света. «И тогда-то, — думал Перигрин, — по крайней мере, один из персонажей не доставит огорчений ни автору, ни зрителям».

Во втором акте перчатки умершего Гамнета достались «смуглой леди», поэт провёл весёлый вечер у другой леди — дурной репутации, которая тоже была в перчатках (разумеется, леди, а не её репутация), и перешёл наконец «от расхода страсти в пустыню стыда», буквально прокрикивая ей в лицо сонет: точнее, ей и В.Х. Маркус Найт проделал это превосходно.

Гарри Грав в качестве мистера В.Х. бездельничал в проёме декорации, изображающей окно, и, обмениваясь взглядами с Розалин, тайно играл с рукой в перчатке. Занавес пошёл вниз под внезапный взрыв его смеха. В голове Перигрина промелькнула мысль, что здесь, как в кривом зеркале, повторяются мизансцены спектакля. Вопреки общему мнению, мистер Джей считал, что это только мешает игре, смущает актёров. Маркусу Найту, во всяком случае, раздражение никак не поможет перевоплотиться в Шекспира, которого Розалин обманывает с В.Х.

Впрочем, пока оно вроде бы ничем не мешало. Сцена шла превосходно. Дестини-, руководствуясь самым элементарным пониманием событий, выдала такую порцию эротики, которая совлекла бы перчатки с рук умершего ребёнка с той же лёгкостью, с какой она сдёрнула их с рук его сверхчувствительного отца.

— Вот истинная роковая женщина, — заметил Джереми Джонс. — И никого не волнует, дура она или гений. Нет, в подобной красоте есть что-то торжественно-тёмное.

— А ты представь её себе лет этак через двадцать, — заметил Перигрин.

— Меня это не волнует.

— По-твоему, тебе не на что надеяться?

— Конечно. Все её время распределено между великой звездой и безотказным Гравом. На меня уже не остаётся ни секунды.

— Ну и хорошо, — заключил Перигрин. Именно сегодня ему удалось наконец уговорить Эмилию Дюн отужинать вместе. Раньше он получал лишь довольно обескураживающие отказы. Джереми, который наблюдал за монтажом и раскраской декораций, должен был заглянуть в «Дельфин» и прогуляться вместе с ними по Блэкфрирскому мосту. Перигрину показалось, что именно это обстоятельство заставило Эмилию принять предложение. Кроме того, он потом услышал её ответ на вопрос Чарльза Рэндома: «Я иду с Джереми». Надо сказать, Перигрин был страшно раздосадован.

Джереми появился ровно за пять минут до конца репетиции и уселся в передних рядах. Когда они кончили, Дестини поманила его и он поднялся на сцену через боковую дверь. Перигрин видел, как Дестини говорит ему что-то, нежно заглядывая в глаза и положив руки на плечи; Джереми вспыхнул до самых корней своих рыжих волос и искоса глянул в сторону Перигрина. Затем Дестини схватила его под руку и заставила прогуляться по сцене, не переставая оживлённо болтать. Через секунду-другую они расстались и Джереми вернулся к Перигрину.

— Слушай, — сказал он, — будь другом. Сделай мне одно одолжение.

— То есть?

— Дестини неожиданно пригласили на вечер, и она просит меня пойти с ней. Не обижайся, если я пойду, ладно, а? К ужину все готово. Вы с Эмили прекрасно обойдётесь без меня, даже, пожалуй, лучше, чем со мной.

— Она сочтёт тебя жутким грубияном, — сердито ответил Перигрин, — и, кстати, не очень ошибётся.

— Да нет же, напротив. Она будет просто в восторге. Она ведь собирается в гости к тебе.

— Я не уверен.

— Честно говоря, ты должен быть мне чертовски благодарен.

— Эмилия решит, что все было подстроено заранее.

— Ну и что? Она все равно будет довольна. Слушай, Перри, мне некогда. Дестини ждёт. Хочешь, я поговорю с Эмилией?

— Так будет гораздо лучше, что бы ты там ни наплёл для соблюдения приличий.

— Все будет в порядке. Обещаю.

— Ну-ну. — Перигрин задумчиво рассматривал своего друга, чьё покрытое веснушками лицо стало красным, как свёкла. — Ладно. Извинись перед Эмилией и отправляйся на свою вечеринку. По-моему, ты напрашиваешься на неприятности, но это уж твоё дело.

— Неприятности или нет, но что-нибудь меня, безусловно, ждёт. Спасибо, друг.

Перигрин направился к выходу из зрительного зала, но остановился посмотреть, как Джереми разговаривает с Эмилией на сцене. Эмилия стояла спиной, поэтому Перигрин не мог догадаться о её реакции, однако Джереми так и лучился улыбкой. Перигрин начал прикидывать, что именно он мог ей сказать, и при этом подумал, что сам он ни при каких обстоятельствах не мог бы обмануть эту девушку.

Дестини тоже была на сцене, откуда собиралась удалиться в обществе Маркуса, Гарри Грава и бедолаги Джереми. Маркус стоял с видом собственника, Дестини относилась к нему, как покорная младшая жена к своему повелителю, при этом умудряясь поглядывать на Гарри слегка расширенными глазами, но с полным соблюдением внешних приличий. Это действовало безотказно. Между делом красотка успевала одаривать улыбками и Джереми. Оживлённо обсудив план на вечер, они удалились.

Эмилия так и осталась на сцене.

Перигрин вошёл в левую дверь. Ему так и не удалось избавиться от воспоминаний о своём первом посещении театра. Они всплывали всякий раз, когда он поднимался на сцену этим путём. Звук собственных шагов по металлической лестнице отдавался в его ушах эхом шагов невидимого Кондукиса, спешащего ему на помощь. Поэтому Перигрин оторопел, когда, закрыв за собой дверь, он действительно услышал шаги за поворотом этой узкой, тёмной, спиральной лестницы.

— Эй? — позвал он. — Кто здесь?

Шаги стихли.

Он поднялся на сцену по маленькой лесенке и завернул за угол.

Дверь, ведущая на сцену, была слегка приоткрыта, пропуская лучик света. Кто-то неуверенно топтался возле неё, не зная, можно ли спускаться. Перигрину показалось, что этот «кто-то» довольно долго стоял в темноте за дверью.

— Я как раз начала спускаться, — произнёс голос Гертруды Брейс.

Она решительно толкнула дверь и вышла на сцену, чтобы позволить Перигрину пройти. Когда он поравнялся с ней, Герти дотронулась до его локтя и спросила:

— Вы разве не отправились на зловещий ужин с Дестини?

— Лично я — нет.

— Не пригласили? Как и меня?

— Вот именно, — беззаботно признался Перигрин, всей душой желая, чтобы Герти перестала смотреть на него таким взглядом.

— Хотите знать, какого я мнения о мистере Хартли Граве? — тихо спросила она, приблизившись к Перигрину. Работая в театре, мистер Джей наслушался всякого, но эти восемь слов заставили его заморгать.

— Герти, дорогая!..

— Да, да. Герти. Дорогая. И дорогая Герти знает, что говорит, не беспокойтесь.

Она отвернулась от Перигрина и пошла прочь.

* * *

— Эмилия, — начал Перигрин, когда они медленно поднимались по Причальной набережной, — надеюсь, вы не думаете, что тут все подстроено заранее… Что я специально избавился от Джера, чтобы было поудобнее ухаживать за вами. Нет, не подумайте, что я… то есть, что я отказываюсь… Но у меня просто духу не хватило бы устроить столь очевидный трюк.

— Полагаю, что так, — спокойно ответила Эмилия.

— Правда, не хватило бы. Вы, наверное, заметили, что творится с Джереми?

— Трудно не заметить.

И тут они оба, неизвестно по какой причине, вдруг весело рассмеялись. Мистер Джей взял Эмилию под руку.

— Подумать только! Отсюда рукой подать до «Лебедя», «Розы» и «Глобуса». Шекспир тысячи раз должен был проходить этой дорогой после окончания репетиций — точь-в-точь как идём сейчас мы. И знаете, Эмили, мне бы ужасно хотелось прокатиться по реке до Блэкфрира.

— Приятно находиться в обществе, где о Шекспире говорят без смущения и идолопоклонства.

— Но ведь он действительно уникален, так почему бы ему и не поклоняться? Вам не кажется, Эмили, что талант вечно в плену у своего среднего уровня, тогда как гений постоянно — или почти постоянно — совершает сокрушительные промахи?

— Типа указующей вперёд Агнес и фрагментов «Цимбелина»?

— Да. По-моему, гениям почти всегда немного недостаёт вкуса.

— Во всяком случае, они обходятся без интеллектуального снобизма.

— Безусловно!

— Вы довольны тем, как идут репетиции?

— В общем и целом.

— Мне всегда казалось, что, должно быть, ужасно приносить написанную тобой вещь в театральный котёл. Особенно если вы и повар при этом котле.

— Да. Приходится наблюдать, как твоё детище профильтровывается сквозь личности актёров и превращается в нечто совершенно иное. И с этим приходится соглашаться, потому что большинство перемен — к лучшему. Иногда мне кажется, что я раздваиваюсь, что как режиссёр отделяюсь от автора и при этом перестаю понимать, о чем, собственно, пьеса.

— Я могу себе это представить.

Они шли рука об руку, два муравья среди спешащих из города толп. Блэкфрир уже опустел, улочка, на которой жили Джереми и Перигрин, была безлюдной. Они поднялись на верхний этаж и сели у окна. Потягивая сухое мартини, они пытались разглядеть на противоположном берегу реки «Дельфин».

— Почему мы не говорим о перчатке и записке? Ведь это потрясающе! — проронила Эмилия. — Вы, наверное, чувствуете себя, как паровой котёл, внутри которого все кипит.

— Взрываться — хобби Джереми. А вообще это дело специалистов-экспертов.

— Как странно, — сказала Эмилия. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги и упираясь подбородком в скрещённые на валике руки. Её открытое лицо казалось очень юным. Перигрин понимал, что сейчас самое время постараться выяснить, о чем она думает, что ей нравится, а что — нет, любила ли она или любит, и если да, то кого.

— Как странно, — повторила Эмилия. — Подумать только, Джон Шекспир сделал их для своего внука на Хенли-стрит. Интересно, он делал их сам или с помощью подмастерья?

— Сам. В записке сказано: «сделаны моим отцом».

— А почерк? Такой же неразборчивый, как и подпись?

— Да, но не совсем. Люди пишут не так, как подписываются. Графологи сошлись на «определённых признаках».

— Но что с этими реликвиями будет дальше? Их продадут тому, кто больше заплатит? А он не думает оставить их здесь? О, как это было бы хорошо, как справедливо!

— Я пытался сказать ему об этом, но он оборвал меня, как будто захлопнул капкан.

— Джереми, наверное, просто взвоет, если они будут проданы за пределы страны.

— Джереми?

— Да. Он ведь просто помешан на идее сохранения национального достояния. Ничуть не удивлюсь, если окажется, что именно Джереми украл «Веллингтона» Гойи, чтобы не дать увезти его из Англии.

Перигрину показалось, что здесь пахнет романом, и он сразу увял. Эмилия же продолжала говорить о Джереми Джонсе, его магазине, собранных там сокровищах и о том, насколько его взволновал новый оборот событий.

— Вам не кажется, что он способен пробраться в логово мистера Кондукиса и заявить, что перчатка со всем прочим должна остаться в стране?

— Надеюсь, вы преувеличиваете.

— Не думаю. Он — фанатик.

— Вы хорошо его знаете, не так ли?

— Да. Я иногда помогаю в магазине. Конечно, Джереми в основном полагается на своего партнёра, потому что занят в театре, но в промежутках между контрактами делает очень много. Он меня обучил почти всему: как восстанавливать ткани, чистить потускневшее золотое шитьё… Недавно он приобрёл несколько чудесных гравюр и книг.

— Знаю, — бросил Перигрин. — Я был там.

Эмилия медленно повернула голову и задумчиво посмотрела на него.

— Он просто загорелся идеей скопировать перчатки для спектакля. У него есть пара маленьких перчаток периода Иакова. Он собирается снять с них бисер и сделать такую же вышивку, как на перчатке Гамнета.

— Знаю. Джер говорил.

— Он разрешил мне помочь ему.

— Вам повезло.

— Да. Он мне очень нравится. Надеюсь, его безумное увлечение Дестини постепенно выгорит, хотя… сомнительно.

— Почему?

— Он милый, но до сих пор не переживал ничего подобного. По крайней мере, мне так кажется.

Перигрин с облегчением перевёл дух и затараторил о перчатке, пьесе и о том, что у них на ужин. Касательно последнего он повёл себя несколько экстравагантно, заказав все, что считал наилучшим: копчёную сёмгу, фаршированную икрой, холодных куропаток и два сорта салатов. По счастью, их вкусы совпали. К копчёной сёмге был подан «Бенкастлерский доктор». Вино оказалось таким хорошим, что его решили оставить и к куропаткам. Из-за дезертирства Джера пришлось поднапрячься, чтобы съесть все.

Затем они вернулись к окну и смотрели, как темнеют воды Темзы и загораются огоньки на другом берегу. Перигрину очень хотелось поухаживать за Эмилией. Он не сводил с неё глаз и постепенно говорил все меньше и меньше. Наконец он решился положить свою руку на её кисть. Эмилия ответила лёгким пожатием и отняла руку со словами:

— Было очень приятно, но мне пора. Очень уж далеко добираться.

— Я отвезу вас. Джереми оставил машину, а наш гараж — сразу за углом.

— Чудесно! Но мне все равно не хотелось бы оставаться здесь чересчур долго.

— Я бы хотел, чтобы вы остались здесь навсегда и ещё на один день.

— Это звучит как песня на два голоса.

— Эмилия, у вас есть молодой человек?

— Нет.

— А список поклонников?

— Нет, Перигрин.

— И вы всегда так неприступны, уравновешенны?

— Всегда.

— Ну что же, — вздохнул Перигрин. — Это, конечно, оригинально.

— Это не уловка, чтобы сводить с ума и воспламенять.

— Именно этого я и боялся. Ну, ладно. Хотите, я зажгу свет и покажу вам свои фотографии?

— Хочу.

Они пересмотрели все сокровища с полок Перигрина и Джереми, снова вернулись к неизбежной теме о театре, и, наконец, Эмилия встала, чтобы уходить.

Перигрин галантно подал ей пальто и бросился одеваться сам.

Когда он вернулся, Эмилия стояла, засунув руки в карманы, и смотрела в окно.

— Нет, просто невозможно, чтобы с такими локонами, голосом, лицом, фигурой и умом вы даже не задумывались о том, как вы соблазнительны, — воскликнул Перигрин.

— Приношу глубочайшие извинения.

— Наверное, вы не дадите мне разрешения на один не очень страстный поцелуй?

— Один — пожалуйста. Только почему не очень?

— Эмилия! — пробормотал Перигрин, и у него перехватило дыхание.

Когда они добрались до её квартиры в Хэмпстеде, она ещё раз поблагодарила за вечер и Перигрин опять поцеловал её — на этот раз не так страстно.

— Для собственного успокоения, — пояснил он. — Доброй ночи, Эмилия.

— Доброй ночи, Перигрин.

— Знаете что?

— Что?

— Мы открываемся ровно через две недели.

* * *

«ПОДАРОК СУДЬБЫ ДЛЯ ПОКЛОННИКОВ ШЕКСПИРА!»

«СНОГСШИБАТЕЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ!»

«„БЕСЦЕННО“— ГОВОРЯТ СПЕЦИАЛИСТЫ-ЭКСПЕРТЫ»

«ТАИНСТВЕННАЯ ПЕРЧАТКА. КТО ЕЁ ОБНАРУЖИЛ?»

«НАХОДКА В ОТКРЫВАЮЩЕМСЯ „ДЕЛЬФИНЕ“»

«НАЙДЕНА СПУСТЯ ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТИЯ!»

«УЧЁНЫЕ МУЖИ УТВЕРЖДАЮТ: „НЕ ПОДДЕЛКА“»

«ПЕРЧАТКА УМЕРШЕГО СЫНА ШЕКСПИРА»

«СОБСТВЕННОРУЧНАЯ ПОДЛИННАЯ ЗАПИСКА ПОЭТА ВДОХНОВИЛА ДРАМАТУРГА ДЖЕЯ»

«ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ: Исследования, проведённые самыми уважаемыми учёными и авторитетнейшими экспертами…»

«ПЕРЧАТКА — ЗАПИСКА — СЕНСАЦИЯ: „Я никогда не испытывал большего волнения“, — говорит драматург Перигрин Джей.»

«КТО ВЛАДЕЛЕЦ ПЕРЧАТКИ ИЗ „ДЕЛЬФИНА“?»

«СКАЗОЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ИЗ США»

«НЕВЕРОЯТНЫЕ НАХОДКИ!»

«ТАЙНА ПЕРЧАТКИ ИЗ „ДЕЛЬФИНА“»

«…Представитель Кондукиса утверждает: никаких решений о продаже пока не принято. Реликвия может отправиться в Штаты.»

«ХРОНИКА СОБЫТИЙ:

Отреставрированный театр „Дельфин“ открывается во вторник новой пьесой „Перчатка“, написанной и поставленной Перигрином Джеем под влиянием потрясающего открытия, которое…»

«ОТКРЫВАЕТСЯ ЗАВТРА!

Театр „Дельфин“, Причальная набережная. Под покровительством Королевы. „Перчатка“ Перигрина Джея. В фойе демонстрируется перчатка из „Дельфина“ с документами. Все билеты проданы на четыре недели вперёд. Желающие могут записаться.»

* * *

— Вы были так любезны, открыв доступ к перчатке и уделив мне столько времени, — говорил Джереми Джонс молодому сотруднику музея, — что вам, наверное, небезынтересно взглянуть на готовые копии.

— Спасибо, это действительно очень интересно.

— Разумеется, это всего лишь театральный реквизит, — пояснил Джереми, открывая картонку. — Но они потребовали больше хлопот, чем обычно, потому что передние ряды партера непременно будут сравнивать их с подлинником.

— Скорее потому, что это ваше хобби, не так ли, Джереми? — с улыбкой вмешалась Эмилия.

Мистер Джонс развернул старый шёлк и показал аккуратно сложенные перчатки. Молодой ассистент склонился над ними.

— Думаю, передние ряды партера будут полностью удовлетворены. Копии просто великолепны. Откуда вы достали такой материал?

— Из запасов. Шёлковая ниточка там, жемчужина тут. В основном, конечно, фальшивые. Но блёстки действительно викторианские.

— На расстоянии не отличить от оригинала. Надеюсь, мистер Джонс, вы не испытаете искушения заняться подделкой антикварных редкостей: вы слишком искусны.

— Это единственный род занятий, который вызывает у меня отвращение.

— Рад это слышать. Насколько я понял, завтра сюда пришлют за перчаткой машину. Мне поручено доставить её в театр и проследить за её размещением. Вы не откажетесь составить компанию? Мне не хотелось бы делать это в одиночестве. Слишком уж большой шум подняли вокруг.

— С удовольствием, — согласился Джереми.

— В театре, кажется, будет наблюдатель, который проверит меры безопасности. Кто-то из полиции?

— По-моему, да, — сказал Джереми. — Я рад, что процедура будет обставлена так тщательно.

* * *

Предпремьерная лихорадка схватила Перигрина, но не за горло, как того требует чистота жанра, а самым прозаическим образом: с ним приключилось нечто вроде медвежьей болезни.

В половине седьмого утра во вторник мистер Джей посмотрел на себя в зеркало и с отвращением увидел вытянутое, серо-зеленое, покрытое мелкими морщинками лицо с тёмными кругами под глазами. Неприглядную картину дополняли щетина, впалые щеки и белые губы. Шарма явно не хватало.

Пять часов тому назад закончилась генеральная репетиция. Через четырнадцать часов поднимется занавес, после чего в следующие двадцать четыре часа на автора и постановщика обрушится сокрушительный поток критики.

«Боже, Боже мой! Зачем только я написал эту кошмарную вещь!»

Пережить этот день казалось решительно невозможно. Делать что-либо — мучительно, не делать — ещё хуже. Нужно позаботиться о цветах, послать телеграммы, ответить на телефонные звонки. А затем слоняться по любимому театру без цели, без связных мыслей, отделываясь от всяких встреч, и время от времени подкрепляться виски.

Перигрин попытался было лечь обратно в постель, но почти тут же вскочил, побрился, принял душ, оделся, испытал невероятный приступ сонливости, лёг и тут же понял, что обязательно должен пройтись.

Он снова встал, прижал ухо к двери Джереми, услышал его храп и тихонько спустился по лестнице, чтобы затеряться в звуках и запахах раннего утра, возле реки, в переулках, улочках и улицах. Рассвет был свеж и ясен, день обещал стать тёплым. Перигрин добрался до любимого местечка, с которого открывался вид через Темзу. Теперь уже не приходилось напрягать зрение, чтобы отыскать отремонтированный, свежевыкрашенный театр, а позолоченный флагшток «Дельфина» сиял так, словно его специально подсветлили. Вот по нему что-то скользнуло, и на ветру затрепетал их новый флаг: чёрный дельфин на золотом фоне. Джоббинс был точен, поскольку именно в этот момент Биг Бен и все колокола города звонко отсчитали восемь ударов. Момент был волнительный, и Перигрина охватило редкое, странное, но вместе с тем радостное и трепетное предчувствие удачи, хоть он и побоялся себе в этом признаться.

Перигрин был пронзительно счастлив. Он пылал любовью ко всему человечеству, а более всего — к Эмилии Дюн, и, окрылённый этим ощущением, бросился обратно на свой этаж, насвистывая мелодию из «Риголетто».

— Как, хвост морковкой?! — встретил его Джереми. — Ты ещё можешь радоваться?!

— Могу и радуюсь!

— Да будет твоя радость долгой.

— Аминь.

Завтракать мистер Джей был решительно не в состоянии. Даже кофе казался противным. Ровно в девять Перигрин собирался быть в театре, поэтому вышел заранее, а Джереми отправился в музей, чтобы взять там вместе с Эмилией и ассистентом бесценную перчатку. Он тоже искрился и трясся от премьерной лихорадки.

Театр уже заполнили уборщицы и аранжировщики с цветами в руках. Поднимаясь по лестнице, Перигрин услышал, как в его кабинете звонит телефон. Бар был забит ящиками и коробками, а на верхней площадке Джей натолкнулся на два уже раскрытых контейнера с лоснящимися бронзовыми дельфинами на узорчатых железных пьедесталах, — дар мистера Кондукиса — которых Гринслэду было поручено заказать у «лучшего мастера». Последний вполне справился со своей задачей: дельфины, правда, выпадали из общего стиля, однако были достаточно декоративны и похожи сами на себя, чтобы не приводить в смущение окружающих. Перигрин и забыл, что сам распорядился поставить их по обеим сторонам лестницы.

Он пересёк фойе и вошёл в свой кабинет.

Уинтер Моррис уже сидел за столом. Он был не один. В комнате находился очень высокий, элегантно одетый тип с властным взглядом, который вежливо поднялся при появлении Перигрина.

«О, Господи, — подумал Перигрин, — ещё какая-то шишка от Кондукиса!»

— Привет, старина, — поздоровался Моррис. — Ты очень кстати. Мистер Перигрин Джей, суперинтендант Аллен.

Глава 5

Кульминация

Аллен был знаком с миром театра. Ему доводилось принимать участие в четырех полицейских расследованиях, где главные роли играли актёры (причём слово «играли» следует понимать как оперативный термин). В итоге Аллена стали считать в Скотленд-Ярде специалистом по данной разновидности человеческого рода.

Впрочем, в «Дельфине» он оказался вовсе не по этой причине. Дело в том, что лет пять назад дом мистера Вэссила Кондукиса на Друри Плэйс подвергся ограблению. На место происшествия был послан инспектор Аллен, который умудрился за двадцать четыре часа не только поймать вора, но и вернуть похищенное. Мистер Кондукис тогда отсутствовал, однако, вернувшись, попросил Аллена прийти, вероятно, имея намерение выразить свою признательность в осязаемой форме. Возможно, манеры Аллена заставили мистера Кондукиса изменить первоначальное решение и ограничиться парой тусклых фраз, произнесённых тихим, глухим голосом. Аллен откланялся и с удовольствием забыл про этот случай.

Тем не менее та короткая встреча, очевидно, сказалась на характере записки за подписью самого Кондукиса, которая легла на стол шефа Аллена и содержала просьбу о содействии в обеспечении охраны шекспировской перчатки и документов.

— Он хочет вас, Рори. Разумеется, звание и социальное положение тут ни при чем, — сказал шеф. — Просьба сформулирована очень холодно. Впрочем, не будь её, я все равно послал бы вас, учитывая ваше театральное прошлое и благоговение перед Шекспиром. Эти экспонаты, будь они неладны, похоже, вполне могут навлечь на наши головы Ограбление Века. Посоветуй ему оплатить услуги какой-нибудь фирмы понадёжнее, а нас оставить в покое.

— С удовольствием.

— Не ври. Суперинтендант Аллен наверняка уже сгорает от нетерпения хоть разок взглянуть на эти вещи.

— Зато суперинтендант Аллен вовсе не желает взглянуть ещё раз на Кондукиса.

— Вот как? Разве от него пахнет ещё чем-нибудь, кроме денег?

— Нет, насколько мне известно.

— Что же, в таком случае узнай, когда треклятые объекты собираются перевозить, и позаботься о безопасности. Только никаких сюрпризов! Хватит того, что на нас уже висит Гойя.

В результате этого разговора Аллен оказался в «Дельфине» в девять часов утра в день премьеры.

Перчатку и документы предполагалось разместить в нише, сделанной в стене зрительного зала над лестничной площадкой, которая располагалась тремя ступенями ниже уровня круглого фойе. В нише установили стальной сейф с прозрачной передней стенкой из специального стекла. Дверь сейфа находилась сзади. Она была замаскирована панелью в тон остальной стене. Перед стеклом соорудили скользящие стальные дверцы, которые приводились в движение с помощью рубильника. Когда они открывались, автоматически включалось освещение. Перчатку и документы, таким образом, могли видеть зрители, стоящие на ступеньках, на лестничной площадке и в фойе.

Аллен был более или менее знаком с такими сейфами. Шифр состоял из пяти символов, их комбинация выбиралась заказчиком и основывалась на ключевом слове и очень простом коде. Чаще всего, например, за основу брался алфавит, буквам которого присваивались цифровые значения от 1 до 0 в строгом порядке от «А» до «И», от «И» до «Т», от «У» до «Ь» и любые для «Э», «Ю», «Я». Таким образом, на каждую цифру приходилось не менее чем три буквы. Согласно этой системе, слово «вечер» кодировалось как 36568.

Джереми распорядился обтянуть сейф внутри мягким жёлтым шёлком. На дне стояла чёрная вельветовая подставка с регулируемым наклоном, достаточно большая, чтобы расположить на ней перчатку и два листка. Мистер Джонс каллиграфическим почерком поведал историю этих реликвий и повесил этот собственноручный документ в красивой рамке под нишей. Стальные двери предполагалось открывать только во время представления.

Аллен провёл тщательное обследование, которым остался доволен. В преступном мире не так уж много виртуозов, способных справиться с аналогичным замком. Самая современная система сигнализации гарантировала, что тревога поднимется уже при попытке проникнуть в здание театра. Пока перчатка и документы остаются в «Дельфине», сейф открываться не будет. Стальные двери и подсветка управлялись переключателем, который находился в глубине ниши. Аллен поинтересовался насчёт охраны. Его заверили, что, покуда объекты в театре, на лестничной площадке будет дежурить человек. Ради этого Джоббинс, бывший служащий «Фиппс Браса», был облачён в новую, с иголочки, униформу. Ему поручили дежурить с четырех часов дня до полуночи, после чего его должен был сменять агент службы безопасности, прошедший специальную подготовку. Остаток ночи Джоббинс мог спать в незанятой гримерной, чтобы быть под рукой в случае нужды. Дополнительно нанятый сторож заступал с восьми утра и оставался на посту до четырех, когда снова появлялся Джоббинс. В обязанности Джоббинса входило также включать систему сигнализации, когда он запирал театр после того, как его покинут зрители и актёры.

Когда Перигрин вошёл в свой кабинет, Аллен был уже полностью в курсе дела. Пожимая руку мистеру Джею, он отметил его бледность и чёрные круги под глазами. «Предпремьерная лихорадка», — с жалостью подумал он.

— Мистер Аллен уже ознакомился с принятыми мерами безопасности и нашёл их превосходными, а теперь должен проследить за размещением реликвий, — сказал Моррис. Тут его телефон зазвонил, он извинился и снял трубку.

— Не обращайте на меня внимания, — обратился Аллен к Перигрину. — Ваша крепость, кажется, надёжно защищена, и, если позволите, я хотел бы теперь просто пройтись по этому замечательному театру. Ваши усилия дали потрясающие результаты!

Эти слова настолько не соответствовали представлению Перигрина о полицейских, что Аллен успел дойти до двери, когда растерявшийся директор наконец выдавил из себя:

— Я с удовольствием покажу вам театр, сэр.

— Что вы, что вы. Не стоит затрудняться. У вас наверняка своих дел по горло.

— Вовсе нет. Моррис действительно загружен до предела, а моя беда как раз в том, что мне абсолютно нечем заняться. Я буду счастлив показать вам «Дельфин».

— В таком случае…

Экскурсия была исчерпывающей. Аллен выказывал такой искренний интерес и столько всего знал, что Перигрин просто наслаждался. Незаметно для себя он перевёл разговор на пьесу, её сокровенный смысл и то, как возник замысел при взгляде на перчатку Гамнета Шекспира.

Аллен помнил пункты завещания Вильяма, знал, что одежда досталась Джоан Харт. Перигрин под конец мог бы поклясться, что суперинтендант знает о Шекспире и его пьесах не меньше, чем он сам.

Со своей стороны, Аллену понравился этот звенящий от внутреннего напряжения, интеллигентный, скромный молодой человек. Он надеялся, что тому удалось написать и поставить действительно хорошую пьесу. Аллен задал один-два наводящих вопроса, и, поскольку был специалистом своего дела, Перигрин обрёл в разговоре ту лёгкость, которой не ждал от себя после десятиминутного знакомства. Речь становилась взволнованнее и сбивчивее, а голос выдавал пылкую любовь к «Дельфину».

— Давайте пройдём за сцену. Или нет, подождите секунду. Я сейчас подниму железку, и вы увидите декорации Джереми Джонса к первому акту.

Перигрин оставил Аллена в партере, скрылся за дверью и поднял изящно разрисованный противопожарный занавес. Обратно через эту дверь мистер Джей мчался, как заяц. «Как это называется, нервное перевозбуждение?» — промелькнула шальная мысль. Голова слегка кружилась, предметы перед глазами подрагивали и расплывались.

Уборщицы открыли верхнее окно, и на сцену падал столб солнечного света, в котором плясали мириады пылинок.

— Что случилось? — раздался рядом чей-то непривычный бас. Суперинтендант Аллен быстро спустился по центральному проходу к сцене. Перигрина шатало, хоть он и опирался на перила оркестровой ямы.

— Не… то есть ничего. Просто я вспомнил своё первое посещение «Дельфина».

То ли это воспоминание оказалось чересчур ярким, то ли Перигрин за последнюю неделю слишком мало ел и ещё меньше спал, но ему вдруг стало очень скверно. Аллен и представить себе не мог, чтобы лицо молодого человека могло приобрести такой мертвенно-бледный оттенок. Перигрин опустился на ближайшее сиденье и провёл рукой по губам. Когда он поднял глаза, Аллен уже поднялся на сцену и стоял перед ним. «Как раз там, где была дыра», — подумал Перигрин, а вслух сказал:

— Знаете, прямо под вашими ногами находится каменный колодец с дверью. Люк. Он поднимается и опускается. В него проваливается Арлекин, Тень отца Гамлета и… о. Господи!

— Подождите вставать, посидите немного. Вы совершенно вымотались.

— Думаете? Не знаю. Просто за годы, прошедшие после бомбёжек, этот колодец постепенно заполнился грязной, зловонной жижей, и в одно прекрасное утро я едва не захлебнулся в ней.

Аллен слушал, а Перигрин говорил и говорил. Собственный голос доносился до него словно со стороны. Ему было приятно наконец высказаться, особенно перед этим странным полицейским, и он шаг за шагом описал все события того утра, не упуская ни одной детали.

— Ну вот. До сих пор об этом не знала ни одна живая душа, кроме Джереми Джонса, — закончил Перигрин. — Так что сейчас я, наверное, совершил нечто вроде измены, однако угрызений совести не испытываю. Мне стало гораздо лучше.

— По крайней мере, вы уже не такой зелёный. Вы буквально убили себя этой постановкой.

— Да, так оно обычно и бывает, к сожалению.

— Простите меня. Я не должен был тащить вас за собой по всем лестницам. Где опускается железный занавес? Слева? А, вижу. Сидите, сидите. Я сам. Конечно, это небывалое нарушение устава, но, думаю, ничего страшного не произойдёт.

Противопожарный занавес начал медленно опускаться. Аллен взглянул на часы. Процессия из музея могла прибыть с минуты на минуту.

— Признаюсь, ваше приключение совершенно фантастическое, — сказал он. — Но не будь его, по-видимому, не было бы ни театра, ни вашей пьесы… ни сегодняшней премьеры.

— Да, сегодня премьера. О, Господи!

— Может, вам стоит отправиться домой и отдохнуть пару часов?

— Нет, спасибо. Я совершенно здоров. Извините, что я так глупо повёл себя, да ещё, неизвестно зачем, заставил вас выслушать целую сагу. Надеюсь, вы не расскажете мистеру Кондукису? — добавил Перигрин, ероша свои волосы.

— Гарантирую абсолютное молчание, — улыбнулся Аллен.

— Я просто не в состоянии объяснить, до чего он странный человек.

— Я имел удовольствие встречаться с мистером Кондукисом.

— Как, по-вашему, он сумасшедший? Злодей? Или просто плутократ?

— Я не в силах отнести его к какому-либо типу.

— Когда я спросил, где он нашёл сокровище, он ответил: «на море». Вот так коротко: на море. Это звучит по меньшей мере странно.

— Не на яхте ли «Каллиопа» случайно?

— Яхта… «Каллиопа». Подождите-ка… Что там было с яхтой «Каллиопа»?.. — пробормотал Перигрин. Он пребывал в каком-то оглушённом, словоохотливом и, как ни странно, довольно приятном состоянии, однако не был уверен, что при попытке встать не упадёт от головокружения.

— Яхта «Каллиопа»… — повторил он.

— Это была его личная яхта, которая раскололась пополам и затонула в тумане у мыса Сан-Винценте.

— Вспомнил! Господи Боже… Из фойе раздался гул голосов.

— Похоже, реликвии прибыли, — сказал Аллен. — Вы посидите ещё или пойдёте встречать?

— Пожалуй, пойду.

Когда они с суперинтендантом вышли из зрительного зала, то увидели Эмилию, Джереми Джонса и ассистента из музея, который нёс металлический ящик. Навстречу им по ступенькам сбегал Уинтер Моррис. Все вместе они прошли в директорский кабинет, и процедура вдруг приобрела официально-торжественный характер. Сначала Джереми представил ассистента всем и каждому. Потом ассистент водрузил металлический ящик на стол Перигрина и открыл его.

— Думаю, нам не следует отступать от протокола, — сказал он, оглядев собравшихся и остановив глаза на Перигрине. — Будьте любезны, проверьте содержимое и подтвердите, что приняли его в хорошем состоянии.

— Лучше, если это сделает Джереми, — ответил Перигрин. — Он специалист и, думаю, успел изучить на перчатке каждое пятнышко и каждый стежок.

— Вы правы, — согласился ассистент с теплотой в голосе. — Тогда, мистер Джонс, не будете ли вы…

— С превеликим удовольствием. Джереми достал из металлического ящика шкатулку и положил её на стол.

— Видите, она в пятнах, — прошептал Перигрин Аллену. — В заключении сказано, что пятна оставлены морской водой.

Джереми открыл шкатулку. Его ловкие, жёлтые от никотина пальцы осторожно развернули ткань, и все увидели маленькую морщинистую перчатку и два листочка.

— Вот так, — сказал он. — Надо ли…

— Пожалуйста.

Мистер Джонс с крайней осторожностью извлёк реликвии из шкатулки и положил на стол.

— А теперь разрешите откланяться, — с облегчением в голосе произнёс ассистент. — Мистер Моррис, вот официальное описание. Будьте добры, завизируйте документ вашей подписью.

Пока Моррис читал и расписывался, Перигрин предложил Аллену:

— Подойдите и взгляните.

Приближаясь к столу, Аллен успел отметить, что Перигрин стоит рядом с мисс Эмилией Дюн, что взгляд Джереми Джонса, склонившегося над перчаткой, отсвечивает фанатизмом, что Уинтер Моррис так расправил плечи, будто получил права собственности на реликвию, и что Эмилия Дюн помягчела, когда рядом с ней очутился Перигрин. Затем Аллен тоже склонился над перчаткой и документами, всей душой желая оказаться в одиночестве, потому что в такие моменты бывает слишком много ожиданий и неуместных попыток выдавить из себя соответствующую реакцию, тогда как чувства, вызываемые реликвией, тонки, смутны и не предназначены для афиширования. Не говорить же вслух: «Подумать только, четыре столетия назад живая рука великого поэта пробежала по этому листочку, а перчатка натягивалась и расправлялась на руке больного ребёнка, и некая леди с инициалами М. Э, спустя долгие годы скупо напомнила об этом потомкам». Аллену горячо захотелось, чтобы пьеса Перигрина, как волшебное зеркало, оживила и записочку Шекспира, и перчатку юного Гамнета. Он отыскал взглядом мистера Джея.

— Спасибо, я не надеялся увидеть их так близко.

— Вам ещё следует проследить за их водворением в сейф.

— Если позволите.

Уинтер Моррис засуетился. Джереми, поколебавшись, водрузил сокровище на журнал Перигрина. После короткой дискуссии с ассистентом, который так и не ушёл, по поводу температуры и пожарной безопасности, маленькая процессия двинулась к нише. Джереми нёс журнал.

— Направо, — неизвестно зачем скомандовал Моррис. Панель в стене была раздвинута, открывая доступ к двери сейфа. Джереми выдвинул чёрную вельветовую подставку, бережно уложил на неё перчатку, а по краям — два листочка, пробормотав:

— Надеюсь, ворс достаточно плотный, чтобы они не соскользнули. Поверхность пришлось сделать наклонной для удобства осмотра.

С этими словами он осторожно задвинул подставку на место и спросил:

— Как работают передние двери?

— Рубильник слева, — ответил Моррис, — на стене. Показать?

— Пожалуйста, Уинти.

Моррис запустил пальцы между сейфом и стеной. Включилась подсветка, и стальные панели с тихим шелестом разошлись.

— Ну как?

— Нам же отсюда не видно, Уинти, — отозвался Перигрин. — Давайте выйдем и посмотрим.

— Выходите, выходите, — подхватил Джереми. — Заодно подскажете, увеличивать ли наклон подставки или нет. Посмотрите с разных точек зрения.

— «Три мудреца в одном тазу»[6]? — улыбнулся Аллен. Джереми непонимающе уставился на него, затем тоже улыбнулся:

— Нет, суперинтендант, грозы не будет. Эмилия, дорогая, встаньте, пожалуйста, на пороге, чтобы послужить связной между нами.

— Хорошо.

