Брижит Обер

Снежная смерть

Пролог

Льет дождь. Тяжелые струи барабанят по стеклу…

Нет! Это слова из романа. Из книги, описывающей драму, которую мы пережили в Буасси-ле-Коломб два года назад. Жестокие убийства детей. В то время это произвело сенсацию! Журналисты налетели на Буасси, словно мухи на кучу отбросов. Поскольку я сыграла определенную роль в разгадке этой тайны, у меня брали интервью, и я даже выступала по телевидению.

А потом я продала свою историю некой авторше детективных романов, и ее опубликовали под названием «Лесная смерть».

Какая суета!

Теперь в городе опять все спокойно. Мы залечиваем раны. Мы стараемся забыть. Но стоит какому-нибудь ребенку задержаться на пятнадцать минут, и у его матери обрывается сердце.

На мысль о книге меня навел дождь. Сильный дождь… Довольно!

Я подъезжаю на кресле к окну и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На дворе январь. Если за ночь дождь не прекратится, он может перейти в снег. Мне так хочется почувствовать запах снега. Я радуюсь, думая о том, что через несколько дней мы уедем в горы.

Я хотела бы увидеть сад. Я так люблю зимний сад под проливным дождем.

Но я ничего не вижу. Те, кто читал книгу, знают, что три года назад я оказалась одной из жертв теракта в Ирландии и осталась парализованной, лишенной зрения и речи. До прошлого года я могла общаться с окружающими только с помощью указательного пальца левой руки, что отнюдь не облегчало жизнь.

Благодаря последней операции я полностью владею левой рукой. Но зрение ко мне не вернулось. И речь тоже.

— Что это вы делаете у окна? Вы же простудитесь! — восклицает Иветт за моей спиной.

Я поднимаю руку, чтобы успокоить ее.

— Ну, как хотите! Звонил месье Тони, — добавляет она. — Было очень плохо слышно, на море волнение. Он вас целует.

Иветт не любит Тони. Она упорно называет его «месье». Что до Тони, то ему наплевать, любят его или нет.

Я представляю его стоящим на палубе среди бушующих волн. Во всяком случае, я представляю себе человека, которого знаю только на ощупь.

Я так и не знаю, как он выглядит, потому что мы познакомились уже после случившегося со мной несчастья.

Забавно думать, что так много людей видели меня по телевизору, а я отвечала на вопросы, поднимая или опуская руку, словно в игре «Голубь летит».

Элиз Андриоли, звезда на стальных протезах, противостояла натиску журналистов: «Как вам удалось разгадать эту тайну, оставаясь прикованной к инвалидному креслу?», «Готовится ли к изданию серия „Железная женщина“?», «Выйдете ли вы замуж за Тони Мерсье?».

Нет, я не вышла за Тони. Мне не хотелось бросаться в новый роман, не убедившись во взаимности наших чувств, — совет из рубрики для дам. Да Тони и не просил меня об этом. Он вернулся к тому, чем занимался до того, как начал пить: к работе моряка торгового флота, и теперь все время где-то плавает. Его дочка Виржини учится в Париже в специальном интернате для детей, перенесших тяжелые потрясения и нуждающихся в наблюдении психологов.

Иветт, моя компаньонка, тоже не вышла замуж за водопроводчика Жана Гийома, хотя они прекрасно ладят друг с другом. «Зачем идти в мэрию, в нашем-то возрасте? К тому же мне нравится быть независимой», — сообщила она мне по секрету. Жана, покладистого по натуре, к тому же со своими холостяцкими привычками, вполне устраивает существующее положение дел: Иветт по-прежнему живет со мной, они проводят вместе все свободное время, а раз или два в неделю Жан ночует у нас.

Сейчас его нет. Ему подвернулась выгодная работа в Бретани: надо отремонтировать целую ферму, со старинной черепицей из сланца и соответствующим водопроводным хозяйством.

О! Звонит телефон.

— Это вас! — кричит Иветт.

Я подъезжаю на своем электрическом кресле к аппарату. Иветт прикладывает трубку к моему уху.

— Здравствуйте, Элиз. Это Б*А*.

Надо же! Вот так совпадение! Моя авторша!

— Я осмелилась вас побеспокоить, потому что получила письмо, которое вас касается. Отправляю его по факсу, — говорит она.

Я ударяю по трубке пальцем один раз, что значит «хорошо». Два удара значат «нет».

— Надеюсь, у вас все в порядке. Всего доброго, мне надо бежать. Обнимаю вас.

Конечно, обнимаешь, со всеми-то деньгами, которые ты на мне заработала… Но кто из нас чуть было не погиб, не сгорел заживо, не истек кровью? Это была я! А ты только взяла ручку, и оп-ля… давайте мне денежки!

Скрип факса. Иветт отрывает листок и пробегает его глазами.

— Ничего не понимаю, — бормочет она.

Я «дергаюсь». Интересно, решится ли она прочесть мне его? Или опять скажет, что факс не прошел? Я уже научилась разбираться в происходящем вокруг меня.

— Я вам прочту.

Не очень-то она торопится!

— «Дорогая мадемуазель Андриоли! Может быть, Вам удалось обмануть общественность, но не меня. Стоило мне увидеть Вас по телевизору, я понял правду. Вы — ангел».

Надо же! И как он догадался?

— «Один из ангелов, посланных Богом, чтобы сразиться с легионами зла. Я всегда узнаю их по глуповато-удовлетворенному выражению лица».

Нет, вы только послушайте…

— Вы что-нибудь понимаете? — бормочет Иветт и продолжает: — «Я не могу устоять: стоит мне увидеть ангела, как я чувствую, что у меня в душе пробуждаются все мои демоны. Они оседлывают и погоняют меня, а самый властный из них зовется Желанием. Надеюсь, что Бог укажет мне путь к Вам. Уважающий Вас Д. Вор». Ненормальный какой-то, — заключает Иветт, комкая письмо.

Я хватаю блокнот, постоянно лежащий у меня на коленях, и быстро пишу: «Пожалуйста, перезвони Б*А* и спроси, откуда пришло это письмо».

— Как скажете. Но если обращать внимание на всех идиотов, которые вам пишут…

Я осторожна, я предпочитаю все проверять. Я не испытываю ни малейшего желания стать жертвой бредовых идей какого-то шизофреника, вырвавшегося из психушки.

— Алло, здравствуйте, это Иветт Ольцински, я хотела бы переговорить с Б*А*, будьте любезны… Ах, так, ну что же… Спасибо, до свидания.

Иветт кладет трубку.

— На пять секунд опоздали: она звонила вам в ожидании такси, она уезжает в Японию. Цикл встреч с читателями. Ну, так… Может быть, чайку?

Я рассеянно киваю головой. «Д. Вор». Мне кажется, он чем-то странно озабочен, этот гражданин Д. Вор.

Мы молча пьем чай. Иветт не в духе, потому что Жан поставил крупную сумму на скачках и все проиграл. Жан — настоящий фанатик тотализаторов. И всяких моментальных лотерей. Он постоянно покупает мне карточки «Блек-Джек». Я еще ни разу не выигрывала. Ах нет: один раз выиграла десять франков и отдала их Виржини.

Я не нахожу себе места (!) от одной мысли о поездке в горы. Нет, я не собираюсь участвовать в Олимпийских играх по слалому в инвалидных колясках, просто мой дядя Фернан, живущий в Ницце, любезно предложил воспользоваться его домиком в Кастене, этаким маленьким семейным курортом в провинции. Чистый воздух, солнце, прогулки в кресле по свежему снегу… Мы уезжаем через два дня. Мужчины и Виржини присоединятся к нам в феврале, на каникулах. Я сгораю от нетерпения. Иветт уже три раза перекладывала чемоданы, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Варежки, носки, термобелье — мы готовы к восхождению на Аннапурну.

Нет, это идиотское письмо вовсе не кажется мне смешным. Иветт права, конечно, это просто шутка. Читатели детективов всегда считают себя такими хитрыми, вот один из них и решил: «Ну-ну, я ее достану, эту бедняжку, калеку… Посмотрим, хватит ли ей силенок…». Я прекрасно представляю себе этого типа, с врожденными комплексами, с аккуратно повязанным вокруг шеи белым шелковым шарфом, обутого в добротные башмаки, как у священника, с кожаной сумкой, набитой неразборчивыми рукописями. Он сидит в парижской пивной, курит паршивые сигареты, ковыряет болячку на губе и злобно хихикает, читая о моих приключениях. Он смотрит на меня свысока. Но ведь меня-то показали по телевизору, а он считает мелочь, чтобы расплатиться за гадкий кофе, «робусту», уже дважды пропущенную через кофеварку. Жизнь несправедлива…

1

Ну, началось. Я, словно королева, восседаю в кресле у подножия горы, закутанная на славу: можете положиться на Иветт. На мне мой старый сине-зеленый комбинезон, на ногах ярко-красные сапоги-луноходы, одолженные дядюшкой, на голове черная меховая шапка. В цигейковых наушниках очень жарко, я истекаю потом. Несмотря на яркое солнце, и речи быть не может о том, чтобы расстегнуть хоть пуговку. Иветт не теряет бдительности и, стоит моему пледу сползти на миллиметр, она тут же поправляет его, не забывая комментировать происходящее вокруг:

— Ну вот, свалился, красавчик, чуть-чуть в дерево не врезался… А другой, на сноуборде, это же опасно для окружающих… Хотите еще чайку?

Я отказываюсь жестом. Мы сидим на террасе Канадского шале, своего рода стратегического центра курорта. Все двуногие, обитающие в округе, так или иначе должны пройти мимо него. Я украдкой тянусь левой рукой к шапке, но сразу же раздается резкий голос Иветт:

— И не думайте! Холод входит через уши. То-то порадуетесь, если грипп подхватите!

У меня нет гриппа, а на градуснике +5, я слышала это по радио, но объяснить Иветт, что мы не в сибирской тундре, — это выше моих сил. Мне не хочется спорить.

Все вокруг наполнено металлическим звяканьем подвесных подъемников, я слышу, как люди смеются, окликают друг друга, как кричат дети. Какой-то ребенок заплакал. Мать пытается убедить его, что он вовсе не плачет. Мне хорошо. У меня ощущение, что я наполняюсь чистым воздухом. Я загорю, буду хорошо выглядеть. Я нашариваю чашку и подношу ее к губам.

— Элиз Андриоли! Ведь вы — Элиз Андриоли, правда? — восклицает женщина за моей спиной.

Я вздрагиваю и проливаю чай.

— Я — Франсина Ачуель, из ГЦОРВИ, — продолжает она.

ГЦОРВИ? ЭТО ШТО ЕЩЕ?

— Ваш дядя рассказал, что вы должны приехать. Я вас сразу же узнала.

Это нетрудно, не думаю, что в этих краях можно увидеть толпы прелестных слепых девушек в инвалидных креслах.

— Извините, но мадемуазель Элиз не может вам ответить, — вступает Иветт тоном «Марии-Антуанетты, объясняющей плебеям, что им надлежит прийти в часы приема».

— Я знаю, знаю, мсье Андриоли мне объяснил. Он такой милый, ваш дядя! Он — один из самых щедрых наших спонсоров.

О чем это она?

— Он заверил меня, что вы, безусловно, будете рады посетить Центр и познакомиться с нашими постояльцами. Вы подаете им такой пример… А вы, вероятно, мадам Ольцински, — обращается она к Иветт, — преданная помощница!

— Да, совершенно верно. Я не думала, что… — восклицает польщенная Иветт.

— Но о вас все слышали! Вот я, например, давала читать книгу всем друзьям. Какая жуткая история! Еще более жуткая, если знаешь, что речь идет о реальных событиях! Б-р-р, вам пришлось пережить страшные минуты! Ох, простите меня, за мной пришли, мне пора бежать. Я оставлю вам свою карточку, позвоните, мы назначим встречу. Ну, пока!

— Она ушла, — сообщает мне Иветт. — Садится в зеленый микроавтобус с желтой надписью, отсюда мне не разглядеть. Она оставила визитку… Посмотрим… Ага: «Франсина Ачуель, директор», а внизу — «Горный центр отдыха и развлечений для взрослых инвалидов», и номер телефона.

Я начинаю понимать. Эта славная женщина хочет представить меня своей пастве в качестве иллюстрации того, чего можно добиться, несмотря на увечье. А у моего чертова дядюшки не хватило смелости предупредить меня. В любом случае, это идиотизм: я не могу говорить и не собираюсь проводить им семинар на языке глухонемых.

— Она вроде симпатичная, — замечает Иветт, — но немножко… м-м-м… взбалмошная. И эта куртка с розовыми цветами, честно говоря, ее не украшает: она ее толстит, а поскольку она и так не худенькая… Что скажете насчет тортика с черникой?

Я делаю отрицательный жест. Мы уже съели по два блина каждая, а я делаю недостаточно упражнений, чтобы позволить себе так набивать живот.

— Ну ладно, а я все-таки съем кусочек! От горного воздуха аппетит разыгрывается, — решает Иветт и встает.

Наконец мне удается отпить глоток холодного чая. Смеющиеся голоса молодежи. Возня, крики. Будучи подростком, я тоже носилась по этим склонам, красная от мороза и удовольствия. Я еще чувствую напряжение в лодыжках, сотрясение на пригорках, опьяняющее ощущение скольжения. Мы с Бенуа любили кататься на равнине. Прогулки по сияющему снегу. И бесконечные круги на катке. В подвале еще должно лежать совершенно новое снаряжение, мы купили его незадолго до… несчастного случая. Все кончено. Как будто меня приговорили к пожизненному заключению, а камера — это мое собственное тело. Ну, хватит, долой грустные мысли, не буду же я хныкать на людях.

— Элиз…

Слева от меня голос, мягкий, шепчущий. Еще один неожиданно объявившийся знакомый?

— Элиз…

Я помахиваю рукой в знак того, что услышала.

— У меня для вас подарок, — продолжает голос с ласковыми интонациями.

Поклонник? Я чувствую, как к моей руке прикасается чужая, сухая и горячая, кто-то зажимает мои пальцы на ручке пластиковой сумки.

— Увидимся позже…

Я так и сижу с сумкой в руке.

— Ну вот, зря вы отказались: на вид очень вкусно!

Иветт тяжело усаживается.

— А что это у вас?

Я протягиваю ей сумку и пишу в блокноте: «Ты видела, как кто-то со мной говорил?»

— Но… если с вами кто-то говорил, вы должны это знать! — отвечает она с набитым ртом. — Нет, я никого не видела, тут вокруг столько народа… Так что же это такое?.. Подарочный пакет! Вам кто-то сделал подарок?

Я пишу быстро, как только могу: «Да, но я не знаю кто. Открой».

Шум разворачиваемой бумаги.

— Ну, вот еще! Полный бред! Кусок мяса в целлофане! Что за глупость — заворачивать мясо как подарок! И что за глупость дарить мясо!

Кусок мяса?

В недоумении осведомляюсь: «Что за кусок мяса?»

— Ну, как для бифштекса, красный, с кровью, толстый. Надеюсь, это французское мясо. Знаете, лучше его выбросить. Отдадим собакам: не люблю я есть мясо, если его неизвестно кто принес. Кусок мяса! Нет, честное слово…

Я чувствую, как все мои нервы напрягаются. Кто-то не поленился прийти, чтобы подарить мне кусок мяса, не назвавшись и воспользовавшись отсутствием Иветт. Значит, этот кто-то хочет остаться неизвестным. Но в чем смысл этой шутки, если он вообще есть?

Или же мне хотят передать некое послание. Ребус, первым элементом которого является этот кусок мяса. Да, на лыжных курортах полно веселых шутников, которые с радостью подсунут трехмерные головоломки бедным скучающим калекам. Их оплачивает инициативная группа по созданию атмосферы отдыха. Задача выполнена, я больше не скучаю. Я, скорее, возбуждена.

— О, тут есть наклейка! — восклицает Иветт. — «Ваш мясник желает Вам приятного отдыха». Честное слово, в наше время ради рекламы на все пойдут!

Уф, вот загадка и разрешилась. За два года я исчерпала свой лимит приключений, и все, что выходит за рамки обыденного, способно вывести меня из равновесия, как говорит мой Психоаналитик.

Этот Психоаналитик — существо практичное: я могу брать его с собой повсюду. Однажды, когда мне действительно хотелось сдохнуть, я представила себе его. Высокий мужчина в белом халате, с соответствующей бородой, нечто среднее между Богом и Дедом Морозом, сидит в глубоком кожаном кресле и слушает меня внимательно и доброжелательно. Ведь с ним я могу говорить. Слова слетают с губ, как прежде. И еще я вижу. Я вижу его, я вижу окно за его спиной, синее небо, облака. И я двигаюсь. Я закидываю ногу на ногу. Я одергиваю юбку. Я шевелю пальцами в туфлях. А Психоаналитик отвечает мне, ободряет меня и просит меня не отчаиваться. Спасибо, доктор.

Иветт вырвала меня из мира грез, сообщив, что пора возвращаться, солнце уже садится. Если ее послушать, после захода солнца здесь страшнее, чем в Трансильвании: все неосторожные пешеходы рискуют замерзнуть насмерть или стать жертвами стад оборотней, наводняющих округу. Но, к счастью, мы будем в безопасности в нашем домике, перед жарким камином.

Приятно потрескивает пламя. Я чувствую легкую усталость. Вечер пролетел незаметно. Настало время для мышечной гимнастики, а потом Иветт затеяла игру в «Цифры и буквы». Я играю в блокноте. Иветт всегда выигрывает. Задаюсь вопросом, на что похож мой почерк, вернее, мой новый почерк, ведь мне пришлось заново учиться писать левой рукой, не имея возможности следить за собственными успехами. Бесконечные часы упражнений. Вначале Иветт, казалось, недоумевала. Но в один прекрасный вечер она воскликнула: «О, у вас получается! Я могу это прочитать! Вы хотите есть? Ну, ничего, еще не время».

Я улыбаюсь. Мне хорошо.

Наконец, после успешной проверки вкусовых качеств, мы поужинали тем самым бифштексом с отварной картошкой и вполне приемлемым вином. Иветт моет посуду. Звонит телефон. Поскольку я сижу возле столика, мне удается нащупать трубку.

— Ангел мой…

Тони! Радость охватывает меня, но тут же проходит: это не его голос. Зто тот же самый слащавый голосок, который я уже слышала сегодня днем.