Мужчины разошлись в разные стороны. Моррис пересёк круглое фойе, Перигрин встал на лестничной площадке, а ассистент спустился на несколько ступенек. Аллен тоже вышел и остановился посередине фойе. Он понимал, что никто из этих людей, исключая, быть может, ассистента, не держится так, как обычно, что все они взвинчены до предела. Премьера есть премьера.

— Наклони побольше, Джер, — раздался голос Перигрина. — И подними их повыше.

Ассистент на лестнице пробормотал что-то неразборчивое.

— Что, что? — закричал Джер.

— Он говорит, что снизу видно плохо, но этого вряд ли удастся избежать, — перевела Эмилия.

— Минуточку… Сейчас… Ах, черт, соскользнули!

— Помочь? — спросила Эмилия.

— Да нет, не надо. Скажи им, пусть стоят, где встали. Аллен подошёл поближе к нише. Джереми Джонс стоял на коленях и осторожно расправлял перчатку и листочки на вельветовой поверхности, затем обречённо пробормотал:

— Я так надеялся обойтись без этого проклятого полиэтилена!

При этом он уже закреплял прозрачную плёнку затянутыми вельветом кнопками, а закончив, вздохнул и аккуратно задвинул подставку внутрь сейфа почти вертикально. Наблюдатели хором издали возглас одобрения.

— Им нравится, — передала Эмилия.

— Закрывать дверь?

— Да.

— Окончательно?

— Уинти говорит, что да.

Джереми закрыл стальную дверь и покрутил замок — Ладно, теперь посмотрим.

Они с Эмилией вышли из ниши.

Аллен выступил из своего укромного уголка, ещё раз открыл панель в стене и взглянул на сейф. Сейф был тщательно заперт. Он закрыл панель, повернулся и обнаружил примерно в тридцати футах мальчика, который наблюдал за ним, засунув руки в карманы. Аллену показалось, что ребёнку лет двенадцать и одет он для своего возраста чересчур модно.

— Привет. Откуда ты взялся?

— Это вас, знаете ли, не касается, — ответил мальчик.

Аллен направился к нему. «Симпатичный большеглазый мальчик, но не очень-то вежливый», — решил он по дороге.

— Можно спросить, на что вы уставились, если это не чересчур грубо? — продолжил ребёнок, тщательно выговаривая слова.

— На тебя, — ответил Аллен.

— Где суперинтендант Аллен? — донёсся с площадки голос Перигрина.

— Здесь! — откликнулся Аллен, поворачиваясь на зов.

— Ой, прошу прощения, — сказал Тревор Вере. — Вы, наверное, тот шпик из Ярда, а я-то уж подумал!.. Манеры у вас…

Аллен вышел в фойе. К компании собравшихся перед перчаткой успели присоединиться Дестини Мейд с Маркусом Найтом. Жёлтый и чёрный фон — геральдические цвета джентльмена из Варвикшира, два пожелтевших листка с выцветшими строчками и маленькая детская перчатка — в освещённом окошке над верхней площадкой лестницы.

Джереми приволок из кабинета свою экспликацию в рамке и торжественно повесил её ниже витрины.

— Великолепно, — сказал ассистент из музея. — Примите мои поздравления, мистер Джонс. Ваша экспозиция безупречна.

Он сунул в нагрудный карман расписку и откланялся.

— Блестяще, Джер, — сказал Перигрин.

В фойе прогулочным шагом вышел Тревор Вере и изящно облокотился на перила.

— А по-моему, любой громила взломает этот ящик с закрытыми глазами. Плёвое дело.

— Что ты тут делаешь, Тревор? — сурово спросил Перигрин. — Тебя не приглашали.

— Я только заглянул за своей корреспонденцией, мистер Джей.

— Почему ты не в школе?

— Ночью у меня был приступ, мистер Джей. В школе понимают.

— Тебе совершенно нечего делать в театре. Ступай домой и отдохни.

— Хорошо, мистер Джей. — Фотогеничное лицо Тревора просияло лукавой улыбкой кумира публики. — Желаю вам, пьесе и всем-всем-всем сказочного успеха. Мамочка тоже желает.

— Спасибо. Поздравления потом. А пока беги. Продолжая улыбаться, Тревор поплыл вникло лестнице.

— Любимая обезьянка, — ядовито пробормотал Джереми.

— Уинти, на улице люди с камерами, — сообщила Эмилия.

— Пресса, — сказал Моррис. — Им нужны снимки людей, разглядывающих реликвию. Дестини и Маркус собираются позировать.

— Что будет совсем не просто среди такого развала, — заметил Найт.

— Сейчас уберут.

— Слушайте, — внезапно встрепенулся Джереми. — Надеюсь, кто-нибудь знает, как обращаться с сейфом? Я ведь его запер.

— Не волнуйся, — тут же откликнулся Моррис, чья реакция на премьеру, очевидно, выражалась в повышенной активности. — Я знаю. Гринслэд мне все растолковал, а тип кода предложил, разумеется, сам Великий Человек. Понимаешь, все держится на слове. Нужно задумать слово из пяти букв…

Внизу хлопнули двери, и в фойе устремилась масса народу с камерами.

—..каждая из которых обозначается цифрой. Мистер Кондукис сказал, что, по его мнению, самым подходящим словом…

— Мистер Моррис!

Уинтер Моррис замолк и круто развернулся. За его спиной стоял Аллен.

— Скажите, — спросил он, — давно ли установлен сейф?

— Три или четыре дня тому назад. А что?

— Вы обсуждали механизм замка с вашими коллегами?

— Ну… я… только в общих чертах, знаете ли, в общих чертах.

— Вам не кажется, что лучше было бы никому не называть слова из пяти букв?

— Ну я… то есть, мы все… э-э…

— Таковы самые обычные меры предосторожности.

— Да, но… мы же не такие… То есть мы все…

— Исключительно в качестве наглядного примера, — сказал Аллен и написал что-то на конверте. — Комбинация основана на одном из этих слов?

— Господи! — пробормотал Моррис, взглянув на конверт.

— На вашем месте, — веско произнёс Аллен, густо зачёркивая написанное и пряча конверт в нагрудный карман, — я бы выбрал менее очевидное кодовое слово, изменил комбинацию и запомнил её намертво, нигде не записывая и никому не называя. Учтите, я советую совершенно серьёзно. А сейчас вас, кажется, ждут, — добродушно добавил он.

Суперинтендант подождал, пока сделают снимки. Его ничуть не удивило очередное появление Тревора Вере, который оживлённо болтал с газетчиком и явно старался ему понравиться. Затем сей юный гений сосредоточился на созерцании перчатки, прижавшись щекой к щеке Дестини Мейд, обнимавшей его с истинно материнской нежностью под вспышки магния и щелчки камер.

Этот снимок, оказавшийся лучшим из всех, появился под заголовком: «Молодой актёр Тревор Вере, Дестини Мейд и перчатка Шекспира». «Она настолько трогательна, что хочется плакать», — говорит юный Тревор.

* * *

Перифин ответил на полдюжины чрезвычайно умных вопросов, но до конца своей жизни так и не мог вспомнить, каким образом, затем поклонился и отступил назад. В зеркале задней стенки бара отразился высокий перепуганный молодой человек во фраке. Двери театра распахнулись, и здание наполнилось гулом публики, Мистер Кондукис олицетворял собой сразу несколько слоёв общества.

— Желаю успеха, — произнёс он.

— Сэр… я не могу отблагодарить вас…

— Это совершенно излишне. Мне пора. Мистер Кондукис занимал королевскую ложу. Перигрин двинулся к левым дверям.

— Самого большого успеха, — пожелал чей-то бас.

Мистер Джей поднял взгляд на аристократа в белом галстуке, ведущего под руку красивую леди, и узнал суперинтенданта Аллена.

Они тоже удалились.

Сквозь закрытые двери зрительного зала до Перигрина донёсся гимн. Он чувствовал себя самым заброшенным существом на свете.

Когда публика заняла свои места, он тихонечко проскользнул в директорскую ложу. Джереми уже был там.

— Ни пуха…

— К черту…

* * *

«Мистер Перигрин Джей сумел удержаться на узкой тропе между тюдоровским лоском и неубедительным осовремениванием. Его диалоги правдивы и неожиданно глубоки, без признаков слащавой сентиментальности. Никогда ещё со времён написания семьдесят девятого сонета гнев оскорблённого сенсуалиста не был показан столь…»

«После шумихи, поднятой ретивыми агентами до открытия, я боялся премьеры в новоиспечённом „Дельфине“. Однако она ничем меня не оскорбила. Она дала наслаждение, даже, может быть, воодушевление».

«Маркус Найт сделал невероятное. Он создал подлинный образ Поэта…»

«Феноменальная предпремьерная реклама, как оказалось, вовсе не имела своей целью сбыть негодный товар. Пьеса вполне может стоять на своих собственных ногах…»

«Что, и четырех слов нет? Никакой зацепки? Крючочка? Ладно. Но ты, парень, держись…»

«Чуткое, свободное и в то же время почти хирургически точное прочтение Перигрином Джеем образа Шекспира потрясает своей драматической насыщенностью. Оно волнует и доставляет наслаждение…»

«Громко заявившая о себе пьеса вносит свой вклад в тщательное исследование и обличение нравов британского среднего класса…»

«…Встреченная в фойе мистером Вэссилом Кондукисом и препровождённая им в ложу, великолепно убранную ландышами, она была одета…»

«Это — пойдёт».

* * *

Спустя шесть месяцев Перигрин положил письмо на стол, за которым завтракал, и перевёл взгляд на Джереми.

— А вот и оно.

— Что именно?

— Решение. Кондукис решил продать. Американскому коллекционеру.

— Боже мой!

— Новость, как всегда, до нашего сведения довёл Гринслэд. Переговоры достигли той стадии, когда он считает весьма возможным их завершение, о чем и решил уведомить меня.

Краснота, заливавшая щеки Джереми, медленно добралась до его лба.

— Вот оно что, — медленно произнёс он. — Этого не будет. Этого просто нельзя допустить. Он — чудовище!

— Похоже, что «Б.М.» и «В. и А.» расстреляли все свои патроны. Британский синдикат тоже выбыл из игры.

— Но зачем?! — взвыл Джереми. — Он и так набит деньгами! Уже не имеет значения, сколько их! Да и на черта они ему?! Ну, предположим, ему надоело. Так что же? Отдай. Отдай их нации. Тебя сразу сделают пэром, и привет!

— Ишь раскомандовался. Он поступит так, как сочтёт нужным.

— Перри, ты обязан с ним встретиться! После всего, что дал ему ты и «Дельфин»… Ведь шесть месяцев аншлага, а билеты до сих пор распроданы на несколько недель вперёд! Прибыль, пусть и небольшая. А какой престиж! В общем, все!

— И сверх того — кошачьи концерты.

— То есть?

— Я говорю о состоянии труппы. Дестини крутит с Гарри Гравом. Гертруда и Марко бесятся… И так далее.

— Хочешь сказать, что я безуспешно волочусь за Дестини? Так не стоит запинаться. Уверяю тебя, я не стану встревать в битву гигантов.

— Извини, Джер.

— Пустяки. Главное, чтобы ты принялся за Кондукиса.

— Не могу.

— Господи помилуй! Почему?!

— Я же тебе говорил, Джер. У меня от него мурашки по телу. Я ему ничего не должен и не желаю быть ничем обязанным. И уж совсем мне не нравится мысль отправиться к нему со шляпой в руке, чтобы попросить о чем-нибудь.

— Да почему же?

— Потому что я могу это получить.

— Ладно, пусть он не старый чудак, как ты утверждаешь. Согласен. Ну и что из того? Ты разделяешь мои чувства по отношению к реликвиям — сам так говорил. Следовательно, они должны остаться у соотечественников Шекспира — в его родном городе, в стране, в общем — здесь. Итак?

— Я больше не могу просить. Я уже пытался, помнишь? Когда он пришёл в «Дельфин». Я пел и плясал вокруг него, а он, как щенка, ткнул меня носом в моё место. Я больше не хочу.

— Тогда, клянусь Богом, я сам займусь этим! — заорал вышедший из себя Джереми.

— Тебя не пустят.

— Я буду сидеть на ступеньках его особняка.

— Одеяло захвати.

— Если понадобится, я захвачу даже кузнечный молот!

Поведение Джера настолько соответствовало полушутливым предсказаниям Эмилии, что Перигрин счёл долгом оставить этот несколько балаганный тон.

— Спусти пары. Ты несёшь чепуху и прекрасно это понимаешь.

Разыгрался превосходнейший скандал. Они орали друг на друга до тех пор, пока не появилась служанка — весьма респектабельная особа, которая приходила уже не только утром. Пришлось молча слоняться по заново обставленной квартире, сунув в рот трубки и стараясь не встречаться глазами. Перигрин вскоре почувствовал раскаяние. Он сам серьёзно влюбился в Эмилию Дюн, встречая с её стороны весьма скромное поощрение, и потому искренне жалел попавшего в рабство Джереми, ставшего жертвой Дестини. Оба они, как и большинство их сверстников, были гораздо более циничны на словах, нежели в сердечных делах, где вели себя порой глуповато.

Джереми скоро прекратил бегать по комнате и позвал:

— Эй!

— Эй!

— Слушай, я слегка погорячился.

— Вовсе нет, Джер.

— Да. Я не учёл последствий сидячей забастовки.

— ?..

— Как правило, это никому не нужное упражнение, — в голосе Джереми, пристально глядящего на своего друга, появилась странная нотка.

— Я не понимаю!..

— Неважно. Выкинь из головы.

— Хорошо, — сказал растерявшийся Перигрин. — Мне осталось только добавить, что вещи будут вынуты из сейфа на этой неделе и заменены увеличенным фотоснимком. За ними прибудут из офиса.

— А куда их денут?

— Гринслэд пишет, что временно реликвии будут храниться в сейфе. Скорее всего их продадут частным образом. Впрочем, если они будут выставлены на Сотсби, результат окажется тем же. Масса желающих их заиметь.

Джереми громко расхохотался.

— По-моему, ты рехнулся, — только и сказал Перигрин.

* * *

Последний вечер перед тем, как реликвии должны были покинуть «Дельфин», был по-предгрозовому душен. Гроза действительно разразилась, когда на сцене шёл третий акт. Гром с небес грянул прямо над крышей театра в самый подходящий момент, что произвело почти мистическое впечатление.

— По-видимому, наверху слегка перестарались, — обратился Моррис к Перигрину. Они сидели у себя в кабинете за стаканчиком виски.

Ещё несколько грозных раскатов — и хлынул ливень. Перигрин вышел в круглое фойе. Джоббинс был на своём посту рядом с витриной.

Перигрин постоял у двойных дверей в зрительный зал. До него донёсся знакомый диалог, который вели как бы бесплотные голоса. Мистер Джей взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Пора.

Он пожелал Джоббинсу доброй ночи и спустился по лестнице. Машины, ожидающие хозяев на Причальной набережной, мокро блестели. Глухо шумела река. Капельдинер стоял наготове, чтобы вовремя распахнуть входные двери. Перигрин тихонько прошёл на другую сторону здания. Там, на фоне полукруглого окна своего дома в Варвикшире, сидел, склонив голову над сонетом, великий человек из Стратфорда. Когда занавес пошёл вниз, явственно стал слышен как бы скрип его пера по пергаменту.

В задних рядах послышались всхлипывания женщин. Затем они высморкались, спрятали носовые платки и принялись бешено аплодировать.

Перигрин побежал к служебной двери. Дождь, как ни странно, успел прекратиться. Перигрин собирался сказать пару слов осветителю, забывшему включить один из цветных прожекторов. Справившись с этим, он некоторое время постоял, прислушиваясь к знакомым звукам суеты в гримерных и фойе. Из-за реликвий после каждого спектакля здание тщательно осматривали. До Перигрина донеслись голоса служащих театра, которые двигались по партеру и ложам, закрывая кресла чехлами. Помощник режиссёра проверял помещения за сценой. Когда все закончилось, люди стали постепенно расходиться.

Дестини, как всегда, окружала толпа поклонников. Мистер Джей слышал заразительный смех Гарри Грава и восклицания гостей. Показалась разгневанная Гертруда Брейс, вслед за ней — Маркус Найт. Перигрин посоветовал им выйти через главные двери, чтобы миновать давку в переулке.

Они молча согласились. Похоже, между Гертрудой и Марко образовалось нечто вроде насторожённого союза. Наверное, решили затеять кампанию против Дестини и Гарри Грава.

Спокойный и, как всегда, одинокий Чарльз Рэндом удалился через служебную дверь, а затем появилась Эмилия.

— Привет, — сказала она. — Вы решили заночевать здесь?

— Я ждал вас. Не хотите ли поужинать в новом бистро на углу Причальной набережной? Название с претензией: «Молодой Дельфин». По случаю открытия оно работает дольше обычного, и хозяин просил меня заглянуть. Пойдёмте, Эмили.

— Спасибо, с удовольствием.

— Как мило с вашей стороны! — воскликнул Перигрин. — И дождь, мне кажется, перестал. Подождите секунду, я взгляну.

Он помчался к служебной двери. Вода все ещё капала с карнизов, но над головой сияли звезды. В переулок вышла Дестини в сопровождении свиты модно одетых людей. Увидев Перигрина, она мановением руки остановила их и представила автора. Посыпались фразы типа «захватывающе», «обожаю» и «Боже мой». Затем они удалились, обходя лужи. В переулке прогремел голос Гарри Грава: «Если хотите, дорогая, я помчусь вперёд и достану. Увидимся позже, мой ангел». «Только не задерживайся», — окликнула его Дестини. Вслед за тем взревел мотор спортивного автомобиля Грава.

Перигрин сказал смотрителю, что он может запирать и уходить, а сам вернулся к Эмили. При этом ему показалось, что проходная дверь в переднюю часть здания слегка шевельнулась, словно кто-то вошёл в неё и осторожно прикрыл за собой. Наверное, сквозняк.

— У меня всегда бывает такое странное чувство, — сказала Эмилия, — что театр после нашего ухода начинает жить своей собственной жизнью.

— Вторая реальность?

— Да, и весьма впечатляющая. Можно даже услышать его дыхание.

Будто в подтверждение фантазий Эмилии где-то вздохнул ветер.

— Пойдёмте, — предложил Перигрин. — Нас ждёт прекрасная звёздная ночь, а до угла набережной рукой подать.

Он взял её под руку и повёл было к проходной двери, как вдруг оба услышали глухой стук.

— Что это? — сказали они одновременно.

— Звук из передней части здания? — спросила Эмилия.

— Да. Наверное, Уинти или ещё кто-нибудь.

— Разве не все ещё ушли?

— Я думал, что все.

— Что это было? Что за звук?

— Похоже на хлопок сиденья, — неуверенно произнёс Перигрин.

— Да, похоже.

— Подождите минутку.

— Куда вы? — тревожно спросила Эмилия.

— Взгляну, в чем дело.

Перигрин открыл дверь. Маленькая винтовая лестница тонула в темноте, но у него в кармане был фонарик. Лестница соединяла ложи бенуара и балкон. Перигрин вышел в партер. В зале тоже было темно. Он опустил сиденье и дал ему захлопнуться. Тот же звук.

— Эй! Кто здесь? — крикнул мистер Джей. Ответа не было.

Он провёл фонариком по стенам и рядам зачехлённых кресел, затем прогулялся по центральному проходу и вышел в фойе. Оно было пустым, тускло освещённым. Дверь на улицу закрыта.

— Джоббинс! — позвал Перигрин.

— А? — откликнулся голос Джоббинса. — Это вы, шеф? Случилось что?

— Я слышал, как хлопнуло сиденье. Ближе к сцене. На лестнице показался сам Джоббинс, в темно-коричневом сюртуке с чёрной и белой отделкой, фетровой шляпе и тапочках.

— Господи! — воскликнул Перигрин. — На кого вы похожи! Где ваш коричневый котелок?

— Опять вы, шеф? — пропыхтел Джоббинс. — Я бы переоделся, кабы знал. Уж простите мне этот горшок с полями. А пиджак — это подарок одного джентльмена, и очень кстати. Холодает. Ну, ничего, скоро станет полегче. — К его удивлению, Джоббинс толчком распахнул дверь, решительно вошёл в зрительный зал и требовательно проревел:

— Эй, там! Прочь отсюда! Вылезай! Слышишь?! Тишина.

Затем донёсся одинокий, встревоженный голосок Эмилии:

— Что происходит?

Она ощупью пыталась спуститься.

— Все в порядке, — прокричал в ответ Перигрин. — Это долго не продлится.

Затем он снова обратился к Джоббинсу:

— В чем дело? Вам, похоже, не в диковинку.

— Точно, — раздражённо подтвердил Джоббинс. — Все этот проклятый вундеркинд безобразит. Постоянно лезет, просто спасу нет.

— Куда лезет?

— А сюда, куда же ещё. Его мамаша занята в кафе на той стороне реки. Кончает она в одиннадцать, вот её солнышко и выплывает, чтоб встретить мамочку на углу. А до тех пор всюду шныряет, понимаете ли. Разбойника изображает. Знает, шельмец, что я не могу оставить свой пост, вот и прячется по тёмным углам да орёт «Руки вверх!», «Бей их!», а сам ползает под сиденьями и хрипит, будто его душат. Уж он у меня захрипит по правде, попадись только.

Откуда-то из-за сцены донёсся заунывный вой, сменившийся взрывом загробного хохота, кошачьим мяуканьем и громким хлопком.

— Слыхали? — сказал Джоббинс и со смаком выругался.

— Сейчас я ему покажу! — пробормотал Перигрин, ринувшись было к запертым дверям.

— Вам его не поймать, шеф, — просипел Джоббинс и откашлялся. — Уж небось улепётывает во все лопатки вдоль проулка. Мамаша встретит на углу, если трезвая.

— Завтра шкуру с него спущу, — пообещал Перигрин. — Ладно, Джоббинс. Я позабочусь, чтобы вам больше не надоедали. Кроме того, это ваша последняя вахта у витрины.

— Верно, сэр. Последний, так сказать, выход в этой эпохальной роли.

— Ещё раз доброй ночи.

— Доброй ночи, шеф. Всего наилучшего. Перигрин вернулся в партер.

— Эмилия?! Где вы, моя бедная девочка?

— Здесь, — отозвалась Эмилия, поднимаясь по проходу.

— Видели этого поросёнка?

— Нет. Я была у передних кресел. Он спустился с балкона. Я слышала, как он сходил по ступенькам.

Перигрин взглянул на часы: пять минут двенадцатого.

— Ну его, — сказал он, предлагая руку Эмилии. — Мы и так слишком задержались. В полночь бистро закроется. Пойдёмте.

Они захлопнули за собой служебную дверь. Ночь продолжала оставаться ясной и довольно тёплой. Парочка поднялась по Причальной набережной и исчезла под неоновой вывеской нового бистро «Молодой Дельфин».

Внутри оказалось людно, шумно и неожиданно темно. Единственным освещённым участком было рельефное изображение дельфина, плывущего впереди моторной лодки, а может, влекущего её на буксире. Сновали два официанта, наряжённые под рыбаков.

Когда их глаза привыкли к полумраку, они обнаружили за столиком возле дельфина Дестини с тремя поклонниками. У неё был такой вид, словно она понятия не имела, как здесь оказалась.

Эмилия с Перигрином отдали дань фирменному блюду, выпили несколько бокалов, потанцевали и развеселились. Дестини с приятелями вскоре поднялись. Проходя мимо Эмилии и Перигрина, она бросила несколько невнятных реплик, и они удалились, громко обсуждая на ходу, какие угощения ждут их в квартире Дестини в Челси. Без десяти двенадцать Перигрин спросил:

— Эмилия, почему вы так холодно-сдержанны в старом «Дельфине» и так милы в «Молодом»?

— Частично из-за вашего положения, а кроме того, я и здесь не слишком-то иду навстречу.

— Нет, идёте. Помните, когда мы танцевали…

— Мне хорошо, и я сочла себя обязанной показать это.

— Эмилия, я вам нравлюсь?

— Даже очень.

— Только не произносите это так легкомысленно. Ваш тон убивает.

— Извините.

— Но что вы разумеете под моим положением? Боитесь услышать, что, мол, своей карьерой она обязана благосклонности автора-режиссёра?

— Боюсь.

— Какая чудовищная глупость! «Говорят…»! Ну и путь себе говорят что угодно.

— Вы так считаете?

— Эмилия, вы гораздо красивее всех девушек, с которыми я был знаком прежде. Нет, не краснейте и не сердитесь. Я признаю, что вы не моя девушка. Но, Эмилия, — Перигрину пришлось напрячь голос, чтобы перекрыть визгливое крещендо саксофониста, — выслушайте меня! Я люблю вас.

Маленький оркестр взорвался последним аккордом и замолчал. Последние слова Перигрина прозвучали во внезапной тишине как сольный номер.

— Ну что ж, теперь ничего не остаётся, как только попросить счёт, — заметила Эмилия.

Перигрин был настолько выбит из колеи, что безропотно подчинился. Они покинули «Молодой Дельфин», заверив встревоженного хозяина, что непременно вернутся.

Перигрин с Эмилией намеревались пройтись до Блэкфрира, взять в гараже машину и доехать до Хэмпстеда.

Однако на улице их встретил ливень.

Оба были без плащей и без зонтиков. Пришлось остановиться у входа и подумать о такси. Перигрин вернулся в бистро и позвонил; ему ответили, что машина будет не раньше, чем через двадцать минут. Когда он вернулся к Эмилии, дождь немножко стих.

— Знаете что, — сказал мистер Джей. — В моем кабинете найдётся и зонт, и плащ. Давайте сбежим вниз по улице, достучимся до Джоббинса и раздобудем их. Ливень почти прекратился.

— Давайте!

— Только осторожнее, не поскользнитесь. Они помчались по Причальной набережной, завернули за угол и остановились перед «Дельфином», задыхаясь и смеясь одновременно.

— Прислушайся! — воскликнула Эмилия. — Кто-то ещё бежит под дождём.

— Да, по переулку, куда выходит служебная дверь.

— Верно.

Все ближе и ближе слышались шаги по мокрой мостовой. Наконец бегун выскочил на набережную. Он тяжело дышал широко открытым ртом.

Увидев их, он кинулся к Перигрину, вцепился в его пиджак и что-то невнятно забормотал. Это был их ночной сторож, сменщик Джоббинса.

— Господи! — удалось в конце концов разобрать Перигрину. — Господи помилуй! Мистер Джей, о, Господи!

— В чем дело? Да что такое?! Что случилось?!

— Убийство, — проговорил сторож трясущимися губами. — Вот что случилось, мистер Джей. Убийство.

Глава 6

Бела

Пропуская их в служебную дверь, сторож — его звали Хокинс — все время визгливо всхлипывал, повторяя, что его никак нельзя винить за задержку, ну просто никак. Все знают, что ему становится плохо при виде крови. Больше ничего связного Перигрину, который тщетно пытался выяснить, кого убили, добиться от него не удалось. Хокинс совершенно потерял голову.

Они быстро прошли по тёмному коридору в фойе. Эмилии показалось, будто они и не покидали театр.

— Подождите здесь, у кассы, — велел ей Перигрин. — Не ходите дальше.

— Я приду, если вы меня позовёте.

— О, Господи, нет, мисс, не надо, мисс…

— Останься здесь, Эмилия, или подожди у дверей. Да, так будет лучше. Подожди у дверей.

Он распахнул двери в партер и закрепил их. Эмилия вошла.

— Ну, Хокинс?

— Наверху, мистер Джей. Идите туда. Я не могу. Меня вырвет, честное слово.

Перигрин взбежал по изящной лестнице на площадку перед круглым фойе. Было темно, но он не забыл про фонарик. Луч света стрельнул вперёд и упёрся в то, что осталось от Джоббинса. Фетровая шляпа не свалилась с головы. Она была вмята в неё. Из красного месива, бывшего не так давно лицом, тускло таращился широко раскрытый глаз.

Рядом валялся улыбающийся бронзовый дельфин.

Перед глазами Перигрина все слегка поплыло. Ему показалось, что он смотрит в телекамеру, видя одновременно и кружок света на дальней стене, и фонарик в своей руке, и макушку Хокинса внизу на лестнице. Мистер Джей попятился к перилам, опёрся на них и, преодолевая острый приступ тошноты, выдавил:

— В полицию звонили?

— Да, надо бы позвонить. Мне, что ли? — промямлил Хокинс, не трогаясь с места.

— Ладно, стойте, где стоите. Я сам позвоню. В нижнем фойе, рядом с кассой, был телефон-автомат. Перигрин добрался до него и, стараясь сдержать дрожь в руках, набрал всем известный номер. Как быстро ему ответили и как спокойно отнеслись…

— Есть ли шанс, что он ещё жив, сэр?

— Господи, нет! Я же говорю…

— Ничего, пожалуйста, не трогайте. Бригада будет через несколько минут. Откуда можно войти? Спасибо. Перигрин повесил трубку.

— Хокинс, ступайте к служебной двери и ждите полицию. Идите.

— Да, хорошо. Слушаюсь, мистер Джей.

— Да идите же!

Есть ли в фойе автономное освещение, или все управляется из-за сцены? Кажется, нет. Перигрин никак не мог вспомнить. Нелепо. А Эмилия там одна в тёмном партере. Перигрин кинулся туда — девушка стояла прямо у дверей.

— Эмилия?

— Да. Я здесь. Все в порядке, Он почувствовал её руки в своих.

— Плохо. Произошла беда, Эмили.

— Я слышала, как ты говорил по телефону.

— Они сейчас будут.

— Понимаю. Убийство, — почти беззвучно произнесла Эмилия.

— Пока точно не известно, — беспомощно сказал Перигрин.

Они замолчали. У Перигрина звенело в ушах, тело пронизывал холод. Неужели он сейчас потеряет сознание? Он непроизвольно потянулся к Эмилии, и они обнялись.

— Нужно вести себя правильно, — пробормотал Перигрин. — А как? Ты знаешь? Невозмутимо? Собранно? Так, как люди нашей профессии никогда и нигде себя не ведут?

— Мы попробуем.

— Ты ли это, Эмили? — трепетно спросил Перигрин, наклоняясь к ней.

В тишине вдруг раздался глухой звук, похожий на тяжёлое прерывистое дыхание. Они прислушались, затем Перигрин, исполненный нехорошего предчувствия, отстранил от себя Эмилию.

Включив фонарик, он осветил центральный проход, а затем медленно двинулся вперёд, и там, где кончался бельэтаж, под которым они стояли, луч света уткнулся в маленький, прерывисто дышащий комок; Перигрин опустился рядом с ним на колени. Мальчик был без сознания.

— Тревор, — произнёс Перигрин. — Тревор…

— Его убили? Он умирает? — донёсся до него голос Эмилии.

— Я не знаю. Что делать? Позвонить в «Скорую помощь»? Или снова в полицию? Куда?

— Не Трогай его. Я позвоню в «Скорую помощь».

— Хорошо.

— Слушай. Сирены.

— Полиция.

— Я все же позвоню, — сказала Эмилия и ушла. Казалось, не прошло и секунды, как «Дельфин» заполнили широкоплечие полицейские с крепкими шеями и спокойными голосами. Перигрин подошёл к сержанту.

— Вы здесь главный? С тех пор, как я позвонил, мы нашли ещё мальчика. Он ранен, но пока жив. Вы посмотрите?

Сержант посмотрел и сказал:

— Это может быть серьёзно. Вы не трогали его, сэр?

— Нет. Эмилия… мисс Дюн, которая была со мной, звонит в «Скорую помощь».

— Свет здесь есть?

Перигрин, вспомнивший наконец, где находятся выключатели, засветил люстры. Через служебную дверь входили ещё полицейские. Перигрин вернулся к сержанту. Тот как раз велел одному из констеблей оставаться рядом с мальчиком и сообщать о любых переменах. Затем он обратился к Перигрину:

— Разрешите взглянуть на тело.

Эмилия в фойе говорила в телефонную трубку:

— Это очень срочно, действительно срочно… Пожалуйста…

— Извините, мисс, — сказал сержант, взял у неё трубку и веско рявкнул:

— Полиция!

Не дослушав, он повесил трубку и сообщил Эмилии:

— Будут через пять минут, — Слава Богу.

— А теперь, мистер Джей…

— Можно мне вернуться к мальчику? — перебила Эмилия. — На тот случай, если он придёт в себя? Я его знаю.

— Хорошая мысль, — добродушно пробурчал сержант. — Значит, вы останетесь с ребёнком, мисс…

— Дюн.

— Мисс Дюн. Вы — члены здешней труппы, не так ли?

— Да, — сказал Перигрин. — Мы были в новом бистро на Причальной набережной и вернулись за зонтиком и плащом.

— Вот как? Понятно. Значит, мисс Дюн, вы останетесь с ребёнком и расскажете врачу все, что знаете. А теперь, мистер Джей…

Перигрин понял, что не в силах вернуться на лестничную площадку.

— Да, я вам покажу, но… Если можно, мне не хотелось бы… Это ужасно. Извините, что задерживаю. Сюда.

— Наверху лестницы? — спокойно уточнил сержант, словно спрашивал дорогу в контору. — Вам не стоит подниматься, мистер Джей. Чем меньше топтаться, тем лучше.

— Да, конечно. Я забыл.

— Будьте любезны, подождите здесь.

— Да, хорошо. Спасибо.

Сержант не стал задерживаться наверху. Перигрин, который был не в силах отвести от него глаз, видел, что полицейский тоже не стал заходить дальше верхней ступеньки, а постоял немного, повернулся и пошёл к телефону. Проходя мимо Перигрина, он сдавленно произнёс:

— Скверное дело. Очень скверное. Разговора по телефону Перигрин толком не слышал. До него доносились только отдельные слова:

— Типа смотрителя… Джоббинс… и мальчик… похоже на то. Хорошо, сэр. Да… да… Хорошо, — и после паузы среди неразборчивой фразы чётко прозвучало:

— ограбление…

Перигрин прежде и представить себе не мог, чтобы шок настолько отбивал мысли. Там, над его головой, стальные двери были открыты, из них выбивался свет… свет! А он не должен гореть, и…

Перигрин приглушённо вскрикнул и кинулся к лестнице.

— Минутку, сэр. Будьте любезны…

— Перчатка! Документы и перчатка. Я должен посмотреть. Мне надо взглянуть…

Рука сержанта крепко, но не грубо придержала его за плечо.

— Да, да, сэр. Однако пока вам нельзя туда подниматься. Побудьте лучше с молодой леди и пострадавшим ребёнком. А по поводу стеклянной витрины там, наверху, я вам и так скажу. Она вскрыта изнутри, а содержимое, похоже, исчезло.

Перигрин издал невнятное восклицание и устремился в партер, к Эмилии.

Следующие полчаса принесли им одно расстройство, смятение и отчаяние, однако пришлось взять себя в руки и дать показания сержанту, который спокойно записывал их в блокнот. Перигрин говорил о расписании сторожей, обязанностях, о том, кого следует поставить в известность, о мистере Гринслэде и мистере Кондукисе, разглядывая, как зачарованный, крупный указательный палец сержанта, похлопывающий по короне на голубой обложке блокнота. Выяснилось, что мистер Джей ничего не знает о ближайших родственниках Джоббинса.

— Он был отличным человеком, — сказал Перигрин, словно это могло помочь. — С характером. Просто отличным парнем.

В театр подходили все новые полицейские, невозмутимые люди в синих плащах, самым главным из которых, судя по поведению сержанта, оказался некий мистер Гибсон, суперинтендант. Перигрин с Эмилией слышали, как он берет показания у Хокинса, причём сторож то и дело вскрикивал, что так они не договаривались.

Прибыла «скорая помощь». Перигрин и Эмилия, стоя рядом, наблюдали, как осматривают тяжело дышащего Тревора, из-под густых ресниц которого проглядывали белки глаз. Появился врач: дивизионный хирург, как сказал кто-то. Мистер Гибсон спросил, есть ли надежда на возвращение сознания. Хирург ответил, что у мальчика серьёзное сотрясение мозга, сломаны ребра и правая нога, а также синяки на челюсти, которая, к счастью, цела.

— Просто чудо, что он остался жив, — добавил врач. — Его немедленно доставят в госпиталь Св. Теренции. Затем он поинтересовался у Перигрина:

— Вы знаете, кто его ближайшие родственники? Перигрин чуть было не сказал: «Слишком хорошо знаю», но сдержался и ответил коротко:

— Да. Мать.

— У вас есть адрес и номер телефона? — спросил мистер Гибсон.

— В кабинете. Наверху. Хотя погодите минутку… Вот у меня с собой список исполнителей… Здесь. Миссис Блевит.

— Будьте любезны, мистер Джей, позвоните ей. Она должна быть немедленно извещена о случившемся. В чем дело, мистер Джей?

— Обычно она его встречает на углу. Я… О, Господи, я узнал это от бедолаги Джоббинса. Мне неизвестно, как она поступает, если Тревор не появляется. По идее, она должна бы прийти в театр…

— Можно унести ребёнка? — сурово осведомился врач.

— Да, доктор. А вы отправляйтесь с ним, — велел констеблю мистер Гибсон. — Будьте начеку: любое слово, шёпот, что угодно. Нам необходимо знать, кто или что его толкнуло. Не отходить ни на шаг, ясно?

Затем мистер Гибсон быстро обрисовал мелком контуры маленького тельца, и Тревора унесли.

Хирург заявил, что должен взглянуть на труп, и удалился вместе с сержантом. Суперинтендант Гибсон хотел было присоединиться к ним, но тут Перигрин, перемолвившись с Эмилией, произнёс: «Э…» — и Гибсон оглянулся.

— Да, мистер Джей? Мисс Дюн? Вы хотели что-то сказать?

— Мы просто хотели спросить, — быстро проговорила Эмилия, — известно ли вам, что мистер Родерик Аллен… то есть суперинтендант Аллен наблюдал за процедурой размещения реликвий в нише. Я говорю о вещах, которые похитили.

— Рори Аллен! — воскликнул суперинтендант. — Вот как? А почему? Перигрин объяснил.

— Мне кажется, — добавил он, — что мистер Вэссил Кондукис, которому принадлежат эти реликвии…

— Это я понял.

—..просил именно мистера Аллена оказать ему любезность, лично проследив за размещением перчатки и документов. Мистер Аллен проявил к этому делу глубокий интерес.

— Не сомневаюсь. Спасибо, — поблагодарил мистер Гибсон довольно мрачным голосом. — А теперь я прошу вас все-таки позвонить миссис Блевит. Она, как я вижу, живёт в моем округе, недалеко от нашей штаб-квартиры. Если ей не удастся найти машину, чтобы доехать до госпиталя, скажите, что мы как-нибудь уладим это. Нет, подождите. Мне пришла в голову другая мысль. Попробую-ка я отыскать полицейского-женщину и пошлю её. Так сказать, смягчить удар.

— Может быть, нам стоит позвонить и предупредить, что сейчас к ней придут? — спросила Эмилия. — Наверное, так будет лучше. А быть может, мне самой к ней съездить?

Мистер Гибсон внимательно посмотрел на Эмилию и сказал, что им с Перигрином все-таки надо пока задержаться в театре. Позвонить миссис Блевит они, конечно, могут, как только он сам сделает пару звонков. С этими словами он удалился в фойе. Перигрин с Эмилией о чем-то заспорили, но спор прервало очередное вторжение через главный вход. Они слышали, как мистер Гибсон приветствует прибывших.

— Все это сон, — проговорила Эмилия. — Этого не может быть.

— Ты очень устала?

— Ещё не очень.

— Господи, надо же созвониться с Гринслэдом! — воскликнул Перигрин.

— Наверное, и с мистером Кондукисом тоже? В конце концов, это его дело.

— Дудки. Пускай Гринслэд сообщает. Не знаю, как у тебя, а у меня в голове полная неразбериха. Джоббинс. Мальчик. Записка Шекспира и перчатка. Все погибло, украдено, истерзано… Господи, да что же такое люди?! Почему они превращаются в чудовищ?!

— Это дано решать не нам. Наш удел — играть со слуха.

— Однако мы участвуем в игре, какой бы она ни оказывалась. Нам приходится обыгрывать убийства, насилие, воровство, сексуальные извращения… Они окружают нас. Мы выискиваем мотивы и психологию, мы пытаемся оправдать или хотя бы понять Отелло, Макбета, охотников на ведьм, инквизиторов и даже врачей-убийц из Освенцима. Иногда нам кажется, что это удалось… Но сталкиваться с такими вещами непосредственно!.. Они наваливаются и подминают, как каток. Один суперинтендант Гибсон, пожалуй, в силах справиться с ними, поставить их на фактологическую основу…

— Тем лучше для него, — безразлично произнесла Эмилия.

— Лучше? Пусть так.

— Наверное, я теперь могу позвонить миссис Блевит?

— Я пойду с тобой.

Фойе было залито светом. На лестничной площадке, где лежал Джоббинс, слышались голоса. Вспыхивал магний, странным образом напомнив Перигрину о дне премьеры. Среди общего гула явственно выделялись фразы, принадлежащие Гибсону и хирургу. Им отвечал чей-то неизвестный спокойный голос. У центрального входа стоял констебль. Перигрин довёл до его сведения, что мистер Гибсон разрешил им позвонить по телефону. Констебль ответил, что лично он не видит к тому никаких препятствий.

Эмилия набрала номер и ждала, прижав трубку к уху. «Как она бледна», — подумал Перигрин. Волосы, омытые дождём, слегка растрепались, уголки губ по-детски дрожали. В трубке раздавались длинные гудки. Эмилия хотела уже повесить трубку, как ей вдруг ответили. Эмилия произнесла несколько фраз и нажала на рычаг.

— Какой-то мужчина. Похоже, владелец дома. Злой как черт. Он сказал, что миссис Блевит отправилась после выступления на ужин и за Тревором не ходила. Потом добавил, что она «в стельку», и бросил трубку.

— Женщине-полицейскому придётся справляться одной. Попробую, пожалуй, разбудить Гринслэда. Он живёт где-то в почтённом маклерском квартале.

Телефон в доме у мистера и миссис Гринслэд, наверное, стоял рядом с постелью. В трубке было слышно полусонное ворчание недовольной супруги. Мистер Гринслэд сказал:

— Помолчи, дорогая. Хорошо, Джей. Я сейчас выхожу, Аллен в курсе?

— Я не уверен. Я сказал суперинтенданту, что его следовало бы оповестить.

— Обязательно. Узнайте, ладно? Я сейчас буду.

— «Узнайте!» — сердито повторил Перигрин Эмилии. — Интересно, как он себе это представляет? Я должен указывать полицейским, кому им звонить? Как мне узнать, сообщили Аллену или нет?

— Очень просто, — ответила Эмилия со слабой улыбкой. — Нужно только взглянуть.

Как раз в эту минуту констебль распахнул главные двери перед суперинтендантом Алленом.

* * *

Аллен допоздна засиделся в Скотленд-Ярде с инспектором Фоксом, и когда дома его у самого порога встретил телефонный звонок, чертыхнулся и снял трубку одновременно со своей женой Трои, которая уже давно легла.

Звонил его непосредственный начальник, который, кстати, возглавлял Скотленд-Ярд. Аллену волей-неволей пришлось выслушать.

— Фред Гибсон решил связаться с вами, раз уж вы наблюдали за размещением реликвий и знакомы с Кондукисом. Вы ушли из Ярда буквально за минуту до его звонка. Учитывая все обстоятельства, я решил поручить это дело вам, Рори. Случай серьёзный. Убийство, быть может, даже двойное, если мальчик не выживет, плюс похищение этих треклятых музейных экспонатов.

— Хорошо, — сказал Аллен. — Я готов.

— Машину за вами выслать?

— Да, спасибо.

Оставалось только подчиниться, забыть про целый день напряжённой работы и отправляться вкалывать снова. После пятиминутной передышки, которая ушла на то, чтобы обменяться парой слов с Трои и побриться, Аллен опять оказался в машине всего через полчаса после своего ухода из Ярда. Дождь стих, пустые улицы мокро поблёскивали в свете фар.

Всю дорогу к месту происшествия Аллен ругал себя на чем свет стоит. Почему, спрашивается, он не забраковал этот сейф вместе с его дурацким окошком и простеньким замком? Почему не запретил помещать в него экспонаты? Почему ограничился голословным предупреждением? Нужно было позвонить Кондукису и посоветовать ему бросить эту затею с публичным показом шекспировских реликвий. Нужно было настоять, чтобы осел-администратор заменил код, доступный любому идиоту, на более подходящую комбинацию. Действовать надо было, а не топтаться у стенки!

И вот результат: убили какого-то бедолагу, а заодно и мальчишку, который дерзил ему в «Дельфине». Во всяком случае — покалечили. А перчатка Гамнета Шекспира и записка его отца, послужившие причиной всех этих зверств, исчезли. В общем, вошедший под портик театра суперинтендант Аллен был в прескверном настроении.

В фойе он наткнулся на Перигрина и Эмилию, взглянул на их бледные растерянные лица и постарался спрятать подальше свою досаду, призвав на помощь профессионализм, который сам некогда с мрачной иронией определил как неограниченную способность собирать все меньше и меньше фактов, но все с большей и большей точностью.

— Скверное дело, да? — сказал он им. — Вы-то здесь что делаете?

— Мы пришли почти сразу, как только узнали об убийстве, — ответил Перигрин.

— Вид у вас… Вам обоим надо бы пойти куда-нибудь посидеть. Привет, Фред, — продолжил он, встречая суперинтенданта Гибсона у подножья лестницы. — С чего начнём?

Не дожидаясь ответа, Аллен взглянул наверх и стал подниматься по ступенькам в сопровождении Гибсона.

В группе людей на верхней площадке оказался пожилой плотный человек с седыми усами и ясными глазами.

— Как, опять ты? — поздоровался Аллен.

— Конечно, — сказал инспектор Фокс. — Мы же с тобой в одной паре. Шеф перехватил меня прямо в Ярде и послал сюда. Зачем — не знаю. Думаю, Фред тоже не знает.

— Чем больше, тем веселее, — мрачно откликнулся Гибсон. — Дельце, похоже, забористое.

— Ладно, давайте работать, — сказал Аллен. — Я хочу взглянуть на тело.

— Мы прикрыли тело чехлом, — пробурчал Гибсон. — Зрелище не из приятных. Лично я ничего подобного до сих пор не видел.

— Да, жутко, — подтвердил Фокс и кивнул одному из полицейских:

— Давай, Бэйли.

Дактилоскопист сержант Бэйли снял покрывало с тела Джоббинса.

Оно так и лежало на спине, с глянцевой маской вместо лица и распахнутым глазом. Коричневый сюртук был расстегнут и сбился в узел под поясницей. На грязном белом свитере ярко выделялся довольно элегантный жёлтый шарф с вышитой на нем буквой Г. Он был весь пропитан кровью. Только клетчатая рубашка, пояс да брюки на судорожно вытянутых ногах выглядели как должно.

Аллен посмотрел, помолчал и спросил:

— Его сфотографировали? Взяли отпечатки пальцев?

— Да, — ответил кто-то.

— Мне нужно сделать несколько замеров, после чего тело можно увезти. Я видел на улице машину из морга. Зовите санитаров.

Сержант начал спускаться по ступенькам.

— Только позаботьтесь, чтобы те молодые люди на это не смотрели, — добавил ему вслед Аллен, протянул руку, и Фокс сунул ему металлическую рулетку. Они замерили расстояние от головы до трех пологих ступенек, ведущих в круглое фойе, и обозначили мелом положение тела. Когда тело унесли (хирург ушёл тоже), Аллен перевёл взгляд на бронзового дельфина, лежащего на ковре.

— Орудие преступления, — неизвестно зачем проговорил Гибсон.

Подставка от дельфина валялась в левом углу площадки, а сама скульптура — рядом с тёмным пятном на красном ковре, где была голова Джоббинса. Второй дельфин по-прежнему изящно изгибался на своём пьедестале у стенки. Скульптуры стояли по обе стороны лестничной площадки. Четырьмя ступенями ниже валялась в мокром пятне толстостенная чашка, ещё ниже — другая и оловянный поднос.

— Его пост был на этой площадке под… — пробормотал Аллен и поднял глаза. Витрина в стене, до сих пор залитая ярким светом, опустела.

— Верно, — сказал Гибсон. — Он должен был стоять здесь до полуночи, когда сдавал дежурство своему напарнику Хокинсу.

— А где Хокинс?

— Э! — досадливо махнул рукой Гибсон. — И, не натолкнись он на мистера Джея и его даму, так, наверное, и бежал бы невесть куда, а мы бы остались в неведении.

— Выходит, в полицию позвонил Джей? — перебил его Аллен.

— Да.

— А что с сигнализацией?

— Выключена. Рубильник позади кассы.

— Знаю, мне показывали. Что было дальше, Фред?

— Приехал сержант и послал за подкреплением. Вызвали меня, я организовал поиски. Мы выяснили, что наш молодчик в здании не прятался, — либо ушёл ещё до появления Хокинса, либо ускользнул, пока тот хлопал ушами. Главные двери были закрыты, но не заперты. Говорят, что вечером их запирали, так что, самое вероятное, через них он и удрал.

— А мальчик?

— Да. Значит, мальчик. Мистер Джей говорит, что это юный неслух. У него вошло в привычку болтаться здесь после спектакля и безобразничать. Джоббинс утверждал, что парень любил разыгрывать из себя привидение. Похоже, именно этим он и занимался, когда мистер Джей и мисс Дюн уходили из театра ужинать. Мальчишка пару раз мяукнул, а затем они услышали, как хлопнула служебная дверь, и решили, что он удрал. Оказалось, что нет.

— Ясно. Ладно, Фред, я хочу поговорить с Хокинсом.

Хокинса удалось обнаружить в нижнем фойе. Это был некрасивый, мало располагающий к себе человек, что в данную минуту ещё более усугублялось покрасневшими белками глаз, малиновым носом и отвисшей челюстью. Он окинул Аллена мрачным взглядом, сообщил, что нервы у него на пределе, и очень скоро перешёл на крик.

— Опять пристаёте? Мне врач нужен, шок у меня, а вы все лезете, все допрашиваете, словно я в чем виноват!.. Мне нужен постельный режим! Уход!

— Мы сразу же отпустим вас домой, даже довезём, как только вы спокойно расскажете мне, что случилось.

— Я уже говорил! Сотню раз повторял!

— Я понимаю. Вы чувствуете себя отвратительно, и мне крайне неудобно вас задерживать, но, видите ли, полиции нужна ваша помощь.

— Знаю я, что бывает, когда полиция заговаривает о помощи! Сначала помощь, а потом предупреждение, что все сказанное… и так далее.

— Да не будет никаких предупреждений. Давайте так: я начну рассказывать сам, как понял ход событий, а вы меня поправите, если я ошибусь. Договорились?

— Откуда мне знать, как все было?!

— Никто тебя не подозревает, парень, ясно? — вмешался Фокс. — Сколько же можно повторять?!

— Не обращайте внимания, Хокинс, — смягчил этот выпад Аллен. — Послушайте. Вы пришли в театр. Когда? Около десяти минут первого?

Хокинс завёл было про дела и ливень, но в конце концов признал, что слышал, когда шёл по проулку, как часы пробили двенадцать.

— Вы вошли через служебную дверь. Кто вас впустил?

Как оказалось, никто. У Хокинса был ключ. Он хлопнул дверью, свистнул и покричал — достаточно громко, иначе Джоббинс, стоявший на лестничной площадке, не услышал бы, а Хокинс хотел сообщить в своём появлении. Он вошёл, запер дверь и задвинул засов. Джоббинс не отозвался, и Хокинс решил, что на него обиделись за опоздание. Все эти сведения Аллену приходилось вытягивать по капле, необращая внимания на бесконечное нытьё. Дальше заклинило. Хокинс только трясся и повторял, что такое зрелище небось превратило его в калеку на всю оставшуюся жизнь. Однако Аллен выказал симпатию, интерес, и Хокинс, глядя на него полными слез глазами, продолжил рассказ. Поскольку света не было, он включил фонарик и прошёл в переднюю часть здания. Добравшись туда, он увидел тусклый свет на ярусе, а в переднем ряду — он даже вздрогнул от неожиданности — стоял Генри Джоббинс в своём новом сюртуке и смотрел на него.

— Вы нам об этом не говорили! — воскликнул Гибсон.

— А вы не спрашивали.

Фокс и Гибсон выругались себе под нос.

— Продолжайте, — сказал Аллен.

— Я спросил: «Это ты. Генри?» А он в ответ: «А кто ж». Ну, я извинился, что опоздал, и спросил, не поставить ли чай. Он говорит: «Поставь». Я отправился в служебную комнату и приготовил чай.

— Сколько времени на это потребовалось?

— У нас электрический чайник. Довольно много.

— Так. А потом?

— О, Господи…

— Я понимаю, но продолжайте.

Хокинс сказал, что поставил на поднос две чашки и пошёл через здание в нижнее фойе, затем поднялся по лестнице… Тут он опять надолго замолчал, потом снова принялся рыдать и жаловаться, но в конце концов досказал, что, увидев тело, уронил поднос, попытался выскочить через главные двери, потом пробежал по боковому проходу через партер, взлетел по лесенке на сцену, затем домчался до служебной двери и побежал по переулку на набережную, где наткнулся на Перигрина и Эмилию.

Аллен узнал, где он живёт, и отправил домой.

— Хорош гусь, — сказал Фред Гибсон.

— Слушай, Фред, ты упомянул, что театр осмотрели. В каком смысле?

— То есть?

— Да нет, я понимаю, что вы искали убийцу. А предметы?

— Предметы?..

— Например, перчатку и две полоски бумаги? Наступило молчание, затем Гибсон ответил:

— У нас толком не было времени. Сделаем, конечно.

— На случай, если он был застигнут врасплох и уронил их? Что-нибудь в этом роде? — спросил Фокс.

— Вряд ли, но проверить надо, — сказал Аллен, затем обратился к сержанту Бэйли и человеку с фотоаппаратом, сержанту Томпсону. Оба они служили в Ярде. — Дельфина обработали?

— Нет, сэр. Мы как раз хотели за него взяться, когда вы появились, — ответил Томпсон.

— Тогда действуйте. Он, конечно, в ужасном состоянии, но, может, что и осталось. Подставку тоже проверьте на отпечатки. Сколько этот зверь, интересно, весит?

Аллен подошёл ко второму дельфину, снял с пьедестала и покачал на руке.

— Тяжёлая вещь, — сказал он, ставя скульптуру на место.

— Полагаешь, его использовали в качестве дубинки? — спросил Фокс.

— Да. И сделать это мог только крепкий тип с отличной мускулатурой, Братец Лис[7]. Симпатичная зверюга. Ну, ладно. А как насчёт рутины, Фред?

— Как обычно, — ответил Гибсон. — Разослали информацию по отделениям. Ищем свидетелей, которые что-нибудь видели в окрестностях «Дельфина» и в прилегающих кварталах. Знаешь, Рори, мне бы хотелось отчалить. Дежурство и так было тяжёлым: пьяная поножовщина, несчастный случай со смертельным исходом, три ограбления со взломом и возможный поджог. Ты ведь обойдёшься без меня, а?

— Да, Фред. Топай. Я тебя найду, если что.

— Спасибо. Доброй ночи.

Когда Гибсон ушёл, Аллен сказал сержанту:

— Теперь посмотрим, где лежал мальчик, и поговорим с Перигрином Джеем и мисс Дюн. Сколько у вас тут людей?

— Сейчас четверо, сэр. Один в фойе, один у служебной двери, один с Хокинсом, а ещё один приглядывает на всякий случай за мистером Джеем и мисс Дюн.

— Хорошо. Оставьте человека у служебной двери, а остальные пусть начнут осмотр. В первую очередь ярус. Где был мальчик?

— В партере, сэр. Лежал в центральном проходе как раз под балконом.

— Скажи, чтоб не трогали перила. Пойдём, Фокс. Партер был теперь полностью освещён. Войдя туда, Аллен и Фокс обнаружили довольно трогательную картину: Перигрин и Эмилия сидели в заднем ряду около прохода. Мистер Джей спал, склонив голову на плечо Эмилии, та обнимала его за шею. Мисс Дюн вопросительно посмотрела на Аллена, тот кивнул в ответ и прошёл вслед за Фоксом туда, где были очерчены мелом контуры тела Тревора.

— Что сказал врач? Сотрясение мозга, переломы бедра и рёбер, кровоподтёк на челюсти и возможность повреждения внутренних органов?

— Верно, — подтвердил Фокс. Аллен взглянул на спинку кресла рядом с контуром головы мальчика.

— Посмотри-ка, Фокс.

— Да, пятно. Ещё влажное, кажется.

— Да.

Оба они отошли на пару шагов по проходу и посмотрели на ярус. Трое полицейских, сержант, Томпсон и Бэйли были заняты там методичным осмотром.

— Бэйли! — тихо окликнул Аллен.

— Сэр?

— Осмотри перила прямо над нами. Особенно вельветовый ворс. Посвети фонариком, если надо.

Довольно долго все молчали. Тишину нарушил только тихий голос Эмилии:

— Все в порядке. Спи.

Наконец Бэйли посмотрел вниз через перила:

— Нашли, мистер Аллен. Две длинные диагональные полосы по ворсу от внутренней стороны к краю.

Похоже на царапины от ногтей. И ещё след — чего-то вроде обувного крема.

— Прекрасно. Займитесь этими следами вместе с Томпсоном.

— Итак, падение? — пробурчал Фокс.

— Весьма вероятно. Падение с яруса, примерно с двадцати футов. Полагаю, на ногти мальчика не обратили внимания. Кто его нашёл?

Фокс кивнул в сторону Эмилии и Перигрина, добавив:

— Я послал их сюда, чтобы убрать с дороги.

— Давай-ка, Фокс, поговорим с ними. Перигрин к этому моменту уже проснулся. Они с Эмилией сидели рядышком и походили на перемещённых лиц, долгое время пробывших без крова. Впечатление это усиливали тёмные круги под глазами и общая бледность.

— Простите, что пришлось продержать вас так долго, — сказал Аллен. — Вы сильно напереживались. Я попрошу мистера Фокса зачитать все, что вы уже рассказали мистеру Гибсону и сержанту, а вы поправите, если нужно.

Фокс прочитал их показания. Возражений не последовало.

— Хорошо, — подытожил Аллен. — Тогда ещё один, последний вопрос. Никто из вас не обратил внимания на ногти Тревора Вере?

— На ногти? — переспросили они бесцветными голосами.

— Да. Вы нашли его и, насколько я понял, мисс Дюн оставалась рядом с ним вплоть до отправки в госпиталь.

Эмилия устало протёрла глаза.

— О, Господи. Я должна собраться с мыслями. Сейчас… Да. Конечно, да. Я не отходила от него.

— Может быть, вы держали его за руку, как принято общаться с больным ребёнком?

— О Треворе трудно думать как о ребёнке, — вмешался Перигрин. — Он словно родился таким. Извините.

— Действительно держала, вы правы! — воскликнула Эмилия. — Я нащупала пульс и больше уже не выпускала руку.

— Вы смотрели на неё?

— Да, хотя и не очень внимательно. Только…

— Да?

— Я… я погладила её… она была такая по-детски грязная… и…

— Да?

— Мне показалось, что у него под ногтями словно розовый или красный грим, но это был какой-то пух.

— Знаете что, — торжественно произнёс Аллен. — Мы обязательно представим вас к награде. Фокс! Немедленно в госпиталь, и пусть во что бы то ни стало почистят мальчику ногти! Скажи нашему человеку, пусть сам это сделает, соберёт урожай в конверт и распишется на нем в качестве свидетеля. Живо!

Фокс с достоинством выплыл из зала.

— Ну все, — сказал Аллен. — Вы оба свободны. Где вы живёте?

Перигрин и Эмилия назвали, соответственно, Блэкфрир и Хэмпстед.

— Мы с Джереми можем устроить вас на ночь, Эмили, — предложил Перигрин.

— Спасибо, Перри, но я предпочла бы попасть домой. Ты не вызовешь такси?

— Не беспокойтесь, мы вас отвезём, — сказал Аллен. — Машин у нас хватает.

— Эмили, мне нужно дождаться Гринслэда, — нерешительно произнёс Перигрин.

— Ну конечно.

— Мисс Дюн, мы доставим вас в Хэмпстед, — сказал Аллен. — Где сержант?

— Здесь, сэр, — неожиданно отозвался сержант. Он как раз входил в партер из фойе.

— В чем дело? — спросил Аллен. — Что вы там нашли?

Пальцы больших рук сержанта были стиснуты, словно он держал невидимого противника, пытающегося ускользнуть.

— Семнадцатый ряд партера, сэр, центральный проход. На полу, примерно в шести футах от того места, где лежал мальчик. Там была чёрная вельветовая подставка и рядышком кусок полиэтилена.

Тут сержант разжал ладони, как раскрывают книгу. В них лежала маленькая сморщенная перчатка и два кусочка пергамента.

— Вы не это хотели найти? — спросил сержант.

* * *

— Мне кажется, — сдержанно произнёс мистер Гринслэд, — что тут существует лишь одно возможное объяснение, мой дорогой Аллен. Мальчик, — а по словам Джея, это весьма несимпатичный и непослушный отрок, — так вот, мальчик хлопнул дверью, сделав вид, что ушёл, а сам остался и, каким-то образом узнав комбинацию, выкрал из сейфа содержимое. Он был застигнут на месте преступления Джоббинсом, который заметил его со своего поста на лестничной площадке. Джоббинс бросился за ним, и ребёнок, скорее всего случайно, опрокинул подставку. Бронзовый дельфин раскроил Джоббинсу голову. Перепуганный мальчишка бросился в зрительный зал и побежал по центральному проходу. Однако от ужаса он мчался слишком быстро, споткнулся о перила, схватился за вельветовый поручень, но не удержался и упал в партер. Падая, он выронил подставку вместе с перчаткой и документами.

Мистер Гринслэд широко развёл руки и откинулся на спинку служебного кресла Уинтера Морриса. Щетина на подбородке придавала его облику что-то незнакомое. Перигрин сидел за собственным столом, а Аллен и Фокс в элегантных креслах, предназначенных для посетителей. Было двенадцать минут четвёртого. В воздухе стоял запах моррисовских сигарет и виски.

— Молчите, — отметил мистер Гринслэд, — следовательно, не согласны?

— В качестве теории ваша версия имеет свои привлекательные стороны, — сказал Аллен. — Она аккуратна, проста и означает, что нам остаётся только дождаться, когда мальчик придёт в себя и оправится настолько, чтобы можно было предъявить ему обвинение в непредумышленном убийстве.

— Я не совсем понимаю, — начал было Перигрин и тут же оборвал себя:

— Извините.

— Нет, нет. Продолжайте, — сказал Аллен.

— Я не понимаю, зачем Тревору было выходить вместе с перчаткой и документами в круглое фойе. Джоббинс со своего поста не мог его там не заметить. Почему он не прошёл по ярусу доложи, чтобы спокойно спуститься по лестнице на сцену и исчезнуть из театра через служебную дверь?

— Он мог нарочно показаться, он мог… В общем, я уверен, что ваше возражение легко опровергнуть, — раздражённо произнёс мистер Гринслэд.

— Да, я не учёл одну вещь, — признал Перигрин. — В полночь Джоббинс должен был, как обычно, доложить о состоянии дел в полицию и пожарную охрану. Он всегда звонил по телефону в нижнем фойе.

— Ну вот, — подхватил мистер Гринслэд. — Получается, что мальчишка воспользовался этим шансом. Вы хотите что-то сказать, Аллен?

— Предполагается, что в качестве следователя я должен воздерживаться от любых замечаний, — улыбнулся Аллен, — но, раз уж служащие и посетители театра, а также никудышный Хокинс хором исключают Джея из числа подозреваемых, а вы сами, похоже, находились за тридцать миль…

— Ну, знаете!

— У меня нет причины отказать себе в удовольствии попросить у вас объяснения, каким образом мальчик, сжимающий в руках свою добычу, умудрился нырнуть через перила яруса, стоя к ним лицом, и при этом уцепиться за вельветовый поручень. Учтите, что царапины от ногтей оставлены почти параллельно перилам и обрываются наружу. Сохранился также след обувного крема, словно он уцепился ногой за колонну. Лично я никак не могу увязать это со случайный падением, зато прекрасно — с ударом в челюсть, перелётом через перила с попыткой ухватиться за них, боковым скольжением и срывом. Возражения Джея также небезосновательны. По крайней мере, сразу ответить на них я не могу. Есть и ещё один важный момент. Если мальчик — вор и убийца, то кто снял засов с центральных дверей, кто оставил в замке ключ и захлопнул дверь снаружи?

— А это было сделано?

— Во всяком случае, центральные двери были именно в таком состоянии к моменту приезда полиции.

— Я… я не обратил внимания, — пробормотал Перигрин, проводя рукой по глазам. — Наверное, из-за шока.

— Наверное.

— Джоббинс всегда запирал дверь на засов, когда оставался один в театре, и вешал ключ в уголок за кассой, — медленно произнёс Перигрин. — Мальчик, конечно, не стал бы возиться с дверью. Это просто в голове не укладывается.

— Вот именно, — мягко отозвался Аллен.

— Как вы собираетесь действовать? — поинтересовался мистер Гринслэд.

— Пока слово за обычной рутиной. На подставке или дельфине могут найтись достаточно чёткие отпечатки, хотя лично я склонен думать, что вряд ли. Гораздо интереснее, если их там вообще не окажется, — это послужит косвенным подтверждением версии о предумышленных действиях. Могут быть отпечатки на сейфе, хотя пока сержант Бэйли их не обнаружил. Любопытны кровоподтёки на лице мальчика.

— Он все расскажет, если придёт в сознание, — вмешался Перигрин.

— И не подумает, если виноват, — упрямо покачал головой мистер Гринслэд.

— Сотрясение мозга — это не шутка. Его последствия непредсказуемы, — пожал плечами Аллен. — А тем временем мы, конечно, займёмся членами труппы, обслуживающим персоналом и так далее.

— Займётесь?

— Для начала — их передвижениями. Кстати, тут вы нам можете посодействовать, — Аллен повернулся к Перигрину. — Ведь, насколько я понял, вы с мисс Дюн ушли из театра последними. Правда, некто притаился, дожидаясь этого момента. Помните ли вы, когда, кто и через какую дверь вышел?

— Кажется, да, — сказал Перигрин. Он, как это часто бывает, после эмоциональной встряски впал в состояние лихорадочной активности, которое помнилось ему в связи с генеральной репетицией.

Мистер Джей подробно рассказал о мерах предосторожности, принимаемых после каждого спектакля. Описал, как обслуживающий персонал проверял зрительный зал и помещения за сценой. По мнению Перигрина, никто из публики не мог бы спрятаться в здании.

Затем он дал краткий, но точный отчёт, как рассеивались завсегдатаи гримерных, как Гертруда Брейс с Маркусом Найтом прошли через зрительный зал, чтобы избежать давки, как ушёл — через служебную дверь — Чарльз Рэндом, — и они остались вдвоём с Эмилией.

— Потом, — говорил Перигрин, — появились Дести ни Мейд и Гарри Грав в окружении приятелей. Они собирались отправиться на ужин. Я слышал, как они уходили по переулку от служебной двери и Гарри крикнул, что он что-то там достанет, а Дестини в ответ попросила его не задерживаться. Я как раз выглянул, чтобы узнать, кончился ли дождь, а когда возвращался, мне показалось…

— Да?

— Мне показалось, что приоткрылась проходная дверь, которая ведёт со сцены в зрительный зал. Я уловил это краем глаза. Если не ошибаюсь — а я почти уверен, что не ошибаюсь, — это мог быть противный мальчишка.

— Но самого его вы не видели?

— Нет. Только слышал. — И Перигрин рассказал, почему он вернулся в зал и о чем говорил с Джоббинсом. Аллен попросил повторить ещё раз, чтобы, как он пояснил, ничего не упустить.

— Итак, вы решили, что избавились от мальчика, когда раздалось мяуканье, а потом хлопнула служебная дверь?

— Да. Джоббинс тоже так подумал. Мы попрощались и…

— Да?

— Я вдруг вспомнил… Знаете, что мы сказали друг другу? Я сказал: «Это ваше последнее дежурство», — а он ответил: «Верно. Последний выход в этой роли». Ведь реликвии должны были завтра, то есть уже сегодня, забрать, и Джоббинсу не пришлось бы больше торчать на лестничной площадке.

Гринслэд и Фокс сочувственно откашлялись. Аллен помолчал несколько секунд, потом уточнил:

— Итак, вы попрощались и ушли вместе с мисс Дюн. Через служебную дверь?

— Да.

— Она была заперта? Вам не пришлось отпирать её?

— Нет. Хотя подождите-ка… Кажется, дверь была заперта, но засова точно не было. Хокинс вошёл именно через служебную дверь. У него был ключ. Вообще-то он ответственный человек, из хорошей фирмы, хотя по сегодняшней ночи этого не скажешь. Он вошёл и закрыл дверь на засов.

— Да, по крайней мере, эту деталь удалось из него вытрясти, — сказал Аллен. — Больше вам нечего добавить?

— Нет вроде… Только мне все кажется, что была какая-то мелочь, про которую я забыл…

— А с чем она связана? Не помните?

— Не знаю… По-моему, с мальчишкой…

— Да?

— Кажется, я думал о постановке «Вишнёвого сада»… нет, не помню. Наверное, она не имеет никакого значения.

— Извините, Аллен, что я несколько увожу разговор в сторону, — начал мистер Гринслэд, — но мне необходимо спросить Джея по поводу спектакля. Как происшествие отразится на сезоне? Я незнаком с театральной практикой.

— Театральная практика, — несколько ядовито ответил Перигрин, — редко имеет дело с насильственной смертью.

— Не спорю.

— Но в то же время наше положение обязывает…

— Вот именно. Сезон должен продолжаться.

— Мне кажется, мы могли бы продолжать играть. Во всяком случае, мальчик-дублёр роль знает. Сегодня уже воскресенье… Это даёт нам шанс собраться, если только у полиции нет возражений. — Перигрин вопросительно взглянул на Аллена.

— В настоящий момент мне трудно что-либо обещать, но, думаю, мы закончим в «Дельфине» до вечера понедельника. Конечно, вам нужно знать гораздо раньше. Я бы предложил пока готовиться к спектаклю, а если ситуация неожиданно изменится, мы немедленно сообщим об этом.

— Но… но… лестничная площадка… — вдруг с ужасом припомнил Перигрин. — Её же надо будет…

— Боюсь, нам придётся снять часть ковра, — сказал Аллен. — Мои люди сделают это. Вы сможете чем-то заменить?

— Да, наверное, — пробормотал Перигрин, проводя рукой по лицу. — Да, мы что-нибудь придумаем.

— Мы забрали бронзового дельфина.

— Да? Конечно… Да, — слабо откликнулся Перигрин, а в голове у него простучало: «Господи, только бы не потерять сознание! Ни о чем не думать!»

— Ну, раз тут больше нечего делать… — произнёс мистер Гринслэд и поднялся, — нужно проинформировать мистера Кондукиса…

Он вздохнул и тут же застыл, поражённый внезапной мыслью.

— Пресса! Боже мой, пресса!

— Пресса уже толпится у театра, — мрачно откликнулся Аллен. — Пока мы отделались заявлением, что ночной сторож «Дельфина» погиб в результате несчастного случая, подробности которого ещё не выяснены.

— Надолго не отделаетесь, — проворчал мистер Гринслэд, яростно пытаясь просунуть руку в рукав пальто, затем дал Аллену номер своего телефона, мрачно бросил Перигрину, что будет ждать известий, и откланялся.

— Я вас больше не задерживаю, — сказал Перигрину Аллен, — но мне необходимо поговорить со всеми артистами и служащими театра сегодня же. Вижу, у вас тут есть список с адресами и телефонами. Если никто не откажется, я, пожалуй, вызову всех в «Дельфин». Так будет быстрее, чем таскать их в управление поодиночке.

— Хотите, я сам сообщу им?

— Вы очень любезны, однако лучше сделать это от имени полиции.

— Да. Конечно. Я не подумал.

— Если не трудно, предупредите всех, а мы организуем официальное дознание. Например, сегодня в одиннадцать утра.

— Если можно, мне бы хотелось присутствовать.

— Разумеется. До свидания.

Даже слабая улыбка так сильно изменила лицо суперинтенданта Аллена, что Перигрин с готовностью подал ему на прощание руку и добавил:

— Слава Богу, что среди этого кошмара хоть один раз можно было перевести дух.

— Да?

— Знаете, если бы они пропали, я скорее всего лишился бы разума. Вы… позаботитесь о них?

— Безусловно.

Перигрин ушёл. Аллен неподвижно и молча сидел за столом. Это продолжалось так долго, что Фокс наконец начал ёрзать и покашливать.

Аллен достал из кармана лупу и склонился над реликвиями, исследовал указательный палец перчатки, взглянул на изнанку отворота, швы, буквы ГШ и вышивку на тыльной стороне.

— В чем дело, мистер Аллен? — поинтересовался Фокс. — Что-нибудь не так?

— Увы, дорогой мой Братец Лис. Боюсь, что перевести дух уже никому не удастся. Во всяком случае — Перигрину Джею.

Глава 7

Воскресенье. Первая половина дня

— Я не стал тебя будить, когда пришёл, — сказал Перигрин. — Все равно уже светало. Я просто оставил записку с просьбой разбудить в семь и, как ни странно, заснул. Правда, мне снились кошмары.

Джереми стоял спиной к Перигрину, глядя в окно спальни.

— Это все? — спросил он.

— В каком смысле «все»?

— Больше ничего не случилось?

— Боже, тебе мало?!

— Да нет, я имею в виду только одно: ты хорошо взглянул на перчатку? — спросил Джереми, по-прежнему не поворачиваясь.

— Я видел её собственными глазами. Сержант принёс её Аллену вместе с документами, а потом они лежали на столе Морриса.

— Интересно, не повреждена ли она.

— Не думаю. Пойми, я её не разглядывал. Мне бы этого не позволили. Отпечатки пальцев, понимаешь ли, и все такое. Они прежде всего думают об отпечатках пальцев.

— Как они поступят с реликвиями?

— Не знаю. Наверное, сунут в сейф в Скотленд-Ярде, пока не закончится следствие, а потом вернут Кондукису.

— Кондукису… да.

— Мне нужно встать, Джер. Я должен позвонить Уинти, актёрам, дублёру и узнать о состоянии мальчика. Слушай, ты же знаешь человека, который занимается коврами. Позвони ему домой, нужно срочно заменить два-три квадратных метра коврового покрытия на лестничной площадке. Мы оплатим внеурочные, срочные и все что угодно.

— На площадке?

— Вот именно! — голос Перигрина сорвался. — Ковёр! На площадке! Он там перепачкан мозгами и кровью Джоббинса, ясно?

Джереми посерел.

— Извини. Я сейчас.

С этими словами он вылетел из комнаты.

Перигрин принял душ, побрился, с отвращением затолкал в себя пару яиц под ворчестерским соусом и поплёлся к телефону, который, как назло, здорово гудел и пищал. Было двадцать минут восьмого.

На южном берегу, в Саутвоке, суперинтендант Аллен поручил инспектору Фоксу заниматься рутиной, а сам отправился через Блэкфрирский мост в госпиталь Св. Теренции, где в тяжёлом состоянии лежал Тревор Вере. Рядом с его кроватью сидел констебль, засунув каску под стул и опустив на колени блокнот. Дежурная сестра и хирург проводили Аллена в палату.

— У ребёнка тяжёлое сотрясение мозга, — говорил хирург. — Возможен перелом крестца. Серьёзных повреждений внутренних органов, кажется, нет. Сломаны два ребра и правое бедро. Множественные синяки. Можно сказать, что ему повезло. Падение с высоты двадцати футов обычно обходится значительно дороже.

— А синяк на челюсти?

— Это загадка. На ручку или спинку кресла не похоже. Больше всего он напоминает последствия хорошего хука. Я, правда, не поручусь. Это мнение сэра Джейма — патологоанатома министерства внутренних дел.

— Так, понятно. Думаю, мне не надо спрашивать, когда мальчик придёт в сознание?

— Совершенно верно. Лично я понятия не имею.

— А что он сможет вспомнить? Хирург пожал плечами.

— Типичнейшим следствием сотрясения мозга является полная потеря памяти о событиях, происшедших непосредственно перед несчастным случаем.

— Увы.

— Что? Ах да, конечно. С вашей точки зрения это просто ужасно.

— Вы совершенно правы. Скажите, а можно измерить рост мальчика и длину его рук?

— Его нельзя трогать.

— Понимаю, но одеяло-то снять ненадолго можно? Это действительно очень важно.

Молодой хирург задумался на мгновение, потом кивнул сестре, которая отогнула одеяло и простыни.

— Я вам крайне признателен, — сказал Аллен три минуты спустя, снова прикрыв ребёнка.

— Если это все…

— Да. Ещё раз спасибо. Я больше не буду вас задерживать. Спасибо, сестра. Если позволите, я только обменяюсь парой слов с констеблем.

Констебль отодвинулся подальше от кровати.

— Вы прибыли сюда вместе с машиной «скорой помощи»? Вас скоро сменят. Вам передали инструкции мистера Фокса относительно ногтей мальчика?

— Да, сэр, но уже после того, как его вымыли. Аллен шёпотом ругнулся.

— Но я обратил внимание, сэр, — тут констебль с невозмутимым видом вытащил из кармана сложенную бумажку, — ещё в машине, когда его укрывали одеялом и засовывали под него руки, что ладони немного грязные, как часто бывает у детей, а ногти наманикюрены. А потом разглядел, что два ногтя оборваны, а под другими застряли красные волокна. Я осторожно вычистил их перочинным ножиком.

И он скромно подал бумажку Аллену.

— Как вас зовут? — спросил Аллен.

— Грантли, сэр.

— Вам не надоело ходить в форме?

— Немножко.

— В таком случае, когда надоест окончательно, приходите ко мне.

— Спасибо, сэр.

Тревор Вере вздохнул чуть громче. Аллен посмотрел на его неплотно закрытые глаза с длинными ресницами и по-детски пухлые губы, которые так неприятно ухмылялись в то утро в «Дельфине», и осторожно коснулся лба. Лоб был холодный, влажный от испарины.

— Где его мать?

— Говорят, едет.

— Мне сообщили, что общаться с ней будет непросто. Не оставляйте ребёнка, пока вас не сменят. Если он заговорит, записывайте.

— Меня предупредили, что он вряд ли заговорит.

— Знаю, знаю…

В дверях показалась нянечка.

— Да, да. Я уже ухожу, — сказал Аллен. Он поехал в Скотленд-Ярд, перекусив по дороге яичницей с ветчиной и кофе.