— Ангел мой, ты его попробовала? Он был вкусный? Нежный, сочный? Такой же, как твое сердце?

— Кто это? — спрашивает Иветт.

— До скорого.

Он повесил трубку. Я корчу гримасу в сторону Иветт, чтобы показать, что не знаю, с кем разговаривала.

— Наверное, ошиблись, — успокаивает она меня. — Ну, пойду, приготовлю постель.

Пришлось специально оборудовать комнату, чтобы я могла существовать там без проблем. Кровать, противопролежневые подушки, ванна, перекладина, чтобы я могла подтягиваться и садиться… Настоящий дворец для инвалида.

Но кто это может быть? Ясно, что это не мясник, не славный толстяк с зычным голосом. Можно ли считать простым совпадением, что несколько дней назад я получила истеричное послание, подписанное «Д. Вор», в котором слово «ангел» казалось скорее оскорблением, что сегодня мне подарили кусок мяса, а потом позвонили и назвали «ангел мой»? Какова вероятность подобного совпадения? А если это не совпадение, значит, господин Вор идет по моим следам. Значит, он знаком со мной. Он знал, что я собираюсь здесь отдыхать. Он следит за мной.

И он страстным голосом называет меня «ангел мой». После несчастного случая люди постоянно говорят, что любят меня. Можно подумать, что, когда я могла нормально двигаться и выражать свои мысли, я наводила на них ужас.

Не нравится мне этот телефонный звонок, но что поделать?

2

После завтрака Иветт вывозит меня на главную улицу, где приступает к процессу закупок. Я чувствую себя императрицей, принимающей парад гвардии. Мы быстренько добираемся до мясной лавки, и Иветт припарковывает меня перед витриной. Ясно представляю себе, как я выгляжу между бычьей и кабаньей головами. Детишки с громкими криками играют в снежки. Это мило, но весьма опасно, и я боюсь… Бац! Так и есть, мне залепили снежком в физиономию. Маленькие бандиты убегают. Струйки талого снега стекают по моим щекам, по подбородку, я утираюсь здоровой рукой.

— Это не он! — восклицает Иветт, берясь за кресло. — Он понятия не имеет о том куске мяса. Ой, говорила я вам, не стоило его есть! Все эти гепатиты, бешеные коровы…

Перед моим мысленным взором возникает образ Иветт, совершающей дикие прыжки и издающей нестройное мычание.

— Что вы смеетесь? О, это вчерашняя дама, помните? Та, что из дома для инвалидов…

— Здравствуйте, дорогая мадам Ольцински, здравствуйте, мадемуазель Андриоли! — раздается высокий голос. — Надеюсь, вы окажете нам честь и выпьете с нами чаю сегодня вечером. В пять часов, хорошо? Рассчитываю на вас. Нам это доставит такое удовольствие.

Иветт ждет распоряжений. Я прячу улыбку и царапаю в блокноте: «Охотно».

— О, так вы можете писать, это же прекрасно! Тогда ровно в пять, договорились? Вас встретят возле бюро обслуживания туристов. До свидания!

Иветт бормочет что-то насчет людской бесцеремонности и довозит меня до маленького магазинчика. Там она застрянет минимум на четверть часа, у меня есть время насладиться солнышком.

Слева от меня тяжелое дыхание, шершавый язык лижет мои руки.

— Тентен, стоять! Он еще молодой, понимаете… Его нельзя брать в магазин, вам не помешает, если я его тут оставлю? — спрашивает очень нежный женский голос.

Молчание. Я ищу ручку, упавшую мне на колени. Женщина догадывается.

— Ой, простите меня, я не видела, что… ну, я хочу сказать… Ничего, я привяжу его к загородке. Это лабрадор, — добавляет она, — черный.

Почему в ее голосе столько грусти?

Я поднимаю руку, нащупываю густую шерсть, влажный нос.

Женщина отходит, ее шаги скрипят на свежем снегу. Собака кладет морду мне на колени и протяжно вздыхает. Да, старина, такова жизнь! Надо ждать на улице и быть паинькой. Я почесываю ему голову, он лижет мою руку. Вдруг мне захотелось иметь собаку. И кошку. И попугая, который мог бы со мной разговаривать. Надо будет «сказать» об этом Иветт.

Ох, я уже больше не чувствую солнца. Собака напряглась и тихо рычит. Ну, мне только этого не хватало. Единственный лабрадор-пожиратель калек на всем курорте. Я медленно отвожу руку, он успокаивается. Снова ощущаю солнечное тепло на коже. Может быть, у этого зверя аллергия на облака? Я опасаюсь снова прикоснуться к нему, но он настойчиво втискивает морду мне в ладонь.

Совсем рядом раздается голос пожилого мужчины:

— Мир сошел с ума, говорю вам.

— Вроде бы она была членом какой-то секты, — отвечает другой мужской голос, немного дрожащий.

— И думаете, поэтому ее и распяли? Сатанистское жертвоприношение?

— Да это точно наркоманы! Они же не отдают себе отчета в том, что делают.

Пожилые люди удаляются, продолжая разговор. Я погружаю пальцы в мех Лабрадора, я твердо решила, что не позволю портить себе настроение всякими ужасами.

— Я уж думала, что застряла там навсегда! Что вы тут делаете с собакой?

В тот же момент вступает и грустный голос:

— Спасибо вам! Надеюсь, я не очень задержалась. Пошли, Тентен, мы уходим. Всего вам доброго.

Собака издает радостное «гав» и удаляется. Иветт наклоняется ко мне и шепчет:

— Это одна из девушек, что работают в дискотеке, блондинка с волосами до пояса и в мини-юбке. Это зимой-то! Я уж вам не рассказываю, на кого она похожа! Прошлой ночью в Антрево совершено убийство, — продолжает она возбужденно. — Я купила газету, сейчас присядем где-нибудь.

Антрево — это небольшой городок неподалеку отсюда, тихое местечко, где сообщение об убийстве еще много дней будет на первой полосе местной газеты. Я вспоминаю услышанный разговор двух старичков и готовлюсь к худшему.

Мы останавливаемся у основания подъемников, я сижу в своем кресле, Иветт присела на цементный барьер. Шелест разворачиваемой газеты.

— Это на первой странице: «Тело распятой молодой женщины найдено в заброшенном доме. Жертва, личность которой пока не установлена», — наверняка бомжиха, — «была распята», распята, вы представляете! — «на листе фанеры толщиной двадцать пять миллиметров с помощью семидесятимиллиметровых шурупов»… наверное, он использовал дрель с отверткой, их сейчас как раз рекламируют… «По предварительным данным, смерть наступила два или три дня назад и была вызвана тем, что жертву насильно напоили жавелевой водой». Нет, что за ужас! Как такое возможно? И тут, совсем рядом!

К горлу подступает тошнота, когда я представляю себе эту несчастную, распятую, а затем отравленную. Напрасно Иветт прочитала мне эту заметку. Дело не в том, что я стремлюсь закрыть глаза на происходящее вокруг, но на мою долю и так пришлось достаточно преступлений. С еженощными кошмарами и холодным потом, в течение шести месяцев. Ненасытная Иветт продолжает: «И это еще не конец кошмара: после смерти несчастной убийца срезал» — хорошо, хоть так! — «большие куски мяса с ее бедер, судя по всему, электропилой. Вполне понятные настроения в Антрево… жандармерия приведена в состояние готовности… дом, вернее — жалкая, много лет назад заброшенная лачуга, неоднократно становился местом обитания нелегалов… следствие склоняется к тому, что преступление было совершено под воздействием одурманивающих веществ». Что-то я плохо представляю себе наркоманов, покупающих фанеру, шурупы и все прочее… Эти ребята не обдумывают убийство заранее, — комментирует Иветт. — По-моему, это сумасшедший. Ничего удивительного, при такой безработице!

Потом она разражается длинной обвинительной речью против правительства и расположения планет. Я пытаюсь сосредоточиться на теплом солнце и на детском смехе, но из головы не выходит образ молодой женщины, отчаянно кричащей в то время, как в ее запястья ввинчиваются семидесятимиллиметровые шурупы…

Нет, я отказываюсь думать об этом.

Надо думать о собаке. О собачьем носе, о теплой шерсти. Мочевой пузырь не выдерживает… полный ужас… жужжание пилы, кромсающей плоть… Нет! Я хватаю ручку, я с трудом удерживаю ее, но все же ухитряюсь написать: «Хочу купить собаку».

— Собаку? Но от животных столько грязи! Заметьте, хозяйством-то не вы занимаетесь. Ну, в конце концов, что это я… Конечно, с собакой вам будет веселее. Милая маленькая зверюшка, которую можно взять на колени. Я бы связала ей пальтишко на зиму, у нас же все время дожди.

Уф, мне удалось сменить тему разговора! Иветт начинает перечислять всех собак, живущих по соседству с нами, и тут я слышу громкий крик: «Осторожно!». Иветт тоже кричит, меня толкают, что-то с силой налетает на меня, кресло срывается с тормоза, скользит, налетает на бугорок, и вот я уже лежу на земле вверх ногами, а это еще более неудобно, чем сидеть. Расстроенный мужской голос:

— Мне так неприятно, я хотел обойти упавшего мальчугана, и вот…

— Если не умеете держать равновесие, катайтесь медленнее, — огрызается Иветт, пытаясь поднять меня.

— Мне правда так неловко. Постойте, я помогу вам.

И, не успев охнуть, я оказываюсь на руках незнакомца, благоухающего лосьоном после бритья. Его волосы щекочут мне лицо, наверное, они у него длинные. Судя по всему, он сильный, он даже не перевел дух, поднимая меня. Иветт торжественно подвозит кресло. Мужчина осторожно усаживает меня.

— Это, наверное, ваше — блокнот и ручка.

Он кладет их мне на колени.

— Поверьте, мне ужасно неприятно. Могу я пригласить вас к обеду, чтобы искупить вину?

Ну вот, еще один! Мое неотразимое очарование свело его с ума! Я пишу «Да, спасибо» еще до того, как Иветт успевает отказаться. Я говорю себе, что, по крайней мере, за обедом, хотя мне всегда затруднительно есть на людях, мы не будем говорить об этом ужасном убийстве.

Я ошиблась. Если в какие-то моменты они с Иветт и перестают говорить об этом, то лишь когда у них набит рот. Того, кто налетел на меня, зовут Ян, он работает воспитателем и тоже прочел газету. И от его взволнованных комментариев у меня холодеет в животе. Ну почему людей интересует только плохое? Почему не поговорить о цвете скатерти, о пении щеглов в брачный сезон или о пользе оливкового масла? Попробуйте-ка оценить вкус раклетт под такой аккомпанемент:

— Я просто уверена, что он резал ее еще по живому! Это садист!

— Может быть, вы и правы. Еще сыра, Элиз? Знали бы вы, чего я насмотрелся на стажировке в психиатрической клинике… Кровь в жилах стынет. Чтобы распять человека, уже надо быть в определенном состоянии. Безусловно, мистический бред. Или это одна из сатанинских сект…

— А жавелевая вода? Она же все сжигает! Элиз, я налью вам немного белого вина, — предлагает мне Иветт.

— Ритуал очищения… Не знаю, — неуверенно бормочет Ян. — Самое главное, что совсем близко от нас на свободе разгуливает опасный преступник.

Вот от таких слов вам гарантировано ощущение покоя на весь день! Я залпом опустошаю бокал.

— А может быть, даже здесь, на курорте, — возбужденно продолжает Ян. — Где еще спрятаться, если не среди разношерстной толпы на лыжном курорте? Куртка, шапка, очки: здесь все друг на друга похожи.

В любом случае, никто ведь не знает, как выглядит убийца. Ему нет нужды прятаться. Он может спокойно продолжать свое дело. Я мрачно и без всякого аппетита жую салат.

— А вы тут отдыхаете? — спрашивает его Иветт.

— Нет, я тут работаю. В центре для инвалидов.

Ушам своим не верю!

— В ГЦОРВИ? — Иветт реагирует быстрее, чем в «Вопросах для чемпиона».

— Откуда вы знаете?

Объяснения, смех, «ну и ну, вот ведь совпадение!», заказываем кофе, все довольны, кроме Элиз, этой вечной противницы радостей, охваченной мрачными предчувствиями. Десять против одного, что если в округе бродит какой-то мерзавец, его дорожка пересечется с моей…

Кофе, рюмочка после кофе, помещение гудит от оживленной болтовни лыжников. Иветт болтает обо мне, рассказывает о моих несчастьях, о книге, о событиях прошлого года, а я сижу, словно экспонат на выставке. Ужасно, когда о тебе снова и снова говорят, как будто тебя тут нет. Еще немного, и я дерну на себя скатерть и опрокину все, что стоит на столе. Ян, наверное, понял это, потому что я вдруг чувствую его руку на своем запястье.

— Элиз, а эта внезапная известность не очень мешает вам жить?

Блокнот: «Мне наплевать. Уходим?»

— Ох! Я ошибаюсь, или у вас действительно испортилось настроение? Да нет, вы правы: сидеть тут, когда на улице так хорошо. Попытаюсь спуститься по дорожке, никого не опрокинув. Счет, пожалуйста. Нет-нет, и речи быть не может, я вас пригласил.

На улице поднялся ветер. Ян крепко жмет нам руки и уходит. Иветт сообщает мне, что на нем серые спортивные брюки и свитер в серую, черную и оранжевую полоску. У него длинные светлые волосы, перехваченные лентой. «Он похож не на воспитателя специального заведения, а на тренера по лыжам», — благодушно добавляет она. Судя по всему, Яну удалось завоевать расположение моего дракона-компаньона.

Мы спокойно направляемся к облюбованной нами террасе, где Иветт погружается в свежий номер «Арлекина», а я начинаю заниматься счетом в уме. Я совсем недавно придумала себе такое занятие, оно меня развлекает. Длинные примеры на сложение, умножение, правила трехчлена и т. д. Когда мне становится совсем скучно, можно включить плеер и послушать музыку или радио. Проблема в том, что я не принадлежу к числу меломанов и не особенно люблю радио. Люди говорят, а я скучаю. Вот если бы я могла почитать хорошую книгу, это меня порадовало бы. Но я уже «прочла» все свои книги, написанные азбукой Брайля, и теперь надо ждать новых поступлений.

Тысяча триста пятьдесят шесть плюс две тысячи четыреста семнадцать равняется… — не могу думать ни о чем, кроме несчастной убитой молодой женщины. Семьсот пятьдесят два умножить на двести тридцать пять, это, значит двести на семьсот равно ста сорока тысячам, плюс тридцать, помноженное на пятьдесят, равняется… — и еще этот Ян, который не поймешь откуда взялся и работает все в том же ГЦОРВИ. Может быть, дело в том, что я замурована в собственном теле, но мне всюду мерещатся заговоры. В свою защиту могу сказать лишь то, что уже после теракта, обрекшего меня на растительное существование, на мою жизнь несколько раз покушались. От подобного человек не становится более доверчивым…

Надо пользоваться солнцем. Надо расслабиться. Попытаться немного подремать. Триста шестьдесят пять овец по двадцать восемь раз перепрыгивают тридцать шесть барьеров за тринадцать минут. Сколько барьеров перепрыгнет каждая овца за сорок две минуты?

Меня трясут за плечо. Я широко зеваю. Вот уж действительно, подремала! Чувствую себя совершенно одуревшей.

— Без десяти пять, — сообщает Иветт. — За нами приехали.

— Здравствуйте, меня зовут Юго! — произносит хриплый голос мужчины лет пятидесяти. — Давайте-ка, девушка, я вас устрою.

Машина специально оборудована для перевозки инвалидов. Я оказываюсь на своеобразной платформе. Иветт садится спереди, рядом с Юго, а тот сообщает нам, что он — медбрат в Центре, а еще там есть медсестра.

Мы едем по извилистой дороге.

— Карабкаемся вверх от деревушки, — просвещает меня Иветт, — к большому каменному дому.

Большой каменный дом, как она его называет, это строение XIX века, возвышающееся над деревней. Здесь его по-прежнему называют «санаторий», хотя он уже лет сорок как закрыт. Когда я была маленькой, он уже стоял заброшенным, и дядя строго-настрого запрещал мне туда ходить. После чего я, конечно, не преминула проникнуть в дом через разбитое окно и оказалась в просторном зале с паркетным полом и сводчатым потолком; там было темно и воняло мочой. На полу валялись банки из-под пива. За дверью, наполовину сорванной с петель, виднелась большая комната, выложенная белым кафелем, с огромной черной плитой, наводившей на мысль о чересчур любопытных детях, сваренных улыбающейся людоедкой. В углу валялась голая кукла без рук и без ног. Мне страшно захотелось по-маленькому. Где-то хлопнула дверь, и я в ужасе убежала.

Больше я никогда не бывала в этом доме, тем более, что, когда я подросла, пребывание в Кастене стало мне казаться все более и более «отстойным». В шестьдесят восьмом году я предпочитала Лондон и, как многие вокруг меня, мечтала о Катманду…

Остановка. Юго ставит мое кресло перед пандусом для инвалидных колясок. Он бородат, жесткая щетина колет мою руку, и он сильный, я ощущаю его мощный бицепс. Стук каблуков по бетону. К нам устремляется Франсина Ачуель:

— Я так рада, что вы смогли приехать! Спасибо, Юго, я сама. Итальянская архитектура начала девятнадцатого века, — поясняет она Иветт. — Вначале в здании размещались казармы пьемонтцев, потом, в двадцатых годах, его превратили в «воздухолечебницу», а в пятидесятых забросили.

— И его выкупил Фонд? — вежливо осведомляется Ивэтт.

— Да, ГЦОРВИ. Четыре года назад. Знаете, в этих местах очень здоровый воздух, а теперь, после ремонта, здесь великолепно!

Колеса моего кресла скользят по приятно пахнущему воском паркету, мы следуем за ней в большую гостиную, «наше фойе», где нас в полной тишине ожидают постояльцы.

— Добрый вечер всем! — провозглашает г-жа Ачуель. — Это Элиз и ее компаньонка Иветт.

Кудахтанье, топот, неразборчивое бормотанье. Иветт нервно покашливает.

— Я вас представлю, они немного стесняются, — продолжает Франсина. — Вот Магали. Инфантильный психоз, — шепчет она нам.

Я протягиваю руку в пустоту, короткий смешок, чье-то неловкое пожатие. Потом неровные шаги и кто-то молча прикасается к моему плечу.

— Леонар де Кинсей, — тоном церемониймейстера объявляет мадам Ачуель. — Леонар — это наш астроном. — Шепот мне на ухо: — К сожалению, поражение моторных функций.

Леонар удаляется.

— Кристиан, — продолжает она.

— Зд’австуйте, ма’музель! — раздается зычный голос. — Зель-зель-зель, на кухне кисель!

— Не говори глупостей! Кристиан страдает легкой степенью дебильности со склонностью к эхолалии, — шепчет Франсина. — Летиция, иди же сюда, милая.

Странное скольжение. Ах, это по паркету скользят ходунки.

И это продолжается около четверти часа. Их восемь человек, у всех психические или моторные нарушения: Центр принимает всех. Жан-Клод, двадцать восемь лет, страдает болезнью Шарко, ведущей к прогрессирующему и неизлечимому параличу, помешан на видео и не выпускает из рук камеру. Бернар, двадцать пять лет, полностью асоциален, у него «диагностировали синдром Ганзера» (это что еще такое?) и НКН (это я понимаю — навязчивые компульсивные нарушения: страдающие ими люди по сто раз моют руки или по шестьсот раз проверяют, закрыт ли газовый кран). Эмили, тридцать два года, страдает трисомией. Клара, сорок три года, олигофренка. Эмили считает Клару идиоткой, но, судя по всему, они друг друга стоят.

От их странных голосов у меня начинается головокружение, я путаю имена и, когда дело доходит, наконец, до чая, уже чувствую себя усталой. Чаепитие проходит с определенными сложностями, так как обслуживают нас сами больные под присмотром двух воспитателей, Юго и Мартины.

— Вам, наверное, интересно, как мы выглядим, — любезно говорит мне Юго. — Ну так вот, Мартина похожа на старшую сестру в «Полете над гнездом кукушки», — продолжает он со смехом.

— А ты — на капитана Хэддока, только рыжий! — парирует она.

Франсина Ачуель пускает вокруг стола кекс, «испеченный нашими постояльцами», и настаивает, чтобы мы брали куски побольше.

Иветт вполголоса спрашивает у Юго, что такое «олигофрения».

— Под этим словом подразумевают умственную отсталость, — отвечает Юго.

— Люди, которых раньше называли «невинными», — вторит ему Мартина. — Различают тех, кто может говорить и обучаться на элементарном уровне чтению и письму, тех, кто могут только говорить, и тех, кто не способен даже овладеть речью, — добавляет она, одновременно ругая Клару, которая пытается вырвать чашку из рук Эмили.

— Что касается синдрома Ганзера, — снова вступает Юго, — то страдающие им люди, вроде Бернара, систематически дают неправильные ответы на вопросы, хотя прекрасно понимают (так, во всяком случае, считается), что им говорят.

— Сколько весит Бернар? — спрашивает Иветт еще тише.

— Сто двадцать килограмм при росте метр семьдесят, — отвечает Юго.

Толстяк. Они продолжают болтать. Я рассеянно вслушиваюсь в разговор, я чувствую напряжение, мне не нравится находиться в компании незнакомцев, рассматривающих меня в то время, как я их видеть не могу. И, — я знаю, что это чувство не делает мне особой чести, — общество «отсталых» всегда меня тяготило. Ощущение, что ты не отвечаешь их ожиданиям, их потребностям. И определенное отвращение перед физическим контактом, к которому они почти всегда стремятся. Я не получаю удовольствия от физических контактов, за исключением сексуальных. Бенуа часто укорял меня за холодность. Как я теперь изменилась, Бенуа! Как я зависима!

Внезапно раздаются радостные крики в ответ на чье-то бодрое: «Привет всей честной компании!». Ян. Судя по всему, пациенты его любят. Эмили восторженно повторяет его имя, Магали с энтузиазмом трясет меня за руку, Кристиан громко сопит.

Франсина хочет представить нас друг другу, но Ян объясняет ей, что мы уже познакомились.

Не прошло и пятнадцати минут, как разговор свернул на страшное убийство в Антрево. Ян узнал свежие новости от одного «дружка»-горнолыжника, который одновременно возглавляет бригаду местной жандармерии, ведущую расследование. Как только он начинает рассказывать, Франсина громко кашляет, и Ян замолкает.

— Юго, еще не пора смотреть сериал? — спрашивает она. — Кто хочет посмотреть сериал в игровой комнате, могут пойти туда с Юго.

— Вы позволяете им смотреть «Блюз городской полиции»? — удивляется Иветт (она знает программу наизусть).

У меня в памяти всплывают резкие звуки, выстрелы, ругательства, сцены погони в машинах под визг тормозов, тяжелое дыхание спортсменов и/или влюбленных…

— Они же взрослые! — отвечает Франсина Ачуель.

— Мы, знаете ли, не сахарные! — бросает Петиция. — Ну все, я пошла, обожаю это кино!

Шарканье ног, кто-то звучно чмокает меня в щеку.

— Это Магали, — объясняет Франсина. — Она никогда не пропустит серию, она обожает мигалки.

Прикосновение к моей руке.

— Это Кристиан.

— Пин пон, пин пон, йи-и-и-и!

Другие выходят, не попрощавшись. Слышу, как Бернар бормочет сквозь зубы: «Надо вымыть обе руки, завтра суббота».

— Ян, я буду вам весьма признательна, если вы не станете обсуждать такие болезненные темы при наших больных! — восклицает Франсина, когда все уходят. — Вы же знаете, насколько они чувствительны.

— Но вы же усаживаете их перед телевизором! — огрызается Ян.

— И что же? Что сказал ваш жандарм? — перебивает их Иветт, снедаемая любопытством.

— Ничего приятного. Информация точна: девушку распяли заживо, а потом силой влили в рот литр чистой жавелевой воды, очевидно, через воронку.

Возмущенные возгласы. Я сжимаю зубы и отдаю себе приказ: не давать волю воображению.

— А потом? — это снова Иветт, изменившимся голосом.

— С ее бедер срезали добрых два фунта мяса, словно хотели приготовить хороший бифштекс!

— Ян! Немного уважения! — с возмущением восклицает Франсина.

Мне кажется, она недооценивает его спортивное образование.

— По первым оценкам, женщине было около тридцати, это брюнетка с длинными волосами, синими глазами, без особых примет, — спокойно продолжает Ян. — Они уже связывались с ТССПД, но пока без особого успеха.

— С чем связывались? — спрашивает Франсина. — Вы можете ясно изясняться?

— С Технической службой судебного поиска и документации, — расшифровывает Ян. — Филипп очень верит в научные методы. Он стажировался в НЦУСП и ИКИ, — добавляет он с удовольствием. — В Национальном Центре усовершенствования судебной полиции и в Институте криминалистических исследований.

— Ну и ну! — шипит Иветт сквозь зубы. — И они что-нибудь нашли?

— Ничего. Они собираются показать фотографию жертвы по телевидению.

— Ясное дело, какая-то бомжиха, нарвалась случайно на садиста в здешнем сквере, — провозглашает Иветт.

— Садист, который заранее купил весь инструментарий… По-моему, он ее туда завлек, он заранее готовился убить ее, — отвечает Ян.

— Или просто убить женщину, все равно какую! — шепчет Франсина Ачуель. — Господи, меня просто трясет! Надеюсь, они его быстро поймают.

— А я так не думаю. Гм-м, какой вкусный кекс! У них абсолютно никаких зацепок, — отвечает ей Ян, и в его голосе слышится какое-то удовлетворение. — Он явно был в перчатках. Ах да, я забыл, они нашли кусок пластиковой пленки, покрытый кровью бедной девушки. Наверное, он закрывался ею, чтобы не испачкать одежду.

— Хватит, меня уже мутит! — протестует Франсина.

— Как угодно. Что этот тип с санками — позвонил? — спрашивает Ян.

— Да, завтра к десяти утра все будет готово. Ян организовал санные прогулки для наших подопечных, на собачьих упряжках, — объясняет нам Франсина.

— О, это, должно быть, великолепно! — восклицает Иветт.

— Так поехали с нами! — с энтузиазмом предлагает Ян.

Эта идея мне, в общем-то, нравится. Если хорошо закутаться, прогулка на свежем воздухе, под задыхающееся сопенье хаски… Как на Дальнем Севере… Я сжимаю руку Иветт в знак согласия.

Мы назначаем встречу на завтра, потом Иветт дает сигнал к отъезду.

В машине разговор, конечно, заходит о больных. Юго рассказывает нам, что Жан-Клоду осталось жить считанные годы.

— У него симпатичное лицо, но он такой худой! — сочувственно замечает Иветт. — А астроном — так просто красивый парень, — добавляет она после короткой паузы, а потом грустно заключает: — Как это грустно!

— Он очень страдает из-за своего состояния, — говорит Юго, — он его стыдится. Ему очень тяжело. Я постоянно проверяю его лекарства.

— Вы боитесь, что он может покончить с собой? — восклицает Иветт.

— А кто знает? Все на свете считают его дебилом, а ведь он — дипломированный математик. Такое нелегко пережить, вы понимаете.

Да, я-то понимаю. Я помню, как после случившегося со мной несчастья всем казалось, что я обречена на чисто растительное существование. Жуткое чувство беспомощности, когда ты не можешь быть услышанной, не можешь показать, что все понимаешь. Эти воспоминания наводят меня на мысль о том, что в начале февраля мне предстоит новое обследование в Париже. А потом, может быть, новая операция. Кто знает? Если после каждого хирургического вмешательства я буду становиться хоть на чуть-чуть более самостоятельной, быть может, лет через десять я сыграю «Чижика».

— Ну, а что касается Леонара, — продолжает Юго, — когда он учился в последнем классе и готовился к поступлению в Политехнический институт, в его школе случился пожар. Погибли пятнадцать его соучеников. Он был в страшной депрессии и долгие годы находился под наблюдением психиатра. Мадам Ачуель сочла нужным рассказать нам об этом, если знаешь историю болезни, то легче помогать человеку.

Да, мрачноватая история. Юго мягко переключает скорость. Рев мотора соседней машины, гудок, скрип тормозов.

— Людям нравится бросаться под колеса! — комментирует Юго.

Добавляет со смехом:

— Знаете, когда мы выводим наших на прогулку, это просто цирк! Вчера вдруг пропала Магали, я нашел ее в магазине. А Бернар чуть не попал под автобус. Решил перейти улицу, чтобы посмотреть на пирожные в витрине булочной.

— Вы позволяете ему есть, сколько он хочет? — спрашивает Иветт.

— Вообще-то ему предписан строгий режим, но… Бернару трудно вписаться в коллектив, он долго жил вдвоем с матерью. Он одновременно глупый и хитрый, слишком покорный. Именно такие способны внезапно перейти к действиям и наделать глупостей.

— А Кристиан? Он меня немного напугал, — признается Иветт. — Это настоящий великан, — поясняет она мне.

— С Кристианом дело другое. В детстве он страдал от дурного обращения, его пришлось забрать из семьи. Он парень импульсивный, обожает играть словами и созвучиями. Вовсе не глуп, но чрезвычайно инфантилен. Ребенок ростом метр восемьдесят пять и с телом регбиста.

— Да все они немного дети, переодетые во взрослых, — шепчет Иветт. — Заброшенные дети, оставленные один на один со своими несчастьями.

— Эге! А нас, воспитателей, вы не считаете? Мы заменяем им недостающих родителей.

— Простите, я вовсе не хотела усомниться в вашей преданности делу. Нам сюда, направо!

Визг шин, санитарную машину слегка заносит на скользком шоссе, этот разговор навел на меня грусть.

Дома Иветт, ворча, устремляется к телевизору: ее передача уже началась. Я подъезжаю на кресле к приоткрытому окну. Уже поздно, я слышу, как скрипит снег под ногами возвращающихся с лыжной прогулки, слышу позвякиванье цепей проезжающих машин. Поднялся ветер, влажные хлопья падают на окно, на мой нос, щеки, губы, от них прохладно и свежо. Иветт раздраженно спорит с какой-то репликой ведущего. Я тихонько улыбаюсь, но тут же вспоминаю о замученной молодой женщине, и мне больше не хочется улыбаться. Прошлая ночь была такой же тихой, как сегодняшняя, но в этой тишине в страшных мучениях умирал человек.

— Элиз…

Я вздрагиваю. Мне показалось, или за окном кто-то действительно шепотом произнес мое имя?

— Элиз…

Нет, не показалось. Кто-то зовет меня. Ян? Здоровой рукой я пошире открываю окно и задеваю за что-то. Это лицо? Да, наверное, лицо. Я протягиваю руку, но она повисает в пустоте. Потом в мои пальцы вкладывают мягкий пакет.

— Для тебя, любовь моя, — шепчет голос.

Опять!

Скорее, скорее, где мой блокнот? «Кто вы?» — я протягиваю листок в окно.

Короткий неприятный смешок. Ощущаю прикосновение чьей-то горячей руки к своей и отдергиваю руку. Звук удаляющихся шагов. Мой таинственный гость ушел! Я подъезжаю к Иветт, которая ничего не заметила. В недоумении ощупываю небольшой пакет, нюхаю его. Как я и подозревала, пахнет мясом. Поставщик бифштексов снова заявил о себе!

Кусок мяса. О, Господи! Бифштекс! Ощущение, словно меня ударили кулаком в живот. «Срезали … словно … хороший бифштекс…». Я разжимаю пальцы, пакет падает на пол.

— Что такое? Ой, да что же это? Опять кусок мяса? Откуда вы их берете?

Как будто я нарочно это делаю! Рука дрожит, но я заставляю себя написать: «Кто-то передал мне через окно».

— Ну, это уже полный бред!

Шелест разворачиваемой бумаги.

— Точно, мясо! Хорошее красное мясо, как в прошлый раз. Честное слово, не понимаю…

«Позвони Яну».

— Не понимаю, какое отношение к этому мясу имеет Ян, ясное дело, он так шутить не станет.

«Позвони Яну».

— Ладно, ладно, как скажете, — ворчит Иветт, снимая трубку.

Пока она довольно бессвязно излагает ему нашу проблему, я подсовываю ей записку.

— Подождите, сейчас прочту… Элиз просит узнать, не может ли ваш друг-жандарм отдать этот кусок мяса на анализ… Блажь какая-то, не знаю, что на нее нашло… Нет проблем? Вы так любезны. Завтра утром я вам принесу… Да, в холодильник. Доброй ночи, еще раз спасибо. Мы выглядим смешно! — протестует Иветт, вешая трубку. — Надо было выкинуть это мясо в помойку, вот и все!

Звонок телефона прерывает ее воркотню: это Жан, ее друг. Я стараюсь не слушать их долгую болтовню. Мне не терпится узнать результаты анализа. Только бы не то, о чем я думаю! Я скрещиваю пальцы, прекрасно понимая, что это ничего не даст.

3

С самого утра меня бьет нервная дрожь, я в нетерпении, я взволнована. Иветт передала мясо Яну, а тот — через почтальона — своему приятелю из жандармерии. Потом мы снарядились, как для поездки на полюс. Машина, присланная из Центра, доставила нас в Северный лагерь.

Больные, возбужденные перспективой прогулки, подняли страшный галдеж, собаки тоже не сидят спокойно. Летиция их боится и жмется ко мне, а Магали испускает нечленораздельные возгласы. Юго и Мартина не позволяют Кристиану валяться в снегу, удерживают Эмили и Клару, которые хотят сунуть руку в собачью пасть, раздают конфеты. Бернар спрашивает у всех, который час, и объясняет нам, что время — это деньги. Конечно, у меня не выходят из головы чертов бифштекс и принесший его таинственный незнакомец, но я слишком поглощена происходящим, чтобы всерьез думать об этом.

Жан-Клод взял с собой видеокамеру и снимает нас без остановки. Ему, практически полному инвалиду, нравится фиксировать движение. При этом он все время твердит: «Это сохранится надолго!», как будто консервирует события.

Хотелось бы мне увидеть себя на пленке! Узнать, как я выгляжу. Увидеть, как я поднимаю руку, словно автоматическая кукла Барби.

Собаки лают, завывают протяжно, как волки, ворчат, огрызаются друг на друга — им не терпится тронуться с места. Ян устраивает всю компанию, о чем-то спорит с проводниками, тремя молодыми людьми с сильным южным акцентом. Похолодало, поднялся ветер. Иветт помогает мне застегнуть воротник комбинезона и натянуть шапку. Юго поднимает меня. Чувствую узлы мышц на его руках, его подстриженную шкиперскую бородку, исходящий от него запах лекарств. Он сажает меня на деревянную скамеечку, обитую мехом, рядом с Петицией. Напротив нас — Магали и Кристиан. Иветт забирается в санки последней и приваливается ко мне, шепча: «Это не для моего возраста». Юго садится с Эмили, Кларой и Бернаром. Мартина — с Жан-Клодом и Леонаром. Ян распределяет толстые пледы, дает всем полезные советы, всех ободряет, встряхивает поводьями. Другие проводники дружно кричат: «Ю-у-у!» Санки трогаются, набирают скорость. Мы мчимся по лесу, я чувствую сильный запах хвои.

— Как красиво! — восклицает Иветт. — Можно подумать, мы в Канаде!

Ветер сечет мне лицо, свист деревянных полозьев по снегу напоминает мне о лыжных прогулках — минутное чувство сожаления, потом я беру себя в руки, слушаю, как Летиция восторгается всем вокруг. Подростком она попала в автомобильную катастрофу, после которой осталась наполовину парализованной, и сейчас, в двадцать четыре года, впервые оказалась в горах. Она радостно смеется, ей просто хорошо ехать в санях.

Я спрашиваю себя, часто ли она вспоминает время, когда могла нормально владеть ногами. Ей было пятнадцать лет в момент аварии, сказала мне Иветт — она уже знает практически все о прошлом больных, потому что подружилась с Мартиной. Они даже обмениваются рецептами картофеля, запеченного в сливках. Картофель, запеченный в сливках, — это один из камней преткновения между домохозяйками. Он может стать причиной страшных ссор! Попробуйте-ка приготовить его, если вы пригласили к обеду лучшую подругу. Она скорее умрет, чем признает, что вы готовите его лучше. И лучше не думать, что случится, если ее муж скажет с полным ртом: «Видишь, милая, вот как надо готовить картошку в сливках!». Мне-то легко думать о таком трагическом случае разногласия между подругами, мой бывший, Бенуа, это блюдо ненавидел. Что до Тони, я не знаю. Тони все равно, что есть. К тому же, поскольку мне так трудно общаться посредством записок, мы избегаем обсуждать незначащие темы.