На службе ему сообщили, что прибыл Фокс. Он вошёл в кабинет Аллена, как всегда, рассудительный, солидный и немыслимо опрятный и вкратце доложил, что близких родственников у Джоббинса, по-видимому, не было, однако хозяйка «Друга причала» слышала, как он упоминал о кузене — начальнике шлюза близ Марлоу. Проверили алиби у всего обслуживающего персонала театра, ничего подозрительного не обнаружили. Осмотр здания после спектакля был, похоже, весьма тщательным. В гримерных тоже не обнаружили ничего интересного, за исключением записки Гарри Грава, которую Дестини Мейд беспечно сунула в гримировальную коробочку.

— Весьма откровенная, — чопорно прокомментировал характер записки Фокс.

— В каком плане?

— В плане секса.

— О… Но никакой зацепки для нас?

— Вроде бы нет, мистер Аллен.

— А комната мальчика?

— Он делит её вместе с мистером Чарльзом Рэндомом. Груда комиксов. Нашли закладку на страничке с фигуристой дамочкой по имени Рана, которая на самом деле — вампир. Она разделывает олимпийских атлетов, оставляя на них роспись кровью: «Рана». На паренька это, похоже, сильно подействовало. Слово «Рана» нацарапано красным гримом на зеркалах в комнате и в туалете для зрителей, а также на стекле возле лестницы, по которой спускаются покидающие театр люди.

— Несчастный поросёнок.

— Хозяйка «Друга причала» предрекает, что мальчишка плохо кончит, и на чем свет стоит ругает его мать, которая выступает в кафе со стриптизом, играет там на гитаре. Она через раз забывает брать сына после спектакля, вот парень и болтается по округе, как утверждает миссис Дженси.

— Миссис?

— Дженси. Хозяйка паба. Очень приятная женщина. Блевиты живут не очень далеко оттуда, где-то на задворках Табард-стрит.

— Что-нибудь ещё?

— Да так, ничего особенного. Бэйли обнаружил в гримерных очень неплохие отпечатки, которые теперь позволят определить пальчики практически всех членов труппы. А на подставке скульптуры — какое-то месиво из отпечатков рук публики, наполовину стёртое тряпками уборщиц.

— Для нас ничего интересного?

— Ничего. Между прочим, на подставке из витрины практически нет никаких отпечатков. Подчёркиваю: не только следов рук вредного мальчишки — вообще ничьих. Абсолютно чистая поверхность. Ковёр, разумеется, в этом плане ничего и не мог дать. Наши ребята вырезали солидный кусок. Что-нибудь не так, мистер Аллен?

— Все так, кроме слова «солидный».

— По-моему, вполне нормальное слово, — удивлённо поднял брови Фокс.

— Обычно его употребляют в другом контексте.

— В другом так в другом, вам виднее.

— Извини. Я что-то начал цепляться ко всякой ерунде. Ты не мог бы сделать несколько звонков? Да, кстати, ты завтракал? Впрочем, можешь не отвечать. Хозяйка «Друга причала» наверняка угостила тебя самыми свежими яйцами.

— Миссис Дженси действительно была настолько любезна, что…

— В таком случае, вот тебе список труппы и телефонные номера. Бери на себя первую половину, а я займусь второй. Проси всех явиться в театр к одиннадцати и не забудь про свой прославленный такт. Думаю, Перигрин Джей действительно предупредил всех, кроме Джереми, потому что ему просто в голову не пришло, что Аллен захочет увидеть и его.

Когда телефон зазвонил, трубку снял мистер Джонс. Перигрин увидел, как побелело его лицо, и почувствовал в душе что-то неприятное, холодное; шевельнулась какая-то неясная мысль, в природе которой он не стал разбираться.

— Да, конечно, — сказал в трубку Джереми и нажал на рычаг. — Похоже, я им тоже понадобился.

— Ума не приложу зачем. Тебя же не было в театре прошлым вечером.

— Да. Я был здесь. Работал.

— Может, они хотят, чтобы ты проверил перчатку. Джереми слегка дёрнулся, словно прикоснулся к обнажённому нерву, скривил губы, приподнял свои рыжие брови, буркнул: «Возможно», — и вернулся за свой рабочий стол в дальнем конце комнаты.

Перигрин с трудом дозвонился до миссис Блевит и был вынужден прослушать слезливый монолог, в котором под маской горя явственно прослеживались алчные расчёты на страховку. К тому же, у милой дамы определённо было тяжёлое похмелье. Мистер Джей назначил время встречи, сообщил, где находится госпиталь, и заверил, что для мальчика будет сделано все возможное.

— Они поймают того, кто сотворил это?

— Возможно, речь идёт о несчастном случае, миссис Блевит.

— Тогда за все отвечает дирекция, — безапелляционно заявила миссис. — Помните об этом.

На этом разговор закончился.

Перигрин повернулся к Джереми, который склонился над своим столом, однако, похоже, не работал.

— Как ты, Джер?

— В каком смысле?

— Ты неважно выглядишь.

— У тебя тоже вид не слишком цветущий.

— Не сомневаюсь. — Перигрин помолчал немного, потом спросил:

— Ты когда собираешься в «Дельфин»?

— Мне велели к одиннадцати.

— Я буду там раньше. Аллен займёт наш кабинет, а актёры смогут устроиться в круглом фойе или разойтись по своим гримерным.

— Их могут запереть, — заметил Джереми.

— Кого? Актёров?

— Гримерные, придурок.

— Не знаю, с какой стати, но в принципе могут. Кажется, это у них называется «обычной рутиной».

Джереми не ответил. Перигрин видел, как он на миг прикрыл глаза, провёл рукой по губам, а затем склонился над столом: что-то там вырезать из дощечки. Джереми взялся за бритву, но его рука дрогнула, и бритва соскользнула. Перигрин невольно обернулся.

— Слушай, Перри, будь другом, выметайся отсюда, а?

— Ладно. Увидимся позже.

И Перигрин вымелся на по-воскресному пустые улицы Блэкфрира, причём в чрезвычайно расстроенных чувствах и серьёзно озадаченный. Отовсюду нёсся нестройный перезвон колоколов, приглашающих на церковную службу. До одиннадцати заняться было совершенно нечем. «Можно сходить в церковь», — мелькнула мысль, но угасла в апатии. По большому счёту, его состояние вполне понятно: мистер Джей привык решать, привык подчинять себе любую ситуацию, а тут решать нечего, ситуация полностью вышла из-под контроля, а суперинтендант Аллен нисколько не походил на упрямого актёра.

«Я знаю, что мне делать, — подумал Перигрин. — У меня целых два часа. Я поступлю, как персонаж Филдинга или Диккенса. Я пойду пешком на север, в Хэмпстед, к Эмилии. Если собью ноги, то сяду на автобус или в метро, не хватит времени — возьму такси. В „Дельфин“ мы с Эмилией отправимся вместе».

Принятое решение заставило его слегка приободриться. Перигрин отправился в путь, но мысли его разрывались между Эмилией, «Дельфином» и Джереми Джонсом.

* * *

Гертруда Брейс нервничала. Её любимый приём состоял в том, чтобы кинуть на собеседника пронзительный взгляд, а затем резко отвернуться. Это не столько смущало, сколько раздражало. Она охотно улыбалась, но всегда с оттенком иронии, то и дело отпуская ядовитые замечания. Аллен, который никогда не полагался на первые впечатления, решил, что женщина мстительна.

Поведение присутствующих только укрепило его в этом мнении. Они расположились в кабинете дирекции «Дельфина» мастерски-спокойно, но глаза и отдельные нотки в прекрасно поставленных голосах выдавали нервозность. Насторожённее всех вела себя Дестини Мейд, поскольку вряд ли считала нужным это скрывать. В шёлковом платье с глубоким декольте и длинных, выше локтя перчатках, она откинулась на спинку кресла и время от времени посматривала на Гарри Грава, который в тех случаях, когда ловил её взгляд, отвечал бесшабашной улыбкой. Подобная сценка произошла как раз тогда, когда Аллен начал допрашивать мисс Брейс, причём Дестини многозначительно приподняла брови, а Гарри ухмыльнулся с видом лёгкого отвращения к развлечениям такого сорта.

Маркус Найт выглядел странно: будто кто-то на него напал или он боялся, что мисс Брейс непонятно о чем проговорится.

Чарльз Рэндом следил за Гертрудой с видом тревожного неудовольствия, а Эмилия Дюн — с неприкрытым утомлением. Уинтер Моррис буквально уставился на мисс Брейс, словно та помешала ему проводить какие-то судорожные расчёты. Перигрин, который сидел рядом с Эмилией, не сводил глаз с собственных сжатых рук. Иногда, правда, он поглядывал на Эмилию. Однако это не мешало ему внимательно прислушиваться к вопросам Аллена и ответам мисс Брейс. Джереми Джонс, пристроившийся поодаль от всех остальных, сидел на своём стуле совершенно прямо и не спускал глаз с Аллена.

И женщины, и особенно мужчины выглядели довольно бледно.

Аллен начал с того, что выяснил последовательность событий, уточнил, кто за кем уходил, и теперь добивался подтверждения от Гертруды Брейс, наблюдая одновременно за вышеизложенной реакцией остальных, присутствующих.

— Насколько я понял, мисс Брейс, вы и мистер Найт ушли из театра вместе. Так? Оба согласились.

— И вышли вы через зрительный зал, а не служебный вход?

— По предложению Перри, — сказал Маркус Найт.

— Чтобы избежать давки, — пояснила мисс Брейс.

— Итак, через главные двери вы вышли вместе?

— Нет, — одновременно сказали они, а мисс Брейс добавила:

— Мистера Найта вызвали в дирекцию.

Она не то чтобы фыркнула, однако сумела подчеркнуть, что в данном обстоятельстве есть нечто, заслуживающее презрительной усмешки.

— Я заглянул по делам в кабинет, — надменно произнёс Найт.

— В этот кабинет? К мистеру Моррису?

— Да, — сказал Уинтер Моррис. Найт величественно склонил голову в знак признательности.

— Получается, что, поднимаясь по лестнице, вы прошли мимо Джоббинса?

— Я… э-э… да. Он стоял на лестничной площадке у витрины.

— Я видела его там, наверху, — вставила мисс Брейс.

— Как он был одет?

— Как обычно, — ответили они с нескрываемым удивлением. — В униформу.

— Мисс Брейс, каким путём вы ушли из театра?

— Через главный вход. Я вышла и захлопнула за собой дверь.

— Заперли?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Дело в том, что я… я открыла её снова.

— Зачем?

— Чтобы взглянуть на часы в фойе, — ответ прозвучал как-то неуверенно.

— Двери запирал и закрывал на засов Джоббинс после того, как все уходили, — сказал Уинтер Моррис.

— Когда это могло произойти в данном случае?

— Минут десять спустя. Мы с Марко… с мистером Найтом пропустили по стаканчику и вышли вместе. Джоббинс спустился вслед за нами, и я слышал, как он задвигает засов. О, Господи! — внезапно воскликнул тут Моррис.

— Да?

— Сигнализация! Он же включил её, когда запер. Почему она не сработала?

— Потому что кто-то выключил её.

— Боже!

— Давайте вернёмся к Джоббинсу. Как он был одет, когда вы уходили?

— Я не видел его, когда мы спускались, — покорно произнёс Моррис. — Он мог быть в мужском туалете. Я окликнул его, чтобы попрощаться, а он ответил откуда-то сверху. Мы слегка задержались под портиком, и я услышал, как он запирает дверь.

— Мистер Джей, когда вы увидели Джоббинса минут через семь-десять после этого, он был в пиджаке и тапочках?

— Да.

— Спасибо. Как вы добрались до дома, мисс Брейс? Оказывается, на машине, которая ждала в бывшем бомбоубежище между пабом и театром.

— Там были ещё машины, принадлежащие кому-нибудь из театра?

— Конечно. Я же первая уезжала. — Вы их заметили? Узнали? — О… ну… наверное, заметила. Там ведь стояли и другие машины… Впрочем, я видела машину Маркуса. — Тут она глянула на Найта. Её манера свидетельствовала о не слишком добровольном союзе.

— Какой марки?

— Понятия не имею. Что у тебя за автомобиль, дорогой?

— «Ягуар», дорогая, — отозвался Найт.

— Чьи ещё машины вы видели? — не отставал Аллен.

— Право, не помню. Кажется… твою, Чарльз. Да. Она довольно заметная.

— Почему?

— Не знаю.

— Это старый-престарый заслуженный спортивный «моррис» алого цвета, — сказал Рэндом.

— А машину мисс Мейд вы видели?

Дестини Мейд расширила глаза и жестом полного замешательства поднесла к груди элегантно затянутую перчаткой и украшенную браслетом руку, затем слабо покачала головой, однако заговорить не успела.

— Ах, её! — с небрежным смешком произнесла Гертруда Брейс. — Ну, разумеется. Автомобиль Её Высочества блистал у самого портика.

На Дестини она не смотрела.

— Дестини пользуется прокатом, не так ли, моя любовь? — вмешался Гарри Грав.

Его развязная, собственническая манера немедленно подействовала и на Маркуса Найта, и на Гертруду Брейс: оба сердито уставились в никуда.

— Какие-нибудь другие машины вы видели, мисс Брейс? Например, мистера Морриса?

— Не помню. Я не приглядываюсь к машинам. Я их просто не замечаю.

— Моя машина стояла там сзади, в тёмном уголке, — сказал Уинтер Моррис.

— Когда вы уезжали, мистер Моррис, были в гараже другие машины, кроме вашей и мистера Найта?

— Честно говоря, не помню. Наверное, были. Вы не заметили, Марко?

— Нет. Там было темно.

— Кажется, я видел ваш автомобиль, Герти, — неуверенно произнёс Моррис. — Хотя могу и ошибаться. Вы к этому времени, вероятно, уже уехали.

Гертруда Брейс метнула взгляд на Аллена и раздражённо сказала:

— Присягнуть я не смогу. Я… я не обращаю внимания на машины и… — тут она запнулась и судорожно дёрнула рукой, — мои мысли были заняты другим.

— Насколько я понял, — спокойно продолжил Аллен, — машин мисс Дюн и мистера Джея у театра не было?

— Совершенно верно, — произнесла Эмилия. — У меня вообще нет машины.

— Моя осталась дома, — сказал Перигрин.

— Мистер Джонс ею не пользовался?

— Нет. Я весь вечер провёл дома. Работал.

— В одиночестве?

— В полном одиночестве.

— Итак, что касается машин, остался только автомобиль мистера Грава. Мисс Брейс, вы случайно не заметили его в гараже?

— Заметила! — громко сказала она, метнув недоброжелательный взгляд на Грава. — Эту машину я совершенно точно заметила.

— Что это за машина?

— «Пантера-55», — мгновенно ответила мисс Брейс. — Открытый спортивный автомобиль.

— Он вам, кажется, хорошо знаком, — мимоходом отметил Аллен.

— Знаком? — жёстко хихикнула Гертруда. — О да. Я его знаю. Или, точнее, знала.

— Похоже, вы не очень высокого мнения о «пантере» мистера Грава?

— Автомобиль тут совершенно ни при чем.

— Дорогая, — протянул Гарри Грав, — вы потрясающе улавливаете интонации. Вы, должно быть, закончили Королевскую академию драматического искусства?

Дестини Мейд разразилась каскадом своего знаменитого смеха, пытаясь заразить им окружающих. Моррис подавленно фыркнул.

— По-моему, сейчас не время разыгрывать неуместную комедию, — произнёс Маркус Найт.

— Разумеется, — тепло ответствовал Грав. — Согласен целиком и полностью. Вот только интересно, бывает ли вообще время для неуместной комедии?

— Если меня подвергают публичным оскорблениям… — начала было мисс Брейс на повышенных тонах, но Перигрин оборвал её:

— Вы не забыли, что идёт полицейское расследование происшествия, которое вполне может оказаться убийством?

На него посмотрели так, словно он совершил нечто непристойное в общественном месте.

— Мистер Аллен, — продолжил Перигрин, — пытается выяснить, кто вчера покинул театр незадолго до печального события. Не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердил Аллен, с досадой отметив про себя, что Перигрин — вероятно, с наилучшими намерениями — лишил его возможности выяснить что-либо стоящее. Придётся сделать хорошую мину при плохой игре.

— Если мне удастся решить это без помех, — сказал он, — мы обойдёмся без утомительных проверок и перепроверок, сэкономив массу своего и вашего времени. Впрочем, можно выбрать и другой путь дознания: выслать всех в фойе и допросить каждого по отдельности.

Воцарилось молчание.

— Не нужно, — произнёс наконец Моррис. Его поддержал согласный хор одобрения. — Давайте держать себя в руках, господа. Сейчас не время выяснять отношения.

Аллену смертельно захотелось вышвырнуть его из кабинета пинком.

— Вы абсолютно правы, — сказал он. — Итак, продолжим? Думаю, вы все прекрасно понимаете, почему я спрашиваю о машинах. Нам необходимо разобраться, когда, кто и в каком порядке покинул театр и у кого была возможность вернуться назад в критическое время. Да, мисс Мейд?

— Я не хотела перебивать, — произнесла Дестини, беспомощно глядя на Аллена и покусывая нижнюю губку. — Я просто не совсем понимаю…

— Продолжайте, пожалуйста.

— Видите ли, буквально все говорят, что Тревор — признанное маленькое чудовище — украл сокровище, а затем убил несчастного Джоббинса. Я согласна, что никто не знает, зачем он так поступил, и сам он пострадал просто ужасно, но я совершенно не понимаю, при чем тут мы и наши машины.

Аллен осторожно выразился в том смысле, что на данной стадии рано делать какие-либо определённые выводы. Он со своей стороны надеется, что все присутствующие только обрадуются возможности доказать полную свою непричастность, поскольку были далеко от театра в критический момент, а именно с 11 часов вечера, когда из «Дельфина» ушли Перигрин и Эмилия, и до пяти минут первого, когда Хокинс выбежал из переулка и сообщил им о происшедшем.

— Пока, — заключил Аллен, — мы твёрдо установили только то, что мисс Брейс покинула театр первой, тогда как остальные находились ещё в здании.

— Кроме меня, — сказал Джереми. — Я, по-моему, говорил уже, что был дома.

— Говорили, — согласился Аллен. — Было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь смог подтвердить ваше заявление. Вам, случайно, не звонили?

— Если и звонили, то не помню.

— Ясно, — сказал Аллен и углубился в дальнейшие расспросы.

Наконец было установлено совершенно точно, что вслед за Гертрудой и Маркусом ушёл Чарльз Рэндом, уехавший на своей машине в паб на Южном берегу, где снимал номер. Поужинал он там же. Потом удалилась Дестини Мейд с друзьями. Они вышли через служебную дверь, провели часок в «Молодом Дельфине», а затем отправились домой к Дестини, где к компании присоединился Гарри Грав. Он покинул театр вместе со всеми, смотался к себе за гитарой и вернулся сразу в Челси. Выяснилось, что Грав славился своими музыкальными упражнениями и умел запускать трели, как выразилась Дестини Мейд, прямо в космос.

— Какая потеря для ночных клубов! — произнёс в пространство Маркус Найт. — Удивительно — и чем это может привлечь обычный театр.

— Уверяю тебя, драгоценный Марко, лишь Господь Бог и Чемберлен стоят между мной и неслыханным богатством, — незамедлительно откликнулся Грав.

— А точнее, нечистая сила, — парировал Марко. На этот раз рассмеялась Гертруда Брейс — и очень музыкально.

— Кто-нибудь из вас видел Тревора или разговаривал с ним после падения занавеса? — спросил Аллен, словно ничего не слышал.

— Я, разумеется, — откликнулся Чарльз Рэндом. — Мы с ним делим гримерную. Честно говоря — если это не покажется слишком грубым, — только падение с двадцати футов и могло заставить его замолчать.

— Он писал что-нибудь на зеркале?

— Нет, — удивился Рэндом. — Чем писал? Карандашом?

— Не совсем. Красным гримом. Слово «Рана».

— Он то и дело взвизгивал: «Рана!» Это какая-то пакость из его комиксов.

— Говорил ли он когда-либо о реликвиях?

— Заговаривал, — неуверенно ответил Рэндом. — Болтал, что их может стащить любой дурак… и… впрочем, это не имеет значения.

— Продолжайте.

— Он, конечно, просто рисовался… Он говорил, что каждый, у кого есть голова на плечах, может догадаться, какая комбинация взята для шифра.

— И добавлял, что уже догадался?

— Ну… да.

— Называл?

Краснощёкий Рэндом слегка побледнел.

— Нет! А если и называл, то я не обратил внимания. Я и на секунду не поверил, что он знает комбинацию.

— Зато тебе она известна, дорогой, не правда ли? — промурлыкала Дестини со снисхождением звезды к эпизодической роли. — Ты же вечно занимаешься этими ужасными головоломками в умных газетах. Как раз по твоей части.

В кабинете повисло неловкое молчание.

— Помнится, я советовал вам заменить ключевое слово на менее предсказуемое, — обратился Аллен к Уинтеру Моррису. — Это было сделано?

Уинтер Моррис поднял брови, развёл руками и потряс головой.

— Я как-то все собирался и собирался. Если бы знать, что случится… — и он прикрыл лицо руками. Неловкое молчание затянулось.

— В то утро, — сказал Аллен, — кроме вас и мальчика, в театре были все присутствующие, за исключением мисс Брейс, мистера Рэндома и мистера Грава, не так ли? Мисс Брейс?

— Безусловно, — ядовито, как и следовало ожидать, подтвердила Гертруда. — Кажется, нужны были фотографии? Меня не приглашали.

— Нужны были всего два-три снимка, дорогая, — попытался сгладить ситуацию Моррис. — Тогда сфотографировали только Дестини, Марко и перчатку.

— Вот именно.

— А мальчишка просто подвернулся под руку, поэтому сняли и его.

— Помнится, — заметил Гарри Грав, — в газете была этакая душещипательная фраза Тревора: «Она настолько трогательна, — перчатка, разумеется, — что хочется плакать».

— Мальчик, кажется, в критическом состоянии и может умереть? — раздался вдруг звучный голос Маркуса Найта. — Я не ошибаюсь, мистер… э-э… суперинтендант… э-э… Аллен?

— Его состояние остаётся крайне тяжёлым, — подтвердил Аллен.

— Спасибо. Быть может, не все ещё потешились над ребёнком? — осведомился Найт. — Или фонтан веселья наконец иссяк?

— Если вы имеете в виду меня, — беззлобно отозвался Грав, — то мой фонтан сух, как камень. Больше никаких шуток.

Маркус Найт скрестил на груди руки. Заговорил Аллен:

— Итак, мисс Мейд, мисс Дюн, мистер Найт, мистер Джей и мистер Джонс, не говоря уже о мальчике, в тот момент, когда речь шла о типе шифра, находились поблизости. Причём шла, насколько я понял, не в первый раз. Сейф стоял в здании несколько дней, принцип действия его замка свободно обсуждался между вами. Вы слышали от мистера Морриса, что шифр основан на комбинации из пяти цифр, соответствующих кодовому слову, причём буквы переведены в цифры по обычной системе. Прежде чем я успел вмешаться, мистер Моррис добавил, что кодовое слово — самое очевидное и предложено мистером Кондукисом. Кто-нибудь из вас попытался догадаться, что это за слово? Или поделиться своими соображениями с другими?

Тишина.

— Естественно, мы делились друг с другом, — жалобно произнесла Дестини Мейд. — Ведь всегда интересно знать, что происходит: алфавит, цифры, варианты и все такое. Но это же не значит, что мы собирались что-нибудь сделать, правда? Разумеется, все думали…

— Что именно все думали… — начал Маркус Найт, но Дестини холодно взглянула на него и сказала:

— Пожалуйста, Марко, не перебивай. Ты вечно перебиваешь. Ужасная привычка!

— О, Боже! — буркнул Марко со спокойствием невзорвавшейся мины.

— Все думали, — продолжила Дестини, пристально глядя на Аллена, — что самым очевидным словом из пяти букв является «перчатка»[8], но, насколько известно лично мне, никто не пытался угадать пятизначный номер.

Гарри Грав весело расхохотался.

— Дорогая, я обожаю тебя больше жизни! — с этими словами он подхватил её руку, поцеловал, ловко отогнул перчатку и прильнул к обнажившемуся запястью. Гертруда Брейс судорожно закинула ногу на ногу. Маркус Найт встал, отвернулся к стене и сделал вид, что не может оторваться от изображения «Дельфина» в эпоху Адольфуса Руби. На его побагровевшей шее судорожно билась жилка.

— Прекрасно, — сказал Аллен. — Итак, вы пришли к выводу, что самое подходящее слово — «перчатка». Так оно и было. Кто-нибудь из вас попробовал применить код и разгадать цифровую комбинацию?

— Пиф-паф, ой-ой-ой! — воскликнул Гарри.

— Ничего подобного, — откликнулся Аллен. — Разумеется, если вы все не организовали преступный синдикат с целью ограбления. Поскольку в данном случае защита была смехотворной, весьма вероятно, что человек, разгадавший комбинацию, поделился своим достижением с остальными. Да, мистер Рэндом?

Чарльз, издавший невнятное восклицание, искоса глянул на Аллена, помялся, а затем быстро произнёс:

— Честно говоря, я действительно разгадал её. Коды — это моё хобби, а тут на каждом углу бормотали о сейфе и о том, что кодовым словом может являться «перчатка». Мне приходится подолгу ждать в гримерной, вот я и решил попробовать. Мне показалось, что нумерация букв должна идти в алфавитном порядке от 1 до 0. Получается три ряда и ещё хвостик.

— Именно так. И для слова «перчатка» вы получили…

— 72525 или 49696, если алфавит был написан справа налево.

— А если справа налево, затем слева направо и последний ряд снова справа налево?

— 42595. Это сочетание мне нравится больше всего, потому что в нем нет повторяющихся цифр.

— Подумать только, все запомнил! — воскликнула Дестини, обращаясь к присутствующим. — С ума сойти! Лично мне трудно запомнить даже телефонный номер, в том числе мой собственный Уинтер Моррис развёл руками и поглядел на Аллена.

— Конечно, — продолжил Рэндом, — при этом типе кода возможны и другие варианты. Весьма вероятно, что я так и не угадал.

— Скажите, вы с мальчиком играете в одних и тех же сценах? Мне помнится, что так.

— Да, — одновременно сказали Перигрин и Рэндом, а Рэндом добавил:

— Я не оставлял никаких записей, которые Тревор смог бы прочитать. Он постоянно приставал ко мне, но было бы верхом глупости поставить его в известность.

— Вы говорили кому-нибудь о своих прикидках?

— Нет, — сказал Рэндом, глядя строго перед собой. — Я ни с кем не обсуждал код замка. Вы все можете подтвердить это, — закончил он, обращаясь к своим коллегам.

— Ну, знаете! — со смехом воскликнула Гертруда Брейс.

— Вот именно, — пробормотал Аллен. Рэндом неприязненно посмотрел на него и раздражённо осведомился:

— То есть?

— По-моему, вы ещё не все сообщили мне, не так ли? В последовавшем молчании Дестини громко, словно сообщая об открытии, произнесла:

— Нет, все-таки признайте: Чарльз жутко умный.

— Наверное, нет смысла уточнять, — заговорил Рэндом, — что если бы я пытался похитить реликвии, я бы не стал рассказывать вам то, что уже сказал, и тем более то, что собираюсь сказать.

Последовавшую затем паузу прервал инспектор Фокс, который до сих пор сидел у дверей всеми забытый:

— Справедливо.

— Спасибо, — пробормотал вздрогнувший от неожиданности Рэндом.

— Итак, что вы собираетесь рассказать, мистер Рэндом? — поинтересовался Аллен.

— Какая бы ни была комбинация, Тревор её не знал. Он недостаточно сообразителен. Все его речи — чистый блеф. Когда он заводил про то, как все просто, я начинал злиться… он вообще ужасно надоедлив, этот мальчишка… В конце концов я пообещал ему фунт, если он назовёт комбинацию, а он завопил нечто вроде «йе-йе-йе». — Рэндом рассерженно повёл плечами, его голос стал резким. — Тут ещё выяснилось, что парень залез в мой грим. В общем, в итоге я потряс его как следует, и он выдал номер 55531. Ну а потом нас позвали на сцену.

— Когда это было?

— Позавчера. — Рэндом повернулся к мисс Брейс. — Герти занимает соседнюю гримерную и, наверное, все слышала.

— Ещё бы. Кстати, такое поведение не очень помогает при подготовке к спектаклю, во всяком случае, по моему методу.

— Методу сумасшедших. Или безумие заключается в самом методе? — вопросил Гарри Грав.

— Последнее вернее, Гарри.

— Ну разумеется, Перри.

— До этого, мистер Рэндом, вы утверждали, что мальчик не называл номера, — сказал Аллен.

— А он и не назвал. Во всяком случае, не назвал номера, который считал правильным, — мгновенно парировал Рэндом.

— Откуда такая уверенность? — поинтересовалась Дестини.

— Это телефон «Дельфина», дорогая, — пояснил Грав. — Помнишь?

— Разве? Ах да. Конечно.

— Думаю, это первый набор цифр, который пришёл ему в голову, — добавил Рэндом.

— Вы что, действительно подрались? — спросил Аллен.

— Да, самую малость. Он сказал бы номер, если бы знал. Но он не знал и потому не мог открыть замок.

— Он постоянно канючил, чтобы я хоть намекнул, — вставил Уинтер Моррис, — но, разумеется, ничего не добился.

— Вот-вот, — согласился Рэндом.

— Я не понимаю, как вы можете быть настолько уверены, Чарли, — сказал Перигрин. — Он ведь мог просто подглядеть.

— Если бы он знал комбинацию и собирался совершить кражу, он ни при каких обстоятельствах не выдал бы её, — заметил Найт, опускаясь обратно в кресло.

В ответ послышалось согласное гудение, а Гарри Грав добавил:

— И ты, Чарльз, не можешь быть абсолютно уверен, что нашёл правильную комбинацию или хотя бы тип кода. Или все-таки можешь? — Тут он ухмыльнулся прямо в лицо Рэндому. — Ты пытался проверить, Чарльз? Просто так? Ещё до того, как туда поместили реликвии?

На миг всем показалось, что Рэндом сейчас ударит его, но Чарльз плотно стиснул губы, взял себя в руки и сказал, обращаясь исключительно к Аллену:

— Я не верю, что Тревор мог открыть сейф, и абсолютно уверен, что он не убивал Джоббинса.

Затем пожал плечами и принял вызывающий вид.

— Думаю, вы понимаете, что говорите, Чарльз? — произнёс Уинтер Моррис.

— Надеюсь.

— В таком случае должен вам заметить, что у вас странное представление о лояльности по отношению к вашим коллегам.

— Всякие представления здесь неуместны.

— Ах, так! — воскликнул Моррис и беспокойно глянул на Аллена.

Аллен молча сидел за столом Перигрина, сложив перед собой руки. Тишину нарушило громогласное выступление Маркуса Найта, привлёкшее всеобщее внимание:

— Быть может, я чересчур туп, но я совершенно не понимаю, что такого страшного сказал Чарльз. Если, как уже вроде бы выяснено, мальчик не уходил из театра, само здание было заперто, а ключ от служебной двери имелся только у Хокинса, то интересно, каким образом могло попасть внутрь третье лицо?

— А если кто-нибудь остался в зрительном зале? Взял и спрятался, — осведомилась Дестини.

— Исключено, — возразил Перигрин. — Театр тщательно осмотрели.

— В таком случае убийца — Хокинс, — безапелляционно заявила она, словно речь шла о детективном романе, и спросила у Аллена:

— Интересно, полиция учла такую возможность?

Аллен счёл за лучшее не отвечать.

— Ну, тогда я не знаю… — протянула Дестини. — Кто, если не Тревор?.. Вот о чем нам надо подумать. Может быть… хотя я понятия не имею зачем и какая тут причина… — Тут она сделала очаровательную гримаску Гарри Граву, попросив:

— Только не смейтесь, пожалуйста. Это всего лишь предположение… Просто предположение: это был мистер Кондукис.

— Дорогая моя…

— Ну, Дестини…

— Господи, помилуй, милочка…

— Я понимаю, что это звучит глупо, — сказала Дестини, — но, похоже, других предположений ни у кого нет, а ведь он все-таки был в зале.

* * *

Воцарившаяся тишина была столь глубокой, что Аллен слышал скрип карандаша Фокса по блокноту.

— Вы хотите сказать, мисс Мейд, что мистер Кондукис был в зрительном зале? Не за сценой? — спросил он.

— Да. В первом ряду, в директорской ложе. Я заметила его, когда сделала первый выход. Помнишь, Чарльз, когда ты поддержал меня, я шепнула: «В зале Бог. В директорской». Помнишь?

— Мистер Моррис, вы знали, что мистер Кондукис в театре?

— Нет. Это его ложа. Он пользуется ею, когда захочет, пускает туда друзей и, насколько мне известно, иногда тайком проскальзывает в неё сам. Он не любит, когда о его присутствии становится известно.

— Никто не видел, как он пришёл или ушёл?

— Нет, по-моему.

— Мне кажется, — во всеуслышание произнесла Гертруда Брейс, — наш таинственный мистер В.Х. пользуется особой благосклонностью патрона. Ситуация, говорят, истинно шекспировская. Быть может, он прольёт свет?

— Моя дорогая Герти, — весело изрёк Гарри Грав, — вам, право, следовало бы научиться держать в узде свою воспалённую фантазию. Думаю, — обратился он к Аллену, — мисс Брейс ссылается на тот неоспоримый факт, что мистер Кондукис любезно рекомендовал меня дирекции. Некогда мне посчастливилось оказать ему маленькую услугу, и он счёл себя обязанным отблагодарить за неё. Я понятия не имел, что он присутствует в зале, до тех пор, пока не услышал, как ты, дорогая Герти, шипишь об этом в конце первого акта.

— Мистер Найт, — спросил Аллен, — вы знали, что мистер Кондукис в зале?

— Само собой, — произнёс Найт хорошо поставленным голосом, глядя прямо перед собой.

— Чем меньше говорить об этом, тем лучше, — заметила Дестини Мейд.

— Без сомнения, — важно согласился Найт. Дестини рассмеялась.

— Да, но… — начал было Уинтер Моррис и осёкся.

— Все равно это не имеет значения, — нетерпеливо вмешался Джереми Джонс. Он так долго молчал, что про него успели забыть.

Аллен поднялся из-за стола со словами:

— Мне кажется, мы выяснили все, что могли. Я попрошу инспектора Фокса зачитать его записи. Если кто-либо из вас пожелает внести поправки, скажите об этом.

Фокс старательно зачитал все написанное. Никто не стал возражать. Когда он закончил, Аллен обратился к Перигрину:

— Вы, наверное, хотите поговорить с труппой и сделать какие-то распоряжения?

— Можно? Спасибо.

Аллен и Фокс отошли в угол кабинета и стали о чем-то совещаться между собой. Актёры, немедленно забыв о присутствии полиции, переключились на Перигрина, который сообщил, что дублёр Тревора Вере уже вызван и репетиция сцен с его участием будет завтра утром, в десять.

— Всех занятых в спектакле попрошу не опаздывать, — сказал Перигрин. — И поосторожнее с прессой. Нам нужно вести себя очень осмотрительно, не так ли, Уинти?

Уинти горячо поддержал его, призвав на помощь весь свой незаурядный такт в обхождении с актёрами. Им, конечно, не понравится, если в прессу попадут всякие сплетни, начнётся травля. Поэтому главное — сожаление и никаких комментариев.

— Вас не было, — вещал Моррис. — Вы все разошлись. Вы, разумеется, слышали о несчастье, но у вас нет никаких предположений…

Тут все невольно взглянули на Дестини. Моррис продолжал в том же духе довольно долго. Скоро стало ясно, что этот способный менеджер может, приложив некоторые усилия, заставить взглянуть на случившееся под определённым углом зрения, когда собственно несчастье перестаёт быть таковым. И вдруг он неожиданно проговорился, смутив себя и большую часть аудитории:

— Нам это совершенно не нужно. Гарри Грав фыркнул:

— Блестяще! Все абсолютно счастливы. Убийство нам ни к чему, поскольку и так аншлаг, а горемыка Тревор может приходить в себя хоть целую вечность, пока ему не надоест. Великолепно.

С этими словами он обвил рукой Дестини, которая окинула его фальшиво-укоризненным взглядом, слегка хлопнула по руке и, освободившись, мурлыкнула:

— Веди себя прилично, дорогой.

Затем она отодвинулась, поймала исполненный ненависти взор Гертруды Брейс и с невероятной грацией вопросила:

— Он просто ужасен, правда? Мисс Брейс онемела.

— Вижу, я навлёк на себя монаршью немилость, — пробормотал Грав так, чтобы его все слышали. — Король «Дельфина» сейчас взорвётся.

Найт пересёк комнату и остановился прямо перед Гравом, который был на три дюйма ниже его. Аллену невольно пришла на память сцена из пьесы Перигрина, когда стратфордец стоит перед модником, а «смуглая леди» — гораздо более проницательная, чем прекрасно воплотившая её актриса, — следит за ними в тени, как кошка.

— Вы — самая отвратительная особа, — возвестил Маркус Найт с величественными модуляциями в голосе, — именно особа — поскольку я не стану льстить вам, называя актёром, — с которой я имел величайшее несчастье появиться когда-либо в одном спектакле.

— Прекрасное вступление для поносной грамоты, не правда ли? Коротко и сжато, — с хорошо разыгранным добродушием отозвался Грав. — Даже не совсем похоже на вас, мистер Найт. Кстати, какая прекрасная фамилия — Найт[9], и какое восхитительное сочетание! — добавил он, одаривая широкой улыбкой Дестини. — Оно так и напрашивается перейти в сэра М. Найта, что, надеюсь, произойдёт раньше, чем минуют ещё несколько новогодних праздников.

* * *

— Я уже устал просить вас, Гарри, извиняться за непрофессиональное, грубое поведение и начинаю думать, что вы действительно всего-навсего любитель, — сказал Перигрин. — Пожалуйста, подождите в фойе до тех пор, пока не понадобитесь мистеру Аллену. Нет, ни слова больше. Вон.

Гарри глянул на Дестини, скорчил жалобную мину и вышел из кабинета.

— Извините, — пробормотал Перигрин, обращаясь к Аллену. — Мы закончили. Что нам теперь делать?

— Думаю, что женщинам и Рэндому можно уходить, а мужчины пусть подождут на лестничной площадке.

— Включая меня?

— Если вас не затруднит.

— Нет, конечно.

— Для своего рода контроля.

— В химическом смысле?

— Ну…

— Понятно. С чего начать?

— С начала. — Аллен обратился к группе актёров:

— Будьте любезны, пройдите в круглое фойе. Мистер Джей объяснит, что делать дальше.

Перигрин быстренько выпроводил всех из кабинета.

Актёры столпились у запертого бара, стараясь не смотреть в направлении лестничной площадки, туда, где не хватало фрагмента ковра. Стальные двери перед сейфом были закрыты. Сама площадка представляла собой небольшой участок, расположенный тремя ступеньками ниже круглого фойе. На неё выходили две лестницы из нижнего фойе, а сама она охватывала круглое фойе полумесяцем.

— Я не смогу спуститься по этим ступенькам, — сказала Дестини Мейд.

— Можно пройти по другой лестнице, — предложила Эмилия.

— Да, но все равно придётся спуститься на площадку. Я не могу. Гарри!