— Собака!

Это кричала Магали, она явно возбуждена. Иветт рассеянно поддакивает.

— Собака, собака, собака, собака!

— Да, тут много собак, мы видим, — соглашается Иветт. — Садись, ты можешь упасть.

— Собака! Большая собака!

— Магали, перестань шуметь! — ворчит Ян, повернувшись к ней.

— Маг, успокойся, посмотри, какой снег, — ласково говорит Летиция.

— Ах, я поняла! — вступает Иветт. — Она говорит вон о той большой черной собаке, о лабрадоре!

Лабрадор? Уж не тот ли, что поздоровался со мной вчера утром у магазина… Но вряд ли его хозяйка в мини-юбке станет выгуливать его в лесу!

Но Иветт трясет меня за руку:

— Это собака той девушки, из ночного клуба! Ну, знаете, большая, черная. Но девушку я не вижу…

Отчаянный лай.

— Да что с этой собакой? Она бежит прямо к нам! Ой-ой, а тут эти хаски, вот сейчас…

Иветт не успела закончить фразу, а хаски уже завыли и натягивают постромки; лабрадор бежит рядом с нами и оглушительно лает.

— Пошел вон! Пошел вон! — надрывается Ян.

Щелканье кнута, надеюсь, не по спине лабрадора. Ох, как же меня раздражает невозможность увидеть и спросить, что происходит!

— Собака! Иди сюда! — кричит Магали.

— Тихо ты! Замолчи! — внушает ей Летиция.

— Ав! Ав! Ав! — распевает Кристиан.

— Меня тошнит, — стонет Жан-Клод сзади нас.

— Сейчас опрокинемся, — пророчествует Иветт, хватая меня за руку.

И точно, я чувствую, как санки кренятся набок.

И вдруг что-то огромное падает мне на колени, у меня даже дыхание перехватило. Все кричат, санки все-таки не опрокинулись, большой шершавый язык лижет мое лицо, а хаски просто безумствуют.

— Собака! — удовлетворенно говорит Магали.

— Нет, ну что за мерзкий пес! — констатирует Ян, останавливая упряжку.

— Осторожно, Магали, не трогай его за шею, он, может быть, злой! — заклинает Иветт.

— Добрый, — возражает Магали, — он меня любит.

— Судя по всему, ты права, — вздыхает Ян, а в это время хвост лабрадора, повернувшегося, чтобы облизать Магали, весело хлещет меня по лицу.

Собака переходит от одного к другому, и вот уже пятидесятикилограммовый лабрадор всеми четырьмя лапами прыгает по нашим животам с громким лаем, что вызывает определенное замешательство.

Потом раздается встревоженный голос:

— Тентен! Тентен! Где ты? Ко мне! Рядом!

Мощное «гав», последнее сотрясение, и Тентен удаляется, а вдогонку ему несутся злобные завывания хаски.

— Вы не должны спускать собаку с поводка, у нас могли быть неприятности, — в бешенстве кричит Ян.

— Извините, он обычно не убегает. Наверное, узнал эту даму, — добавляет голос, уже ближе, все такой же нежный и грустный.

— Вы дружите с этой собакой, Элиз? — спрашивает Ян не без сарказма.

Я, конечно, ничего не отвечаю.

— Мы познакомились вчера утром у магазина, — объясняет Иветт.

— Мне правда очень неприятно, — говорит нежный и грустный, такой женственный голос.

— Ничего страшного…

Ну-ка, ну-ка! Интонации Яна изменились. Раздражение куда-то улетучилось. Из этого можно сделать вывод, что на обладательницу голоса приятно смотреть.

— Я вас не узнал, — продолжает Ян. — У вас все в порядке?

— Вы так считаете? — отвечает девушка, что кажется мне весьма странным. — Пошли, Тентен, — говорит она собаке, — мы уходим! До свиданья!

Конец эпизода «нападение дикарей». Начало комментариев. До того, как мы трогаемся с места, слово «собака» звучит не менее трехсот пятидесяти восьми раз.

Почему она сказала: «Вы так считаете?» Что, Яну известно, что у нее не все в порядке? Или что-то будет не в порядке? У нее рак? Это могло бы объяснить грусть в ее голосе.

— Вы с ней знакомы, Ян? — спрашивает Иветт.

— Немного. Она работает в «Мунволке».

— Да, мы знаем, — отвечает Иветт, а потом пускается в длинные рассуждения относительно безмозглых барменш. — Вот, к примеру, кузина моей матери, которая работала в одном доме в Барбесе…

Я пытаюсь сосредоточиться на скрипе полозьев, на чуть слышном шорохе снега, падающего с перегруженных веток. Мне нетрудно сосредоточиться на этом звуке, ведь только что мне на голову свалился целый сугроб. Иветт меня отряхивает, а Магали хохочет. Кристиан зловеще бормочет «снежн’ человек, снежн’ человек». Что за чудесная прогулка!

Но, как все хорошее на свете, она заканчивается, и мы возвращаемся на стоянку. Гордые путешественники выходят из саней, Ян поднимает меня и без малейшего усилия переносит в кресло. От него пахнет одеколоном, а о мою щеку трется колючий подбородок. Надо признать, это весьма приятно. Психоаналитик ворчливо грозит пальцем, шепча: «Тони», а я возражаю Психоаналитику, что в его задачи входит не взывать к моей совести, а преданно анализировать все, что со мной происходит.

Снова садимся в машину, едем в Центр на вполне заслуженный ужин. И я обнаруживаю, что даже с одной рукой можно прекрасно съесть десяток блинов, не отстав от других. Внезапно я замечаю, что мне весело, я расслабилась, мне хочется смеяться, я наслаждаюсь мягким теплом горящего камина и шоколада. Даже молчаливый Юго шутит с нами.

— Вижу, что вам эта прогулка понравилась! — в третий раз повторяет Франсина Ачуель, которая не решилась растрясти свой жирок в деревянных санях. — Надеюсь, что никто не простудился! Иветт, немного ежевичного варенья? А вам, моя милая Элиз?

Нет, спасибо, моя милая Франсина.

— Жизнь так прекрасна, если уметь наслаждаться ею! — замечает Мартина.

— Мартина — настоящий кладезь премудрости, — шепчет мне Ян.

Звонит телефон.

— Ян, это тебя: старшина Лорье! — кричит Юго.

И вдруг я глохну. Ни шепота, ни криков, ни звяканья приборов, ни потрескивания дров в очаге — ничего не слышу. Только решительные шаги Яна к телефону.

— Алло, Филипп?.. Да, привет. Ну?.. Что?.. Ты уверен?.. Мразь!

— Ян, послушайте! — одергивает его милая Франсина.

— Но это отвратительно! Что?.. Да, конечно, но это нелегко, она немая… Ладно, мы вас ждем.

Я сжимаю запястье Иветт. Немая — это я, значит, жандармы хотят со мной увидеться, значит… Ян возвращается ко мне: звук шагов, потом прикосновение его волос к моей щеке.

— Это звонил мой приятель из жандармерии. Он отдал это мясо на анализ. Ну, и, м-м-м…

— Бешеная корова! — восклицает Иветт. — Так я и знала!

— Это не корова, — шепчет Ян.

Я чувствую, как все блины сбиваются в ком у меня в желудке.

— Элиз, в это трудно поверить, но, в общем, речь идет о…

— Свинина? Невозможно! Свинину-то я уж как-нибудь отличу! — протестует Иветт.

Ян прижимается губами к моему уху.

— Это… м-м-м… человеческое мясо. Они приедут, чтобы расспросить вас. Они будут здесь через час.

Человеческое мясо.

Иветт, с ноткой тревоги в голосе:

— Что вы сказали, Ян? Я не расслышала.

— Жандармы вам объяснят, — отвечает ей Ян, сжимая мое плечо.

— О чем вы? — интересуется Франсина.

— Ни о чем, небольшая проблема с питанием, — отвечает Ян.

Человеческое мясо.

Я его ела. И Иветт тоже.

Человеческое мясо, безусловно, срезанное с трупа молодой женщины…

Блинный ком устремляется наверх, к выходу, и вот уже меня вывернуло прямо на собственные колени.

Хор возбужденных голосов, кудахтанье больных, мне вытирают рот, колени, уверяя меня, что «ничего страшного, моя милая, ничего, со всеми бывает!». Подразумевается: особенно со всеми не вполне дееспособными. Иветт причитает:

— С ней никогда такого не случается. Наверное, это из-за прогулки…

— Не говорите глупостей, дайте мне влажную салфетку, да шевелитесь же! — командует Ян.

— Нечего истериковать! — возмущается Иветт, повинуясь.

Ну вот, наконец я чистая. Юго и Мартина увели милых постояльцев смотреть телевизор, милая Франсина наливает нам еще очень милого чая.

Психоаналитик убеждает меня, что я дура, если стыжусь случившегося. Что моя реакция совершенно нормальна, если принять во внимание ситуацию.

Но я-то себя не считаю нормальным человеком. Я кажусь себе чудовищем, мне постоянно надо доказывать, что меня можно «выводить в свет», чтобы быть принятой действительно нормальными людьми.

Звонок в дверь.

Юго идет открывать и бесцеремонно сообщает о приходе «легавых».

— Жандармы, у нас? Но, Господь всемилостивый, что происходит? — удивляется Мартина.

— Не знаю. Можно подумать, что это в связи с бифштексом, — бормочет совершенно обескураженная Иветт.

— Старшина Филипп Лорье! — произносит весьма женственный голос. — Мадемуазель Андриоли здесь?

— Так точно! — отвечает обожающая военных Иветт. — Мадемуазель Андриоли лишена возможности речи, господин старшина!

— Так, так.

Я представляю себе молодого безбородого блондинчика, только что выпущенного из унтер-офицерской школы, который в смущении почесывает кончик носа.

— Мне хотелось переговорить с глазу на глаз с мадемуазель Андриоли и ее переводчиком, — заявляет он наконец своим тоненьким голоском.

Иветт везет меня в маленькую комнату, примыкающую к столовой. «Мой будуар», — поясняет Франсина Ачуель замирающим голосом. Может быть, старшина из тех ангелочков, от которых млеют зрелые дамы?

За нами закрывается дверь. Старшина прокашливается, Иветт тоже. Я не делаю ничего. Лорье начинает:

— Один из сотрудников ГЦОРВИ передал нам для анализа кусок красного мяса, который ранее получил от вас. В связи с этим мой первый вопрос: как к вам попало это вещественное доказательство?

— Вещественное доказательство? Мясо было отравлено? — удивляется Иветт.

— Прошу отвечать на вопрос.

— Ну, мадемуазель Элиз сидела у окна, а когда я вернулась с кухни, у нее на коленях уже лежал этот сверток.

Я на ощупь ищу свой блокнот и начинаю писать. Потом протягиваю листок старшине.

— Значит, человек, передавший вам это мясо, не представился?

Снова пишу. Чувствую дыхание Иветт, склонившейся над моим плечом.

— «И он уже приходил накануне, — читает молодой человек, — … аналогичный кусок мяса, который мы съели». А, дьявол!

Вот-вот, точно!

В этот момент дверь приоткрывается, и Ян спрашивает, все ли в порядке.

— Ну, учитывая, что эти дамы, без сомнения, употребили в пищу часть жертвы, вряд ли можно утверждать, что все идет как следует, — сухо комментирует старшина Лорье.

— Жертвы? Какой жертвы? — изумляется Иветт.

Лорье прокашливается.

— Молодой женщины из Антрево. Убийца срезал с трупа куски мяса… А «бифштекс», переданный мне Яном… Ну, что там… это соответствует…

Ну вот, я так и знала…

Шум падения прерывает мои немые рыдания. До Иветт дошло случившееся, и она тут же грохнулась в обморок. Мужчины суетятся, зовут Мартину, просят рома, мятных капель…

Филипп Лорье покашливает, выжидая, пока восстановится спокойствие, то есть пока не смолкнут причитания Иветт «этоГосподиневозможно», посвистывает, под стенания милой Франсины «ноэтоужаснорасскажитенамвсе!», постукивает ногой.

— Я веду всех в игровую, — говорит Юго.

— Ведите, ведите, — отвечает ему Франсина, — и закройте дверь, спасибо. Ну, так что же, капитан…

— Старшина Лорье.

— Как вам угодно. Итак, убийца этой несчастной, если я правильно поняла, прислал куски ее тела моим бедным подругам. Какая трагедия! Они могут отравиться?

— Не знаю. Надо дождаться окончательных результатов вскрытия, чтобы выяснить, не была ли жертва чем-нибудь больна.

— Так мы еще и рискуем подхватить какую-то гадость! — стонет окончательно пришибленная Иветт.

— Да нет, — говорит Ян, — вы же поджарили мясо.

— А-а-ах! — у Иветт перехватывает дыхание.

Судя по всему, старшина чувствует, что теряет контроль над ситуацией, и поэтому он повышает, или, во всяком случае, пытается повысить, голос:

— Пожалуйста, успокойтесь, давайте все по порядку. Прежде всего, мне нужны все сведения о вас. Затем мы соберем ваши показания. Шнабель, бланки.

— Слушаюсь, шеф! — отвечает голос, рокочущий, как барабан.

После того, как Шнабель приготовился записывать наши ответы, старшина Лорье начинает допрос. Он приносит мало информации: не установленный неизвестный говорил со мной и дважды передавал мне куски мяса, срезанные с тела жертвы преступления.

— Убийца ли это? — вслух размышляет Ян. — Может быть, безобидный сумасшедший, который нашел труп и затеял такую мрачную игру?

Не знаю почему, но я ни на секунду не могу в это поверить. Тип называл меня «любовь моя» с нежностью, которую может испытывать каннибал при виде аппетитной женщины…

— … немного похожа, — говорит Лорье.

Погрузившись в мрачные размышления, я отвлеклась от разговора и не понимаю, почему Иветт восклицает:

— Но, значит, ей грозит опасность!

Кому? Милой Франсине? Я хватаюсь за блокнот, чтобы задать этот вопрос.

Тишина. Потом Лорье прочищает горло и говорит своим девчоночьим голосом:

— Я просто говорил о том, что вы немного похожи на жертву. Цвет волос, глаза, фигура…

Ясно, мне не нужно описание, я поняла. Безумный убийца шляется по деревне, натянув теплые варежки на обагренные кровью руки, и выжидает момента, когда сможет отправить меня к праотцам. Это напоминает сюжеты многих скверных фильмов.

Но ведь и убийцы ходят в кино. Несколько минут в комнате царит напряженное молчание. Ян уходит проведать Мартину и Юго. Слышно, как за окном завывает ветер. Потом раздается звонок телефона. Франсина Ачуель снимает трубку:

— Простите? Говорите громче, я не слышу! Кто вам нужен? Что? Ах, не вешайте трубку! Это нашу милую Элиз, — объясняет она.

— Кто знает, что вы здесь? — сразу же спрашивает Лорье.

— Да никто… — отвечает Иветт.

— Я возьму отводную трубку! — решает он.

— Нет трубки, это новый радиотелефон… — объясняет Франсина.

— Но, черт возьми! Дайте же ей телефон! — перебивает ее вернувшийся Ян и прижимает трубку к моему уху.

Мерзкий вкрадчивый голосок сюсюкает:

— Здравствуй, любовь моя.

Мурашки по коже. Я поднимаю руку, показываю на телефон, складываю большой и указательный пальцы в кольцо.

— Это он! — соображает Лорье. — Что можно сделать?

— Нажмите на клавишу «плюс», — нервно шепчет Франсина.

Палец, ищущий клавишу, усиливающую звук, задевает мою руку, а тем временем мерзкий вкрадчивый голосок продолжает:

— Ты еще хочешь кушать? Хочешь еще подарочков?

Теперь в абсолютной тишине голос слышен на всю комнату.

— Я готов на все, чтобы порадовать тебя, любовь моя. А ты готова всем пожертвовать ради меня?

Щелчок. На этом зловещем вопросе связь прерывается. У меня забирают трубку. Я вдруг чувствую, что у меня взмокла ладонь, вытираю ее о плед.

— Шнабель, предупреди штаб! Он, может быть, тут рядом! Знать бы, откуда он звонил!

— Посмотрите на дисплей, номер, откуда звонили, высвечивается в течение тридцати секунд, — бросает ему Франсина.

— Раньше не могли сказать! — вопит Лорье.

— Но мне не дают слова сказать! — протестует Франсина. — Кроме того, есть клавиша «входящие»!

Никто ее не слушает, все толпятся вокруг телефона, их суета вызывает у меня воспоминания о матче по регби.

— 04. 93. 78. 77. 79, — выдыхает Лорье. — Шнабель, быстро, штаб! Позвони из машины, вдруг он перезвонит сюда!

Шнабель убегает: судя по сотрясению пола, могу заключить, что он далеко не худ.

— Снег идет, — замечает Франсина.

Никто не отвечает ей, кроме Иветт, которая не может удержаться от замечания: «Коли луна в облаках, день недобрым будет». Милая примета, как раз к случаю! Ян ходит взад и вперед, с остервенением насвистывая один из латиноамериканских хитов прошлого лета. Я пытаюсь привести мысли в порядок. Зачем какому-то убийце-садисту впутывать меня в свои преступления? Откуда он меня знает? Откуда узнал, что сейчас я нахожусь именно здесь? Мне бы так хотелось позвать на помощь Тони, но он не может примчаться из Гренландского моря. Да и вообще, я вне опасности, если этот тип делает мне подарки.

«Не лги себе, Элиз, — шепчет мне на ухо Психоаналитик. — Ты в опасности. Разве ты не чувствуешь этого по той дрожи, которая пробегает по твоему телу? По его слащавому, тошнотворному голосу? Доверяй своей интуиции, моя маленькая Элиз. Уезжай из Кастена».

И куда же мне ехать? Если меня преследует какой-то душевнобольной, то я вовсе не хочу привозить его домой. А теперь, когда за дело взялись жандармы, я чувствую себя защищенной.

Лорье входит в будуар с криком:

— Он звонил из автомата напротив магазина! Меньше, чем в ста метрах отсюда! Едет подкрепление.

Я заранее знаю, что они приедут напрасно. Неизвестный лыжник звонит из автомата и растворяется в ночи, маленькая фигурка, исчезающая под снегопадом.