Дестини оглянулась в полной уверенности, что нужный человек всегда окажется рядом, однако убедилась, что Гарри Грав её не слышит. Он стоял, засунув руки в кармины, и созерцал закрытую дверь кабинета.

Маркус Найт, вспыхнув, сердито проговорил:

— Быть может, вы позволите мне спустить вас вниз? — и очень неприятно засмеялся.

— Весьма любезно с вашей стороны, — сказала Дестини, окинув его холодным взглядом, отвернулась и оказалась лицом к лицу с Джереми Джонсом. Джереми моментально покраснел и смущённо предложил:

— Можно выйти через зрительный зал. Я…

— Джереми, дорогой! О да! Пожалуйста… пожалуйста! Я понимаю, что веду себя крайне глупо, но ведь все люди разные, правда? Спасибо, мой ангел! — затараторила Дестини, подхватывая его под руку.

Они скрылись за дверью зрительного зала.

— Ладно, я пошёл, — сказал Чарльз Рэндом, мгновение поколебался, а затем быстро спустился по лестнице с неповреждённым ковром.

Гертруда Брейс постояла рядом с сохранившимся дельфином, посмотрела на вмятину в ковре, оставшуюся от его товарища, поджала губы, вскинула голову и решительно двинулась вниз по ступенькам.

Все это происходило на глазах Перигрина Джея.

Эмилия двинулась было вслед за Гертрудой, но он остановил её.

— Как вы себя чувствуете, Эмили?

— Спасибо, хорошо. А вы?

— Гораздо лучше, с тех пор как увидел вас. Пообедаем вместе? Правда, я не знаю, как надолго мне придётся задержаться. Вы подождёте?

— Не могу сказать, что я испытываю голод.

— Но поесть все-таки надо.

— Вы вряд ли можете сказать, когда освободитесь. Идти в паб или в «Молодой Дельфин», по-моему, не стоит: там масса любопытных и репортёров. Давайте сделаем так: я куплю несколько сэндвичей с ветчиной и спущусь к верфи мимо «Фиппса». Там есть удобная стенка, у которой можно посидеть.

— Я постараюсь присоединиться к вам. Только не глотайте сразу все сэндвичи и не убегайте. День такой солнечный!

— Смотрите! — перебила Эмилия. — Гарри опять что-то затевает!

Грав постучал в дверь кабинета, затем, видимо, дождавшись отклика, открыл её и вошёл.

Эмилия покинула здание тоже через зрительный зал. Перифин присоединился к курящему Маркусу Найту и переминающемуся с ноги на ногу Уинтеру Моррису. Скоро вернулся и Джереми, довольный и ублаготворённый.

За дверью кабинета Аллен разговаривал с Гарри Гравом.

Манеры актёра разительно изменились. Он был спокоен, прям и выражался без аффектации.

— Думаю, вы не ждёте от меня дельных заявлений, однако пару минут назад, когда меня с позором выставили отсюда, я вспомнил одну вещь. Она, быть может, не имеет никакого отношения к делу, но я предоставляю решать это вам.

— Именно такую мысль мы и пытались всем внушить, — сказал Аллен. Гарри улыбнулся.

— Тогда слушайте. Говорят, что когда ночной сторож, как его…

— Хокинс.

— Когда Хокинс нашёл Джоббинса и когда вы видели его, он был одет в пиджак.

— Да.

— Это был коричневый пиджак в белую клетку, отделанный чёрным?

— Да.

— Довольно модный?

— Да.

— В таком случае, это мой бывший пиджак. Я подарил его Джоббинсу в пятницу.

— На подкладке осталось ваше имя. У Гарри отвисла челюсть.

— Ну вот, опять не повезло. Извините, мистер Аллен. Упавший духом актёр удаляется.

— Нет, останьтесь, раз уж вы здесь. Мне интересно знать, почему вы решили, что эта деталь может иметь значение. Садитесь. Вы можете довериться нам.

— Вот как? — удивлённо сказал Грав. — Спасибо. С удовольствием.

— Видите ли, — начал он, когда сел, — я каждый раз пытаюсь вести себя лучше, чем получается. Итак, о пиджаке. Честно говоря, я вообще не придавал ему никакого значения, но вы весьма дотошно расспрашивали об одежде Джоббинса. Зачем, я не понял, но решил на всякий случай сообщить, что до вечера пятницы этот пиджак был моим.

— Почему же вы сразу об этом не сказали? Гарри покраснел и быстро выпалил, задрав подбородок:

— Потому что абсолютно все восхитительно потешались над несчастной деталью одежды в милой школьной манере. До ужаса приятные люди. Презабавнейшее зрелище. Думаю, вам не надо объяснять, что я не являюсь воспитанником наших престижных школ, в отличие от великого короля «Дельфина».

— Найта?

— Вот именно. Рыцаря, точнее, слуги, о чем он постоянно забывает.

— Вы его не любите.

— Он испытывает ко мне то же сердечное чувство, но вдвое более сильное, — коротко хохотнул Гарри. — Я не подлизываюсь. Я просто срываю парик.

— Тем не менее, — мягко сказал Аллен, — ваше профессиональное искусство не находит признания у воспитанника Итона?

— Нет, — ухмыльнулся Гарри. — Уверяю вас, существуют и другие, более крепкие, хотя и менее бросающиеся в глаза связи между уроженцами доброй старой Англии, которые способны придушить любого чужака. А я как раз патентованный чужак. Извините. Вы, наверное, тоже итонец?

— Получается, вы из числа сердитых? Не так ли?

— Временами. Я нашёл выход. Они побаиваются моего языка. Во всяком случае, хочу на это надеяться. Грав помолчал немного и добавил:

— Кстати, ничто из сказанного не относится к Перигрину Джею. На него я не жалуюсь. Он ни разу не задевал меня как представителя среднего класса, а я не пытался обидеть его. Перри — даровитый драматург, хороший постановщик и весьма достойный гражданин.

— Хорошо. Тогда вернёмся к остальным. Итак, им не нравился ваш пиджак?

— О, комедия шла без всяких антрактов. Чарльз делал вид, что ослеплён и потрясён. Милашка Гертруда содрогалась, и даже владычица моего сердца умоляла избавиться от шофёрской клетки. Что я и сделал. Генри Джоббинс кряхтел у служебной двери, жалуясь на хронические боли в пояснице, вот я и изобразил доброго самаритянина, — хотите верьте, хотите нет, но мне это неплохо удалось. Я просто снял с себя пиджак и вручил ему. И ничего забавного в этом жесте не было. Я избавился от причинявшей неудобства вещи, отдав её туда, где она никого не раздражала. Джоббинс был хорошим парнем. Очень хорошим.

— Кто-нибудь знал о вашем спонтанном даре?

— Нет. Хотя, наверное, его сменщик точно знал. Ну, этот, Хокинс. Генри Джоббинс сказал мне, что он был просто потрясён.

— Итак, по-вашему, больше никто не знал о том, что пиджак сменил хозяина?

— Я просил Джоббинса никому не говорить. Честное слово, продолжения комедии по этому поводу я бы просто не переварил. — Тут Гарри искоса поглядел на Аллена. — Вы опасный человек, суперинтендант. Вы ошиблись при выборе профессии. Вы бы пользовались колоссальным успехом, сидя в исповедальне.

— Без комментариев, — сказал Аллен. Оба рассмеялись.

— Послушайте, — спросил Аллен. — Мог ли кто-нибудь думать, что вы после представления окажетесь в фойе? Именно вы, а не Джоббинс.

— Наверное, — пожал плечами Грав. — Во всяком случае, сразу после спектакля. И прежде всего — Уинтер Моррис. Я занят в телешоу, это не обходится без уймы телефонных звонков. На всякий случай я дал номер театра и всякий раз заглядываю в кабинет, чтобы узнать, нет ли каких-нибудь сообщений.

— Понятно.

— Однако прошлым вечером я не заходил, поскольку шоу кончилось, да вдобавок Десси Мейд ангажировала меня на вечер. Вы уже слышали, что она велела мне лететь за гитарой. Я подчинился.

— Вы приехали в Челси до или после того, как мисс Мейд с гостями появилась в своей квартире?

— Почти одновременно. Они прибыли как раз тогда, когда я припарковывал машину. Насколько я понял, они заглянули в «Молодой Дельфин».

— Кто-нибудь видел или слышал, что вы побывали в своей квартире в Кэнонбери?

— Мог слышать сосед сверху. Он ворчит, что я бужу его каждую ночь. Как только я вошёл, зазвонил телефон. А было это около одиннадцати. Ошиблись номером. Думаю, он проснулся от звонка, однако не уверен. Я задержался, чтобы сделать глоток виски, ополоснуться под душем, а потом сразу подхватил гитару и вылетел из квартиры.

— Как зовут вашего соседа сверху? Гарри назвал имя и выразил надежду, что все-таки разбудил бедолагу.

— Сейчас проверим. Фокс?

Мистер Фокс позвонил соседу Гарри под видом оператора телефонной станции, проверяющего неисправную линию, и выяснил, что телефон Грава действительно зазвонил в одиннадцать часов, как только сосед выключил свет.

— Ну, слава Богу, — сказал Гарри.

— Возвращаясь к вашему пиджаку… Был ли в кармане жёлтый шёлковый шарф?

— Действительно был. С элегантной буквой «Г», которую вышила прекрасная ручка чертовки. По крайней мере, её не пришлось спарывать. Бедный старый Генри Дж, был доволен, как сытый осел.

— Он вам нравился, не так ли?

— Хороший парень. Мы, бывало, пропускали с ним по пинте в пабе, и он рассказывал о своих днях на реке. Мне всегда казалось странным, что я вызываю у него добрые чувства.

— Почему же?

— О… видите ли, я чудовищно непопулярен. Я неприятен. У меня настоящий талант вызывать всплески антипатии, ручаюсь вам. Уверяю, что даже мистер Кондукис, — добавил Гарри, широко раскрыв глаза, — на дух меня не переносит, хоть и чувствует себя обязанным.

— Когда вы с ним виделись в последний раз?

— Вечером в пятницу, — моментально ответил Грав.

— Вот как?

— Да. Я из чувства благодарности звоню ему иногда с тех пор, как он обеспечил меня этой ролью. Кстати, я не упоминал, что мы с ним состоим в отдалённом родстве? Повторяю: отдалённом.

— Нет.

— Я предпочитаю об этом не говорить. Видите ли, даже мне известно, что существуют некоторые границы, которые лучше не переступать.

Глава 8

Воскресенье. Вторая половина дня

— Ну, Братец Лис, что ты об этом думаешь?

— О «душе общества»? С нами он держался совершенно иначе, чем когда дразнил своих коллег. Комплекс неполноценности, не иначе. Вы, правда, заставили его высказаться.

— Как по-твоему, он действительно снизошёл до очевидных выводов?

— Вы о пиджаке? Не могу поверить, мистер Аллен, что его заботил именно пиджак. Честно говоря, мне сразу показалось, что предлог притянут за уши. С тем же успехом вы можете сказать… точнее, — решил подколоть Фокс, — подозревать кого угодно. Мистера Найта, эту остроносую леди мисс Брейс и даже мистера Кондукиса.

— Да, Фокс, все они действительно попадают под подозрение, даже если оставить пиджак в стороне.

— Попадают, попадают, — с тяжким вздохом согласился Фокс, помолчал немного и медленно проговорил:

— Думаете, он нас разыгрывал, вешая лапшу на уши?

— Я бы не удивился. И все-таки определённый смысл в этом есть. На площадке было действительно темно, даже при условии, что на неё падал свет из витрины.

— Кстати, а как она освещалась? Я так и не удосужился взглянуть.

— В нише есть выключатель. Вор не мог открыть стальные двери, не включив света.

— Как в холодильнике.

— Да. Мне кажется, произошло примерно следующее. Двери из яруса в верхнее фойе заперли, зрительный зал погрузился в темноту. Вор притаился на ярусе. Он слышал, как ушли Джей с мисс Дюн, как хлопнула служебная дверь… Подождал до полуночи и подкрался к ближайшей двери, откуда услышал, как Джоббинс звонит пожарникам и в полицию. А мы знаем точно, что рапорт им был сделан вовремя.

— Дежурный пожарный, которому он звонил после полицейского отделения, утверждает, что трубка была повешена как-то слишком резко.

— Верно. Дальше пойдут сплошные предположения. Думаю, неизвестный воспользовался этим моментом, чтобы открыть панель в стене — она не запирается — и набрать комбинацию. Сигнализацию он уже отключил. У него наверняка был фонарик, однако могу поспорить, что — намеренно или случайно — он задел выключатель и привёл в движение стальные двери, одновременно включив освещение. Если это произошло случайно, он не знал, что натворил, пока не открыл сейф. Вынув подставку со всем её содержимым, он обнаружил, что смотрит через стекло в верхнее фойе и на площадку лестницы.

— А световое пятно отражалось на противоположной стене.

— Причём достаточно ярко, чтобы привлечь внимание Джоббинса.

— Звучит несколько натянуто.

— Будто я сам не знаю.

— Что же дальше? Парень прикидывает, что пора уходить. Но зачем ему лезть в фойе? Это вопрос, — сказал Фокс, безмятежно рассматривая своего шефа. — Поступок исключительно глупый. Ему ведь известно, что там Джоббинс.

— У меня есть только один ответ, Фокс. Он схватил добычу и собирался вернуть подставку на место, запереть сейф — в общем, привести все в прежний вид. Он уже снимал вещи с подставки, но тут ему помешали. Он услышал голос, мяуканье, шорох — не важно, что именно. Оглянулся. Обнаружил следящего за ним Тревора Вере. Джоббинс, по его мнению, был внизу у телефона. Вор выскакивает на ярус, мчится по нему и выбегает на другую сторону фойе, надеясь нырнуть в туалет прежде, чем Джоббинс поднимется. Он рассчитывает, что Джоббинс обнаружит на ярусе Тревора и сочтёт его виновным. Только он опоздал. Джоббинс заметил свет от сейфа и рванул вверх по ступенькам. Вор увернулся от него, схватил дельфина и размозжил сторожу голову. Тревор, который тоже выскочил в фойе, все это видел. Убийца двинулся к нему. Мальчик юркнул обратно за дверь и побежал по центральному проходу. Преследователь за ним. Он настиг его в каком-то футе от лестницы. Завязалась борьба, во время которой мальчик схватился за подставку. Полиэтиленовая плёнка соскочила, реликвии перелетели через барьер вместе с ней. Мальчик получает удар в челюсть и тоже падает с яруса. Его ногти прочерчивают диагональные полосы по вельветовой обивке. Хокинс в этот момент идёт по переулку к служебной двери.

— Дудки, — перебил мистер Фокс, любивший иногда употреблять жаргонные словечки. — Сколько, по-вашему, все это продолжалось?

— После набора комбинации не более пяти минут. Может быть, меньше.

— Получается, было около пяти минут первого.

— Скажем, между двенадцатью и десятью минутами первого.

— Да, сэр, — сказал Фокс с выражением признательности. — А в пять минут первого, или десять, или около того, Хокинс вошёл через служебную дверь и в партере побеседовал с напарником, который смотрел на него с яруса.

— Забавляетесь, сэр? — отозвался Аллен. — В таком случае примите во внимание, мистер Насмешник, что Хокинс беседовал с кем-то, одетым в новый пиджак Джоббинса, который только и можно было различить при скудном освещении. Нет никаких доказательств, что с ним говорил именно Джоббинс. Как видите, Гарри Граву имело смысл заводить речь о пиджаке.

— Ну-ну?

— Считаешь, я зашёл слишком далеко?

— Это вы говорите, мистер Аллен.

— Вот именно, что говорю. Все это, конечно, только предположения. Если можешь выдать лучшую гипотезу, я внимательно слушаю.

— Эх, если б мальчишка пришёл в себя!.. — пробурчал Фокс.

— Может, и придёт.

— Вернёмся к пиджаку. Зачем нужно его приплетать? Убийца теряет добычу, сбрасывает мальчишку с яруса и слышит, что у служебной двери появился Хокинс. Прекрасно. Он выскакивает обратно в круглое фойе. Почему бы ему не удрать через главную дверь?

— Нет времени. Он знает, что через несколько секунд Хокинс пройдёт через зрительный зал в нижнее фойе. Дверь заперта на замок, ключ висит за кассой. Кроме того, засов. Некогда отпирать.

— По-вашему выходит, он сорвал пиджак с трупа, напялил на себя со всей кровью и Бог знает чем…

— Только снаружи. И, думаю, он вынул из кармана шарф, чтобы защитить собственную одежду.

— Ага. Значит, он принарядился, вернулся на ярус и попросил Хокинса приготовить чай?

— Хриплым простуженным голосом, наверное.

— А дальше что? Продолжайте, мистер Аллен, не останавливайтесь.

— Хокинс отправился готовить чай. Это заняло у него не меньше пяти минут. Наш клиент вернулся к телу, опять надел на него пиджак, а шарф обернул вокруг шеи. Помнишь, как выглядела одежда? Пиджак был задран выше поясницы. Он не мог так сбиться при простом падении.

— Черт, я это упустил. Очко в вашу пользу.

— Затем он спустился по лестнице, взял ключ, снял засов, отпер дверь, вышел и захлопнул её за собой. Весьма возможно, что Хокинс, занятый приготовлением чая позади железного занавеса, ничего не слышал, а если слышал, то не обратил внимания. Наш клиент — хладнокровный парень, однако появление Тревора, а потом Хокинса, ужас от содеянного — он не собирался убивать — вывели его из равновесия. Он не сумел сделать главного.

— Прихватить сокровище?

— Вот именно. Реликвии упали через барьер вместе с Тревором.

— Что должно было привести его в бешенство, — заметил мистер Фокс и замолчал, не сводя глаз с Аллена.

— Учти, — сказал Аллен, — если Хокинс говорил с Джоббинсом, а не с убийцей в его пиджаке, мы имеем дело с преступлением, совершенным за какие-нибудь пять минут. В течение которых человек, притаившийся где-то рядом, пока сторожа разговаривали, успел набрать комбинацию, открыть сейф, вынуть добычу, убить Джоббинса, почти прикончить Тревора, отпереть дверь и улизнуть.

— Это невозможно, — согласился, подумав, Фокс. — Признаю целиком и полностью: это невозможно. И что мы имеем в таком случае?

— Сейчас разберёмся. Давай-ка сюда Джереми Джонса.

* * *

Вышедший из кабинета Гарри Грав состоял из одной сплошной улыбки.

— Могу побиться об заклад, — весело сообщил он, — вы просто лопаетесь от желания узнать, насколько я вам всем перемыл косточки. Так вот, я этим вовсе не занимался, если, конечно, не считать упоминания о том прискорбном факте, что вы меня на дух не переносите. Каковое обстоятельство, к слову, очень трудно не заметить.

— Трудно заметить только несуществующее, — резко парировал Перигрин. — Лично меня вовсе не тошнит от вашего запаха, Гарри. Я просто считаю вас жутким занудой, который не может отказаться от роли infant terrible[10]. Вы бываете вредным до идиотизма, однако ненависти у меня к вам нет. Вы мне, пожалуй, даже симпатичны.

— Какая блестящая отповедь, Перри! А что скажет Джереми?

Джереми, всем своим видом демонстрирующий, насколько ему неприятен этот разговор, раздражённо пробурчал:

— Господи Боже, какая чушь!

— Уинти? — осведомился Гарри.

— Я должен тратить своё время на ненависть? — Моррис развёл руками и окинул его ледяным взглядом. — Глупости! Я слишком занят.

— Итак, в отсутствие Чарльза и девушек мы выяснили, что покинуты лишь королём «Дельфина».

Маркус Найт отошёл в дальний конец фойе, стоило лишь открыться двери кабинета. Но, услышав последнюю сентенцию, повернулся и с чувством собственного достоинства произнёс:

— Я категорически отказываюсь принимать участие в этом балагане. — И тут же сам испортил произведённое впечатление, сорвавшись на крик:

— Мне надоело выслушивать глупое, наглое, издевательское прозвище!

— Бом! — откликнулся Грав. — Колокол взревел. Интересно, донёсся ли набат до Элегантного Полицейского? Я удаляюсь. Всего наилуч… — он поймал себя на любимом пожелании Джоббинса и смутился. — На этот раз действительно нечаянно. Пока.

С этими словами он исчез.

Маркус Найт незамедлительно впал в то состояние, которое Перигрин называл высшей степенью накала. Внешне все было прилично. Он говорил чрезвычайно спокойно, со сдержанной жестикуляцией и кажущейся невозмутимостью, — лишь покрасневшая шея да судорожно бьющаяся жилка на ней выдавали крайнюю напряжённость.

— Полагаю, не совсем подходящий момент, чтобы обсуждать возможность участия в спектакле данной личности. Однако был сделан намёк, что полиция прислушивается к Правлению. Уинтер, я должен просить вас довести до сведения руководства моё намерение как можно скорее прервать свой контракт, если только Хартли Грав не будет освобождён от исполнения роли. Формальностями займутся мои агенты.

При обычных обстоятельствах выступление завершилось бы оглушительным грохотом двери. Однако хлопнуть было нечем, поэтому Маркус эффектно опустился на один из викторианских диванчиков, которые Джереми разместил по стенкам круглого фойе, и застыл там в исполненной достоинства спокойной позе, готовый, однако, взвиться при малейшем поводе.

— Мой дорогой, уважаемый Перри и вы, уважаемый Уинти, мне очень жаль, но примите это решение как окончательное. Мне действительно очень жаль, что так получилось. Но ничего не поделаешь.

Перри и Моррис осторожно переглянулись. Джереми, который выглядел очень подавленно с тех пор, как вернулся, тяжело вздохнул.

— Марко, — начал Перигрин, — не будете ли вы так добры ненадолго отложить обсуждение этого вопроса? Ужасное происшествие прошлой ночью создало проблему для нас. Я согласен со всем, что вы можете сказать по поводу Гарри. Он ведёт себя просто ужасно и при нормальных обстоятельствах давно бы вылетел из театра. Могу обещать только, что я непременно поговорю об этом с Гринслэдом, а если он не захочет вмешиваться, я… я пойду к Кондукису и скажу, что больше не в силах выносить его протеже. А до тех пор, Марко, умоляю вас, потерпите.

Маркус сделал рукой красивый неопределённый жест, который мог выражать несогласие, высокомерное снисхождение или неумолимый гнев, затем возвёл очи горе и скрестил руки.

Уинтер Моррис посмотрел на Перигрина, закатил глаза и едва заметно мотнул головой.

Из кабинета вышел инспектор Фокс и сообщил, что если мистер Джереми Джонс может уделить несколько минут, суперинтендант Аллен хотел бы побеседовать с ним.

Перигрина, проводившего Джереми взглядом, кольнула неясная тревога.

Когда Джереми вошёл в кабинет, Аллен сидел за столом Уинтера Морриса. Перед ним стоял раскрытый портфель, рядом лежал «Тайме». Джереми застыл у порога. Аллен предложил ему сесть и закурить сигарету.

— Спасибо, я предпочитаю трубку.

— Я тоже. Не стесняйтесь.

Джереми достал из кармана трубку и табакерку. Его руки не дрожали, но движения были стеснёнными.

— Я попросил вас зайти, учитывая, что моё приглашение может оказаться совершенно излишним с точки зрения дела. Если так, заранее прошу прощения. Декорации к пьесе делали вы, не так ли?

— Да.

— Они показались мне исключительно точными. Я всегда прихожу в восторг, когда оформление сцены отражает тон и характер пьесы, не становясь при этом слишком навязчивым.

— К сожалению, последнее случается часто.

— Только не в данном случае. Вы с Джеем занимаете одну квартиру, не так ли? Наверное, вы с самого начала работали вместе.

— Да. Получилось удачно.

— Мне говорили, что вы совладелец симпатичного магазина на Уэлтон-стрит и пользуетесь репутацией эксперта по историческому костюму.

— Такая оценка моих знаний чересчур высока.

— Во всяком случае, это вы делали эскизы костюмов и занимались реквизитом?

— Да.

— Например, перчатками, — сказал Аллен, поднимая со стола газету. Под ней оказались перчатки, используемые во время спектаклей.

Джереми промолчал.

— На удивление точная копия. Ну и, конечно, я видел, как вы размещали настоящую перчатку и документы на вельветовой подставке и клали их в сейф. Если помните, я присутствовал в театре в то утро, шесть месяцев назад.

Джереми привстал было со стула, но взял себя в руки.

— Верно, — сказал он.

Аллен достал из портфеля свёрток, пододвинул его поближе к Джереми и осторожно развернул. Их глазам предстала маленькая, сморщенная, расшитая перчатка с золотым шнуром, покрытая пятнами.

— Это не она?

— Я… да, — сказал Джереми, белый, как рубашка.

— Это та самая перчатка, которую вы поместили на вельветовую подставку вместе с двумя документами и прикрыли куском полиэтиленовой плёнки, закреплённой с помощью обтянутых вельветом же кнопок?

— Да.

— А затем через заднюю стену ниши, которая со стороны яруса прикрыта панелью, вы поместили подставку внутрь сейфа, задрапированного вами же золотым шёлком. Вы повернули выключатель, который управляет стальными дверями в стене фойе. Двери открылись, и зажглось освещение витрины. Вы закрыли дверцу сейфа и заперли его. Перигрин Джей, Уинтер Моррис, Маркус Найт, Тревор Вере, мисс Дестини Мейд и мисс Эмили Дюн в это время находились, по вашему предложению, в фойе и на лестничной площадке, громко одобряя характер экспозиции. Верно?

— Вы там присутствовали.

— Да, как я уже имел случай вам напомнить. Я был в фойе и присоединился к вам, когда вы изменяли положение экспонатов на подставке.

Аллен сделал короткую паузу. Джереми не издал ни звука, и суперинтендант продолжил:

— Прошлой ночью экспонаты, вельветовая подставка и кусок полиэтилена были найдены в центральном проходе партера недалеко от того места, где лежал мальчик. Я принёс перчатку сюда и внимательно рассмотрел её.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — проговорил Джереми.

— Я так и думал. Начать с того, что мне не понравился запах. У меня довольно тонкое обоняние, а тут я уловил нечто не похожее на аромат антиквариата, если так можно выразиться. Слегка пахнуло рыбьим клеем и краской, и этот дополнительный душок был скорее всего оставлен чьими-то руками.

Джереми непроизвольно сжал пальцы. Его ногти, как и у Тревора, венчала цветная кайма, но отнюдь не из вельветовых волокон.

— Поэтому сегодня утром я достал свою лупу и старательно осмотрел перчатку, в том числе изнутри. Вы скажете — святотатство. Согласен. Но мне показалось, что это действительно очень старая перчатка, которая была заново отделана какое-то время назад. А потом я заметил на изнанке её тыльной стороны, там, где вышивка… впрочем, можете посмотреть сами. Я сейчас покажу.

Аллен осторожно вывернул перчатку.

— Смотрите. Волосок, прихваченный ниткой, — это человеческий волос и, как видите, рыжий. Аллен положил перчатку обратно на стол.

— Эта копия значительно лучше пары для сценического реквизита, хотя и та необычайно хороша. Просто изумительная работа, на расстоянии практически не отличимая от подлинника.

Тут суперинтендант поднял глаза на Джереми и спросил:

— Зачем вы это сделали?

* * *

Джереми сидел, опершись локтями о колени, и смотрел на свои стиснутые руки. Над побелевшим лицом ярко горели рыжие волосы. Пара волосинок, как заметил Аллен, прилипла к замше на плече куртки. Наконец мистер Джонс проговорил:

— Клянусь, что это не имеет никакого отношения к Джоббинсу и мальчику.

— Именно из такого предположения мы исходим на данный момент.

— Скажите, можно пригласить сюда Перри? Аллен задумался на мгновение, потом кивнул Фоксу. Инспектор вышел.

— Мне бы хотелось, чтобы он услышал об этом сейчас и от меня, — пояснил Джереми.

Перигрин вошёл, глянул на Джереми и направился к нему.

— Что случилось?

— Я собираюсь сделать признание и хочу, чтобы ты при этом присутствовал.

— Господи, Джер, прекрати валять дурака. Какое признание? В чем?

Тут он заметил на столе скомканную перчатку и пару из театрального реквизита.

— А это ещё что такое? Кто посмел вывернуть перчатку Гамнета?

— Никто, — ответил Джереми. — Это не перчатка Гамнета. Это очень хорошая подделка. Я сам её сделал, так что ручаюсь.

Последовало продолжительное молчание.

— Болван, — медленно проговорил Перигрин. — Просто исключительный болван.

— Пожалуйста, мистер Джонс, расскажите об этом подробнее.

— Да. Я расскажу все. Я хотел как лучше.

— Инспектор Фокс запишет ваши показания. Если в ходе вашего признания вы собираетесь дать нам основания, достаточные для ареста, я предупреждаю, что ваши слова могут быть использованы против вас.

— Да, да. Конечно. — Джереми поднял глаза на Перигрина. — Все в порядке. Я не хотел. И перестань, Бога ради, таращиться на меня. Сядь куда-нибудь и слушай.

Перигрин пристроился на край собственного стола.

— Все началось, — заговорил Джереми, — когда я отправился в «Викторию и Альберт» сделать зарисовку перчатки для реквизита. Эмилия Дюн иногда помогает в магазинчике, и она перевернула все наши запасы, чтобы найти более или менее подходящий материал. Мы выбрали вон ту пару и запаслись достаточным количеством расшитого шелка, золотой нити и поддельных драгоценностей, которые вполне годились для реквизита. Однако во время поисков я обнаружил… — тут он указал на поддельную перчатку, — вот эту вещь. Это подлинная кожа того же типа, что и на перчатке Гамнета, возраст примерно тот же, во всяком случае, плюс-минус пятьдесят лет от возраста оригинала… Маленькая женская рука, отворот, тесьма… только вышивка совсем другая. Я… мне… в общем, увидев настоящую перчатку, я ходил как одурманенный. Я сделал подробный, очень подробный эскиз. И все время, пока я работал над реквизитом, не стихали разговоры, что Кондукис продаёт перчатку в частную коллекцию в США.

Джереми говорил все быстрее, не сводя взгляда с Аллена.

— Я буквально схожу с ума, когда исторические сокровища покидают страну их происхождения. Будь моя власть, я завтра же вернул бы в Афины все античные скульптуры… Я принялся за копию. Сначала просто так. Например, чтобы разыграть Перигрина, похвастаться перед экспертом из «Виктории и Альберта»… не помню, что ещё. Я был счастлив, охотясь за шёлком, золотой и серебряной нитью… За подлинным материалом. Я делал это прямо у тебя на глазах, Перри. Ты не раз чуть было не раскрывал меня. В то время у меня не было ни малейшего намерения, ну абсолютно ни малейшего, совершить подмену.

— А что вы собирались сделать с копией, если оставить в стороне розыгрыши? — спросил Аллен.

Джереми вспыхнул до самых корней предавших его волос.

— Я… хотел подарить её Дестини Мейд. Перигрин издал тихий стон.

— Что заставило вас изменить свои планы?

— Вы, наверное, догадались, что это случилось тем утром, когда оригинал доставили в театр и попросили меня проследить за его размещением. Я решил проэкспериментировать, просто так, в шутку… воспользоваться шансом и проявить ловкость рук. Копия ведь была у меня в кармане. Это оказалось очень просто. Никто не заметил, даже вы. Я собирался сразу же рассказать обо всем… то есть если никто не испортит шутки, извлечь оригинал из кармана, насладиться реакцией, заменить перчатки и вручить Дестини копию. Понимаете, просто хотелось посмотреть, как вы все запрыгаете, а пресса защёлкает камерами, а Маркус примет оскорблённую позу…

— Очень забавно и мило, — сказал Перигрин. — Как раз под стать Гарри Граву.

— Ну, а потом я услышал разговор по поводу сейфа и все то, что вы сказали Уинти, мистер Аллен, и понял, что вы с ходу угадали комбинацию… Я испугался. Я понял, что мы напрашиваемся на неприятность… что грозит похищение, как с картиной Гойи. Я был уверен, что Уинти не позаботится изменить комбинацию… Ну и под влиянием момента, абсолютно импульсивно, решил не рассказывать о своём фокусе. Я подумал, что будет лучше, если в театре для всеобщего обозрения останется копия, а я позабочусь об оригинале. Он сейчас в сейфе, тщательно упакован, уверяю вас. Я собирался подменить перчатки ещё раз, когда реликвию должны были забрать из театра. Я знал, что без меня при этом не обойдутся. Ну, а тут гром среди ясного неба…

— Теперь мне понятно твоё поведение в пятницу, — заметил Перигрин.

— Ещё бы. — Джереми обратился к Аллену:

— В пятницу Перигрин сообщил мне, что Кондукис продал — или можно считать, что продал — реликвию частному коллекционеру из США.

Джереми вскочил и прошёлся по кабинету. Аллен сидел за столом, опираясь на него локтями и опустив подбородок на руки. Фокс кинул взгляд поверх очков, а Перигрин нервно пригладил волосы.

— Ты, должно быть, сошёл с ума, — пробормотал он.

— Считай как хочешь. Можешь не говорить мне, как называется мой поступок. Фактически я украл перчатку.

— Украли, и без всякого «фактически», — подтвердил Аллен. — Насколько я понял, вы решили сохранить оригинал у себя, чтобы оставить коллекционера с носом.

— Не знаю! — Джереми вскинул вверх руки. — Я ничего не решил.

— Вы не знаете, что собирались сделать с перчаткой молодого Гамнета Шекспира?

— Вот именно. Если бы ничего не произошло и я отвечал бы за изъятие реликвий из витрины… я не знаю, как поступил бы. Скорее всего я захватил бы перчатку Гамнета с собой. Но вот заменить… Хочу надеяться, что да… Не знаю!

— Вы обдумывали всерьёз возможность другой линии поведения? Предположим, вы бы не заменили копию оригиналом. Что тогда? Хранили бы перчатку весь остаток своей жизни?

— Нет! — крикнул Джереми. — Нет! Этого я никогда бы не сделал. Наверное, я подождал бы развития событий, а потом… потом…

— Вы отдаёте себе отчёт, что подделка обнаружилась бы сразу, как только покупатель показал её эксперту? Джереми неожиданно ухмыльнулся.

— Мне было очень интересно, как поведёт себя Великий Кондукис. Вернёт деньги или нагло выкрутится, сославшись на своё полное доверие авторитетнейшим именам?

— Гораздо интереснее, как повели бы себя вы.

— Но я действительно не знаю. Оставил все как есть? Потребовал выкупа? Глухо пообещал бы в телефонную трубку вернуть вещь, если она будет отдана нации? Кондукис…

—..поклялся бы, получил перчатку и продал её, — перебил Перигрин. — Нет, ты точно свихнулся.

— Где находится сейф? — спросил Аллен. Джереми объяснил. Это оказалось рядом с их квартирой в Блэкфрире.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду? — продолжал Аллен. — Вы попотчевали нас этим вздором только после того, как я обнаружил подделку. Разве я могу быть уверенным, что вы не собирались продать перчатку на чёрном рынке? Вы ведь знаете о существовании такого рынка?

— Прекрасно знаю, — громко сказал Джереми.

— Заткнись, Бога ради. Заткнись!

— И не подумаю. С чего бы? Не один я слышал о миссис Констанции Гузман.

— Миссис Констанции Гузман? — повторил Аллен.

— Это полупомешанная на исторических реликвиях миллионерша.

— Да?

— Да. Гарри Грав знает о ней все. Марко и Чарльз Рэндом тоже.

— Что же такого они знают?

— Если верить Гарри, — начал Джереми пронзительным голосом, в котором звучала нескрываемая ирония, — она очень щедро приняла Марко во время его феноменального сезона в Нью-Йорке — три года тому назад. Пятидесятипятилетняя миссис Гузман, страшная, как смертный грех, но с бешеным темпераментом, влюбилась в Марко. И закатила сказочный ужин — сказочный даже для неё, — а после приёма попросила Марко задержаться. В знак своей любви она потащила его в какую-то комнату и показала коллекцию сокровищ, которую, по её словам, ни один смертный ещё не видел.

Джереми перевёл дух. Аллен скривил губы, слегка приподняв правую бровь. Фокс откашлялся.

— О, Господи, — устало произнёс Перигрин.

— Я говорю в буквальном смысле, — возмущённо сказал Джереми. — За запертыми дверями миссис Гузман хранятся драгоценности, табакерки, раритеты, вещицы Фаберже, и каждая редкость связана с каким-то историческим событием или именем. Она созналась, что все они приобретены на международном чёрном рынке. Как правило, они числятся пропавшими. Её агенты рассеяны по всей Европе и Востоку. Коллекцию она держит только для того, чтобы наслаждаться ею втайне. Марко же она показала её потому, что ей хочется чувствовать себя в его власти. Признание это Марко, мягко говоря, отнюдь не обрадовало. Он удрал в самый последний момент весь в холодном поту. В ту пору они с Гарри были в неплохих отношениях. И как-то вечером после пары стаканчиков он и рассказал обо всем Гарри.

— А вы каким образом об этом узнали?

— Вспомнил! — воскликнул Перигрин. — Когда я рассказывал труппе о перчатке!

— Верно. Гарри сказал, что об этом должна узнать миссис Констанция Гузман, и при этом покосился на Маркуса в своей особой манере. Маркус покраснел как рак. Тем же вечером я встретился с Гарри и Чарльзом Рэндомом в пабе, Грав и пересказал нам эти приключения с Гузман. Должен признаться, мы жутко хохотали, когда он, изображая миссис Гузман, тянул: «Я хочу отдаться на вашу милость! Мне нравится быть в вашей власти! Ах, не предавайте меня! Ах, как прекрасны ваши ноги!»

Перигрин раздражённо фыркнул.

— Вот именно, — отреагировал Джереми. — Я не стал тебе это пересказывать, отлично зная твою нелюбовь к театральным сплетням.

— Другие члены труппы в курсе? — поинтересовался Аллен.

— Полагаю, что да.

— Гарри, безусловно, поделился с Дестини, — сказал Перигрин.

— Да, — подтвердил Джереми с несчастным видом. — При мне. За ужином.

— Вам придётся отправиться к сейфу в сопровождении двух офицеров полиции, — сказал Аллен, — изъять перчатку и передать её им. Затем вас попросят подписать ваши показания. Будет ли вам предъявлено обвинение, я пока сказать не могу. По-моему, вы действовали почти как лунатик, но с формальной точки зрения вы — вор.

Джереми, побелевший так, что его веснушки казались коричневыми конфетти, запинаясь, обратился к Перигрину:

— Я чувствую себя как последняя свинья. Мне очень скверно.

С этими словами он двинулся к двери. Фокс мгновенно оказался перед ним.

— Минуточку, сэр, прошу вас.

— Все в порядке, Фокс, — вмешался Аллен. — Мистер Джонс, не будете ли вы любезны отправиться туда, где стоит сейф? Двое наших людей встретят вас, примут перчатку и проедут с вами в Скотленд-Ярд. На данный момент все. До свидания.

Джереми быстро вышел из кабинета. Было слышно, как он пересёк фойе и побежал вниз по лестнице.

— Джей, задержитесь, пожалуйста, — сказал Аллен. — Фокс, займитесь.

Фокс подошёл к телефону и набрал номер Скотленд-Ярда.

— Насколько я понимаю, этот молодой человек — ваш близкий друг? — сказал Аллен.

— Да. Мистер Аллен, я понимаю, что это ничего не изменит, но все-таки, если мне можно сказать одну вещь…

— Конечно. Почему бы нет?