Еще полчаса все строят разные предположения. Милая Франсина предлагает нам остаться поужинать. Иветт соглашается. Лорье, естественно, отклоняет приглашение и уходит, посоветовав нам быть осторожными.

Я пишу записку — спрашиваю, который час. «Пять», — отвечает Ян и выходит из комнаты. Больным пора делать гимнастику.

До ужина еще два часа, в течение которых мне предстоит слушать треп Франсины и Иветт.

Если бы только я тоже могла в раздражении мерить шагами комнату, высказывать свое возмущение, обхватить голову руками или вглядываться в сгущающиеся сумерки, но я могу только сидеть в постоянно окутывающем меня мраке.

Перед ужином, на который все собираются в большой столовой — «нашей милой трапезной», как выражается Франсина, — все больные имеют право посмотреть по телевизору местную новостную программу.

А там снова рассказывают об убийстве в Антрево и о следствии, «которое ведется хорошими темпами».

Ко мне обращается Летиция:

— Я не люблю слушать, когда рассказывают о неприятных вещах, — сообщает она, присаживаясь возле меня. — Я хотела бы, чтобы жизнь всегда была полна радостных красок…

Я тоже, дитя мое! С меня бы и одной хватило.

— А больше всего на свете я хотела бы кататься на лыжах. Я знаю, что это невозможно. Но мне часто снится, что я катаюсь на лыжах. Я скольжу по снегу. Я видела по телевизору Олимпиаду для инвалидов. Я говорила отцу, что хочу тренироваться, заниматься спортом. Но он не хочет. Он считает, что это опасно.

Она понижает голос до шепота:

— Вот Ян меня понимает. Он мастерит для меня специальный аппарат. Об этом никто не должен знать, это секрет!

Честное слово, у меня впечатление, что Яна просто тянет к несчастным женщинам. А ведь я даже не представляю себе, как он выглядит!

— Зачем сюда приезжали жандармы? — снова шепчет Летиция.

Я не знаю, что ответить, поэтому пишу неопределенно: «Административные причины».

— Я вам не верю. Они выглядели очень взволнованными. А их начальник, красивый блондин, похожий на девушку, у него даже верхняя губа вспотела. Это признак нервозности.

Значит, у Лорье утонченная внешность. Не повезло старшине!

— Знаете, Элиз… Я могу называть вас Элиз?

Может, тем более что она все равно не услышит моего ответа.

— Все разговаривают со мной, как с умственно отсталой. Но мне только передвигаться трудно, мозги у меня в порядке, как у вас или как у мадам Ачуель..

Не очень-то мне приятно, когда мои мозги сравнивают с мозгами мадам Ачуель!

— Мне кажется, что жандармы приезжали в связи с убийством в городе. Они думают, что здесь кто-то что-то знает.

Она, наверное, прочитала удивление на моем лице. Потому что продолжает со смехом:

— Я не медиум! Честно говоря, я слышала, о чем этот Шнабель, большой такой, говорил по телефону со штабом.

Она наклоняется ко мне, я чувствую ее дыхание на своей щеке:

— Это правда, что вы съели кусок жертвы?

Ну, так, началось! Я пишу: «Увы, да».

Она присвистнула от удивления и недоверия.

— И какой он был на вкус? Я имею в виду: какой-то особенный?

Я пытаюсь ответить искренне. Могу ли я сказать этой юной любознательной особе, что вообще-то было очень вкусно? Как же наши желудки не взбунтовались при соприкосновении с человеческой плотью? Я чувствую, как при воспоминании о нежном и вкусном мясе к горлу снова подступает тошнота. Летиция сжимает мою руку.

— Ой, простите меня, вы прямо побелели! Но это так… так… вы понимаете… Нечасто встретишь…

Людоедов. Черт, черт, еще раз черт! Меня передергивает от злости. Если бы этот мерзавец Вор — а я уверена, что это он, — оказался тут, я…

А что я? Он мог бы съесть меня живьем, и я бы не оказала сопротивления. Меня и связывать не нужно. Я привязана к этому креслу узами куда более прочными, чем колючая проволока.

Вор. То письмо, что я получила. Я пытаюсь точно вспомнить текст. Он называл меня ангелом. Тон такой, словно нам предстоит битва. Он представлял силы Зла. Но, в таком случае, зачем делать мне эти чудовищные подарки? Зачем называть меня «любовь моя»? Или же это не имеет к нему ни малейшего касательства. Вор — несчастный псих, у него мания писать письма известным людям, а убийца — это другой несчастный псих, у которого мания влюбляться в известных людей. Я всегда нравилась маньякам. Ни разу не могла проехать в метро, чтобы кто-то не похлопал меня по заднице.

— Все к столу! — вдруг объявляет Франсина Ачуель, прерывая бессвязный ход моих мыслей.

Ужин проходит кое-как, все взбудоражены. Постояльцы Центра бормочут, перебрасываются шариками из хлеба, хихикают, бесконечно кашляют, рыгают. Сидящая рядом со мной Магали все время кудахчет и хватает меня за руку. Иветт и Франсина играют в «шесть степеней удаленности» и уже нашли общую внучатую двоюродную племянницу в Австралии, в Сиднее. Клара и Эмили ссорятся из-за резинки для волос. Жан-Клод слушает на своем плеере беседы Трюффо с Хичкоком. Летиция сравнивает преимущества двух линий косметики. Я нервно ковыряюсь в тарелке. Ян уговаривает меня поесть. Слава Богу, на ужин нет ничего мясного, только раклет, блюдо, которое я всегда очень любила. Бернар уверяет нас, что «кто пил — будет пить, кто ел — будет есть, а колбасы не осталось?». Ян добродушно замечает ему: «Ты слишком много ешь, пузанчик!». Юго и Мартина вполголоса обсуждают конференцию по уходу за умирающими. Весело! Кристиан, сидящий напротив, нервно пинает меня ногами под столом и с равномерными интервалами выкрикивает: «Кар-тошка! Кар-тошка!». К счастью, за десертом все успокаиваются и дружно погружают ложки в шоколадный мусс домашнего приготовления.

После этого нас знакомят с мадам Реймон, кухаркой, дородной семидесятипятилетней деревенской женщиной с южным акцентом. Она также убирает в доме. Представляю себе Реймю[1] в женском обличье, без усов: всякий раз, когда мне надо представить лицо незнакомого человека, я призываю на помощь один из тех образов, которые накопились у меня в мозгу до несчастного случая. Конечно, запас их ограничен, но выбора у меня нет. Я составляю фотороботы окружающих людей и корректирую их в зависимости от интонаций, запахов, шагов, прикосновений.

Крепкий черный кофе. Сахара маловато, но мне неохота браться за блокнот, чтобы написать «сахар». Я чувствую себя усталой, грустной и усталой, я хочу поскорее оказаться в постели.

4

Который может быть час? Я проснулась, и мне никак не удается снова заснуть. Вокруг тишина. Можно подумать, что лежишь в могиле. Попрошу, чтобы на день рождения мне подарили говорящий будильник. С улицы не доносится ни малейшего шума. Ни самого тихого шуршания шин, ни обрывка разговора. Сколько бы я ни напрягала слух, я ничего не слышу. Только шелест занавески на приоткрытом окне.

Надо заснуть. Совершенно не собираюсь раздумывать над зловещими событиями двух последних дней. Совершенно не собираюсь вот так лежать неподвижно во мраке, представляя, как господин Вор бродит вокруг меня со скальпелем наготове. Что он, посмеиваясь, смотрит на меня. Что он склоняется над моим лицом, что его окровавленные губы приближаются к моим… Нет, и речи быть не может! Я считаю овец, множество овец, они толстые, грязные, вонючие, с большими глупыми глазами, бе-е-е, бе-е-е, давайте, овечки, прыгайте! Раз-два, раз-два, растрясите свой жир, волка тут нет, никто не будет кусать вас за ляжки, никого тут нет, говорю вам!

Кошка прыгает на пол, слышу ее тихие шажки… Кошка? Какая кошка? Наверное, я задремала. Мне приснилась моя кошка, умершая четыре года назад. От опухоли печени. Ну, ладно, не буду же я оплакивать мою кошку. Да, разболтались нервишки. Попрошу Иветт купить витамины. Но шум? Я точно слышала шум. Легкое «шлепх» на пол.

Разве Иветт не закрыла окно перед сном?

Я затаиваю дыхание, чтобы лучше слышать. Слева от меня шорох. Такой тихий… Сердце бьется слишком сильно, только его и слышу. Ощущаю дуновение на лице, это сквозняк или чье-то дыхание? Я резко поднимаю руку, пытаясь ударить наугад, натыкаюсь на что-то, звон разбитого стекла замирает в ночи.

— Что такое? — вскрикивает Иветт в соседней комнате.

Она тяжело поднимается.

— Элиз? Все в порядке?

Жалостное посвистывание. Оно мне не снится, я слышу его. Тихое посвистывание рептилии. Скрип паркета. Порыв холодного ветра. Он ушел, мерзавец ушел, я спугнула его!

— О! Вы опрокинули ваш стакан с водой! Стекла повсюду!

Кто это был? Кто проник ко мне среди ночи? Зачем?

— Вам, наверное, приснился кошмар. Я тоже плохо сплю. Все время просыпаюсь. Скоро уже утро! Наверное, я забыла закрыть окно. Такой ветер, оно все время стучит. Ох, бедняжка!

Кто бедняжка?

— Наверное, умер от холода… Упал на пол, под отоплением…

Кто? Что? Ради Бога, Иветт…

— Воробушек, совсем окоченел…

Моя бабушка утверждала, что птицы, умершие на пороге дома, предвещают несчастья. Глупое крестьянское поверье?

— Ладно, отнесу его в помойку. Ну, постарайтесь немного поспать.

Иветт выходит.

Умерший от холода воробей. Упал прямехонько в мою комнату через открытое окно. Конечно, такое возможно. Он мог и на голову мне упасть. Или сделать этакую петлю и приземлиться ко мне на постель. Но если воробья принес таинственный посетитель, что это может означать? Должна ли я что-то понять из этого послания? Стукнуть себя по лбу и сказать: «Ах да, воробей — это, безусловно, значит…»

Я дрожу. Мне холодно. Мне страшно. Мне нехорошо. В этом домике мы одни, Иветт и я, пожилая женщина и калека. А садист-убийца бродит в ночи совсем рядом. Вдруг я начинаю надеяться, что он действительно влюблен в меня, что он не желает мне зла. И меня просто мутит от двусмысленности этого желания.

— Опять снег!

Иветт подносит мне таз и комментирует неблагоприятный прогноз погоды. После туалета она усаживает меня в кресло с электроприводом и везет на кухню. Омлет, кофе, грейпфрутовый сок. После года отваров и корнфлекса, «которые легко жевать», этой зимой я решила перейти на твердую пищу, и, впервые в жизни, Иветт меня послушалась. И даже последовала моему примеру, без малейших угрызений совести отказавшись от шестидесятипятилетней привычки к тостам с вареньем. По воскресеньям мы даже позволяем себе сосиски и блинчики с кленовым сиропом.

Я тщательно жую. Пахнет чем-то неприятным, я принюхиваюсь.

— Это воробей. Я положила его в пластиковый пакет, но запах все равно идет. Когда буду выходить, выброшу его в контейнер. Не знаю, брать ли вас за покупками. Кресло вряд ли поедет по такому снегу.

Я быстро пишу: «Мне хочется подышать свежим воздухом».

— Подышать, подышать, — ворчит она. — Вот перевернется кресло, окажетесь в двухметровом снегу, тогда порадуетесь…

А вдруг меня спасет Брюс Уиллис, почему бы нет?

«Просто подышать воздухом на крыльце».

— Вы всегда все по-своему хотите сделать! Ума не приложу, чего ради я так стараюсь.

Звонок в дверь. Это Ян, запах свежего снега, глоток холодного воздуха. Слышу, как он топает по половику.

— Сегодня не жарко. Обещают приличную метель.

— А Элиз упирается и хочет выйти, — сообщает обиженная Иветт.

— Она права. Если ожидается ухудшение погоды, лучше ловить момент. Если хотите, я могу вас сопровождать, я сегодня утром свободен.

Меня укутывают, нервные поиски кошелька, ключей, очков Иветт, все в порядке, все на месте, можно идти.

По некоему молчаливому соглашению никто не упоминает о вчерашних событиях. Мое кресло, подскакивая, едет по дорожке, направляемое твердыми руками Яна, который комментирует происходящее вокруг. Проехала снегоуборочная машина. Перед нами тащится грузовик с солью для дороги. Девочка поскользнулась на льду. Подвесную дорогу остановили, потому что подросток прицепился к кабинке. Перед заправкой длиннющий хвост: выдача бензина ограничена, дорожные рабочие по-прежнему блокируют шоссе, по которому идет снабжение юго-восточных областей. Иветт зашла в булочную. Ему самому надо купить марки… и вдруг тишина.

Ау, Ян! Ты превратился в снежную бабу? Не успеваю я задать себе этот вопрос, как что-то горячее и мокрое прижимается к моей щеке. Язык. Не могу поверить, чтобы Ян… Язык лижет мой нос, я чувствую прикосновение шерсти и запах дыхания собаки — увы, не самый приятный. Все объясняется. Это мой приятель Тентен. И, полагаю, Ян раскланивается с его хозяйкой. Угадала, теперь до меня долетает аромат «L’Air du temps».

— Элиз, это Соня, — произносит Ян таким тоном, словно извещает: «это китайская императрица». — Соня Овар, из «Мунволка».

— Мне кажется, что Тентен вас очень любит, — говорит Соня своим мягким печальным голосом.

— Элиз все любят! — добродушно заверяет Ян.

— Если ты ее любишь, ты должен сделать так, чтобы она уехала подальше отсюда, — отвечает Соня.

Обращение на «ты» показывает, что они знакомы куда ближе, чем пытались показать вчера.

— Увези ее, Ян, — продолжает она настойчивым тоном. — Ты знаешь, что здесь будут твориться жуткие вещи.

— Ты о чем?

— О безумии, о разрушении, о зле, вот о чем.

Я дрожу. Она говорит так убедительно, Ян, кажется, встревожился:

— Ты что-то знаешь?

— Тентен, пошли!

— Соня! Подожди! Ты не можешь наговорить такого, а потом взять и уйти. Соня!

Скрип удаляющихся шагов. Я остаюсь одна.

— Ну, а где же Ян? — спрашивает Иветт. — Забегу за газетами, — добавляет она. — Все в порядке? Вам не холодно?

Слева от меня тихое тявканье. Я нажимаю кнопку моего кресла и проезжаю метр или два в направлении звука. Голос Сони, тихий, сдержанный. Настойчивый голос Яна. Я продвигаюсь еще немного, моля небо, чтобы ни во что не врезаться.

— Отстань от меня, мне от тебя ничего не надо!

— Послушай…

— Ты знаешь, что если силы зла вырвались наружу, их ничто не остановит. Они уже в пути, Ян. Они уже нанесли удар, ведь так?

— Но…

— Нет, молчи. Ты еще не усвоил, что слова ничего не значат?

— Это глупо. Соня, доверься мне!

— Доверие — это непозволительная для меня роскошь. Пусти меня, я ухожу!

Голос Яна становится еще более настойчивым:

— Я хочу снова увидеть тебя.

— Может быть.

— Нет. Сегодня вечером.

— Сегодня вечером я работаю.

— После закрытия. Надо поговорить.

— Отпусти, ты мне делаешь больно!

— Договорились?

— Да. Тентен, пошли!

Я перевожу дыхание. Ян бормочет что-то непонятное. Потом:

— А, вот вы где! А Иветт?

Не дожидаясь ответа, он берется за кресло, и мы снова выезжаем на главную улицу.

Не претендуя на лавры Шерлока Холмса, я все же могу заключить из услышанного, что Соне что-то известно об убийстве в Антрево. Не следовало Яну отпускать ее. Даже если речь идет лишь о глупых подозрениях, надо, чтобы она поделилась ими с жандармами… У меня создается впечатление, что мы ведем себя, словно все случившееся — это сказки, словно на самом деле не погибла молодая женщина, словно мы с Иветт не съели по куску ее тела, словно убийца не разгуливает на свободе по Кастену. Может быть, мы пребываем в шоковом состоянии и поэтому отрицаем реальность происходящего? Или же просто мое ощущение действительности изменилось из-за того, что я вынуждена существовать, замкнутая в самой себе?

— Я купила «Нукс вомика», это улучшает пищеварение, — сообщает Иветт. — Ян, с вами все в порядке? У вас какой-то странный вид. Хотите немного «Нукса»?

— Нет, спасибо. Мы только что встретили Соню, и она показалась мне… очень … взволнованной.

— Молоденькая барменша?

Видимо, Ян кивнул, потому что Иветт продолжает:

— Молочница мне сказала, что она всегда была милой девочкой, но немножко… немножко легкомысленной, скажем так. По сути дела, иногда она зарабатывает своими прелестями. Это племянница старого Моро, неграмотного пастуха, который никогда не спускается с горных пастбищ. Он ее и воспитал. В жизни не поверишь, хорошенькая, модная девушка, и все такое… и выросшая на козьем молоке!

— Вы тут живете всего неделю, а я — всю жизнь, и вы уже столько знаете про всех жителей! — восклицает Ян.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я — сплетница?

— Нет, конечно! Тонкий психолог, только и всего.

Пораженная Иветт дает сигнал к отправлению.

Чувствую, как снежинки падают мне на щеки, на лоб, наверное, я уже покрыта тонким слоем снега. Статуя сидящей женщины, конец двадцатого века. Итак, Соня занимается проституцией. Уж не общалась ли она с убийцей? Вдруг он — один из ее клиентов? Клиент, который запугал ее до такой степени, что она ничего не хочет рассказать. Или это ее дядя? Дикий пастух, который спускается с гор, чтобы распинать порочных женщин? Боже мой! Почему Ян отпустил ее?

Я роюсь под пледом, достаю блокнот с привязанной к нему ручкой и пишу: «Соня, должна поговорить с полицией!».

— И как, по-вашему, я смогу ее заставить? — мрачно огрызается он.

«Это не игрушки!»

— Да знаю я! Лорье показывал мне фотографии трупа, можете себе представить? Я чуть не облевал его фуражку.

Значит, Лорье ниже Яна. А какого роста Ян? Ох, Элиз, какое это имеет значение?

Мы молча возвращаемся домой. Ян сразу же уходит. Мрачный день тянется долго. Обедаем без аппетита. Иветт испускает вздохи, от которых, кажется, трескаются поленья. Кофе, рюмочка после кофе, телесериал, я закипаю от скуки! Вдруг гудок автомобиля, потом звонок.

— Иду, иду! Вот ведь, в середине «Веселого круиза»!

— Ку-ку! А мы решили заехать поздороваться!

Милая Франсина! Иветт торопливо бормочет «здрасьте» и выключает телевизор, а Франсина оккупирует гостиную.

— Я позволила себе привезти нашу милую Летицию, которой так нравится общество нашей милой Элиз, и Жюстину, она только что приехала. Жюстина Ломбар. Надеюсь, мы вам не помешали? Я сегодня совсем не спала после этих ужасов. Жюстина, познакомьтесь, это Иветт и Элиз.

— Здравствуйте, — говорит Жюстина чувственным голосом а-ля Марлен Дитрих.

— Летиция, будь добра, подведи Жюстину к дивану.

Подведи Жюстину? Она что, слепая? Ходунки Летиции скользят по паркету.

— Я всю ночь думала о вас, — заверяет меня Летиция. — Вот, Жюстина, дошли, можешь сесть. Жюстина не видит, — подтверждает она мои подозрения.

Забавно, должно быть, мы выглядим: сидим напротив друг друга и обе ничего не видим. Небольшая пауза, прерываемая аханьем Франсины, которая решила помочь Иветт приготовить чай. Летиция покашливает. Жюстина прочищает горло. Я сжимаю пальцы на своей шерстяной юбке. Наверное, мы похожи на трех ярмарочных уродов в кукольном домике. Внезапно Жюстина прерывает молчание:

— Я знаю, что вы не можете разговаривать. Летиция мне объяснила. Мне так жаль…

Мне тоже.

— Я, вроде бы, светлая блондинка, у меня веснушки, рост — метр шестьдесят восемь, вешу пятьдесят восемь кило. Мне пятьдесят два года. Я вам это рассказываю, чтобы вы могли меня представить.

— Жюстина немножко похожа на Грейс Келли, — уточняет Летиция.

Грейс Келли с голосом Марлен, ничего себе! Хорошо, что здесь нет Тони!

— Летиция описала мне вас. Я перевела это описание на свой манер. Я слепая от рождения, — поясняет мне Жюстина.

Я хватаюсь за блокнот: «Как Жюстина составляет представление о людях?»

Протягиваю блокнот в направлении Летиции, она вслух читает вопрос Жюстине:

— Не знаю, трудно объяснить. Я ощущаю массы, объемы…

— Чай подан! Как они втроем мило болтают! — восторженно восклицает Франсина.

Иветт подает чай, ворча по поводу собачьего холода. Франсина тут же заявляет, что от жары умереть можно. Пытаюсь взять чашку, ничего не опрокинув, но это мне не удается, потому что Жюстина говорит:

— Летиция мне рассказала об этом ужасном происшествии.

Франсина покашливает. Жюстина продолжает:

— Стоило мне переступить порог Центра, как я ощутила ненормальное напряжение. В воздухе чувствовались плохие вибрации. Надеюсь, виновного скоро поймают. Человек, способный на такое насилие, не остановится на полпути!

Увы, с этим я согласна!

— Я виделась с капитаном Шнабелем, — сообщает Франсина, — к сожалению, у них нет ничего нового!

— Он интересный мужчина… — шепчет Иветт.

Перевожу для себя: метр восемьдесят с чем-то, центнер веса, усы, красные щеки.

— Мне почему-то кажется, что ему должны нравиться хорошо одетые женщины, — мечтательно продолжает она.

— Вы так думаете? — спрашивает Франсина. Время идет. Все старательно избегают темы преступления. Летиция болтает обо всем и ни о чем — о кинозвездах, топ-моделях, светской тусовке, — она веселится, как и подобает девушке ее возраста. Жюстина говорит мало, но сообщает мне, что зарабатывает на жизнь выставками своих картин. Я довольно невежливо прошу ее повторить. Вмешивается милая Франсина:

— Да, наша милая Жюстина — художжжжница…

Представляю себе кружевные салфеточки и плетеные подставки под тарелки, которые покупают дамы из благотворительных организаций.

— … она выставляется в разных галереях, в Барселоне, в Токио, в Париже…

Что? Международные галереи макраме?

— … краска-сырец, на основе сырца, эффект объемов…

Ну, приехали! Не будь я уже немой, я бы лишилась дара речи в эту минуту. Значит, Жюстина действительно художница? Задаюсь вопросом, как могут выглядеть полотна, написанные слепорожденной, не имеющей ни малейшего представления о цвете. И самое обидное — я рискую так никогда и не узнать этого, потому что я и сама ничего не вижу. Сладко-горький вкус ситуации так хорошо сочетается с чаем…

Вдруг рука Жюстины касается моих волос; она говорит мне:

— Летиция рассказала мне, что вы оказались замешаны в эту историю с убийством… Будьте осторожны. Я чувствую вокруг вас много красного.

Красного? Милочка, да откуда ты можешь знать, что это красное, а не серое или синее? Блокнот, злость: «Что значит красное?»

Летиция читает вопрос Жюстине:

— Для меня красное — это имя страдания. Когда я подношу руки к вашему лицу, я чувствую вашу ауру. Она красная. Страдание окружает вас, словно нимб.

Слепая художница-мистик! Дорогой Психоаналитик, хочу тебе напомнить, что началось все с того, что я просто поехала провести несколько дней на зимнем курорте. Правильно? И хотела бы этим и ограничиться! Ах, ты не Господь Бог? Ну что же, жаль. А тут еще эта, морочит мне голову своей аурой страдания, окружающей нимбом мое прекрасное лицо южанки. Я мрачно нахохливаюсь в своем кресле. Иветт и Франсина играют в рами, по сантиму за очко. Летиция принимается описывать Жюстине постояльцев Центра. Я прислушиваюсь, потому что любая новая подробность позволяет мне добавить мазок к портрету каждого из них, складывающемуся перед моим внутренним взором.

— Кристиана не надо бояться, — объясняет она Жюстине, — он с виду грубый, но очень славный. Похож на дога, который все время лает.

— Сколько ему лет?

— Думаю, около сорока…

А я-то представляла себе подростка!

— И потом Бернар, — продолжает она. — Он очень толстый и всего боится. Говорит только пословицами, очень смешно. Еще есть Эмили и Клара, лучшие подруги на свете. Эмили черненькая, лицо — как у всех даунов.

— Я ни разу их не видела, — мягко напоминает Жюстина.

— Ах, да… Ну, у Клары каштановые волосы, она не очень красивая, немножко косит, и у нее всегда открыт рот. Магали очень хороша, у нее роскошная грива рыжих волос. С виду не догадаешься, что у нее ум пятилетнего ребенка. Это замечаешь, когда она начинает говорить и если поймать ее взгляд. Знаете, он… не знаю, как описать… какой-то не такой. Она всю жизнь провела в разных приютах. Родители не хотели ею заниматься.

— Правда? Как это печально! Я тоже рано стала жить в приютах, у меня родители умерли. А вы, Элиз? — спрашивает Жюстина.

Что ответить? Что я счастливо жила с родителями, потом замечательно училась, с удовольствием снимала фильмы, страстно любила Бенуа? Что сейчас кажусь самой себе проходящей через какой-то туннель? Царапаю слово «нормальная». Летиция переводит.

— Так приятно встречать нормальных людей, — по голосу Жюстины понятно, что она улыбается.

Замечание звучит странно, будучи адресованным парализованному, слепому и немому человеку. Летиция продолжает:

— Жан-Клод симпатичный, но ему кажется, что он все на свете знает. Думаю, что, поскольку он не может двигаться, он пытается доказать свою значимость.

А я тоже такая? Мне кажется, что все вокруг глупые, а я всегда права? Нет, Элиз, девочка моя, ты другая! Ты же такая скромная…

— У Леонара проблемы с моторикой, он дипломированный математик. Говорит он мало: ему трудно. Да он и не интересуется нашей болтовней. Его страсть — это астрономия, поэтому он сюда и приехал. Из-за неба. В городе хуже видны звезды.

— А я приехала из-за звуков. В горах они чище, отчетливее. Слышно, как потрескивает кора на деревьях. Мне кажется, что я хожу по хрустальному замку, — объясняет Жюстина.

А мне кажется, что я увязла в грязи, не дающей мне пошевелиться. Тише, тише, нужен позитив! Представим, что я нахожусь внутри межпланетной капсулы, летящей среди этих чертовых звезд, которые я больше не смогу увидеть…

— Еще чайку, девочки? У вас такой вкусный чай, Иветт!

Вот уж кто сплошной позитив! Сколько же в ней оптимизма, в этой мамаше Ачуель! Ей следовало бы носить имя Апчхи-чуель, ходить в красном колпачке и распевать: «Хей-хо! Хей-хо! С работы мы идем…»

— Вы сами пекли крендельки? — продолжает она. — Надо бы сделать такие нашим милым постояльцам, они такие вкусные…

Кто они, постояльцы? Ну, так не они одни. Господин Вор тоже такой вкусный. Гадкая игра слов, Элиз. Зловещая и вульгарная.

— Ну, и потом Мартина… она строит из себя этакую монашенку, но на нее можно положиться, — продолжает неутомимая Летиция. — А с Юго надо быть начеку, он не любит симулянтов. Иногда мне кажется, что между ними что-то есть, — заключает она, понизив голос.

Вечер проходит в тихой болтовне под свист чайника. Когда я владела своим телом, то ненавидела сидеть взаперти. От одной мысли провести несколько часов за чайным столом у меня начиналась крапивница. Я нуждалась в движении. В свежем воздухе. Я бы взяла лыжи, носилась бы по склонам… Закидала бы Тони снежками. Даже в минуты грез мне трудно представить себя с Тони, ведь когда мы познакомились, я уже была прикована к этому креслу и никогда не видела его лица, его тела. Я представила себе, как он выглядит, ощупав его, я знаю, что он худой и мускулистый, как боксер, что у него прямой нос и квадратный подбородок, что волосы на его висках уже поредели. Но я никогда не видела его. Поэтому в коротеньких фильмах, которые прокручиваются у меня в мозгу, я чаще всего бываю одна.

Вдруг до меня доходит, что Франсина уже подала сигнал к отправлению. Она трясет мою руку, Жюстина сжимает мое плечо, Летиция меня целует. Иветт провожает их до двери и возвращается с почтой. Много писем для меня. После того, как мои приключения описали в книге, мне приходит много писем от читателей. Их всегда интересует, до какой степени авторша приукрасила факты. Увы, ей пришлось только связно пересказать всю грустную правду. Если бы она знала, что в данный момент вокруг меня снова разыгрывается драма… Издатель будет доволен. Поменьше цинизма, Элиз, ведь речь идет о человеческих жизнях. Элиз Андриоли, героиня детективов в инвалидном кресле, просто обязана быть политически корректной.

Вечер медленно подходит к концу. Иветт смотрит передачу о школьном рэкете, потом дебаты о насилии в школах. Я рассеянно прислушиваюсь. Разве не эти самые дебаты шли и год, и два года назад? И с теми же гостями в студии? Я засыпаю. Голоса гудят, как ветер в ветвях…

5

Я просыпаюсь, как от толчка, в собственной постели. Наверное, меня уложила Иветт. Который час? Слышу, как она копошится недалеко от меня. Что она делает — ложится или встает? Дверь в мою комнату бесшумно открывается. Я поднимаю руку, чтобы показать, что не сплю.

— А я-то думала… Вы вчера вечером просто свалились! Сейчас еще совсем рано, только-только пять часов, но я уже не засну. Пойду приму душ и вернусь.

Пять часов. Что за странность — вставать в такую рань. Сейчас, наверное, еще совсем темно. Честно говоря, для меня это ничего не меняет… Иветт проходит в ванную. Я широко зеваю, вытягиваю здоровую руку, тру глаза. Потом делаю серию вращательных движений. Моя утренняя зарядка. Звонит телефон, и я внутренне содрогаюсь. Включается автоответчик, звучит голос моего дяди:

— Здравствуйте, вы позвонили в шале Монруж. Оставьте свое сообщение после звукового сигнала.

— О, Боже мой, помогите мне, помогите, умоляю! Он меня… О, нет, нет!

Кровь застывает у меня в жилах. Девушка с грустным голосом! Да что же это…

— Нет! О! Он здесь! Он здесь! Я не хочу! Умоляю, помогите…

Я словно окаменела, я в столбняке, я слышу шум воды из ванной, я слышу этот насмерть перепуганный голос, и я не знаю, что делать.

— Ради Бога, помогите, я не хочу…

Фоном возникает шум. Какое-то жужжание. Жужжание электрической дрели. Болезненный спазм в желудке. Я сплю, скажите мне, что мне это снится, что это неправда.

Теперь Соня кричит, кричит, как одержимая, а жужжание все приближается, я слышу, как захлопывается дверь, а потом удары в эту дверь. Отчетливые, сильные удары. Я подкатываюсь к телефону, хватаю трубку здоровой рукой, но я не могу говорить, я не могу спросить, где она, а Иветт все не идет, она ничего не слышит, и позвать ее я тоже не могу! Я бросаю трубку, подкатываюсь, как безумная, к ванной, натыкаясь на мебель, бью креслом в перегородку — раз, другой, а в это время на другом конце провода дверь вдруг поддается, я слышу треск дерева, а потом — снова рев дрели…

— Да что случилось? Что на вас нашло?

Крик в гостиной, полные ужаса мольбы. Иветт выходит, из ванной тянет паром и запахом мыла.

— Что случилось?

Я протягиваю руку к трубке, откуда доносятся нечленораздельные стоны вперемежку с призывами на помощь.

Иветт бежит к телефону, шлепанье босых ног по полу.

— Алло? Кто говорит? Алло?

— Слишком поздно… — бесконечно печально шепчет Соня. — Слишком… поздно…

— Кто говорит? Где вы? Где вы?

— Собака… Мне удалось спасти собаку… пожалуйста…

— Где вы? Что происходит?

Тишина. Тишина, прерываемая звуком дыхания двух человек. Один дышит тяжело, со свистом, другой — медленно и глубоко.

Щелчок. Трубку повесили. Гудки «занято».

— Вроде бы девушка с собакой! Вызову жандармов! Может быть, это и шутка, но…

Не думаю, что это шутка. Думаю, что Соня действительно умерла только что, на другом конце линии. Что, если бы она позвонила кому-то другому, ее бы могли спасти.

Иветт звонит в жандармерию. Лорье нет на месте, ее соединяют со стажером Морелем. Она бессвязно рассказывает, что произошло. Вешает трубку.

— Они поедут к ней домой. И в ночной клуб. Им не сообщали об исчезновении человека, значит…

Трудно сообщить об исчезновении, пока кто-то не исчезнет.

Жужжание дрели. Всеми своими нервами я ощущаю его. Я сжимаю челюсти с такой силой, что зубы скрипят. Иветт ходит взад и вперед, причитая:

— Но это же невероятно! Эти крики, молодая женщина… Это шутка, такого не может быть, и потом собака, она сказала, что собака в безопасности… Не могу поверить, что…

У Яна было назначено свидание с Соней. Он собирался встретиться с ней после закрытия клуба. Что могло случиться? Ян… Нет, невозможно.

Так проходит полчаса, я сижу, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу, Иветт яростно драит кухню.

Телефон.

Иветт хватает трубку после первого же звонка.

— Да… О, нет! Вы уверены?.. Да, простите меня… Нет, нет, мы на месте.

Щелчок. Рука Иветт на моем плече.

— Ее нашли. В подвале дискотеки. Она… она умерла.

Я сжимаю кулак так, что ногти врезаются в кожу.

— Они сейчас приедут, — продолжает она.

Мы долго молчим. Иветт включает радио и слушает новости. Авиакатастрофа в Малайзии: двести двадцать пять погибших. Расследование против депутата. Новые положения в системе школьного образования: решено вернуться к старой модели. Четвертый день блокады поставок горючего в Пюже-сюр-Аржан. Ожидается нехватка бензина.

Бензин. Люди едут на работу, садятся в машину, слушают те же новости одновременно с нами, закуривают или дают себе клятву бросить курить. И неподвижное тело в подвале.

— Но почему она позвонила сюда? — вдруг спрашивает Иветт.

Я задаю себе именно этот вопрос. Почему, если ее преследовал безумный убийца, она стала искать номер телефона, по которому можно связаться с немой? Нет, Элиз, ты рассуждаешь неверно. Может быть, она хотела связаться именно с нами, с Иветт или со мной. Может быть, она набрала номер, который знала наизусть. Номер моего дяди. Что, дядя ходил в «Мунволк»? Поставим вопрос ребром: не был ли мой дядюшка одним из Сониных «клиентов»? В конце концов, он уже двадцать лет вдовеет. И при этом полон жизни. Ему всего шестьдесят три года, когда я видела его в последний раз, он был в полном порядке, если не считать пуза, — густые седые волосы, высокий, лицо римского патриция.

Мои размышления прерывает приезд запыхавшегося Лорье. Не успев поздороваться, он спрашивает:

— Ян здесь?

— Ян? — переспрашивает Иветт. — Здесь? В шесть утра?

— У Яна было свидание с Соней Овар прошлой ночью, так ведь?

— Понятия не имею! — протестует Иветт.

— Элиз! Ответьте!

Я поднимаю руку, я не понимаю, почему Лорье так возбужден.

— Если это сделал он, я убью его!

Иветт икает:

— Что?

— Ничего! Он не имел права пытаться снова увидеться с ней!

— Вы в порядке, старшина? Может быть, немного кофе?

— Она умерла! — кричит он в ответ. — Если бы вы видели ее тело, если бы вы видели, что сделал с ней этот подлец! Кровь повсюду… на стенах… на потолке… и ее живот… О, Господи…

— Ну… успокойтесь… Вот, горячий…

Видимо, она имеет в виду кофе. Лорье шумно дует. Он успокаивается, глубоко вздыхает.

— Простите меня.

Не могу удержаться, пишу: «Вы были близки с Соней?» и наугад протягиваю листок.