— Спасибо, — с лёгким удивлением поблагодарил Перигрин. — Собственно говоря, две вещи. Во-первых, у Джереми ведь не было мотива грабить сейф прошлой ночью, учитывая его признание, так?

— Если он сказал правду — не было. Но если он допускал, что подлог может открыться и начнётся следствие, мотив вообразить нетрудно. Однако в полицейской работе мотивы — не самое главное. В данный момент мы собираем факты. Что вы хотели сказать во-вторых?

— Нечто неубедительное — с точки зрения только что сказанного вами. Джереми действительно мой самый близкий друг, поэтому я не могу говорить непредвзято. Но я обязан заявить, что он совершенно не способен на насилие. Он порывист, может взорваться. Он раним. Однако он исключительно мягок и абсолютно не в силах сделать то, что произошло ночью в театре. Я уверен в Джереми в этом отношении так же, как уверен в себе. Извините. Я понимаю, что подобные доводы не могут повлиять на полицейское расследование, но спросите любого человека, который знаком с этим идиотом, и я не сомневаюсь: он скажет то же самое.

— В качестве грубого, толстокожего полицейского выражаю вам глубочайшую признательность, — с улыбкой произнёс Аллен. — Я рад узнать ваше мнение о Джереми Джонсе. Ведь не каждый раз встречаешь незаинтересованного свидетеля с ценными наблюдениями.

— Простите.

— За что? Кстати, прежде чем мы продолжим, не объясните ли вы положение дел между Найтом, Мейд, Брейс и Гравом? В чем суть? Характерная актриса обижена, а тем временем восходит вторая звёздочка? Или что?

— Стоит ли спрашивать меня, если вы сами все видели? — кисло осведомился Перри.

— И плюс блистательный молодой декоратор в хвосте свиты без всякой надежды на продвижение?

— Да. Вот именно.

— Хорошо. Оставим пока это. Вы не знаете, кто именно может быть покупателем из США?

— Понятия не имею. Это конфиденциальные сведения. По крайней мере, я понял Гринслэда именно так.

— Случайно, не миссис Констанция Гузман?

— Да не знаю я! Совсем ничего не знаю. Мистер Кондукис, в конце концов, может быть просто с ней знаком. Да это и не особенно важно.

— По-моему, они знакомы. Во всяком случае, она была на «Каллиопе», когда произошло крушение. Одна из немногих спасшихся, если не ошибаюсь.

— Подождите-ка… Тут что-то есть… Подождите…

— С удовольствием.

— Я только что вспомнил… Мелочь, конечно. Однако я вспомнил один эпизод… Когда ещё шли репетиции, Кондукис появился в театре и сообщил, что мы можем выставить реликвию на всеобщее обозрение… Гарри вошёл, когда мы разговаривали в этом кабинете. Он сиял, как медный грош, и нисколько не смутился. Он поздоровался с мистером Кондукисом, словно на время пропавшим дядюшкой, осведомился, не ходит ли тот на яхте, и попросил напомнить о нем миссис Г. На свете, разумеется, тысячи миссис Г., но когда вы заговорили о яхте…

— Как Кондукис отреагировал?

— Как обычно. Никак.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу характера его обязательств перед Гравом?

— Ни малейших.

— Шантаж например?

— Не думаю. А Кондукис, если вас заинтересует и эта линия, мне кажется, в своём уме. Да и Гарри, насколько мне известно, тоже. Насчёт шантажа… тут я ни в чем не уверен, хотя вряд ли. Он чудак, он вечный нарушитель мира в любой труппе, но я не считаю его порочным, способным на преступление.

— Почему?

Перигрин немного подумал.

— Наверное, потому, — сказал он с лёгким оттенком удивления, — что он забавен. Во всяком случае, он меня смешит. В театре он сотни раз доводил меня до белого каления, а потом как скажет что-нибудь возмутительно-скандальное, так едва смех удержишь, несмотря на злость. Скажите, вам доводилось обвинять в убийстве подобного клоуна?

Аллен и Фокс призадумались.

— Не помню, — осторожно проговорил Фокс, — чтобы в случаях душегубства мне приходилось натыкаться на смешные стороны. А вы, мистер Аллен?

— Мне тоже. Однако я не уверен, что наличие или отсутствие чувства юмора может служить достоверным тестом.

Перигрин улыбнулся — в первый раз за все утро.

— Вам известно, что мистер Грав является дальним родственником мистера Кондукиса? — спросил Аллен.

— Мне?! Нет! — воскликнул Перигрин. — Кто вам это сказал?

— Грав.

— С ума сойти… Это трёп. Хотя… да, это многое бы объяснило.

— Что именно?

— Железную руку Правления. Распоряжение ангажировать его.

— Да, да. Кстати, что он закончил?

— Уверяет, что колонию для несовершеннолетних преступников. Только я ни на миг ему не верю. Гарри — сноб, правда, наизнанку.

— Ещё какой!

— По-моему, он начал в военно-воздушных силах, затем болтался по разным странам, пока не прибился к «Лестнице в подвал». Это театр. Однажды у него так долго не было работы, что он перебивался чем попало: шофёр на грузовике, лакей и официант в заведении со стриптизом. Он утверждает, что на языке у него гораздо больше, чем позволяет себе высказать.

— Когда это было?

— Лет шесть назад. Как раз накануне «Лестницы», куда он попал после беготни по многочисленным агентствам. — Перигрин помолчал, потом спросил:

— Все?

— Я хочу попросить вас ещё об одном одолжении. Я понимаю, что у вас сейчас масса хлопот, но, если найдётся свободная минутка, пожалуйста, припомните все детали ваших встреч с мистером Кондукисом и все, что случилось прошлым вечером, и подробно запишите. Каждую мелочь. А заодно все, что вы могли упустить из виду вчера.

— Вы действительно считаете, что Кондукис имеет какое-то отношение к событиям прошлого вечера?

— Не знаю. Он здесь был. Возможно, он совершенно ни при чем, но надо проверить. Выполните мою просьбу?

— Должен признаться, с крайней неохотой. Это малоприятно.

— Как малоприятен и вид тела Джоббинса, — сказал Аллен.

— Что бы там ни произошло, — проговорил побледневший Перигрин, — кто бы ни опрокинул бронзового дельфина, я не верю, что это было обдуманное, хладнокровное убийство. Мне кажется, этот некто перевернул подставку в слепой попытке остановить надвигавшегося Джоббинса. И, клянусь Богом, мне вовсе не хочется принимать участие в погоне за этим человеком, кто бы он ни был: мальчик или кто другой.

— Прекрасно. Кстати, как насчёт мальчика, если он ни в чем не виноват? Почему вы пытаетесь использовать его в качестве буфера, удобного предлога для оправдания собственной неохоты, более удобного, чем защита постороннего человека? Учтите, что его сбросили с яруса. Именно сбросили. Он уцелел благодаря одному шансу из сотни, да и то хрустнув, как яичная скорлупа. О да, — добавил Аллен, внимательно наблюдавший за Перигрином, — это сравнение отдаёт плохим вкусом. Убийства вообще отличаются дурным вкусом. Вы имели случай столкнуться с одним из них, так что должны бы понимать.

— Зачем вы так? Это отвратительно.

— В таком случае ступайте, и пусть вас вытошнит. А потом, поразмыслив на досуге, сядьте и запишите все — абсолютно все! — что вы знаете о Кондукисе и прочем. В данный момент я вас больше не задерживаю. Проваливайте!

— Из моего собственного кабинета, смею вам напомнить. Кроме того, на площадке лестницы провалиться вряд ли удастся. Разве что откину копыта.

— Очко в вашу пользу, — засмеялся Аллен. — Не сердитесь. Уверяю вас, гораздо лучше откинуть копыта на лестнице, чем в комнате ожидания Скотленд-Ярда. Ладно, попробуем ещё раз. Если ваша совесть и желудок не станут слишком возражать, может быть, вы расскажете мне вкратце о прошлом членов труппы? Нет-нет, — Аллен слегка приподнял руку, — я знаю, что вы относитесь к ним лояльно, и вовсе не прошу компромата. Я только хочу напомнить вам, Джей, что подозрение так или иначе падает на лиц, работающих в театре, поэтому неизбежны долгие беседы и различные предположения. В труппе, за исключением вас, мисс Дюн и мисс Мейд, поскольку у вас хорошие алиби, и, возможно, Гарри Грава, нет ни одного человека, включая Уинтера Морриса и Джереми Джонса, который не имел бы физической возможности убить Джоббинса и покалечить ребёнка.

— Не понимаю, откуда вы это взяли. Все они, кроме Тревора, ушли. Я сам видел, как они уходили. Двери были заперты на замок и засов.

— Служебная дверь была заперта, но не на засов. Хокинс отпер её собственным ключом. Главная дверь была открыта, когда уходила мисс Брейс, а на засов её закрыли только после ухода Морриса и Найта. Они слышали, как Джоббинс гремит задвижкой.

— В таком случае их можно со всей уверенностью исключить.

— А вы примерьте ситуацию на себя, — возразил Аллен. — Джоббинс ещё жив. Кто-то стучит в главную дверь. Он спускается в нижнее фойе. Знакомый голос просит открыть. Скажем, актёр забыл в гримерной деньги или ещё что-нибудь. Джоббинс впускает его. Вошедший направляется за сцену, говоря, что уйдёт через служебный вход. Джоббинс возвращается на пост. В полночь он делает свои обычные телефонные звонки. Продолжение следует.

— Откуда вы знаете?

— Господи, дорогой мой сэр! Для блистательного драматурга у вас не все в порядке с логикой. Я не знаю. Я просто выдвигаю версию, которая может свести на нет вашу теорию о запертом театре. Это простое, даже простейшее предположение недалеко от истины. Ну ладно. Я лишь пытаюсь внушить вам мысль; желая выглядеть деликатным и лояльным, даже защищая убийцу, вы никак не поможете очиститься от подозрений остальным шестерым, или даже семерым, если учесть Кондукиса.

Перигрин задумался.

— По-моему, — сказал он наконец, — все это чистая софистика, но считайте, что вы меня убедили. Только учтите: вы ставите на неудачника. У меня скверная память. Вот например. С момента катастрофы у меня в голове вертится что-то тревожное. Вы думаете, я знаю, что именно? Ха-ха.

— А с чем оно связано?

— Не знаю. Быть может, со стонами Тревора. С Кондукисом. С тем утром, когда он показал мне реликвию. Правда, в тот момент я был навеселе, так что полагаться на меня вообще нельзя. Впрочем, спрашивайте, а я постараюсь ответить.

— Весьма любезно с вашей стороны, — сухо сказал Аллен. — Начнём с… да с кого угодно. С Маркуса Найта например. Вы можете рассказать о нем подробнее, чем газеты. Биография его мне известна. Он действительно такой темпераментный?

— Ax, это! — Перигрин испытал облегчение. — Он сам дьявол, о чем всем известно, однако он несравненный актёр и потому мы изо всех сил стараемся примириться с его характером. В принципе он весёлый малый, собирает марки, но не выносит и намёка на критику — взрывается сразу, как ракета. Любит распускать хвост павлином и умирает от любой неодобрительной фразы в газете. Люди говорят, что в глубине души он — просто прелесть, хотя добраться до этой глубины не так-то легко.

Аллен поднялся из-за стола и подошёл к стенке, где были развешаны фотографии всех членов труппы в костюмах их персонажей и с подписями. Маркус Найт был запечатлён на фоне потрясающе сходного с ним портрета Графтона. Перигрин присоединился к Аллену.

— Поразительное сходство, — заметил Аллен. — Какая удача для вас!

Он повернулся к Перигрину и обнаружил, что тот внимательно разглядывает подпись на фотографии.

— Самоуверенный росчерк, — сухо заметил Аллен.

— Да. Но дело не в этом. Что-то было… Черт! Не помню.

— Может быть, вспомните. Оставьте пока. Лучше скажите, всегда ли Грав поддразнивает Найта, как это было сегодня, называя королём «Дельфина» и прочее?

— Постоянно.

— Но если Найт действительно так вспыльчив, почему он до сих пор не стряхнул прах «Дельфина» со своих ног? Что его удерживает?

— По-моему, — откровенно сказал Перигрин, — ему нравится роль.

— Мой дорогой Джей, приношу вам свои глубочайшие извинения. Ну конечно же! Вне всякого сомнения, это его лучшая роль, если не считать шекспировских образов.

— Вы действительно так думаете?

— Клянусь вам.

Лицо Перигрина неожиданно просветлело.

— Спасибо. Я вам верю.

— Странно, что вам есть дело до моих мыслей. Вы ведь сами должны понимать, насколько хороша ваша пьеса.

— Да, но мне нравится, когда об этом говорят. Из чего вы, между прочим, можете сделать вывод, что в этом плане наши с Марко характеры весьма схожи.

— Они с Дестини Мейд были любовниками?

— Да, причём постоянными, пока Гарри не бросил бедняжку Герти и не разбил парочку. К сожалению, характер исполняемых ими ролей удивительно совпал с ситуацией. Подобные совпадения чреваты неприятностями. А способность Марко беситься из-за капли на шляпу… о, тут может произойти все, что угодно.

— Мисс Мейд, насколько я понял, не… не относится к, интеллектуальному типу личности.

— Она настолько тупа, — задумчиво сказал Перигрин, подыскивая сравнение, — ну настолько, что просто диву даёшься. Милочка Десси. Но, — добавил он, приподняв палец, — не без доли хитрости. Право, без элемента притворства тут не обошлось.

— Вам, наверное, пришлось нелегко, особенно если учесть тонкий характер её роли?

— Да нет. Нужно только вовремя сказать: «Дорогая, ты печальна. У тебя разбито сердце. Ты больше не в силах сдерживаться», — и мгновенно ручей слез. Или:

«Дорогая, ты слишком умна для них», — и она тут же становится жёстче мрамора. А проще всего: «Дорогая, ты отправляешь его в дальний путь», — тогда она вообще ничего не делает, а смотрится — очаровательно. Понимаете, она изображает, а додумывает уже публика.

— Темпераментна?

— Только в тех случаях, когда считает нужным устроить скандал. В принципе — добрая душа.

— Найта она отвергла сразу или отвадила постепенно?

— Очень постепенно. Было забавно наблюдать за ними на репетициях. В любовных сценах. Она рассматривала свои ногти, подправляла ресницы, а потом вообще попросила прогонять эти эпизоды чисто формально, поскольку не должна обдумать свой подход. Никакого подхода у неё, разумеется, нет и не может быть — только чистая интуиция на основе блестящей техники и изрядного гонора звезды.

— Кажется, она разошлась со своим вторым мужем и живёт одна?

— Э-э… да. Официально.

— Что ещё вы можете сказать о ней?

— Она азартный игрок. Способна проиграться в пух и прах. Собственно говоря, именно по этой причине и распался её второй брак. Муж был просто не в состоянии выдержать все эти рулетки и партии в покер.

— В целом ей везёт?

— Думаю, она и сама толком не знает.

— А мисс Брейс?

— О, тут совсем другое дело. Я ничего не знаю о её прошлом, но сейчас на её долю достаются все пощёчины, причитающиеся Оскорблённой Женщине. Она… она не всегда умеет быть снисходительной и часто ведёт себя так, будто попала в осиное гнездо. С Марко они объединились на почве отвергнутых чувств. Марко сейчас — ходячая уязвлённая гордость и смертельная обида. Он до сих пор не может поверить, что с ним так обошлись. Кстати, трогательный штрих: вплоть до сегодняшнего дня он никоим образом не задевал Дестини. Вообще-то я опасался, что он налетит на Гарри.

— Ударит?

— Да. Отвесит пару добрых оплеух. Герти в своём мщении пока не заходит дальше шипения и язвительных выпадов в сторону вероломного.

— Таким образом, мисс Мейд оставлена в покое, а Грав терпит нападки с двух сторон?

— Вот именно.

— Найт и мисс Брейс в самом деле ненавидят его?

— Пожалуй, нет, но… Да к чему все это? Какое вам дело до чувств Марко и Герти по отношению к Граву?

— Пожалуй, что никакого. Перейдём к Рэндому. Каковы ваши комментарии к его характеру?

— Чарли? Никаких трудностей и неприятностей. Может быть, как вы могли заметить, он не стопроцентный мужчина, но что с того? Это все за порогом театра.

Например, его совершенно спокойно можно оставить в одной гримерной с мальчиком.

— Хобби?

— Кроссворды, головоломки, древние манускрипты. Мне говорили, что Чарльз не чужд антиквариата. Джер утверждает, что у него просто нюх на редкости. Половину своего времени он проводит в дешёвых лавочках у Чарингкросса. Хороший, думающий актёр. Обычное образование и театральная школа.

— До этой постановки все члены труппы знали друг друга?

— Да, за исключением Эмилии. Она из начинающих.

— Скажите, знаком ли вам пиджак Гарри Грава?

— Видел раз нечто невообразимое, когда он уходил после одного из представлений. Надо сказать, цвет бросился в глаза даже с противоположной стороны улицы. Труппа немало забавлялась по этому поводу.

— Как он выглядел?

— Я, наверное, не… — тут голос Перигрина стих. — О нет. Не может быть… Это невозможно.

— Что?

— Он не на Генри Джоббинсе?

— Грав подарил свой пиджак Джоббинсу в пятницу. Он объяснил это тем, что данная часть его гардероба никому не нравилась. Вы были в курсе?

Перигрин покачал головой.

— Не понимаю… совершенно не понимаю, почему я не узнал его на Джоббинсе… Он ведь сказал, что это подарок.

— Быть может, вам помешал шарф?

— Шарф? Не помню на нем никакого шарфа.

— Вот как? Яркий жёлтый шарф?

— Подождите. Да, — Перигрин опять побледнел — Конечно. Я… я помню. Уже потом…

— Но не до? Не в момент, когда вы разговаривали с ним?

— Тогда не помню. Его не было видно.

— Пожалуйста, Джей, никому ничего не говорите об этом пиджаке. Это исключительно важно. Не говорите даже Эмилии.

— Хорошо. А можно узнать почему? Аллен коротко объяснил.

— Понятно. Но ведь это не особенно продвинуло вас вперёд, не так ли?

— Если никто не знал о том, что пиджак сменил хозяина…

— Да, конечно. Я не сообразил.

— Ну вот. Теперь действительно все. Извините, что задержал вас.

Перигрин направился было к двери, но, поколебавшись, обернулся:

— Я постараюсь записать все, что знаю о Кондукисе.

— Спасибо. Я рад, что вы решили помочь. Вас не затруднит передать мне написанное сразу же, как только оно будет готово?

— Да, конечно. Где вас найти?

— В течение следующего часа здесь, а затем не знаю. В театре будет дежурить полицейский. Я введу его в курс дела. Вы действительно согласны?

— Не думаю, что мои записки окажутся полезными.

— Кто знает… Итак, до свидания. Пожалуйста, попросите по дороге зайти сюда мистера Найта.

— С удовольствием. Учтите, что уже половина первого. Думаю, он грызёт удила.

— Вот как? Ну что же. Зовите его.

Глава 9

Величественный Найт

Маркус Найт не столько грыз удила, сколько впал в зловещую высокопарность. Когда Аллен принёс свои извинения за то, что заставил чересчур долго ждать, он только помахал рукой, словно говорил: «Не стоит об этом, но…»

— В нашей работе никогда не знаешь заранее, как долго будет длиться беседа, — сказал Аллен.

— От моего внимания не ускользнуло, — величественно произнёс Найт, — что вас уже почтили визитом.

— Вы о Хартли Граве? Да. Он кое о чем подумал.

— Он думает о массе вещей; большинство из них оказываются просто мерзкими.

— Вот как? По-моему, думать — занятие вполне безобидное. Мне интересно знать, обратили ли вы внимание на его пиджак.

Мистер Найт с явным отвращением признал, что обратил, и сухо добавил:

— Впрочем, тут нечему удивляться. Содержание обычно выражается в адекватной форме. Мой Бог, что за одеяние! Как он посмел!..

Аллену стало ясно: о том, что пиджак перешёл к Джоббинсу, он ничего не знает.

Аллен коротко перепроверил передвижения Найта. Из театра он поехал на «ягуаре» прямо домой, в Монтпелье, где, как обычно, поужинал в заведении, которое содержала супружеская пара итальянцев. Было это, кажется, в самом начале двенадцатого. Он никуда не выходил, однако не сможет этого доказать.

Исключительно мужская безупречная красота встречается не так уж часто. Маркус Найт был одарён ею в высшей степени. Овальное лицо, точёные черты, удивительный разрез глаз, блестящие волосы могли бы пригрезиться какому-нибудь ренессансному художнику, не говоря уж о графтоновском портрете Шекспира. Под одеждой угадывалось стройное гармоничное тело. Артист двигался, как пантера. Сколько ему лет? Около тридцати пяти? Или сорок? Впрочем, это не имело значения.

Аллен заговорил о его бесподобной роли и постепенно подвёл к обсуждению работ его коллег. Замечания Найта были острыми, но предельно эгоистичными, с изрядной долей неприязни, особенно когда речь зашла о Гарри Граве. Выяснилось, что прочтение роли В.Х. Гравом абсолютно неверно. Его игра эстрадна, вульгарна, едва-едва в рамках приличий.

Аллен перевёл разговор на кражу перчатки и документов. Найт обрадовался известию о том, что они найдены, и, не сводя глаз с Аллена, все допытывался: точно ли, что реликвии не пострадали? Это совершенно, вне всякого сомнения достоверно? Аллен заверил его в этом и заговорил об уникальности реликвий. Найт несколько раз величественно наклонил голову в знак согласия.

— Уникальны, — протянул он на воркующих нотах. — Совершенно уникальны.

«Интересно, — подумалось Аллену, — что бы он сказал, знай о подлоге, совершенном Джереми».

— По крайней мере, — беззаботно продолжал он вслух, — мистер Кондукис и анонимный покупатель из Америки могут вздохнуть спокойно. Мне очень любопытно, кто она такая.

— Она?!

— О, разве я сказал «она»? — воскликнул Аллен. — Наверное, я подумал о миссис Констанции Гузман.

Лицо Найта мгновенно поменяло оттенок: от сливового до пурпурного и обратно. Он грозно сдвинул брови. Втянул верхнюю губу. В голове у Аллена промелькнуло: «Как жаль, что роль Шекспира исключает подобные демонстрации ярости».

— Что этот индивид, — вопросил он, вставая и возвышаясь над Алленом, — этот Грав сказал вам? Я требую ответа. Что он сказал?

— Вы имеете в виду, что он сказал о миссис Констанции Гузман? Ничего. Зачем бы ему заводить о ней речь?

— Вы лжёте!

— Уверяю вас, нет, — спокойно произнёс Аллен. — Грав действительно не упоминал о ней в разговоре со мной. Но она — известный коллекционер. А в чем дело?

Несколько секунд Найт яростно созерцал его и не произносил ни звука. Фокс тихонько откашлялся.

— Клянётесь ли вы, — начал Найт на самых тихих регистрах своего замечательного голоса, постепенно переходя на крещендо к концу фразы, — клянётесь ли вы, что имя Гузман не было — упомянуто — в связи — с Моим Собственным. Сегодня. Здесь. В этой комнате. Можете ли вы поклясться? А?!

— Нет, не могу. Упоминалось.

— Все! — внезапно взревел Маркус. — Хватит! Это последняя капля! Он перешёл всякие границы. Не возражайте мне! Он обманул глубокое, глубочайшее доверие. Оказанное в момент слабости. С моей стороны. Прежде чем я узнал, насколько этот человек фальшив! Он — рассказал — ей. Мисс Мейд? Дестини? Можете не отвечать. Я вижу по вашему лицу.

— Я ещё не разговаривал с мисс Мейд, — возразил Аллен.

— Они оба смеялись! — прорычал Найт. — Надо Мной!

— О, для вас это совершенно непереносимо, если так было, — заметил Аллен, — но, простите, по-моему, это совершенно не относится к обсуждаемому вопросу.

— О да, — страстно подтвердил Найт. — По-вашему. Но — видит Бог! — я рассею ваше заблуждение. Я сдерживал себя. Я не позволял себе говорить об этом человеке. Я был щепетилен, чтобы меня не сочли пристрастным. Но теперь — теперь! — Я скажу вам с абсолютной уверенностью в собственных словах: если, как вы считаете, противный мальчишка ни в чем не виноват и подвергся нападению того человека, который убил Джоббинса, то когда он придёт в себя и вспомнит, кто это был, — его палец укажет на В. Хартли Грава. Да, да!

Аллен выждал секунд пять, пока к нему вернётся слух после заключительного рыка, после чего спросил, есть ли у Маркуса иные причины, кроме уже упомянутых, для подобного обвинения. Как выяснилось, нет. Только смутные ссылки на дурную репутацию и сомнительное прошлое. Выпустив пар, Найт, похоже, утратил и аргументацию. Более того, он вернулся к отвергнутой версии, согласно которой Тревор Вере действительно был пойман Джоббинсом на месте преступления, опрокинул бронзового дельфина, а затем так быстро помчался по проходу яруса, что не смог вовремя остановиться и перелетел через барьер. Аллен ещё раз построил логическую цепочку, которая опровергала данную гипотезу.

— Но разве не мог кто-нибудь из зрителей спрятаться в театре во время представления?

— Джей уверяет, что нет. Как всегда, здание тщательно осмотрели, ничего не упуская. Да в театре и негде особенно прятаться.

Найт зловеще кивнул.

— Таким образом, вы утверждаете, что преступление совершено Одним из Нас.

— Весьма похоже на то.

— Передо мной — пугающая дилемма, — возвестил Маркус и немедленно стал похож на человека, совершенно измученного неразрешимой проблемой. — Что делать, Аллен? Бесполезно притворяться, что по отношению к этой личности я испытываю иные чувства, чем… Я знаю, насколько он никчёмная, презренная…

— Минуточку. Речь по-прежнему о Гарри Граве?

— Да. (Несколько грозных кивков.) Да. Я сознаю, что оскорбления, нанесённые им мне, могут создать впечатление предвзятости.

— Уверяю вас…

— Нет, это Я уверяю вас, и совершенно серьёзно, что среди нас он единственный способен на преступление.

Сосредоточенный взгляд Найта застыл на лице Аллена.

— Я изучал физиогномику, — неожиданно сказал актёр. — Когда я был в Нью-Йорке…

На мгновение он страшно смутился, но тут же взял себя в руки и продолжил:

—..мне довелось свести знакомство с настоящим авторитетом в этой области — я говорю об Эрле П. Ван Смите, — и я занялся этой наукой всерьёз. Я изучал, наблюдал и проверял свои заключения. Снова и снова. Я полностью удовлетворён своими успехами, — полностью — и потому, когда вы видите пару чересчур круглых глаз, да ещё широко расставленных, светло-голубых и неглубоких, — будьте начеку. Начеку! — повторил Маркус и кинулся обратно в кресло.

— Чего же следует ждать? — поинтересовался Аллен.

— Предательства. Ухищрений. Забвения этических ценностей. Я цитирую Ван Смита.

— О, Господи.

— Что же до Кондукиса… Но неважно, неважно.

— Какие же характерные признаки вы обнаружили в мистере Кондукисе?

— Я… я не знаком с мистером Кондукисом.

— Но ведь вы, безусловно, встречались с ним?

— Чисто формально. На премьере.

— А до того?

— Может быть. Годы тому назад. Я предпочитаю, — неожиданно добавил Найт, — забыть о сопутствующих обстоятельствах.

Он величественно отмахнулся рукой, словно прогоняя надоедливую муху.

— Можно спросить почему?

После продолжительного молчания актёр ответил:

— Некогда мне довелось быть его гостем, если это слово сюда подходит, и испытать на себе оскорбительное пренебрежение, которое интерпретировал бы гораздо легче, будь я в то время знаком со Смитом. Мне кажется, что все полицейские должны непременно тщательно изучить его труды. Вы не обиделись?

— Нет, нет, что вы.

— Прекрасно. Я вам ещё нужен, уважаемый сэр? — вопросил Найт с неожиданной снисходительностью.

— Думаю, что нет. Разве что — и поверьте, я не задал бы этого вопроса, не относись он к делу, — вы окажетесь настолько любезны и ответите: действительно ли миссис Констанция Гузман призналась вам, что скупает краденые предметы искусства на международном чёрном рынке?

Это была ошибка. Лицо Найта снова вспыхнуло, глаза засверкали. Доверительная атмосфера исчезла.

— Без комментариев. — сказал Маркус Найт.

— Даже без намёков?

— С вашей стороны было бы безумием их ожидать, — величественно произнёс Найт и с этими словами откланялся.

* * *

— Ну, Братец Лис, заковыристое дельце на сей раз, а?

— Да уж, — с готовностью согласился Фокс. — Вот бы свести его к простому воровству, раскрытию подлога и насилию.

— Хорошо бы, да не выйдет. Не выйдет. Прежде всего кража знаменитого объекта всегда сопряжена с невозможностью сбыть его по обычным каналам. Ни один нормальный профессиональный скупщик не станет связываться с запиской Шекспира и перчаткой его сына, если только не имеет совершенно особых контактов.

— Значит, перед нами либо сумасшедший, который крадёт и прячет для себя, либо придурок типа молодого Джонса, который стремится таким путём удержать вещь в Англии, либо чересчур умный, высококлассный профессионал со связями в самой верхушке международной мафии. А на конце цепочки — какой-нибудь свихнувшийся миллионер, вроде миссис Гузман, который сам себе судья и которому совершенно безразлично, каким путём попали к нему ценности.

— Верно. Или шантажист, пытающийся сорвать с их помощью громадный куш. Либо непрофессиональный вор, который знает о миссис Гузман все и уверен, что она сыграет ему на руку.

— В таком случае анекдот про Гузман и Найта — неспроста. Вот что, мистер Аллен: я не слишком удивлюсь, если мистер Найт подставляет Грава. Слишком уж тот назойлив со своим подшучиванием. Как вы считаете?

— Я считаю, нам обоим не следует забывать, что мы имеем дело с актёрами.

— То есть?

— Их профессиональные навыки — это передача эмоций. Они играют и на сцене, и вне её, зачастую утрируя свои чувства. Если мы, простые люди, склонны прибегать к рассудку, подавляя свои эмоции, у актёра всегда верх возьмут чувства. Это всего лишь привычка выступать, работать на зрителя.

— Какое отношение это имеет к мистеру Найту?

— Когда он багровеет и с рыком предаёт анафеме Грава, сие означает лишь, что: первое — он горяч, патологически тщеславен и вспыльчив; второе — он показывает вам, что разгневан и возмущён Бог знает до какой степени. Из этого не следует делать вывод, что он пойдёт дальше слов, когда вспышка минует, но не надо думать, что все его угрозы поверхностны. Просто его работа состоит в том, чтобы производить впечатление на публику, и он не в силах пренебречь этим, даже когда вся публика состоит из одного зрителя.

— Не это ли принято называть суетностью?

— Да, Братец Лис, именно это. В случае с Найтом интересно лишь одно: его внезапная замкнутость, когда речь заходит о Кондукисе.

— Похоже, он вообразил, что им пренебрегли. Как по-вашему, Найт действительно верит тому, что наговорил по поводу Грава? Всему этому бреду насчёт глаз и так далее? Какая чепуха! Нет у убийц никаких характерных признаков. Увы. Но, — тут Фокс широко раскрыл глаза, — я допускаю, что по внешнему виду можно отличить некоторых сексуальных маньяков. И только!

— К сожалению, в данном случае это нам не пригодится. Нет ли вестей из госпиталя?

— Нет. Они бы сразу позвонили, если что.

— Да, конечно.

— А что нам делать с мистером Джереми Джонсом?

— Ах, черт!.. Действительно — что? Полагаю, нам следует принять на хранение перчатку и документы, дать ему по шее и этим ограничиться. Мне придётся доложить начальству и как можно скорее поставить в известность мистера Кондукиса. Кто у нас там ещё? Один Моррис? Пригласи-ка его, Братец Лис. Думаю, мы кончим с ним быстро.

Уинтер Моррис вошёл со скорбным видом и сразу начал:

— Зачем вы подложили такую свинью? Это же из рук вон. Я никого не обвиняю и не порицаю, но зачем — Господи! — зачем нужно было снова выводить Марко из себя?! Извините. Конечно, это не ваша головная боль.

Аллен произнёс несколько утешительных фраз, усадил Морриса за его собственный стол, проверил алиби, которое было не лучше и не хуже, чем у остальных. Уйдя из театра вместе с Найтом, Уинтер поехал прямо домой на Гольд-Грин. Жена и дети уже спали. Снимая часы, он заметил, что уже десять минут двенадцатого. Анекдот про Гузман и Найта он слышал.

— По-моему, все это очень печально. Бедная женщина. Марко следовало бы попридержать язык и уж ни в коем случае не рассказывать ничего Гарри. Тот, конечно, приукрашивает, однако Марко все равно следовало молчать. Подобные вещи лично мне смешными не кажутся.

— Судя по её признанию Найту, она скупает музейные ценности с большим размахом.

— У всех свои слабости, — развёл руками Уинтер Моррис. — Ей нравятся красивые вещи, и она может заплатить за них. У Маркуса Найта есть причины жаловаться!

— Замечательный взгляд на чёрный рынок! — воскликнул Аллен. — Кстати, а вам не доводилось встречать миссис Гузман?

Длинные ресницы Уинтера Морриса слегка дрогнули.

— Нет, лично нет. Я знал её мужа. Это был совершенно замечательный человек. Ровня Кондукису, а то и выше.

— Сделавший себя сам?

— Скорее создавший. Это была блестящая карьера. Аллен взглядом выразил восхищение, и Моррис ответил с лёгким вздохом:

— О да! Это колоссы! Потрясающе!

— Послушайте, — сказал Аллен, — строго между нами и без всякой предвзятости: сколько, по-вашему, людей в этом театре знали комбинацию замка?

Моррис вспыхнул.

— Да, тут я подкачал. Ну, прежде всего Чарльз Рэндом, он сам признался. Лично я верю, что дальше он не пошёл. Чарльз — весьма уравновешенный человек, спокойный, никогда не лезет в чужие дела и своих не навязывает. Я уверен, он совершенно прав, когда утверждает, что мальчик не знал комбинации.

— Почему?

— Потому что, как я уже говорил, чертёнок все время лез ко мне, надеясь допытаться.

— Следовательно, вы вполне уверены, что комбинации не знал никто, кроме мистера Кондукиса и вас?

— Я этого не говорил, — горестно вздохнул Моррис. — Видите ли, все знали, что слово из пяти букв — самое очевидное, ну и… в общем, Десси как-то спросила: «Это „перчатка“, Уинти? Мы все так думаем. Ты можешь поклясться, что это не „перчатка“?» Ну, вы же знаете Десси. Вот уж кто способен выведать, где собака зарыта. Я, должно быть, слегка запнулся, а она рассмеялась и поцеловала меня. Знаю, знаю. Я должен был заменить слово. Я собирался, ей-богу. Но… понимаете, мы не думали, что в театре завёлся бандит.

— Конечно. Большое спасибо, мистер Моррис. Полагаю, мы можем вернуть вам ваш кабинет. С вашей стороны было очень любезно предоставить его в наше распоряжение.

— Это пустяки. Пресса — вот что меня тревожит. Слава Богу, билеты распроданы на ближайшие четыре месяца вперёд. Если только публике не придёт в голову в массовом порядке возвратить их, нам придётся продолжать спектакли. Правда, никогда не знаешь, как поведёт себя зритель.

Полицейские откланялись, оставив Морриса в состоянии деятельной озабоченности.

Фойе было пустым. Аллен задержался на несколько секунд, взглянул на закрытый бар, три пологие ступеньки к лестничной площадке и два пролёта, красивым изгибом идущие из нижнего фойе. Спокойно, тихо, прохладно.

Они с Фоксом бесшумно миновали затянутые ковром ступеньки, и тут до ушей Аллена донёсся слабый звук. Он замер, подошёл к элегантным железным перилам и заглянул в нижнее фойе.

Его взгляду предстала блестящая чёрная шляпа и сплюснутая при такой перспективе фигура женщины.

Секунду или две она не шевелилась, затем отступила на шаг и посмотрела вверх.

— Вы хотели меня видеть, мисс Брейс?

Голова слегка качнулась в знак согласия, губы что-то произнесли, но звук не долетел до перил.

Аллен сделал Фоксу знак подождать и спустился по правому проходу.

Мисс Брейс не двигалась. Толстенькие купидоны и услужливо поддерживающие балкон кариатиды образовывали совершенно неподходящий фон для этой одинокой фигуры, и тем не менее она запоминалась, даже впечатляла, как выход гротескного персонажа в пьесе викторианской эпохи. «Роза Дартль», — подумалось Аллену.

— Что с вами? Вам нехорошо? — спросил он. Гертруда Брейс действительно выглядела больной.

То ли ему показалось, то ли она в самом деле слегка качнулась, но тут же взяла себя в руки.

— Вам нужно сесть. Позвольте, я помогу вам. Когда Аллен подошёл поближе, в ноздри ему ударил запах виски, и он заметил, что взгляд мисс Брейс несфокусирован. Она безмолвно позволила подвести себя к банкетке у стены и села совершенно прямо, только уголок рта слегка подрагивал, словно его оттягивал невидимый крючок. Мисс Брейс порылась в своей сумочке, достала пачку сигарет и извлекла одну. Аллен поднёс зажигалку. Прикурить ей удалось с трудом. Мисс Брейс явно перебрала. Интересно, где это ей удалось в воскресный вечер, спросил себя Аллен. Наверное, постаралась знакомая Фоксу миссис Дженси из «Друга причала».

— Ну, в чем неприятности? — сказал он.

— Неприятности? Какие неприятности? Хватит с меня. Сыта по горло.

— Вы хотите мне о чем-то рассказать?

— Я? Вовсе нет. Вопрос в том, чего он наговорил вам.

— Мистер Грав?

— Мистер В. Хартли Грав. Знаете что? Он чудовище. Не мужчина, а чудовище. Жестокий зверь. Боже мой, — тут уголок её рта снова пошёл вниз, — каким безжалостным может быть мужчина!

Аллен решил про себя, что мисс Брейс тоже не отличается покладистостью.

— Что он говорил обо мне? — спросила она, тщательно выговаривая слова. — Что он сказал?

— Мисс Брейс, мы вообще о вас не говорили.

— А о чем он говорил? — так же старательно и медленно произнесла она. — Зачем он остался? Ведь он остался, не так ли? Зачем?

— Он рассказал мне про свой пиджак.

Она окинула Аллена горящим взглядом и схватилась за сигарету, как за кислородную подушку.

— Он рассказал вам о своём шарфе?

— Жёлтом шарфе с вышитой буквой «Г»?

— Вот именно — вышитой, — коротко хохотнула мисс Брейс. — Рукой его обманутой Герти. Боже, какая дура! И он продолжал его таскать! Заворачивая вокруг шеи, как воротник… Как мне хотелось придушить его!

Она откинулась к стенке, прислонила голову к темно-красному плюшу и закрыла глаза. Её рука соскользнула с колена, сигарета выпала из разжавшихся пальцев. Аллен подобрал её и швырнул в стоящую рядом урну.

— Спасибо, — пробормотала мисс Брейс, не открывая глаз.

— Зачем вы остались?

— Остались? Когда?

— Сейчас.

— Вы хотите сказать: тогда.

Гулко отдаваясь в пустом помещении, тикали часы над кассой.

Мисс Брейс вздохнула.

— Вы возвращались в театр?

— В туалет. В гардеробе.

— Почему вы не сказали этого прежде?