— Да, — отвечает он неожиданно усталым голосом. — О, да… мы год были вместе. Мы собирались пожениться. Это был сон, прекрасный сон, вот и все. Она не могла отвыкнуть от дури. А чтобы достать деньги … ну, вы понимаете. Мы порвали больше полугода назад. Ян знал, что… что я был очень привязан к ней. Мне в голову не могло прийти, что он… в общем, что он…

«Что он решит за ней приударить?»

— Да. Хотя мне следовало бы догадаться. Ян не может устоять перед хорошенькой девушкой. Он бабник.

Убийца, которого мы ищем, тоже бабник. Я барабаню по подлокотнику кресла, я раздражена, желудок разрывается. Иветт пьет кофе, старшина тоже; я слышу, как они глотают.

Итак, офицер, ведущий расследование, спал с жертвой и, судя по всему, до сих пор влюблен в нее. Его лучший друг накануне вечером назначил жертве свидание, а потом исчез.

— Я должен прослушать ее звонок, — резко бросает он сквозь зубы.

— Это невозможно слушать, — протестует Иветт.

Он не отвечает, нажимает кнопки на аппарате, и комнату заполняет полный ужаса голос Сони. Я знаю, что слышу голос уже умершей женщины, я слышу, как она умирает вновь и вновь.

Он не произносит ни слова, но, когда звучит сигнал отключения, он хрустит пальцами и с трудом выговаривает:

— Цифровой автоответчик. Кассеты нет. Не стирайте запись, я перепишу ее.

— Хотите еще кофе? — жалобно предлагает Иветт.

Он не отвечает ей и продолжает:

— Ее нашли в туалете, в подвале. Наверное, пыталась закрыться, дверь выломана.

Тишина. Кашель Иветт.

— Она лежала на полу, телефон — сантиметрах в тридцати от лица. Радиотелефон, — добавляет он машинально.

Именно в этот момент звонит наш телефон, и я опять внутренне подпрыгиваю. Иветт бросается к телефону:

— Это вас, старшина, — говорит она.

— Старшина Лорье у телефона… Где?… В стельку пьян?! Да, сейчас буду… Десять минут…

Он кладет трубку.

— Яна нашли. В снегу, у подножия горы. Алкогольная кома. Полузамерзший. Его привезли в больницу. Рядом с ним нашли бутылку водки. Мадемуазель Андриоли, мне нужно быстро получить ваше заявление. Можете ли вы написать все, что вам известно о событиях этой ночи?

Я повинуюсь и описываю встречу с Соней, свидание и так далее.

Он перечитывает вслух, потом хлопает листком по бедру:

— Она что-то знала! Почему же ничего не сказала мне? Почему?

Мне в голову приходят десять тысяч причин, но я не рискую излагать их. Иветт молчит, видимо, на нее подействовал кофе. Лорье дает мне подписать заявление, потом выходит большими шагами. Иветт вздыхает:

— Что-то голова побаливает. Бедная малышка… И как вспомнишь, что мы слышали… Ох, боюсь, что мне…

Она бежит в туалет. Мне тоже не по себе. Слишком много кошмаров, очень хочется выйти из игры. Иветт возвращается, извиняется. Предлагает мне стакан миндального молока. Потягиваю его маленькими глотками, оно освежает. Снимает чувство жжения в пищеводе.

— Надо нам вернуться в Буасси, — вдруг предлагает Иветт.

Блокнот: «Не думаю, что это возможно. Мы — свидетели».

— Ну и что, а мне наплевать! — восклицает она. — Пусть приедут туда нас допрашивать. Я позвоню Жану. Невозможно оставаться здесь, когда этот псих на свободе, все эти убитые женщины, влюбленный жандарм, Ян в больнице… Вам нравится играть в детектива, а мне — нет. Во всяком случае, не тогда, когда люди по-настоящему умирают.

Она идет в гостиную. Опять слышу радио: перебои с бензином. Кто отвезет нас в аэропорт, даже если выяснится, что летчики не бастуют? Каждое мое перемещение — это целая история, и я избегаю длинных переездов в поезде или в автобусе из-за проблем с туалетом. Да и в Буасси мы не будем в полной безопасности. Пока что мне не хотелось бы уезжать далеко от наших друзей-жандармов.

Иветт возвращается на кухню, начинает перетирать посуду, как всегда, когда сердится.

— В департаменте нет бензина, «Эр Интер» предупредила, что послезавтра начнется забастовка. А на поезде — двенадцать часов и три пересадки. Честное слово, в двухтысячном году ездить по Франции сложнее, чем в Средние века! — вдруг взрывается она.

Блокнот: «В любом случае, там, совсем одни…»

— Я думала, что Жан мог бы вернуться, учитывая эти обстоятельства, но нет, Их Высочеству надо закончить работу, ему совершенно плевать, что нас тут убивают! А когда я сказала, что мы могли бы приехать к нему, он вроде как растерялся. Растерялся! В хорошеньком мире мы живем! И вроде бы трубы ненадежные, холод собачий… Можно было бы остановиться в гостинице…

«А как добраться до Кемпера? Наймем лимузин с шофером?»

— Что, рука у вас не устала… Обычно пишете: «Есть! Пить! Выйти!», а тут времени не жалко, все так подробно!..

Блокнот: «Прости меня, думаю, что мы обе просто нервничаем».

Одобрительное ворчание. Посуда убирается в буфет.

— Ну, если я правильно поняла, мы тут застряли. Жан пообещал звонить каждый вечер. Мужчины, мужчины… никогда нельзя на них рассчитывать!

Почему же. Можно, когда речь идет об убийстве. О разрушении. Не скрывается ли в примитивном сексизме моего замечания тайная рана? Внимательный взгляд больших бровастых глаз Психоаналитика. (Я настаиваю на авторстве слова «бровастые»). Пошел вон, Психоаналитик! Ты такой же подлый мужик!

Телефон. Звонки начинают действовать мне на нервы. Включается автоответчик:

— Говорит старшина Лорье!

Иветт сразу берет трубку.

Долгое молчание, прерываемое «как же это?» и «правда?».

К счастью, у дяди телефон старой модели. Иветт прикладывает трубку к моему уху.

Голос Лорье — усталый, невыразительный.

— Я сказал мадам Ольцински, что вы, наверное, удивлены, почему Соня, — он переводит дыхание, — позвонила в дом вашего дяди?

— Верно! — подтверждает Иветт.

— Соня рассказывала мне, что у нее есть крестный, который иногда подкидывал ей деньжат. Пожилой человек, из местных, в свое время пел в хоре с ее дядькой Моро. Некто Фернан. До сегодняшнего утра я о нем и не вспоминал. Как зовут вашего дядю?

— Фернан Андриоли, — отвечает Иветт.

— Шнабель так мне и сказал. Вот и объяснение ее звонку. Этот номер был первым в записной книжке ее мобильника.

Он добавляет еле слышно:

— Наверное, нажала кнопку, когда пыталась убежать.

Потом громче:

— У вас есть номер, по которому можно найти господина Андриоли? Это единственный близкий ей человек, Моро Овар умер шесть месяцев назад.

Иветт диктует ему номер дядиного мобильного и уточняет, что он — предприниматель, связан со строительством и сейчас находится в Польше на торговой выставке. Потом кладет трубку и восклицает:

— Вот еще! Ваш дядюшка был крестным этой Сони! Вы представляете?

Представляю ли я… Дядя был крестным отцом Сони. Странно, что он никогда не говорил мне об этом. Странно также, что все кругом связаны со второй жертвой, тогда как о первой никто ничего не знает. Да, такое впечатление, что об анонимной жертве все забыли. А если убийц двое? Если убийство Сони было «классическим» убийством из ревности, ненависти или из-за денег, а ее убийца просто воспользовался сложившимися обстоятельствами в надежде, что все спишут на безумного…

Но какое отношение ко всему этому имеет Вор? Думай, Элиз, заставь работать твои серые клеточки, как сказал бы Пуаро. Вор — влюбленный в меня психопат. Он распинает одну несчастную и дарит мне куски ее тела. Параллельно с этим кто-то убивает электродрелью Соню Овар. Жестокость, с которой совершены убийства, вроде бы, указывает на одного автора, поэтому второй убийца считает себя вне подозрений. Ну что же, эта гипотеза имеет право на существование. Но она ни в коей мере не объясняет мне ни кто такой Вор, ни кто этот имитатор.

Телефон!

Иветт, чье терпение явно на пределе:

— Алло! А, Франсина, здравствуйте… Да, я знаю… Увы, мы первыми узнали об этом… Я вам объясню… Что?… Ох! Какой ужас!.. Да, конечно, до скорого.

Вешает трубку.

— Бригадир Шнабель приезжал в Центр, чтобы уточнить расписание Яна. Он был совершенно вне себя. Он сказал, что и представить невозможно, как это чудовище с его дрелью надругалось над бедной девочкой. Шнабель признался Франсине, что его чуть не стошнило, а ведь он прошел Алжир…

Слава Богу, Иветт замолкает. Я была бы очень признательна, если бы она не пересказывала мне подробностей того, что выпало на долю Сони! Предпочитаю думать о чем угодно, кроме этого. Например, о Шнабеле. Предположим, в шестьдесят первом ему было восемнадцать лет, сейчас у нас твухтысячный год, значит, ему лет пятьдесят семь. Не очень-то, наверно, весело ему быть под началом у совсем молоденького парнишки.

— Франсина пригласила нас приехать…

Она перебивает саму себя:

— Где мой кошелек?

«На чашечку чая?»

— Как вы угадали? Нам сейчас только на пользу оказаться среди людей. Я пошла в булочную. Никому не открывайте!

Не буду, и километровый кросс тоже не побегу, не бойся. Щелкает замок. Наконец немного покоя и тишины. Придвигаюсь к окну. Интересно, снег идет до сих пор? Идут ли по улице люди, видят ли меня, сидящую у окна? Вор, например. Я отодвигаю кресло. Иветт забыла разжечь камин. Жалко, мне было бы приятно послушать, как трещат дрова. Я сижу посередине гостиной, вслушиваюсь в тишину и пережевываю свои невеселые мысли.

Моя гипотеза о втором убийце не вписывается во вчерашний разговор Сони с Яном. Только вчера! Судя по этому разговору, она знала, что ей угрожает беда. Если она думала, что находится в опасности, то, ясное дело, она боялась каких-то действий со стороны того, кто убил первую девушку. Значит, убийца только один. О, Боже! Что она знала? Почему не сбежала, если боялась? Ее дрожащий голос: «Здесь будут твориться жуткие вещи». И эта страшная смерть… Вор, Д. Вор, тот кто ворует чужие жизни.

Настойчивый звонок в дверь. Наверное, Иветт опять забыла ключи! Еду к входной двери, кончиками пальцев веду по стене коридора. Поднимаю руку, чтобы открыть замок. По ту сторону двери — тишина. Сама не зная почему, не довожу движение до конца.

Он там, он там, с той стороны двери, я в этом уверена! Проходят несколько секунд. Потом я слышу, как поднимается клапан почтового ящика, и что-то падает внутрь. Если даже я открою, я не узнаю, кто это был. Даже если я могла бы закричать: «Задержите этого человека!» — мой крик ушел бы в пустоту. А может быть, это почтальон, и я буду выглядеть идиоткой. Или это он, и тогда он вернется и зарежет меня. Я не открываю. Мне страшно.

Я ощупываю изнутри почтовый ящик, моя рука наталкивается на маленький квадратный пакетик. Если это опять кусок… Я не решаюсь развернуть упаковку. Давай же, Элиз, будь смелее! Кое-как срываю бумагу, под ней деревянная коробочка размером с пачку сигарет. Поднимаю крышку, шарю внутри. В коробочке лежат два круглых влажных предмета, вроде резиновых мячиков. Что это, шары для снятия напряжения? Нажимаю на них легонько, чтобы не повредить. Шоколадки? Нюхаю, они ничем не пахнут… нет, есть какой-то аптечный запах. Кажется, эфир? Что же это может быть?

Дверь внезапно распахивается, входит Иветт, проклиная снег, который никогда не прекратится, копушу-булочника и всех этих старушек, которым лишь бы поболтать, когда и так людей полно…

— Такими темпами можно все новости пропустить! Правильно вы сделали, что не пошли со мной, такая погода… А-а-а-а-а-х!

От дикого вопля Иветт я цепенею. Что такое?

— О, Боже! Глаза!

Что, мои глаза? Представляю себе огромного волосатого паука, тянущего свои лапы к моим глазам… Да говори же!

— Глаза… у вас в руке! — ахает Иветт.

Что? У меня в руке глаза? О, не-е-ет! Эти желеобразные шарики! Сердце уходит в пятки. Разжимаю пальцы, слышу два негромких «плюх!» на полу. Это невозможно. Наверное, я не так поняла. Пытаюсь подъехать к Иветт. Новый вопль:

— Стоп! Вы их раздавите. О, скорее, жандармов, скорее! Откуда вы взяли эти глаза?

Можно подумать, я специально ходила искать их, чтобы подшутить над ней! Я пишу дрожащей рукой «в почтовом ящике», у меня ощущение, что я — персонаж какого-то сюрреалистического фильма.

— В почтовом ящике, — мрачно повторяет Иветт. — Этот ненормальный знает, где мы живем. Он придет и разрежет нас на кусочки. Мы не можем тут оставаться. Алло, мне нужен старшина Лорье, это срочно!.. Что значит «занят»?.. Говорю вам, это срочно… Почему? Потому что у меня на полу в гостиной лежат два голубых глаза, вот почему!.. Нет, молодой человек, я не шучу и я не пьяна! Скажите, чтобы он немедленно приехал в шале Монруж! И не тяните!

Она швыряет трубку.

— Ваше счастье, что вы этого не видите… О, Боженька мой, как же я пойду в кухню? Я не могу перешагнуть через эти… это! Элиз, главное, не двигайтесь с места. Представляете, если вы на них наедете?

Представляю. Резиновое колесо кресла давит голубой глаз, как яйцо, сваренное в мешочек… Довольно думать об этом, надо думать о птичках на деревьях, у них такие маленькие черные глазки, как виноградинки, они вот-вот лопнут, нет, о бабочках, вот-вот, о бабочках, порхающих над зарослями цветов. Глаз. Человеческий глаз. Бычий глаз в кабинете биологии. Огромный. Мертвый. Мертвый. Мертвый.

Иветт нервно роется в сумке, шуршат бумажные пакеты. Замечаю, что я вцепилась в подлокотник кресла, как в спасательный круг.

— Да, напугали вы меня!

Я? А сама я не напугалась? Знать, что я держала в руке глаза, что я их щупала, давила на них, чуть в рот не положила! Глаза трупа!

— Вы думаете, это глаза бедной Сони? — спрашивает Иветт, понизив голос.

Увы, это не исключено! А когда Лорье это увидит… Звонок. Я еще сильнее сжимаю подлокотник. Иветт смотрит в глазок, потом открывает.

— Ох, старшина, это ужасно… Посмотрите…

Два шага в мою сторону. Вздох. Потом глухой удар.

— Старшина Лорье! Он в обмороке!

Иветт быстро похлопывает его по щекам. Дверь открывается, струя холодного воздуха, низкий голос Шнабеля.

— Старшина сказал, чтобы я шел… Что с ним? — спрашивает он с изумлением.

— Он увидел глаза, — коротко объясняет Иветт.

— Глаза? Какие глаза?

— Глаза, вон там…

— Ого! Мать твою! Это чьи?

— Я-то откуда знаю? — взрывается Иветт. — Наверное, бедной Сони! Помогите мне, положим его на диван.

Шнабель повинуется, бормоча:

— За тридцать лет службы впервые такое вижу!

С дивана доносится слабый стон, потом дрожащий голос Лорье:

— Глаза Сони…

— Шеф, я свяжусь с ребятами из лаборатории. Повезло, они остались на обед в Альп д’Азюр.

— Повезло? Роже, ты это видел? Ты видел, что сделала эта сволочь? — вопит Лорье, вскакивая с дивана.

— Успокойтесь, шеф, успокойтесь! Мадам Иветт, у вас не найдется немного водочки?

— Если я накрою этого сукина сына, я ему оторву …! — голос Лорье дрожит от ненависти.

— Вот, выпейте, вам полегчает, старшина. Это настоящий полынный ликер.

Буль-буль. Слышу, как наполняют рюмки. Что до меня, я бы тоже не отказалась от чего-нибудь покрепче, но мне не предлагают. Шнабель звонит в ресторанчик, где обедают эксперты-криминалисты. Лорье меряет шагами гостиную. Иветт накачивается полынным ликером. А я так и сижу одна в коридоре возле этих проклятых глаз и не решаюсь тронуться с места, чтобы не наехать на них.

— Шнабель, сними показания с госпожи Ольцински, — вдруг говорит овладевший собой Лорье. — Я займусь мадемуазель Андриоли. Блокнот при вас? Напишите, что произошло, — приказывает мне Лорье.

Его голос кажется тверже, в нем звучат злость и отчаяние. Он читает мои короткие записи.

— Мерзавец пришел и принес это к вам домой. Да чего же он хочет, в конце концов? Можно подумать, что он с нами играет!

Мне приходят в голову кошки, приносящие добычу хозяевам. Может быть, он действительно играет. Может быть, он хочет показать мне, как он силен, хитер, безжалостен. Но почему именно мне? Неужели я его знаю? Блокнот: «Может, мы были с ним знакомы… еще до моего несчастья».

— Точно. Я об этом не подумал. Это могло бы объяснить, зачем от приносит вам свои… свои охотничьи трофеи, этот козел!

Никогда не встречалась с жандармом, который изъяснялся бы таким языком. Почти как в американском сериале, где от всех легавых в коротких курточках только и слышно что «мать твою».

Звонок. Вваливаются эксперты — они ругаются, что им не дали закончить обед, и сразу начинают посыпать своим порошком все вокруг. Треск вспышки. Голоса:

— Передай мне пластиковый пакет.

— Смотри, этот прилип к паркету, давай осторожненько…

— Не думал, что там такие крупные связки сзади…

— А как, по-твоему, это держится?

— Секундочку, последний снимок, вот так.

Я медленно сглатываю. Лорье скрипит зубами. В буквальном смысле слова. Новая струя холода.

— Ну, Лорье! Что тут еще? Я даже кофе не допил.

— Сами посмотрите, доктор.

— Бог мой, ваш приятель не в игрушки играет!

Наверное, он нагнулся, я слышу, что он тяжело дышит.