— Потому что это не имеет значения, — отчётливо произнесла она.

— Или потому, что это имеет чересчур большое значение?

— Нет!

— Вы видели или слышали что-нибудь?

— Нет. Да. Я слышала, как спускались Уинти и Марко. Я ушла. Прежде чем они меня заметили.

— Ещё кого-нибудь видели? Джоббинса например?

— Нет, — мгновенно ответила она.

— Кто-то ещё был, не так ли?

— Нет. Нет. Нет!

— Почему это вас так волнует?

Мисс Брейс открыла было рот, но тут же прикрыла его рукой, встала, слегка покачиваясь, но стоило Аллену шевельнуться, чтобы поддержать её, как она отпрянула и кинулась к выходу. Дверь не была заперта. Мисс Брейс распахнула её и вылетела наружу. Стоя на пороге, Аллен видел, как она оглянулась, поняла, что он не собирается за ней гнаться, словно лунатик, махнула рукой и побежала к автомобильной стоянке. Он подоспел вовремя, когда она садилась в машину. Пассажирское место было кем-то занято. Этот «кто-то» поймал взгляд Аллена и отвернулся. Чарльз Рэндом.

— Задержать? — спросил оказавшийся рядом Фокс.

— Нет. За что? Пусть едет.

* * *

— Кажется, все, — проговорил Перигрин, положил ручку, размял пальцы и посмотрел на Эмилию.

Обнаружив, что у реки ветрено и сомнительно пахнет, они перешли мост и укрылись в квартире. Эмилия взялась за приготовление ленча, а Перигрин старательно корпел над отчётом о своих встречах с мистером Кондукисом. О Джереми не было ни слуху ни духу.

— Мои впечатления и наблюдения, — фыркнула Эмилия. — Главное: простота, ясность, краткость.

— Увы, — откликнулся Перигрин. — Не знаю, как насчёт остального, но краткостью я точно не грешу. Взгляни!

— Мистер Аллен обязательно сделает тебе замечание: «Неплохо, однако бледновато». Ты уверен, что не потерял по дороге тот самый ключик, который раскроет тайну?

— Изволите издеваться? К сожалению, ни в чем я не уверен. Эпизод с люком более или менее, а вот визит на Друри Плэйс… Конечно, я был пьян… И все-таки как странно! Он действительно держался необычно… действовал словно по принуждению. Во всяком случае, так сдаётся мне теперь. Знаешь, будто это не я, а он чуть не захлебнулся. Он дёргался, как — прости мне это сравнение — как утка, которой отрубили голову. Понимаешь, перепачкался я, а страдал он.

— Погоди, но разве в его действиях были какие-то странности?

— В действиях?.. Он… В шкатулке лежало старое меню с яхты «Каллиопа». Он схватил его и сжёг.

— По-моему, если бы ты потерпел крушение на яхте, тоже не стал бы хранить сувениры, напоминающие об этом случае.

— Да, конечно, но… мне кажется, было что-то на самой карточке… — Перигрин надолго замолчал, потом неуверенно произнёс:

— Вспомнил…

— Что?

— Росписи на карточке. Слушай, Эмилия… Эмилия внимательно выслушала.

— Запиши, — посоветовала она. Перигрин записал.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — По поводу вчерашней ночи. Помнишь, когда я стоял в передней части здания, а ты шла от служебных помещений… Мальчишка замяукал и хлопнул дверью. Примерно тогда я и подумал о «Вишнёвом саде»… то есть не подумал, а так, в голове мелькнуло.

— О «Вишнёвом саде»?

— Да. И о мисс Джоан Литтлвуд.

— Забавная смесь. Она же тут ни при чем.

— Да, конечно. Эх, если бы я мог вспомнить… Ах да. Там сразу всплыла какая-то цитата… «Исчезла вместе с… запахом духов и…», Вальтер де ла Map, кажется. Мы с тобой шли по Причальной набережной, а это все крутилось в голове, как полузабытый сон. К чему бы?

— Может быть, это как-то связано с Тревором или Джоббинсом?

— Наверное…

— Лучше не пытайся вспомнить, тогда наверняка всплывёт само.

— Ладно. Кончаю писанину. Интересно, Аллен ещё в театре?

— Позвони.

— Хорошо. А что это за свёрток, который ты таскаешь с собой целый день?

— Покажу, когда позвонишь.

Полицейский в «Дельфине» ответил, что Аллен в Скотленд-Ярде. Перигрин быстренько перезвонил туда и попросил связать его с Алленом.

Телефон разразился долгим звонком.

— Ну как? — спросил Аллен. — Чем-то запахло? Что вы говорите? Ничего нового?

— Да! — вдруг взревел в трубку Перигрин. — Я вспомнил! Я запишу. Да, да, да.

— Вы сейчас похожи на поп-певца. Хорошо. Я буду здесь ещё около часа. Представьтесь дежурному, и вас пропустят наверх. До свидания.

— Ты вспомнил? — воскликнула Эмилия. — Что? Перигрин рассказал, и тут она тоже вспомнила.

Он кинулся к своему отчёту и лихорадочно застрочил. Эмилия тем временем распаковала свой свёрток. Когда Перигрин закончил и развернулся в кресле, на него смотрел с акварельного эскиза напыщенный джентльмен. Чёлка была лихо взбита гребнем, усы топорщились, как стальная проволока, а слегка выпуклые глаза гордо смотрели из-под густейших бровей. Одет он был в сюртук на сатиновой подкладке, великолепный жилет и сверкал тройной цепочкой, бриллиантовой булавкой и массой колец. Ботинки тоже сверкали, а изящно изогнутая рука держала цилиндр. Джентльмен был ослепителен.

А позади него вырисовывался до боли знакомый фасад.

— Эмилия! Неужели это…

— Посмотри.

Перигрин подошёл поближе. Да, внизу рисунка шла потускневшая карандашная надпись: «Мистер Адольфус Руби перед театром „Дельфин“. Серия „Исторические портреты“, 23 апреля 1855».

— Это подарок, — сказала Эмилия. — При более благоприятных обстоятельствах он должен был украсить торжества по случаю полугодового юбилея «Дельфина». Я сперва хотела вставить акварель в подходящую рамку, а потом решила отдать её тебе прямо так, чтобы хоть немного поднять настроение.

Перигрин кинулся целовать девушку.

— Эй! Потише! — запротестовала она.

— Но где же, где, дорогая, ты достала её?

— Мне сказал Чарльз Рэндом, который случайно заметил акварель в каком-то магазинчике. Представляешь, ему она совершенно не нужна! Он не интересуется экспонатами моложе 1815 года. Поэтому она досталась мне.

— Боже, но это же не отпечаток, а оригинал! Знаешь, мы вставим его в самую замечательную рамку и повесим… повесим в самом подходящем месте. Как подпрыгнет Джер!

— Где он, кстати?

— Ему нужно уладить одно дело. По идее, он должен бы уже вернуться… Эмилия, знаешь, я и представить не мог, что расскажу кому-нибудь то, что собираюсь рассказать тебе. Прими это как комплимент. Ты знаешь, что натворил Джер?

И Перигрин рассказал Эмилии о поддельной перчатке.

— Он сошёл с ума, — слабо отозвалась Эмилия.

— Точно. Право, не знаю, как Аллен с ним поступит. А ты почему-то вовсе не удивилась.

— Я… да. Пока мы занимались реквизитом, Джереми мог говорить только о перчатке. У него была просто идея фикс. Заскок. Гарри как-то заметил, что, собственно говоря, ценность подобных вещей дутая. Если он собирался вывести Джера из себя, то ему это удалось. Он прямо посерел от злости. Я боялась даже, что дойдёт до драки. В чем дело, Перри? Я гадкая, да?

— Вовсе нет.

— Нет да, — покаянно сказала она. — Джер твой лучший друг, а я говорила о нем как о субъекте со странностями. Прости, пожалуйста.

— За что? Я прекрасно знаю его характер. И мне ужасно хотелось бы, чтобы он не сделал того, что сделал.

Перигрин подошёл к окну и отыскал взглядом «Дельфин» на том берегу реки. Всего шестнадцать часов тому назад по тесному зданию метался человек в смешном пиджаке. Всего шестнадцать часов… Перигрин перевёл взгляд на улицу. От моста двигалась рыжая голова над широкими плечами. Уши торчали, как ручки кувшина.

— Вон он идёт, — сказал Перигрин. — Похоже, его решили не арестовывать.

— Я ухожу.

— Ничего подобного. Мне все равно надо завезти отчёт в Ярд. Мы выйдем вместе, я возьму машину и отвезу тебя домой.

— Ну конечно, других дел у тебя нет. А кто будет звонить и улаживать всякую всячину? Кстати, как там Тревор?

— Пока без перемен. Зато большие сложности с его мамашей. Её интересует компенсация. Слава Богу, об этом пускай голова болит у Гринслэда и Уинти. Мы готовы сделать все и гораздо больше, однако её ничем не насытишь.

— О, Господи!

— А вот и Джер.

Мистер Джонс выглядел довольно бледно.

— Извини, я не знал, что ты… О, привет, Эм.

— Привет, Джер.

— Я рассказал ей, — сообщил Перигрин.

— Огромное спасибо.

— Не стоит.

— Джереми, честное слово, тебе не надо беспокоиться о том, знаю я что-нибудь или нет.

— А я и не собираюсь беспокоиться, — ответил он звенящим шёпотом. — Вам обоим, конечно, в диковинку, что меня отпустили, отругав, как последнего мерзавца.

— Мы не столько удивлены, сколько обрадованы, — поправил Перигрин. — Где она?

— В Ярде.

Джереми стоял, засунув руки в карманы, и явно ждал нападения.

— Тебе не понадобится машина, Джер? Я собираюсь в Ярд, — сказал Перигрин и объяснил зачем.

Джереми ответил, что машина в его распоряжении, и добавил какую-то колкость.

— Он в ярости, — сказала Эмилия, когда они шли за машиной.

— Слава Богу, что не в каталажке.

* * *

Аллен положил отчёт Перигрина на стол и похлопал по нему рукой.

— Полезные сведения, Фокс. Почитай. Суперинтендант передал бумаги своему коллеге, набил трубку и подошёл к окну. Как и Джей часом раньше, он устремил взгляд на Темзу, думая, насколько это дело жмётся к реке: словно его принесло высоким приливом и бросило на берегу на всеобщее обозрение. Теснее всех был связан с рекой Генри Джоббинс из «Фиппса». Перигрин Джей и Джереми Джонс живут у реки. Напротив их дома, на противоположном берегу, красуется «Дельфин». Рядом с рекой, за Табардом, скрывается миссис Блевит, а её ужасный Тревор тяжело дышит в госпитале на Южном берегу. И, наконец, возле реки находится Скотленд-Ярд.

— Только Кондукис заставит нас передвинуться в сторону запада, — пробурчал себе под нос Аллен и посмотрел на Фокса, который с высоко поднятыми бровями сосредоточенно читал отчёт Перигрина.

Зазвонил телефон. Инспектор снял трубку.

— Кабинет суперинтенданта. Да? Сейчас узнаю.

— Мисс Дестини Мейд, — сообщил он, зажав трубку рукой. — Вас.

— Вот как? Любопытно. Ну что же, тем лучше.

— Послушайте, — закричала в трубку Дестини, — я знаю, что вы добрый, очень добрый человек.

— Да? А откуда?

— У меня шестое чувство. Только вы не будете смеяться надо мной, обещаете?

— Уверяю вас, у меня и в мыслях нет ничего подобного.

— И вы не откажете мне? Вы приедете часиков в шесть на маленький приятный ужин, или раньше, или когда удобно, и скажете мне, что я глупа, как сова. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Соглашайтесь сейчас же.

— Мисс Мейд, вы чрезвычайно любезны, но я на службе и боюсь, что не смогу.

— На службе! Но ведь не целый же день! В самом деле… Это же хуже, чем быть актёром.

— Вы вспомнили о чем-то, что касается расследуемого дела?

— Это касается меня! — воскликнула она в трубку. Аллен представил, как широко распахнулись при этом её глаза.

— Быть может, вы просто скажете, что случилось? — предложил он, глянув на Фокса, который, сдвинув очки на кончик носа и мрачно созерцая своего шефа, слушал разговор по спаренному телефону.

Аллен показал ему язык.

— Я… я не могу по телефону. Все так сложно. Послушайте, если вы… — Тут её прекрасный голос неожиданно перешёл на более высокий, не такой мелодичный регистр. — Я нервничаю. Я боюсь. Я в ужасе. Мне угрожают.

Аллен услышал, как в отдалении хлопнула дверь и раздался мужской голос.

— Пожалуйста, приезжайте, — шепнула Дестини, и пошли гудки.

— О, Боже, — пробурчал Аллен, — кто, во имя Мельпомены, внушил этой красотке, что любой мужчина побежит за ней? Или бегают? Каков темперамент, а? Когда там у нас встреча с Кондукисом? В пять? А сейчас половина третьего. Найди-ка машину, Братец Лис. Мы отправляемся в Челси.

Через пятнадцать минут они сидели в гостиной мисс Дестини. Комната была роскошной и чудовищно модной: коричневые шторы, гвоздичные шёлковые подушки, тёмная политура, севрский фарфор и масса орхидей. Посреди всего этого убранства восседала Дестини, в тяжёлом платье без рукавов, но с норковым воротником. Появление инспектора Фокса её совсем не обрадовало.

— Мило, мило, — промурлыкала она, протягивая свою белую руку Аллену — на его, так сказать, усмотрение, и бросила Фоксу:

— Добрый вечер.

— Ну, мисс Мейд, в чем дело? — отрывисто спросил Аллен.

— Садитесь, пожалуйста. Я так ужасно смущена и так отчаянно нуждаюсь в вашем совете.

Аллен опустился в указанное ему кресло, обитое гвоздичным вельветом. Мистер Фокс пристроился на гораздо менее роскошном стуле, а мисс Мейд упала на кушетку, грациозно подобрала под себя ноги и облокотилась на ручку так, чтобы видеть Аллена. Её волосы, выкрашенные в иссиня-чёрный цвет для роли «смуглой леди», занавесом прикрыли правую щеку. Она поднесла было к ним руку, но тут же отдёрнула её, словно уколовшись. Открытое левое ухо украшала массивная серёжка с бриллиантом.

— Все так темно, — сказала мисс Мейд.

— Быть может, нам удастся зажечь маяк.

— Маяк? Ах да. Я понимаю. Я должна постараться, да?

— Пожалуйста.

— Это касается… — начала она, не сводя глаз с Аллена, однако давая понять интонацией, что не забывает и о присутствии Фокса, — касается МЕНЯ.

— Да?

— Да. Боюсь, мне придётся быть предельно откровенной. Или нет. Почему я говорю это? Именно вам, который, конечно, все понимает… — Тут она сделала театральную паузу. — Я знаю, что понимаете. Я не обратилась бы к вам, если бы не знала. Видите ли, мне буквально не к кому больше пойти.

— О?!

— Да, да. Абсолютно не к кому. Все так неожиданно. А шло, казалось, настолько естественно и по такому неизбежному курсу… Вы же согласитесь, что никто не может противиться неизбежности. Это рок. Когда он вошёл в нашу жизнь, и мне и ему пришлось сталкиваться с этим обстоятельством снова и снова. Как Антонию и Клеопатре. Я забыла, впрочем, в чем там дело. По-моему, в постановке пьесу сильно урезали, лишив всякого смысла. Я ему постоянно твердила об этом…. Ах, Клеопатра… — На мгновение возлежащая на тахте Дестини превратилась в роковую женщину с берегов Нила. — Но теперь, — раздражённо добавила она, заметив пачку сигарет, которая осмелилась лежать не совсем в пределах её досягаемости, — теперь он стал таким странным и грубым, что мне кажется, я его просто не знаю. Совершенно не постигаю. Я боюсь. Я так и сказала по телефону, что я в ужасе.

Аллен наклонился вперёд, чтобы поднести мисс Мейд огня, и заметил на её лице оценивающее, насторожённое выражение, но тут она моргнула, и оно бесследно исчезло.

— Мисс Мейд, не могли бы вы перейти прямо к сути дела и сообщить нам, кого именно и почему вы боитесь?

— Да, да… Но разве такое можно предвидеть? Войти практически без предупреждения, и — я должна сказать вам — у него, разумеется, был собственный ключ, а, по ужасному совпадению, моего супруга как раз в тот вечер не было дома… А затем, после того, что произошло между нами, он…

Мисс Мейд наклонила голову, отбросила назад свои густые волосы и повернулась так, чтобы Аллену удобно было смотреть:

— Взгляните.

Близ уха, полуприкрытый бриллиантовой серёжкой, виднелся синяк. Кто-то нанёс ей тяжёлый удар по правой щеке.

— Ну, что вы об этом думаете?

— Это сделал Грав?! — воскликнул Аллен. Дестини уставилась на него, широко раскрыв глаза. В них выражалось… что? Жалость? Презрение? Простое удивление? Её губы скривились, и она разразилась смехом.

— Ой, бедняжка!.. Гарри? Да он и мухи не обидит. Нет, нет, мой дорогой. Это был Маркус Найт. Это его мета.

Пока Аллен переваривал информацию, Дестини наблюдала за ним, явно забавляясь.

— Не сообщите ли вы мне, чем все это вызвано? — спросил он наконец. — Меня интересует именно причина. Ведь насколько я знаю, вы окончательно порвали с Найтом.

— Безусловно, — сказала мисс Мейд. — Но не он со мной, что значительно осложняет ситуацию. Кроме того, он не хотел возвращать мне ключ. Теперь, правда, отдал. Швырнул им в меня. — Тут мисс Мейд скользнула взглядом по комнате. — Куда-то он отлетел… а может быть, даже сломался. Или разбил что-нибудь… Марко такой эгоист.

— Как вы думаете, что именно могло вызвать этот финальный взрыв?

— Ну… — Дестини снова прикрыла щеку волной чёрных волос. — Всего понемногу. Конечно, Гарри совершенно свёл его с ума. Это очень плохо со стороны Гарри, я не перестаю повторять ему… А последней каплей стали орхидеи.

— Орхидеи? — Аллен невольно перевёл взгляд на огромный букет в венецианской вазе.

— Да, да, именно они. Вэсс прислал их во время представления. Я — чисто из викторианской любезности — спрятала карточку на груди, а Марко во время бурной любовной сцены наткнулся на неё и отнял прежде, чем я успела что-либо сделать. Все бы ничего, если бы не та ужасная прогулка на яхте тысячу лет назад. Он раньше не отдавал себе отчёта, что я так хорошо знакома с Вэссом. То есть знакома лично, я хочу сказать. Вэсс не афишировал этот факт, а я, естественно, уважала его чувства. Я вполне понимала. Мы просто иногда встречались. Он потрясающе умный.

— Вэсс?

— Собственно говоря, он Вэссил. Это я называю его Вэсс. Мистера Кондукиса, разумеется.

Глава 10

Понедельник

Когда Фокс и Аллен покинули квартиру в Челси, они столкнулись на лестнице с невысоким пожилым господином в старомодном пальто и поношенном котелке, который был занят изучением длинного списка.

— Простите, джентльмены, — произнёс он, прикоснувшись к краю котелка, — вы не скажете, где в этих апартаментах проживает леди по фамилии Мейд? Я что-то никак не могу найти.

Фокс объяснил, и господин рассыпался в благодарностях.

На улице Аллен спросил:

— Ты узнал его?

— Лицо вроде бы знакомое. Кто же это? Похож на судебного пристава.

— А он и есть судебный пристав. Это мистер Гримболл. Лет двадцать тому назад…

— Ну и память! — пробормотал Фокс.

— Перигрин Джей, кажется, говорил, что Мейд — игрок?

— Ну надо же! Подумать только! В дополнение ко всему прочему… Интересно, мистер Кондукис… Далее последовало неразборчивое ворчание.

— До встречи с Кондукисом ещё полтора часа. Кончай кудахтать и садись в машину. Едем до ближайшего телефона и звоним в Ярд — вдруг есть новости.

— По поводу мальчика?

— Да, по поводу мальчика. Ну же.

От телефона Фокс вернулся почти бегом.

— Только что звонили из госпиталя. Кажется, он приходит в себя.

— Быстрее! — велел шофёру Аллен, и спустя пятнадцать минут они в сопровождении сестры и хирурга уже огибали ширму, которая отгораживала кровать Тревора в детском травматологическом отделении госпиталя Св. Теренции.

Констебль Грантли успел снова заступить на дежурство. Увидев Аллена, он поспешно встал, и суперинтендант с удовольствием занял освободившийся стул.

— Есть что-нибудь?

Грантли предъявил свой блокнот.

— «Красивая перчатка, — прочёл Аллен. — Но она слишком греет руку. Снимите её». Он так сказал?

— Да, сэр. Больше ничего, сэр. Только это.

— Фраза из его роли.

Глаза Тревора были закрыты, дыхание ровное. Сестра бережно убрала со лба его вихры.

— Он спит, — сказал доктор. — Будить его нельзя. Когда он проснётся сам, то, возможно, все вспомнит.

— Кроме событий, предшествовавших потере сознания?

— Весьма вероятно.

Тихо прошло около десяти минут.

— Мам, — произнёс Тревор. — Эй, мам. Он открыл глаза и уставился на Аллена.

— В чем дело? — спросил он и тут увидел мундир Грантли. — Это коп. Я ничего не сделал.

— Конечно, — сказал доктор. — Ты пережил очень скверное падение, и мы за тобой теперь присматриваем.

— А, — выдохнул Тревор и закрыл глаза.

— Господи, он снова выключился, — расстроенно шепнул Грантли. — Ничего удивительного, впрочем.

— С ним можно поговорить? — спросил Аллен.

— Его нельзя волновать. Если только это не жизненно важно…

— Это именно жизненно важно.

— Носатый сыщик, — сказал Тревор. Аллен обернулся и увидел, что мальчик внимательно разглядывает его.

— Верно. Мы уже встречались.

— Да-а. Только где это?

— В «Дельфине». В верхнем фойе. Где ярус.

— Да-а, — не очень уверенно согласился Тревор. В его глазах мелькнуло сомнение, он нахмурился и обеспокоенно повторил:

— Где ярус…

— Там кое-что творилось, правда?

— Это точно, — самодовольно, но по-прежнему неуверенно сказал Тревор. — И во всем доме.

— Рана?

— Да-а. Рана. — Мальчик ухмыльнулся.

— Ты задал задачку Джоббинсу?

— Точно.

— А что ты сделал?

— Фью, — попытался присвистнуть Тревор. — Привидение изображал. Ясно?

— А ещё что?

Молчание. Грантли поднял голову. Где-то за шторами звякнул трамвай.

— Потрясно было? — спросил Аллен.

— Точно. Во загнул! Блеск!

— А как ты изображал привидение? Звуками? Хирург беспокойно шевельнулся. Сестра тихонько кашлянула.

— А чего? — спросил Тревор. — Моя мать бренчит на старой гитаре…

Тут он запнулся и озадаченно спросил:

— Эй! Я свалился, что ли?

— Об этом позже. Ты упал. Ты помнишь, куда пошёл после того, как хлопнул служебной дверью?

— Нет, — нетерпеливо сказал мальчик, вздохнул и закрыл глаза. — Может, хватит, а? С этими словами он снова заснул.

— Боюсь, все, — сказал хирург.

— Можно поговорить с вами? — спросил Аллен.

— Да, конечно. Сколько угодно. Останьтесь, сестра. С ним все в порядке.

— Вы тоже оставайтесь, Грантли, — распорядился Аллен.

Хирург провёл его в свой кабинет. Он явно сгорал от любопытства.

— Послушайте, — сказал Аллен, — мне нужно знать ваше чёткое, взвешенное, профессиональное мнение. Вы говорили, что мальчик вряд ли вспомнит то, что произошло непосредственно перед падением. А как насчёт событий за несколько минут до полёта через барьер?

— Быть может, они и всплывут. Время провала памяти — вещь непостоянная и непредсказуемая.

— А вам не кажется, что он уже почти вспомнил?

— Трудно сказать. Похоже, у него просто не хватило на это сил.

— А если он неожиданно увидит того, кто при нем напал на сторожа, сможет он узнать его и вспомнить, как все было?

— Не знаю. Я не специалист по амнезии и по черепно-мозговым травмам. Посоветуйтесь с более подходящим человеком.

Хирург помолчал, потом нерешительно спросил:

— Вы думаете, что шок при виде убийцы оживит память мальчика?

— Шок при виде того, кто напал на Джоббинса, а это произошло раньше и, быть может, лежит на самой границе провала памяти.

— Я не знаю.

— Нельзя ли поместить мальчика в отдельную палату, скажем, завтра, и допустить к нему трех-четырех посетителей? По очереди, с интервалом. По пять минут на каждого.

— Нет. Извините, но только не завтра.

— Послушайте, это действительно повредит ему? Серьёзно ухудшит состояние?

— Я не специалист.

— А кто специалист? Хирург взглянул на часы.

— Он может быть в своём кабинете.

— Где это?

— Видите ли…

— О, Господи! — воскликнул Аллен. — Я тоже умею быть преисполненным собственной значимости. Ведите меня к нему.

* * *

— Десять минут пятого, — сказал Аллен, сверившись с Биг Беном. — Надо бы перекусить. Они с Фоксом вернулись в машину.

— Уговорили их, мистер Аллен?

— Да. Великий бог оказался очень мягким, снисходительным человеком. Боюсь, именно того сорта, который так не нравится Граву. Должен признаться, я вполне его понимаю… В общем, мы отправились в палату, где юный Тревор успел не только проснуться, но и преисполниться самодовольством, а также потребовать хороший ужин. Заключение специалиста оказалось благоприятным. Мы можем приводить свою публику завтра, начиная с полудня. И не в часы для посещений. Обзвонить актёров и довести до их сведения, кто и когда должен прийти, нужно поручить Перигрину. Полиция на этой стадии вмешиваться не станет. Мы просто поприсутствуем, как бы случайно. Пусть Джей говорит чистую правду: мол, мальчик не может вспомнить, что случилось, и актёров просят прийти, чтобы дать шанс оживить его память.

— Одному из них эта идея придётся не по вкусу.

— Но и отказаться непросто.

— Нервишки могут не выдержать, особенно если учесть специфический темперамент. Заранее ничего не предугадаешь.

— Если у кого-нибудь и не выдержат нервы, то уж точно не у мисс Дестини Мейд. Как тебе понравилось представление в её квартире, Фокс?

— Ну, начать с того, что леди сильно расстроил факт моего присутствия. По-моему, мистер Аллен, ей нужна была не столько полицейская защита, сколько вы сами. Это просто бросалось в глаза, как бельё на верёвке.

— Возьмите себя в руки, Фокс.

— Судя по её словам, мы разминулись с мистером Найтом буквально на секунды. Всем своим поведением она давала понять, что он позвонил и обрушил на неё такую брань, что бедная мисс решила связаться с вами, а он ворвался как раз в тот момент, когда она говорила.

— Вот именно. Между ними произошла бурная сцена, которая завершилась звонкой пощёчиной. После чего герой-любовник, как вихрь, вылетел за дверь, а мы появились через несколько минут.

— Похоже, у неё и мысли не возникло позвонить мистеру Граву, чтобы он явился на её защиту. Мисс Мейд нужны были вы.

— Уверен, что в данный момент она активно исправляется. Надеюсь, что Гарри сумеет её успокоить.

— Самым доступным способом, — пробурчал Фокс.

— Через полчаса нам предстоит непростой разговор с Кондукисом.

— Ещё бы, — фыркнул Фокс. — Чего стоят одни орхидеи и случайные встречи. Интересно, знает ли мистер Грав о мистере Кондукисе, а мистер Кондукис — о мистере Граве?

— Который, учти, является его дальним родственником. Весьма вероятно, что о них обоих знает Найт и действует соответственно.

— А, одна шайка. Казалось бы, заявления об уходе должны сыпаться, как осенние листья, но все перекрывает одна фраза: Спектакль Должен Продолжаться, — заметил Фокс.

— Кстати, спектакль, идущий с аншлагом и очень престижный. Не говоря уже о весьма завидных ролях. Однако, бьюсь об заклад, скандал уже так просто не урегулировать.

— Я не знаю, зачем нам встречаться с мистером Кондукисом. О чем с ним говорить? Какое он вообще имеет отношение к этому делу?

— Он был в театре и знал комбинацию.

— С этим не поспоришь.

— Он странный человек, Фокс. Холоден — да, однако не бесчувствен. Никаких намёков на прошлое, кроме богатства и неопределённой национальности. Небывалая удача в любых начинаниях — почти всегда стопроцентная прибыль. Большую часть времени он, британский гражданин, проводит за границей. Раньше это было на «Каллиопе», пока она не раскололась пополам шесть лет тому назад. Что ты думаешь о сообщении Джея по поводу карточки с меню?

— Любопытно. Если, конечно, он прав. Но больше похоже на совпадение. Например, две подписи могли наложиться одна на другую.

— Можно проверить список пассажиров. Только вряд ли это случайное совпадение. Мирок Кондукиса довольно тесен. Катастрофа, конечно, вызвала расследование. Кондукиса тогда не трогали. Он поправлял здоровье в частной лечебнице. Диагноз: истощение и нервный шок.

— Может быть, после этого он и стал со странностями? — предположил Фокс.

— Все может быть. Отчёт Джея о его поведении тем утром…. Черт! Ботинки!

— То есть? — безмятежно спросил Фокс.

— Дешёвка, конечно, но все равно слушай. Фокс выслушал.

— Хоть вы сами всегда говорите «не гадай», — сказал он, — но, честно, мистер Аллен: если вас вдруг озаряет, я всегда готов рискнуть. Впрочем, сейчас я как раз не уверен, что выйдет что-нибудь путное.

— Не знаю, не знаю…

Они ещё минут пять обсуждали отчёт Перигрина, а затем Аллен взглянул на часы и объявил, что им пора. На полдороге к Парк Лейн он произнёс:

— Вы прошлись по всему имуществу в театре, не так ли? Никаких музыкальных инструментов не обнаружили?

— Ни одного.

— Уилл должен был петь романс «смуглой леди», аккомпанируя себе на лютне. В спектакле этого нет.

— Может быть, Найт не умеет петь.

— Весьма вероятно.

Машина свернула к Друри Плэйс.

— Я собираюсь вцепиться в заметки Перигрина Джея так, как мистер Кондукис некогда цеплялся за свой плот, — сообщил Аллен.

— Я до сих пор не знаю, как мы собираемся держаться, — пожаловался Фокс.

— Пусть линию поведения задаст он сам. Пошли. Мэйсон провёл их в самодовольно-ненавязчивую прихожую, где навстречу полицейским двинулся бледный молодой человек. Аллен помнил его по своему первому визиту. Секретарь.

— Мистер Аллен и э-э…

— Инспектор Фокс.

— Здравствуйте. Мистер Кондукис в библиотеке. Он очень расстроен случившимся. Очень. Особенно из-за мальчика. Мы, разумеется, послали цветы и прочие мелочи и связались с работниками театра. Мистер Кондукис настаивает, чтобы было сделано все возможное. Вы, мистер Аллен, найдёте его в… э-э… довольно нервном состоянии. Он очень расстроен.

Они бесшумно подошли к двери библиотеки. Часы мелодично пробили шесть.

— Суперинтендант Аллен и инспектор Фокс, сэр.

— Да. Спасибо.

Мистер Кондукис стоял у противоположной стены и смотрел в окно. В вечернем свете длинная комната имела сугубо академический вид. Детали интерьера были подобраны так, что вызывали в памяти период Эдварда, как, впрочем, и сам мистер Кондукис. Он казался аллегорией Богатства.

Мистер Кондукис отошёл от окна, и Аллену показалось, что ему дурно. Правда, зеленоватая бледность могла объясняться отблеском яблочно-зелёных стен. К пиджаку хозяина была приколота гардения, из нагрудного кармана высовывался уголок темно-красного шёлкового платка.

— Добрый вечер, — поздоровался мистер Кондукис. — Я рад, что вам удалось прийти. Рад видеть вас снова.

Он протянул руку. Длинная белая кисть слегка дрогнула, словно пыталась уклониться от соприкосновения.

Беззвучно появился Мэйсон с подносом, поставил его на столик, застыл на мгновение, поймал взгляд хозяина и удалился.

— Выпейте что-нибудь, — тоном приказа предложил мистер Кондукис.

— Спасибо, но я на службе, — ответил Аллен. — Вам, конечно, это не должно мешать.

— Я трезвенник, — сообщил мистер Кондукис. — Присядем?

Они опустились в неимоверно удобные темно-красные кожаные кресла.

— Вы сообщили, сэр, что хотите встретиться с нами, — начал Аллен, — но мы, так или иначе, сами просили бы об интервью. Быть может, проще всего будет начать с вопросов, которые тревожат вас, а затем, если позволите, выяснить несколько моментов, относящихся к обычной следовательской рутине.

Мистер Кондукис поднёс сжатые руки к губам и глянул поверх них на Аллена, затем опустил глаза на свои пальцы. «Наверное, именно так он и выглядит, когда манипулирует своими гигантскими сделками», — подумал Аллен.

— Я заинтересован происходящим, поскольку театр — моя собственность и я контролирую его дела, — сказал он. — Я финансирую его. Перчатка и документы тоже принадлежат мне. Таким образом, я имею право быть посвящённым во все подробности, а точнее — жду этих объяснений от вас, поскольку именно вы, кажется, занимаетесь расследованием.

Сказано очень веско. Аллен внезапно понял, что в мистере Кондукисе скрывается недюжинная сила.

— Боюсь, мы не обладаем полномочиями давать подробный отчёт о ходе дела даже владельцу театра и исторических ценностей, особенно в контексте совершенного убийства и разбойного нападения. Но я с удовольствием выслушаю вас и постараюсь ответить на любые ваши вопросы, — добродушно сказал Аллен, а про себя подумал: «Он похож на ящерицу или хамелеона».

Мистер Кондукис не стал спорить, протестовать. Он повёл себя так, словно и не слышал слов Аллена.

— Вы считаете, что на мальчика совершено нападение?

— Да.

— Убийцей?

— Да.

— У вас есть предположение, кто это сделал и почему?

— У нас есть рабочая гипотеза.

— В чем она заключается?

— Я могу только сказать, что убийство и нападение совершены в порядке защиты.

— Тем лицом, которое было застигнуто при попытке похищения?

— Весьма вероятно.

— Вы догадываетесь, кто это?

— Я почти уверен.

— Кто?

— Пока я не имею права этого сообщить.

— Вы сказали, что хотели со мной встретиться. Почему?

— По нескольким причинам. Первая касается вашего имущества — перчатки и документов. Как вы знаете, они обнаружены, но, по-моему, вам следует узнать также, каким образом.

Аллен рассказал о Джереми Джонсе и совершенной им подмене, причём мог бы поклясться, что мистер Кондукис слегка расслабился, словно получил временную передышку. Он даже чуть слышно вздохнул.

— Вы арестовали его?

— Нет. Но мы получили перчатку. Она сейчас в сейфе Ярда вместе с документами.

— Я не верю, суперинтендант Аллен, что вы всерьёз восприняли его мотивы.

— Я склонен считать это правдой.

— Значит, вы либо невероятно глупы, либо излишне уклончивы. И в любом случае недостаточно компетентны.

Неожиданность нападения изумила Аллена. Он не думал, что ящерица с такой скоростью стреляет языком. Будто уловив его реакцию, мистер Кондукис скрестил ноги и сказал:

— Я выразился чересчур резко. Извините. Позвольте мне объясниться. Разве вам не ясно, что версия Джонса — это чистый экспромт? Он не совершил подлога шесть месяцев назад. Он заменил перчатку той ночью и был застигнут на месте преступления. Он убил Джоббинса, а затем попытался убить мальчика, который его видел. Копию он оставил в театре. Если бы ему не помешали, он положил бы её в сейф. Оригинал же взял с собой.

— И сдал на хранение, предварительно тщательно упаковав в непроницаемую коробку и четыре слоя ткани, каждый из которых был старательно опечатан.

— Он сделал это ночью. Прежде, чем Джей вернулся.

— Видите ли, у него есть свидетель — один из служащих, — который утверждает, что перчатка была сдана на хранение шесть месяцев назад.

— Пустая коробка, разумеется.

— Думаю, при внимательном изучении вам станет ясно, что ваша гипотеза не выдерживает критики, — сказал Аллен.

— Почему?

— Вы желаете, сэр, чтобы я разложил все по полочкам? Если, как Джонс заявляет, он заменил перчатку шесть месяцев назад и собирался сразу же объявить об этом, ему не было нужды предпринимать какие-либо дальнейшие действия. Если он решил украсть недавно, то мог бы спокойно сделать это сегодня или завтра, извлекая реликвию из сейфа. Его неизбежно попросили бы это сделать как специалиста. Ему незачем было пробираться в полночь в театр, рискуя быть обнаруженным. Ради чего, спрашивается, ему понадобилось бы шесть месяцев назад разыгрывать фокус-покус с наёмным сейфом?

— Он фанатик. Он письменно обратился ко мне с протестом против продажи ценностей американскому покупателю. Мне говорили, что он даже пытался добиться личного разговора. Мой секретарь может показать вам его письмо. Оно исключительно экстравагантно.

— С удовольствием посмотрю.

Они немного помолчали. «Он внушителен, но вовсе не так неприступен, как я ожидал, — подумал Аллен. — Он выведен из равновесия».

— Есть ли у вас другие вопросы? — нарушил паузу суперинтендант.

Он не был уверен, что молчание является стратегическим оружием мистера Кондукиса, однако на всякий случай постарался его разбить. Освещение в длинной зеленой комнате изменилось, небо за окном потемнело. Именно у этого окна Перигрин Джей впервые увидел документы и перчатку. А у левой стены под картиной — скорее всего Кандинского — стояло то самое изумительное бюро, из которого мистер Кондукис извлёк своё сокровище. Фокс, сделавшийся совершенно незаметным в стоящем поодаль кресле, тихонько кашлянул.

— Меня интересует, нет ли препятствий для продолжения спектакля, и ситуация с актёрами, — ровным голосом сказал мистер Кондукис.

— Насколько я понимаю, сезон может продолжаться. Во всяком случае, с нашей стороны никаких помех не будет.

— Они могут возникнуть, если вы арестуете члена труппы.

— Он или она будут замещены дублёрами.

— Она, — абсолютно невыразительно повторил мистер Кондукис. — Это, разумеется, исключено.

Он сделал паузу, но Аллен решил на сей раз обратить молчание в свою пользу и ничего не добавил.

— Мисс Дестини Мейд говорила мне, что она крайне расстроена всем случившимся, — сказал мистер Кондукис. — Она сказала, что вы звонили ей сегодня, и в результате она чувствует себя совершенно разбитой. Такая ли уж необходимость донимать её?

На секунду Аллену показалось, что им с Фоксом не удастся сдержать смех. Интересно, что подумал бы мистер Кондукис?

— Мисс Мейд была исключительно любезна и оказала нам серьёзную помощь. Мне искренне жаль, что её это так утомило.

— Мне больше нечего сказать, — произнёс мистер Кондукис вставая.

Аллен тоже поднялся.

— Боюсь, что у меня остались вопросы, сэр. Я на службе и веду расследование.

— Мне нечем вам помочь.

— Мы немедленно прекратим докучать вам, как только убедимся в этом. И я уверен, что вы предпочтёте покончить с этим вопросом здесь, а не в Ярде, не так ли?

Мистер Кондукис подошёл к столику и налил себе стакан воды, затем достал из кармана золотую коробочку, вытряс на ладонь таблетку, проглотил и запил.

— Извините, — сказал он. — Подошло время.

— Язва? — вежливо поинтересовался Аллен. Мистер Кондукис повернулся к нему.

— Я готов помочь вам всеми средствами и сожалею лишь, что вряд ли сумею оказаться полезным. С того момента, как я принял решение восстановить «Дельфин», я действую исключительно через своих представителей. Если не считать первой встречи с мистером Джеем, я не поддерживал никаких личных контактов с дирекцией и членами труппы.

— Исключая, вероятно, мисс Мейд?

— Именно так.

— И мистера Грава?

— Он не в счёт. С ним мы уже были знакомы.

— Насколько я понял, вы состоите в родстве?

— Очень дальнем.

— Так он и сказал, — беззаботно подтвердил Аллен. — Мне кажется, вы были знакомы также и с Маркусом Найтом.

— Что навело вас на такую мысль?

— Перигрин Джей узнал его подпись на меню, которое вы сожгли в его присутствии.

— Мистер Джей в то утро был не совсем в порядке.

— Вы хотите сказать, сэр, что он ошибся и Найт не был гостем «Каллиопы»?

После долгой паузы мистер Кондукис произнёс:

— Он был в числе приглашённых, но очень плохо повёл себя. Он вообразил, что им пренебрегают, и обиделся. Я предложил ему сойти с яхты в Виллифрансе.

— И он, таким образом, избежал крушения?

— Да.

Мистер Кондукис снова сел, на этот раз он выбрал стул с прямой спинкой. Чтобы скрыть натянутость, он закинул ногу за ногу и сунул руки в карманы брюк. Аллен остановился в паре шагов от него.

— Я собираюсь задать вам вопросы, которые могут оказаться для вас мучительными. Нужно, чтобы вы рассказали мне о том костюмированном ужине на борту «Каллиопы».

Аллену не раз приходилось видеть людей, державшихся так же, как мистер Кондукис, — на скамье подсудимых в ожидании приговора. Или отсрочки от казни. Он слышал дыхание мистера Кондукиса, в такт которому краешек носового платка слегка поднимался и опускался.

— Это было шесть лет назад, верно? — сказал Аллен. — И ужин состоялся в ночь катастрофы?

Мистер Кондукис в знак согласия прикрыл глаза, но не произнёс ни звука.

— Была ли среди гостей яхты миссис Констанция Гузман?

— Да, — невыразительно сказал он.

— Вы, кажется, сказали мистеру Джею, что купили шекспировскую реликвию шесть лет назад?

— Это так.

— Была ли эта реликвия на борту яхты?

— Что вас заставляет так думать?

— Джей видел, что перчатка лежала на карточке меню, он уловил слово «Виллифранс». Я говорю о том самом меню, которое вы сожгли в этом камине.

— Это было неприятное напоминание о печальном путешествии. Оно случайно попало в шкатулку.

— Итак, шкатулка и её содержимое были на яхте?

— Да.

— Могу ли я спросить, сэр, почему? Губы мистера Кондукиса шевельнулись, сжались и опять шевельнулись.

— Я купил их у… — он выдавил из себя кашель, — у одного лица, присутствовавшего на яхте.

— У кого именно, с вашего позволения?

— Я забыл.

— Забыли?

— Имя.

— Это был Найт?

— Нет!

— Сохранились морские журналы. Мы можем обратиться к ним. Итак?

— Он служил на судне. Он показал мне шкатулку, которую собирался продать. Насколько я понял, ему она досталась от хозяйки дома, где он снимал квартиру. Я решил, что содержимое шкатулки наверняка ничего не стоит, однако заплатил ту сумму, которую он просил.

— А именно?

— Тридцать фунтов.

— Что с тем человеком?

— Утонул, — едва выговорил мистер Кондукис.

— Как получилось, что шкатулка и её содержимое уцелели?

— Я не представляю фантастического хода ваших рассуждений, с помощью которого события шестилетней давности могут быть увязаны с проводимым вами расследованием.

— Я уверен, что они связаны, и надеюсь доказать это.

— Шкатулка была у меня под рукой. Я демонстрировал её содержимое как курьёз некоторым из гостей.

— Вероятно, миссис Гузман видела её?

— Вероятно.

— Она заинтересовалась?

На лице мистера Кондукиса промелькнуло выражение, которое Аллен впоследствии описал как глубоко профессиональное.

— Она коллекционер.

— Она делала вам какие-либо предложения?

— Да. Но я не собирался продавать. Тут Аллена посетила диковинная мысль.

— Скажите, вы с ней были в карнавальных костюмах?

Мистер Кондукис посмотрел на него с удивлением.

— Насколько я помню, миссис Гузман была в костюме андалузки. На мне поверх вечернего туалета было домино.

— Вы были в перчатках?

— Нет! — громко ответил он и добавил:

— Мы играли в бридж.

— Кто-нибудь был в перчатках?

— Забавный вопрос. Наверное.

— Матросы участвовали в карнавале?

— Разумеется, нет!

— Слуги?

— Они были одеты как лакеи восемнадцатого века.

— В перчатках?

— Не помню.

— Почему вы не любите светлых перчаток, мистер Кондукис?

— Я не понимаю, о чем вы, — беззвучно выдохнул он.

— Вы сказали Перигрину Джею, что они вам не нравятся.

— Чисто личное восприятие.

— Чьи руки в перчатках запомнились вам в ночь катастрофы? Мистер Кондукис, вам нехорошо?

— Я… нет. Со мной все в порядке. Вы расспрашиваете меня о мучительном, трагическом эпизоде, который в силах потрясти любого человека, обладающего хоть какими-то чувствами.

— Я не стал бы этого делать, если бы мог. Боюсь, мне придётся зайти ещё дальше. Я прошу вас как можно более точно воспроизвести момент катастрофы.

На миг Аллену показалось, что Кондукис откажется: либо взорвётся, либо просто выйдет из комнаты. Однако он начал невыразительным, быстрым речитативом перечислять факты.

Туман, внезапное появление танкера, разлом корпуса «Каллиопы», пожар, нефть на воде. Внезапно его взгляд упал на деревянный плотик, который плясал на волнах, но тут палуба накренилась, и он соскользнул с неё прямо на плот.

— Все ещё со шкатулкой?

Да. Он, по-видимому, инстинктивно прижимал её левой рукой к боку. Когда он упал на плот, шкатулка оказалась под ним. Он сильно ушибся. Правой рукой он ухватился за верёвочную петлю. Рядом с плотом появилась миссис Гузман и вцепилась в другую верёвку. Перед мысленным взором Аллена промелькнул чудовищный нос, открытый рот, прилипшая к крупной голове мантилья и плавающая масса из мокрого шелка и белого мяса.

Речитатив оборвался так же резко, как начался.

— Это все. Нас подобрал танкер.

— На плоту были другие люди?

— Наверное. Я плохо помню. Я потерял сознание.

— Мужчины? Миссис Гузман?

— Кажется. Мне так говорили.

— Это было очень опасно. Плот не мог выдержать больше, чем… сколько?

— Я не знаю! Не знаю! Не знаю!

— Мистер Кондукис, когда вы увидели руки Перигрина Джея, затянутые в перчатки и вцепившиеся в край люка, услышали, как он кричал, что утонет, если вы его не спасёте, не напомнило ли это вам…

Мистер Кондукис встал и начал медленно пятиться к бюро, как призрак. Фокс тоже поднялся и проскользнул ему за спину. Мистер Кондукис вытащил из нагрудного кармана свой темно-красный шёлковый платок и прижал к губам. Лицо его заблестело от пота. Лоб покрылся глубокими морщинами, выступили скулы.

— Спокойно, — пробормотал он. — Спокойно. В дом кто-то вошёл. Издали донёсся громкий голос. Немного погодя дверь распахнулась и посетитель ворвался в библиотеку.

— Ты сказал им! — завопил мистер Кондукис. — Ты предал меня! Убью!

Фокс обхватил его сзади. Он практически мгновенно прекратил сопротивление.

* * *

Тревор, как предложил Аллен, был переведён в отдельную палату и даже усажен, поскольку мог сгибаться в пояснице. Почти вплотную к животу придвинули поднос со всем необходимым. Состояние мальчика значительно улучшилось, хотя общая слабость пока осталась. Во всяком случае, сам Тревор не возражал против того, что, по его мнению, придаст ему ещё больше веса.

Отдельная палата была маленькой. В её углу стояли ширмы, за которыми, втайне от мальчика, прятался инспектор Фокс. Аллен занял стул у кровати.

Предварительно заручившись уверением суперинтенданта, что полиция не имеет к нему претензий, Тревор повторил все свои рассказы о проделках в опустевшем здании, однако не мог припомнить ничего после того момента, когда он стоял на ярусе и услышал отдалённый телефонный звонок.

— Больше ничего не помню, — важно заявил он. — Я вырубился. У меня сотрясение мозга. Док говорит, что очень сильное. Эй, супер, а куда я упал? Что вообще случилось?

— Ты упал в партер.

— Да ну?!

— Честно.

— В партер?! 0-го-го. А почему?

— Именно это я и хочу узнать.

— Мне вложил старина Джоббинс? — покосился на него Тревор.

— Нет.

— Чарл Рэндом?

Тревор хихикнул. По его пажескому личику промелькнуло неприятное выражение скрытого самодовольства.

— Чарл сбесился-таки. Нет, супер, слушай, он точно сбесился. Я его достал.

Аллен слушал и думал, насколько отсутствие воспитания мешает речи. Из мальчика не вылетело ни одного правильного слова, хотя все звуки он, благодаря театральной школе, произносил удивительно чётко.

— Сегодня тебя навестят коллеги. Они не задержатся больше чем на пару минут, но им хочется повидаться с тобой.

— Я буду рад, — жеманно произнёс Тревор. Нет, парень все-таки ужасно самодоволен.

Аллен послушал его ещё немного, а потом, сознавая, что принятое им решение может привести к весьма прискорбным результатам, предложил:

— Знаешь, Тревор, я собираюсь попросить тебя помочь мне в очень сложном и важном деле. Не хочешь — скажи сразу. Только, с другой стороны…

Тут он намеренно замолчал. Тревор метнул на него острый взгляд.

— В чем дело-то? Выкладывай.

Спустя десять минут начали появляться посетители; порядком распоряжался Перигрин Джей. «Скажите им, — предупредил Аллен, — что мальчику просто нужно увидеть их на несколько минут, чтобы припомнить порядок событий. Пусть ждут в комнате в конце коридора своей очереди».

Все приходили с подарками.

Первым в палату вошёл Уинтер Моррис с коробкой цукатов. Он положил её на поднос и остановился у кровати в своём неизменном пиджаке и темно-красном галстуке. Тщательно уложенные волосы красиво подчёркивали линию лба.

— Ну, ну, ну, — пропел Уинтер, смешно склонив голову набок. — Вижу, наша звезда пошла на поправку? Как тебе бремя славы?

Тревор томно жеманничал, однако прежде чем истекли предписанные пять минут, успел вставить, что его агент будет ждать мистера Морриса с отношением к руководству, которое Тревор подписал, найдя его справедливым.

— Пока нам, наверное, не надо беспокоиться об этом? — осторожно сказал Уинтер.

— Надеюсь, мистер Моррис, — пробормотал Тревор, уронив голову на подушки и закрыв глаза. — Такая слабость… Хоть бы это не перешло в хроник. Мои доктора, похоже, встревожены. Хорошенькое дельце.

— Ты сыграл почти как в конце первого акта, — отметил Уинтер. — Ладно, я ухожу. Мне ведено не утомлять тебя.

Он на цыпочках отошёл от кровати и, когда очутился рядом с Алленом, прикрыл глаза.

Джереми Джонс сделал модель сцены с фигурками всех персонажей пьесы.

— Всегда с придумками, — прокомментировал Тревор. — Да, мистер Джонс, вы постарались. Поставьте на поднос, ладно?

Джереми подчинился. Затем была немая сцена: Тревор глазел на мистера Джонса, а мистер Джонс на Тревора.

— У вас ловкие руки, мистер Джонс, а? — сказал наконец Тревор.

Джереми метнул на него подозрительный взгляд, покраснел и, обращаясь к Аллену, сообщил:

— Мне нельзя задерживаться надолго.

— Подождите уходить, — попросил Тревор. Джереми остался, непостоянно косился на Аллена и боялся раскрыть рот. Перигрин тихонько постучал в дверь, заглянул, увидел своего друга, извинился и ретировался.

— Я хочу поговорить с мистером Джеем, — сказал Тревор. — Эй! Позовите его обратно!

Джереми перехватил Перигрина и воспользовался этой возможностью, чтобы — после кивка Аллена — улизнуть. Визит Перигрина, который уже виделся с Тревором, не принёс ничего нового.

— Как там мой дублёр? — поинтересовался Тревор. — Он будет играть сегодня?

— Да. Ничего мальчик, — сказал Перигрин. — Текст знает, смотрится неплохо. Можешь не волноваться. Тревор гневно зыркнул на него.

— А как афиши, мистер Джей? Программки?

— Они допечатаны. Вместо такого-то будет играть такой-то. Сам знаешь, как это делается.

— А что пишут газеты? Мне не принесли газет. — Голос мальчика возмущённо дрогнул. — Куда только смотрит мой агент? Мама говорит, что мне запретили давать газеты. Послушайте, мистер Джей…

— Тебе их принесут, — вмешался Аллен. Перигрин дождался появления Чарльза Рэндома и, уходя, сказал Аллену:

— Если понадоблюсь, я в коридоре. Рэндом принёс стопку сомнительного качества комиксов.

— По-моему, не ахти что, — сказал он Тревору, — но я старался подобрать под твой вкус.

Тревор указал на поднос. Когда Чарльз подошёл поближе, мальчик покосился на него и проговорил:

— Честно, мистер Рэндом, не стоило вам так беспокоиться.

Они уставились друг на друга: Чарльз насторожённо, замкнуто, с опаской, а Тревор чуть-чуть нагловато.

— У тебя синяк на скуле, — сказал Рэндом.

— Это пустяки. Видели бы вы все остальное!

— По крайней мере, хоть ненадолго тебе придётся угомониться.

— Точно.

Рэндом медленно повернул голову и посмотрел на Аллена.

— Вижу, полиция проявляет серьёзный интерес.

— Обычная рутина, — откликнулся Аллен.

— На самом высшем уровне, — фыркнул Чарльз и отступил от кровати Тревора, который уже хихикал над комиксом:

— Во здорово! Это же «Рана»! У-ух!

— Коли так, имею честь откланяться, — произнёс Рэндом и добавил:

— Конечно, если суперинтендант не собирается арестовать меня.

— Разве заранее угадаешь? — невпопад ответил Тревор, с головой ушедший в картинки.

Рэндом направился к двери, пробормотав под нос:

— Быстро поправляется.

— А вы что думали? — подмигнул Тревор, на миг подняв глаза.

Чарльз открыл дверь и обнаружил на пороге мисс Брейс.

— О, привет! — почти одновременно произнесли они, а Рэндом добавил:

— Это все больше становится похоже на французский фарс. С уходом очередного персонажа выскакивает следующий. График составлен отлично.

Мисс Брейс рассмеялась, Чарльз улыбнулся и ушёл. Гертруда держалась так, словно видит Аллена впервые в жизни. Она поздоровалась с ядовитой интонацией в голосе, которая явно предлагала суперинтенданту удалиться. Аллен вежливо ответил на приветствие, указал мисс Брейс на стул рядом с кроватью, призвал Тревора уделить внимание очередному посетителю, а сам отошёл к окну.

— Крепко тебе досталось, дорогой, не правда ли? — сказала мисс Брейс, приблизившись к кровати и положив на стол свёрток. Тревор поднял лицо, их щеки сблизились, разделились, и мисс Брейс опустилась на стул.

— Мне нельзя задерживаться, чтобы не утомлять тебя. Гертруда держалась превосходно. Лишь слабое подрагивание уголка рта указывало на то, что ей приходится следить за каждым своим движением. Разговор зашёл о здоровье, и Тревор с энтузиазмом описал все свои ощущения.

— Док первый раз столкнулся с таким жутким сотрясением мозга, это точно. Вы, наверное, читали, что я…

Тут он запнулся с озадаченным видом, но сразу же продолжил:

— Что я немного поразвлёкся. Просто так, мисс Брейс, ради смеха. Чтобы подковырнуть старину Джоббинса.

— Да? — откликнулась мисс Брейс. — С твоей стороны это было нехорошо.

— А вы, — произнёс Тревор, хмуря брови, — вы были… Вы ведь там были?..

Гертруда покосилась на Аллена.

— Не надо волноваться. У тебя ещё не прошла контузия.

— Но ведь вы там были, мисс Брейс? Внизу? В фойе? Были же?

— Я не знаю, о каком времени ты говоришь, дорогой.

— Я тоже. Я не совсем уверен… Но вы там были.

— Я была в нижнем фойе субботним вечером всего пару минут, — громко сказала Гертруда, — о чем и доложила суперинтенданту.

— Да-а, я знаю, что вы там были. Только где же был я?..

— Ты меня не видел. Тебя там не было. Не надо волноваться.

— Нет, был! Был!

— Я лучше пойду, — мисс Брейс встала.

— Нет! — Тревор ударил кулаком по подносу, опрокинув макет Джереми. — Нет! Вы останетесь, пока я не вспомню.

— Думаю, вам лучше остаться, мисс Брейс, — подал голос Аллен.

Она попятилась от кровати. Тревор слегка вскрикнул:

— Ага! Точно! Так вы и сделали. И вы смотрели наверх — на него. Смотрели на верх лестницы и пятились, всхлипывая.

— Успокойся, Тревор. Успокойся! Ты не можешь этого знать. Ты забыл.

— Вы всегда так делаете, мисс Брейс. Выслеживаете его. Гоняетесь за ним, верно, мисс Брейс? За неуловимым Гарри. Вы вышли из туалета, подняли глаза и увидели его. А затем открылась дверь кабинета, показались мистер Моррис и мистер Найт, и вы… вы быстренько убрались обратно, мисс Брейс. Я тоже! На ярус! Вот, оказывается, где я был, — удовлетворённо перевёл дух Тревор. — Я-таки вспомнил.

— А как вы узнали его? — спросил Аллен. — Наверху было темно.

— Кого? Гарри? Да по его пиджаку. Во штучка!

— Не правда, — пробормотала Гертруда, проковыляв к окну и вцепившись в сюртук Аллена. — Не правда. Он сам не знает, что говорит. Это был не Гарри. Не слушайте его! Я клянусь вам, это был не Гарри.

— Вы совершенно правы, — сказал Аллен. — Вы приняли этого человека за Гарри Грава, но на лестнице оказался Джоббинс. Грав подарил ему свой пиджак.

Секунду-другую она продолжала цепляться за его сюртук, затем бессильно опустила руки. Её лицо застыло, как трагедийная маска.

— Вы пережили трудное, ужасное время, — произнёс Аллен. — Но теперь вам станет легче. Самое тяжёлое уже позади.

— Дайте мне уйти. Пожалуйста, — Конечно. Теперь вы можете уйти.

Всхлипывая, шмыгая носом, с трясущимися плечами — настоящая мизансцена, подумалось Аллену, — Гертруда направилась к двери, но у самого порога обернулась. Тревор самозабвенно листал комикс. Когда она ушла, мальчишка капризно осведомился:

— Ещё, что ли, придут? Это становится нудновато.

— Ты устал?

— Нет, я читаю. — Тут ему на глаза попался оставленный Гертрудой свёрток. — Интересно, что в нем… В свёртке оказался галстук.

— Где она его выкопала? — с презрением заметил Тревор, возвращаясь к комиксу.

— Господи, сколько же тебе лет, молодой змеёныш? — осведомился Аллен.

— Одиннадцать и три месяца, — ответил Тревор, подкрепляясь сливой в сахаре.

В коридоре раздались сердитые голоса. Перигрин просунул в дверь голову и сообщил, закатив глаза:

— Пришли Марко и Гарри.

Аллен направился к двери. Когда он подошёл достаточно близко, Перигрин пробормотал:

— Марко не желает ждать. Он вообще не хотел приходить. А Гарри утверждает, что явился сюда первым. Опять взялся за своё: уговаривает Найта.

— Скажите ему, чтоб заткнулся и подождал, не то засажу в клетку.

— Об этом можно только молиться, честное слово.

— Пригласите сюда Найта.

— Сейчас.

— Про Кондукиса пока ничего не слышно?

— Ничего.

Когда Маркус Найт вошёл, оказалось, что на этот раз он не сверкает глазами, не багровеет, не говорит звенящим голосом. Напротив: он был бледен, словно готовился упасть в обморок. Так, во всяком случае, показалось Аллену. Войдя, Найт первым делом водрузил на уже заставленный поднос позолоченную корзинку с фруктами, коротко пробежался пальцами по вихрам Тревора, а Тревор, в свою очередь, немедленно ответил взглядом, удачно сочетающим молодого Гамнета и Поля Домби.

— О, мистер Найт, зачем же вы так. Вы исключительно добры. Виноград! Какой блеск!

Началась довольно высокопарная беседа, в ходе которой Найт наконец уделил своё внимание и Аллену. Немного погодя Тревор жалобно потребовал, чтобы ему помогли лечь. Когда Найт с томной грацией склонился над ним, Тревор обхватил его за шею рукой и глянул в лицо.

— Совсем как в конце первого акта, не правда ли, мистер Найт? Мне только перчатки не хватает.

Найт поспешно выпрямился. Лицо Тревора озадаченно застыло.

— Перчатка… Что-то такое было по поводу настоящей перчатки, правда? Что же?

Найт вопросительно глянул на Аллена, который поторопился объяснить:

— Тревор не может вспомнить последнюю часть своих субботних приключений в театре. Джей, вероятно, говорил, что мы надеемся с помощью одного из вас всколыхнуть его память.

— Я уже кое-что вспомнил, — важно довёл до общего сведения Тревор. — Я помню, как мистер Найт разговаривал в кабинете с мистером Моррисом.

Маркус Найт оскорблённо расправил плечи.

— Надеюсь, мистер Аллен, вы знаете, что я ушёл из театра с Моррисом около одиннадцати.

— Он так и сказал, — пожал плечами Аллен.

— Прекрасно. — Найт остановился прямо перед Тревором и с некоторым усилием, но не без успеха, напустил на себя располагающий к доверию вид. — Если, милый мальчик, ты прятался в передней части здания и слышал наши с мистером Моррисом голоса в его кабинете, то, конечно, видел, как мы уходили из театра.

Тревор кивнул.

— Изумительно, — подытожил Найт, разводя руками.

— Люди возвращаются, — раздался дискант. Аллен оглянулся и увидел, что Тревор прижимает пальцы к губам, словно аллегория озадаченной невинности.

— Какого дьявола ты хочешь этим сказать?! — воскликнул Найт.

— Именно это я и не могу вспомнить. Кто-то вернулся.

— Я действительно не постигаю, Аллен, — начал было Найт.

— Мне… кажется… я не хочу… вспоминать…

— Вот видите! Позор! Вы повредите ребёнку! Я решительно отказываюсь участвовать в этом опасном и никчёмном эксперименте. Не волнуйся, Тревор. Ты совершенно прав. Тебе не надо ни о чем вспоминать.

— Почему?

— Потому что я так говорю! — проревел Найти рванулся к двери. На пороге он задержался и проговорил глухо, что произвело ещё более сильное впечатление:

— Я артист. Через восемь часов я появлюсь перед публикой в роли, которая требует полной отдачи. Более того, самую мучительную и тяжёлую сцену мне придётся провести с некомпетентным дублёром, о манере игры которого я до сих пор не осведомлён. Мои нервы расстроены. За последние сорок восемь часов я прошёл сквозь муки ада. Неуважение. Предательство. Осмеяние. Угрозы. И сверх того — этот нелепый, бессмысленный, неуместный полицейский вызов. Прекрасно, суперинтендант Аллен. Больше я такого не допущу. Я подам официальную жалобу. За сим — до свидания.

Он яростно распахнул дверь и закрыл — не захлопнул! — с идеально отмеренной долей темперамента.

Из коридора донеслись аплодисменты, ругательство и удаляющиеся шаги.

Аллен открыл дверь и увидел, как Гарри Грав тихо похлопывает в ладоши, а Маркус Найт широкими шагами гневно идёт по коридору.

— Разве им можно не восхищаться? — спросил Гарри, извлекая из кармана свёрток. — Детская рулетка. Тревор может заняться разработкой системы. Это верно, что вы затеяли нечто вроде парада для опознания?

— Можно выразиться и так, — согласился Аллен.

— Вы хотите сказать, — осведомился Гарри, слегка меняясь в лице, — что этот несчастный, но все-таки никчёмный мальчишка может внезапно ткнуть пальцем в одного из нас и звонко возвестить: «Я все вспомнил. Вот он!»

— Грубо говоря, именно таков был замысел.

— Прекрасно. Только учтите: он вполне способен выдвинуть ложное обвинение, чтобы насладиться спектаклем. Ничуть не удивлюсь, если для такого фокуса ему захочется выбрать именно меня, поскольку тут можно ожидать самой бурной реакции.

— Рискнём. Заходите.

Аллен открыл дверь и вошёл вслед за Гравом в комнату.

Тревор лежал в кровати, укутавшись одеялом. Гарри застыл, не сводя с него глаз.

— Он выглядит маленьким милым ребёнком, правда? — прошептал он. — Просто сахарный ангелочек. Он действительно спит или притворяется?

— Он задремал. Он проснётся, даже если вы просто наклонитесь над ним.

— Чертовски стыдно будить его.

— Мне все-таки придётся, с вашего разрешения, попросить сделать это. У него на скуле загадочный синяк. Быть может, вы сумеете подбросить нам какую-нибудь мысль насчёт его происхождения?

С улицы донёсся гудок баржи. Смутный гул Лондона прорезал звон Биг Бена, пробившего час.

Гарри положил на поднос свой свёрток.

— Взгляните на его синяк. За волосами не видно. Отодвиньте их и взгляните.

Гарри наклонился над мальчиком и протянул к его лицу левую руку.

Из-за ширмы в углу что-то звякнуло: тванг.

Тревор открыл глаза, увидел над собой лицо Гарри и заорал.

Глава 11

Спектакль продолжается

Гарри Грав не доставил никаких хлопот. Когда Тревор закричал, он отступил от кровати белый, как рубашка, однако сумел выдавить из себя подобие улыбки.

— Теперь вы, разумеется, сделаете мне обычное предупреждение и пригласите прогуляться в тёплой компании до ближайшего полицейского участка. Надеюсь, Перри не забудут проинформировать? Ему понадобится вызвать дублёра.

Дальше события развивались по обычной схеме.

По предложению Аллена все вернулись в «Дельфин». Мистер Кондукис впервые оказался в одном обществе с актёрами, которых нанял. Они сидели в верхнем фойе, тогда как внизу рано собравшаяся публика уже начинала гудеть.

Срочно вызванный дублёр Гарри Грава репетировал за железным занавесом под присмотром помощника режиссёра.

— Мне кажется, — сказал Аллен, — вы имеете право услышать объяснение происходящего, поскольку все были в той или иной степени вовлечены в события. Я дам свою версию событий субботнего вечера. Должен сказать, что Хартли Грав не стал возражать против неё.

Грав ушёл из театра вместе с мисс Мейд и её спутниками, пообещав, что смотается к себе в Кэнонбери за гитарой. На деле же он захватил гитару с собой и спрятал в шкафчике для веников в комнате с реквизитом. Шаставший по зданию Тревор нашёл её. Грав сел в свой открытый спортивный автомобиль, сделал круг по кварталу и оставил машину в проулке к складам «Фиппса». В театр он вернулся через главную дверь, пока мистер Моррис и мистер Найт были в кабинете. Джоббинс мог его видеть, однако не подумал бы ничего плохого, поскольку Грав частенько возвращался в театр по каким-нибудь надобностям. Мисс Брейс его не видела. Она приняла за него Джоббинса, сбитая с толку пиджаком.

Во время суматохи, поднявшейся из-за Тревора, Грав прятался, пока не решил, что остался наедине с Джоббинсом. В одиннадцать он набрал собственный номер и держал трубку достаточно долго, чтобы разбудить соседа сверху, который должен был решить, что на звонок ответили.

Когда валяющий дурака Тревор дёрнул за гитарную струну, Грав не мог не прийти в смятение. Кстати, именно эта деталь в вашем отчёте, Джей, навела меня на мысль, что Грав вовсе не поехал к себе, а спрятал инструмент в театре. Спустя мгновение он уловил стук служебной двери и решил, подобно вам, мисс Дюн, и Джоббинсу, что Тревор ушёл. Однако Тревор проскользнул обратно в зрительный зал и увидел мисс Брейс. Затем приметил Гарри Грава и начал следить за ним, подражая какому-то герою из комиксов. Грав прокрался в реквизитную за гитарой, тенью скользнул по боковому проходу через зал и оставил инструмент рядом с фойе, чтобы он был под рукой. Весьма возможно, что при этом гитара тихо тренькнула.

Перигрин издал восклицание. Аллен взглянул на него, однако мистер Джей только замахал руками:

— Ничего. Продолжайте, продолжайте.

— Итак, Грав поднялся по лестнице со сцены на ярус и затаился там до полуночи. Тревор неотрывно шпионил за ним.

В полночь Джоббинс покинул свой пост, чтобы позвонить в полицию и пожарную охрану. Грав метнулся к панели в стене, открыл её и с помощью фонарика набрал комбинацию. О замке сейфа много говорилось ещё до того, как туда поместили реликвию. Учтите, что в течение трех дней, пока сейф стоял пустой, он не охранялся, и у Грава была возможность поэкспериментировать с возможными шифрами слова «перчатка».

Уинтер Моррис со стоном хлопнул себя по лбу. Маркус Найт пробормотал: «Боже!»

— Он открыл сейф, вынул подставку с её содержимым и, думаю, лишь тогда заметил, что привёл в действие механизм, открывающий стальные двери и зажигающий свет в витрине. Именно в это мгновение Тревор, который стоял совсем рядом, выдал своё любимое:

«Взж-ж-жик. Рана!»

Грав был потрясён. Он резко обернулся, увидел мальчишку и метнулся в фойе, сжимая свою добычу, — и столкнулся с взбегающим по лестнице Джоббинсом. Грав схватился за дельфина. Когда Джоббинс упал, Тревор был в фойе и все видел. Грав кинулся к нему. Тревор говорит, что он побежал по центральному проходу яруса и Грав настиг его у самого барьера. Может быть, он не выдумывает, когда утверждает, что выхватил у него подставку и швырнул её в партер прежде, чем Грав успел что-либо сделать. Последнее, что он помнит, — лицо Грава над собой. Именно эта сцена в сочетании со звуком гитарной струны, за которую дёрнул мой коллега, инспектор Фокс, скрытый за ширмой, и вернула ему память.

— «Тонкие духи, — громко сказал Перигрин, — и мелодичное треньканье».

— Обри? — спросил Аллеи. — Разве там говорится не о «странных духах»?

— Вот именно, — уставился на него Перигрин в невыразимом удивлении. — Вы совершенно правы. Понятия не имею, почему эта строчка пришла мне в голову, когда Джоббинс орал на мальчишку.

— Из-за звука одинокой струны, которым сопровождается падение занавеса в «Вишнёвом саде», — сказала Эмилия.

— Ты догадалась?

— Да.

— О чем, черт побери, речь? — вопросил Найт.

— Я продолжаю, — сказал Аллен. — Потерявший всякое соображение Грав сбросил мальчика в партер. И тут услышал, как через служебную дверь вошёл Хокинс. Грав кинулся обратно в верхнее фойе. Он знал, что Хокинс пройдёт через зрительный зал. Времени, чтобы взять гитару, ключ, отпереть и отодвинуть засов на главной двери, уже не оставалось. На лестнице лежал труп, одетый в пиджак, недавно ещё принадлежавший Граву. Он сорвал пиджак, вытащил из кармана шарф, чтобы не запачкать собственную одежду, и вернулся на тёмный ярус в качестве Джоббинса. Хокинс, который был уже в партере, увидел его, обратился, как к Джоббинсу, и получил задание приготовить чай. Он ушёл в служебную комнату. У Грава появилось время вернуть пиджак обратно, подхватить гитару и выпустить себя из здания. В Челси он явился во всеоружии, чтобы стать душой вечера, устроенного мисс Мейд.

— И действительно ею стал, знаете ли, — заметила мисс Мейд, потом прижала руки к лицу и расплакалась.

Найт издал неопределённое восклицание и направился к ней.

— Не надо, дорогая, не надо. Мы должны быть выше этого. Предадим все забвению.

Мистер Кондукис откашлялся. Дестини метнула на него красноречивый взгляд, однако Кондукис ловко уклонился от него.

— Мотив, разумеется, кража, — продолжал Аллен. — Грав был достаточно осведомлён о миссис Констанции Гузман, о том, что она тайно скупает ворованные исторические ценности.

Найт, целовавший в этот момент руки Дестини, слегка вздрогнул.

— Но думаю, он знал не только это, — добавил Аллен. — Миссис Гузман шесть лет тому назад была в числе гостей мистера Кондукиса на яхте «Каллиопа», потерпевшей крушение. Именно тогда Граву сильно не везло и он хватался за любую работу: шофёра, официанта, слуги.

Тут Аллен обратился к мистеру Кондукису:

— Вчера из-за появления Грава я не успел спросить вас: был ли он слугой на борту «Каллиопы»? Все присутствующие отвели глаза.

— Да, — сказал мистер Кондукис.

— Каким образом это произошло?

— Он обратился ко мне сам. Его отец состоял со мной в отдалённом и нежелательном родстве. Я не считал данное обстоятельство достаточной причиной, чтобы давать работу Граву, однако он сумел убедить меня в своей полезности.

— И он продал вам перчатку и документы?

— Да.

— За тридцать фунтов?

— Я уже говорил.

Маркус Найт, который держался по отношению к мистеру Кондукису довольно натянуто, — великолепная смесь надменности и смущения — громко возгласил:

— Я не верю!

— Чему вы не верите, мистер Найт? — поинтересовался Аллен.

— Что он был на борту того… судна.

— Вы едва ли пробыли там достаточно, чтобы заметить это, — холодно парировал Кондукис.

— Я пробыл там вполне достаточно, чтобы… — начал было Маркус на повышенных тонах, но тут же увял. — Впрочем, неважно. Неважно.

Аллен поднялся. Так же поступили и все остальные, за исключением мистера Кондукиса.

— Больше не смею вас задерживать, — сказал Аллен. — Мне искренне жаль, что у вас произошли такие события, и хочется надеяться, что спектакль да и сам театр успешно выдержат шторм. Я уверен в этом. Поскольку Грав признал все основные обвинения, хотя и утверждает, что не имел намерения убивать и действовал в порядке самозащиты, судебное разбирательство не займёт много времени и не потребует значительного числа свидетелей. Думаю также, что обойдётся без особого шума в прессе.

— Почему он так поступил? — удивлённо спросил Моррис. — Почему не стал отрицать?

— Он сказал, что крайне устал от всего этого, и добавил, — произнёс Аллен со странной дрожью в голосе, — что так будет лучше для Шекспира, мистера Перигрина и «Дельфина».

В глазах актёров блеснули слезы.

Когда все ушли, Аллен спросил мистера Кондукиса:

— Вы хотите мне о чем-то сообщить, сэр?

— Точнее, я хочу задать вам один вопрос. Он говорил что-либо обо мне?

— Очень мало. Он сказал, что не имеет к вам претензий.

— Я оплачу его защиту. Сообщите ещё.

— Хорошо.

— Что-нибудь ещё?

— Он сказал, что собирался присвоить перчатку и хочет, чтобы вы это знали. А также просил передать вам вот это.

Аллен вручил мистеру Кондукису конверт. Тот собрался было сунуть его в карман, затем передумал, открыл, прочёл короткую записку и протянул её Аллену.

«Похоже, — прочёл Аллен, — что мы оба стали жертвами обстоятельств. Это наводит меня на довольно забавную мысль, что вы, как, говорится, „поймёте“. Можете не беспокоиться. Я устал».

Внизу кто-то, насвистывая, пересёк фойе и хлопнул дверью. В театре было тихо.

— Он вцепился в плот, — сказал мистер Кондукис, — и попытался взобраться. Он перевернул бы его. Я ударил по его пальцам шкатулкой. Его руки были в перчатках. От моего удара пальцы разжались и соскользнули. Никто этого не видел. С тех пор он шантажировал меня.

* * *

— Продажа билетов не сократилась, — отметил Уинтер Моррис, хлопнув по бумаге. — Да и пресса шумит очень мало. Не понимаю.

— Может быть, тут действует рука Кондукиса?

— Все может быть, но нам это очень кстати.

Моррис, насвистывая, помчался вверх по лестнице в кабинет.

— И все-таки я надеюсь, что это не рука Кондукиса, — сказал Перигрин Эмилии. — Мне хочется верить, что это сам «Дельфин». И мы. Знаешь, мне кажется, он остался в фойе, чтобы исповедаться перед Алленом.

— В чем?

— Кто знает! У меня ощущение, что это как-то связано с той яхтой. Он очень странно держится всякий раз, когда о ней заходит речь.

Не исключено, что в то утро ты напомнил ему об этом, — невзначай предположила Эмилия.

— Я? О чем?

— Ну, например, кто-то утонул или мог утонуть. Возможно, он был рад спасти тебя.

— Все может быть, — повторил Перигрин слова Морриса и обнял девушку.

Они обвели глазами театр: пухленьких купидонов, услужливых кариатид, портрет мистера Адольфуса Руби, красивый изгиб лестниц. Бронзовые дельфины исчезли. Место сейфа занял портрет Графтона.

— Если ты принадлежишь театру, то принадлежишь ему полностью, — сказал Перигрин.

Они вышли на улицу.

Перед портиком стоял огромный «даймлер» с шофёром. Перигрину на миг показалось, что сейчас из машины раздастся приглашение мистера Кондукиса ещё раз съездить на Друри Плэйс.

— Это автомобиль Десси? — поинтересовалась Эмилия.

Однако на заднем сиденье была вовсе не Дестини Мейд, а крупная некрасивая леди, сверкающая бриллиантами, норковым мехом и перьями.

Она постучала в стекло, подзывая к себе Перигрина.

Когда мистер Джей подошёл, леди через окно осведомилась низким голосом:

— Быть может, вы сумеете мне помочь? Я приехала из Америки по поводу шекспировских реликвий. Меня зовут миссис Констанция Гузман.

Примечания

1

Шекспир, «Гамлет», V акт. Здесь и далее цитаты в пер М. Лозинского

2

Шекспир, «Гамлет», I акт.

3

Шекспир, «Гамлет», I акт.

4

Шекспир, «Гамлет», I акт.

5

Шекспир, «Генрих IV», часть II, акт V.

6

Строчка из английской детской песенки

7

Фокс — Лис (англ.).

8

По-английски «glove».

9

Knight — рыцарь (англ.).

10

Ужасного ребёнка (фр.).

Content

Найо Марш
Смерть в театре «Дельфин»

Глава 1 Мистер Конаукис

Глава 2 Мистер Гринслэд

Глава 3 Званый вечер

Глава 4 Репетиция

Глава 5 Кульминация

Глава 6 Бела

Глава 7 Воскресенье. Первая половина дня

Глава 8 Воскресенье. Вторая половина дня

Глава 9 Величественный Найт

Глава 10 Понедельник

Глава 11 Спектакль продолжается

Примечания