— Восемьдесят из ста, что это от нашей утренней клиентки, у нее были выколоты глаза, — произносит он. — Когда видишь такое, действительно не по себе… Ладно, ребятки, делайте что положено, я к вам присоединюсь.

— Надо шевелиться, если хотим добраться до лаборатории вовремя. Снег так и валит, сегодня вечером точно дорогу перекроют. Шеф, завтра мы позвоним! — говорит кто-то, обращаясь к Лорье.

Они уходят так же поспешно и шумно, как пришли. Час пути до Антрево и до цивилизации. Доктор постукивает по чему-то, наверное, по трубке. Угадала! Сладкий запах голландского табака заполняет коридор.

— Грязная это история… Есть идеи?

— Честно говоря, нет.

— Убийца женщин в Альп-Маритим?

— А вы как думаете?

— Характер ран не позволяет мне дать точную оценку, но, судя по общему впечатлению, мы имеем дело с одним и тем же человеком. Довольно странный тип, между прочим. Это напоминает мне… — начинает он, явно собираясь перечислить все интересные случаи, с которыми имел дело.

— Этого я достану, уж поверьте! — перебивает Лорье, охваченный яростью.

Доктор недоверчиво вздыхает, выбивает трубку.

— Надеюсь! Вам за это деньги платят! Ладно, я составлю для вас предварительный отчет. Думаю, что судья потребует проведения полного вскрытия в Марселе.

Лорье соглашается. Доктор прощается. Шнабель и Иветт присоединяются к нам, в воздухе разливается аромат ликера. Лорье протяжно вздыхает. Шнабель покашливает. Иветт сморкается. Я чешусь. Наверное, мы похожи на грустных и растерянных животных.

— Мне не удалось связаться с господином Андриоли, — вдруг говорит Лорье. — Мобильный временно недоступен. Вам нельзя здесь оставаться одним, — добавляет он решительно. — Госпожа Ачуель, ваша приятельница, могла бы приютить вас?

— О, я не знаю… Мы об этом не думали… Не хочу ее беспокоить, — бормочет застигнутая врасплох Иветт.

— Обсудите это с ней и держите меня в курсе.

Он выходит вместе со Шнабелем, и мы остаемся наедине с малопривлекательной перспективой пребывания в ГЦОРВИ.

6

Ну, вот!

Нас устроили в двух маленьких комнатках в мансарде, обшитых сосновыми панелями, с видом на горы, как поведала Иветт.

Милая Франсина устроила нам очередной небольшой исторический экскурс, напомнив, что в начале века Кастен собирались сделать термальным курортом, потому что тут был серный источник, к настоящему времени иссякший. Именно в то время в здании Центра организовали интернат для больных, хилых, несчастных детишек: недоедание, анемия, туберкулез и все такое. Их отправляли в горы, тогда это называли «воздухолечение». Внутреннюю отделку старой казармы обновили, приспособив под нужды больных постояльцев. Лечебные кабинеты, кабинеты для водных процедур, и так далее. Три этажа здания обслуживаются большим, недавно модернизированным лифтом.

Милая Франсина дала мне план здания, напечатанный азбукой Брайля, а Юго провез меня по всем помещениям, чтобы я могла хоть как-то ориентироваться самостоятельно. Жюстина, Летиция и Леонар живут на том же этаже, что и мы. Такое соседство не должно меня беспокоить. Самые подвижные постояльцы размещены на втором этаже, рядом с воспитателями. Жан-Клоду выделена специальная комната на первом этаже, напротив комнаты Яна.

Я объезжаю на кресле свои новые владения: кровать, комод, шкаф, откуда приятно пахнет лавандой. Окно находится выше моей головы; подняв руку, я могу дотянуться до задвижки. Стук в дверь. Я не кричу «войдите!», но кто-то входит.

— Элиз? Вы тут?

Это Жюстина. Я медленно еду на ее голос, натыкаюсь на вытянутую руку.

— Здравствуйте! Надеюсь, я вам не помешала. Я просто зашла узнать, что новенького.

Я, понятное дело, сижу молча, а писать смысла нет — она все равно не может прочесть. Я просто быстро стучу три раза по ободу колеса.

— Вы знаете азбуку Морзе? — спрашивает Жюстина как бы между прочим.

Ответа нет.

— Я вас научу, это просто. Так мы сможем общаться.

Это заменит мне палец и блокнот.

— Я пошла. До вечера.

Она натыкается на косяк двери, хихикает, потом уходит по коридору. Где-то хлопает дверь. Она еще плохо освоилась с помещением, ей, наверное, трудно тут ходить. А мне, честно говоря, легче, ведь меня чаще всего везут. Не всегда туда, куда я хочу, но…

Пользуюсь минуткой покоя, чтобы попытаться расслабиться. Долгий вдох, выдох, и так раз десять. Стараюсь освободиться от мыслей. Сосредотачиваюсь на образе острого горного пика, покрытого снегом, на гробовом спокойствии вершин. В сияющем голубом небе взад и вперед с протяжными криками летают чайки. Ладно-ладно, я знаю, что в горах нет чаек, но в моих медитациях они есть. Снег и соль сверкают одинаково, горизонт виден так же отчетливо. Белое, голубое. Голубизна радужной оболочки на белой роговице. Ах, дьявол, все напрасно! Стук в дверь, я вздрагиваю.

Дверь открывается. Неуверенные шаги. Кашель. Мужской кашель. Я нервно сжимаю обод колеса.

— До-б-ро… по-жа-ло-вать… — с трудом выговаривает низкий голос.

Мужчина замолкает, слышу свистящее дыхание.

— Со-се-д… Ле-о-нн-ар.

А, знаменитый Леонар! Сумрачный молодой ученый, утративший дар речи. Я наугад протягиваю руку. Теплые пальцы на моей кисти. Легкое пожатие, и он выпускает мою руку. Неловкие шаги, тишина, дверь закрывается.

Ну вот, грустно не будет, теплая дружеская компания по вечерам мне обеспечена. Один видит, но не говорит. Вторая говорит, но не видит. И я — не говорю и не вижу. Пытаюсь восстановить ход мыслей. Снова дать волю образам. В мозгу бурлит поток резких и ярких видений. Чайка клюет пустые глазницы трупа, брошенного у подножия горы.

Старшина Лорье с длинными белокурыми локонами воет на луну. Ян в черных очках, его клыки окрашены кровью. Успокойся, Элиз. Рассуждай.

Убиты две женщины. Почему? Кем? Мне принесли два куска от тела первой, глаза от второй. Что это — какая-то схема? Нагнетание страстей? Старшина Лорье, ведущий расследование, был влюблен во вторую жертву, Соню Овар. Эта самая Соня, девушка далеко не строгих нравов, была крестницей моего дяди. Ее собственный дядя был неотесанным пастухом и жил в горах. Соня утверждала, что ей что-то известно о первом убийстве, жертвой которого стала неизвестная нам женщина. Итак, Соня — единственное связующее звено между всеми элементами. Если бы я могла нарисовать диаграмму или воспользоваться волшебным компьютером, как в кино… Туда можно было бы ввести все данные, которыми я располагаю, и — раз-два! — зал, затаив дыхание, смотрит, как на экране, расчерченном квадратами, медленно выплывает лицо убийцы.

А поскольку я ничего не вижу, то останусь единственной, кто так и не узнает, о ком идет речь.

Ян вышел из больницы. Мы как раз наслаждались вкуснейшим-милейшим чайком Франсины, когда он вошел. Франсина приняла его весьма холодно, и он пустился в оправдания: Соня не пришла на свидание, он напрасно ждал, потом безрезультатно стучал в служебную дверь и, наконец, решил напиться, благо в багажнике у него была бутылка водки.

Тут Франсина спросила: что, это у него привычка такая, держать в машине бутылки с водкой, а он ответил, что купил ее вечером, надеясь, что Соня пригласит его выпить. Со стороны Франсины донеслось «хм-хм», со стороны Иветт донеслось «хмхм», и Ян разозлился. Если хотят, чтобы он уволился, пусть так и скажут, а что он делает в свободное от работы время, касается только его, ну, и так далее.

— Признайте, что вы ставите меня в неловкое положение, — посоветовала ему Франсина.

После этого обмена мнениями все успокоились. Ян извинился: больным пора заниматься гимнастикой. Он быстро вышел.

— Мог бы и побриться! — резко заметила Франсина.

— У него глаза еще красные! Наверное, у него страшно болит голова! — сказала Иветт.

— Мне очень неприятно. Я, конечно, ни в коем случае не подозреваю, что Ян мог… Но, знаете ли… у него ведь нет никакого алиби, правда?

— Ну, не думаете же вы, что Ян способен…

— Иветт, милая, если бы вы знали, на что бывают способны люди…

— О! Уж мы-то знаем, правда, Элиз?

Тут ты права. В прошлом году мне довелось испытать на своей шкуре людское двуличие. Можно сказать, что мы с Иветт — единственные уцелевшие из экспедиционного корпуса, отправленного в рейд по горящим дебрям безумия. И говоря «горящие», я имею в виду буквальный смысл этого слова, ведь мы чуть было не сгорели заживо. После огня — лед. Может быть, нас попытаются заморозить насмерть под какой-нибудь елкой?

Знаю, Психоаналитик, знаю. Отрицание собственных чувств путем насмешки над собой приводит к саморазрушению. Но я всегда была такой. Я всегда нервно смеялась на похоронах. Я пряталась за непреодолимой стеной юмора. Это моя система, у нее есть недостатки, но другой я не знаю. И к тому же, чем она может помешать сейчас, когда я не могу по-настоящему общаться с кем бы то ни было? Я больше не рискую никого обидеть.

Наверное, Франсина включила радио. Рекламные песенки. Поскольку я не собираюсь отправиться в Сингапур с «Транстуром», сменить скутер на «рейнджровер» или купить упаковку «Док Персил», слушаю довольно рассеянно. Монотонный голос диктора:

«… Торнадо в Полинезии… Брюссель: так и не достигнуто согласие по поводу размера бананов… Убийство в Антрево: жертва опознана! Это Марион Эннекен, без определенного места жительства, обретавшаяся в Дине примерно три года…»

— Я же говорила — бомжиха! — ликует Иветт.

«… молодая женщина регулярно питалась в одном из приютов, и заведующий удивился, что она не приходит…»

Марион Эннекен. Покойся с миром, Марион. Какова вероятность, что Марион, лицо без определенного места жительства из Диня, и Соня, барменша из Кастена, были знакомы? Чем занималась Марион до того, как оказалась на улице? Надеюсь, что Лорье что-то расскажет нам о ней.

Шаги, смех, воркотня: пансионеры возвращаются с занятий гимнастикой.

— Умираю! — со смехом заявляет Летиция. — Ян нас уморил.

Шутка звучит немного неуместно, и милая Франсина торопится в кухню, чтобы присмотреть за полдником. ГЦОРВИ: Горный центр обжорства и развлечений для взрослых инвалидов. У меня впечатление, что я ем целыми днями. Кончится тем, что я стану похожа на бочку, лежащую на этажерке.

Малышка Магали, которая относится ко мне с большой нежностью, прыгает ко мне на колени с воплем: «Спорт — это супер!». Я называю ее «малышкой», потому что ее голос и поведение пятилетнего ребенка никак не позволяют мне осознать, что на самом деле ей уже двадцать два года. Я глажу ее по голове. Она начинает заплетать мне косички. Она обожает меня причесывать. Тут она попала в точку, я обожаю, когда возятся с моими волосами. Мне всегда хотелось, чтобы Бенуа расчесывал их, а он вечно отвечал, что почесаться я и сама могу… Эти слова вызывали у нас дикий хохот. Когда я представляю, что он шутил со мной, а сам в это время думал о своей любовнице! Когда я вспоминаю, что он умер… Взрыв, летящие куски битых стекол, крики, паника, острый осколок вонзается в его шею, его недоверчивый взгляд. Полный ужаса и удивления. Последний взгляд, который я увидела, перед тем как очнулась слепой. Еще несколько месяцев назад воспоминание об этой сцене, когда рухнула вся моя жизнь, неизбежно вызывало у меня приступ рыданий. Теперь это стало похоже на выцветшую кинопленку. Мне надо сделать усилие, чтобы заново «увидеть» все подробности. Честно говоря, я этого избегаю.

— … Марион Эннекен, бездомная… — рассказывает Иветт.

— Забавно, это мне что-то напоминает… — бормочет Ян.

— Слово «забавно» тут не подходит! — поправляет его внезапно вернувшаяся Франсина. — Ну, пришло время нам подкрепиться. Милый Леонар, вы не поможете мне отнести этот поднос?

Ворчание. Представляю себе, какое это испытание для человека, неспособного координировать свои движения. Звяканье сталкивающихся чашек. Только бы он не перевернул весь поднос.

— Хорошо, Лео’ар, молодец! — Кристиан подбадривает его, хлопает в ладоши.

Умственно отсталый поздравляет дипломированного математика с тем, что тому удалось поставить поднос на стол. Что чувствует при этом Леонар? И что значит весь мировой интеллект, если тело отказывается тебе повиноваться? Я вспоминаю одного мальчика в Буасси, он часто ходил в кино. Когда он шел, то его руки и ноги дергались в разных направлениях, как у эпилептика, а голова раскачивалась от одного плеча к другому. Он зарабатывал на жизнь тем, что продавал цветы в ресторане, у метро… Ему было очень трудно говорить. Люди часто прогоняли его, как собачонку. Он раздражал, он пугал, при взгляде на него делалось стыдно. В то время я еще была зрячей и однажды прочла в местной газете интервью с этим мальчиком, — его напечатали в рамках исследования проблемы бездомных, и т. д. Он объяснял, что думает и чувствует точно так же, как все остальные люди, и не хочет жить в приюте и получать помощь, предпочитая не прятаться от чужих взглядов и зарабатывать, как «нормальный» человек.

После случившегося со мной я часто думала об этом мальчике. Мне повезло: у меня есть средства к существованию, у меня есть Иветт, крыша над головой, дядя. Я свободна, независима. Как переносила бы я свое увечье, оказавшись запертой в подобном Центре в окружении всяких милых Франсин? Ну, ну, Элиз, дорогая, что это у нас сегодня такие мрачные мысли? Согласна, дорогой Психоаналитик, но происходящее не располагает к веселью, хотя, конечно, я понимаю…

Ближе к вечеру звонит телефон. Лорье: исследование в лаборатории судебно-медицинской экспертизы подтвердило, что глаза, подброшенные в мой почтовый ящик, действительно принадлежали Соне Овар. Убийца вырезал их посмертно с помощью ножа для устриц, найденного на месте преступления. Отпечатков пальцев нет.

Снег больше не идет. Курорт залит ярким солнечным светом, и кажется, что с хорошей погодой вернулось и спокойствие. Больше никаких звонков, никаких зловещих «подарков», никаких изуродованных трупов. Два дня покоя. Я наслаждаюсь ими, вдыхая полной грудью свежий и сухой воздух. Ветви елей шелестят на легком ветерке. Я начинаю эгоистично надеяться, что убийца отправился в другие края.

Я сижу на террасе, нависающей над главной улицей, под моими ногами — крыши деревенских домов. Доносятся приглушенные звуки. С карканьем пролетает ворона. Мартина завернула меня в плед из шотландской шерсти, так, что только нос торчит.

— Ах, видели бы вы, какой прекрасный сегодня день! — сказала она, уходя. — Просто рай земной!

Через приоткрытую застекленную дверь гостиной позади меня я слышу оживленные восклицания Иветт и Франсины, предающихся общей страсти — игре в рами. Они играют каждый день допоздна. Утром я угадываю, кто выиграл, по ликующему или раздосадованному голосу. Сейчас Иветт везет, она кудахчет от удовольствия.

Ян увел ходячих пансионеров на прогулку вдоль холмов. В программе прогулки — игра в снежки и катание на санках.

Летиция и Жюстина пошли в сауну. Они предложили мне составить им компанию, но я отказалась. Никакого желания задыхаться между деревянными досками. Хочется свежего воздуха и солнца. Хочется представлять себе острые сверкающие горные пики, летающих ворон, зайца, бегущего среди заснеженных склонов. Если я как следует сосредоточусь, я почти что вижу их!

Шаги. Кто-то поднимается по лестнице, ведущей на террасу. Уже Мартина? Тень на моем лице. Ищу блокнот, надо сказать Мартине, что я хочу еще немножко посидеть на воздухе.

— Почему ты не любишь меня так сильно, как я тебя?

О, нет! Меня словно ударили ножом в живот. Я сжимаюсь, сердце колотится. Иветт и Франсина так близко, за занавесками. Они могут его увидеть. Он не попытается ничего сделать, нет. Мой блокнот!

«Чего вы хотите? Кто вы?»

Смешок, гадкий смешок испорченного ребенка.

— Чего я хочу? Тебя. Кто я? Я — это я. Ты и я, мой ангел, мостик между Добром и Злом.

Можно подумать, он рассказывает выученный наизусть текст. Невозможно — чувствовать его так близко и не знать, что уготовили мне его руки. Снова шепот:

— Тебе понравились мои подарки?

«Нет».

Пока я пишу, я слышу его частое дыхание, ощущаю его щекой, от него исходит странный пряный запах. Это перец!

«Зачем вы убили этих девушек?»

— Зачем светит солнце? Зачем приходит ночь? Ты задаешь идиотские вопросы.

Его голос становится жестче:

— Думаю, ты дура. Думаю, что я ошибся в тебе. Думаю, мне придется полюбить кого-нибудь другого, — заключает он с очевидным ликованием.

Шепот становится быстрее, его губы касаются моих, я чувствую неприятный запах из его рта и не могу сдержать отрыжку. Его рука хватает меня за волосы, как лапа хищника.

— Ах ты, маленькая дрянь! Думаешь, тебе все позволено? Да ты ничто, кусок мяса на коляске! А я жру мясо!

Чувствую, как все мое тело покрывается холодным потом. Неужели Иветт не может поднять голову от своего рами? А Мартина, почему бы ей не прийти сюда, напевая? Сердце бьется так сильно, как будто вместо него в грудь вставили барабан.

Что-то холодное касается моего лица. Я сразу понимаю, что это: нож. В прошлом году мне уже довелось испытать подобное, я знаю, каково это, когда рассекают твою плоть. Я знаю, что такое боль. Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое ненависть. Ненависть и злоба поднимаются во мне, почти заглушая страх. Но я не могу ничего сделать. Лезвие приставлено к моему горлу. Я задыхаюсь от его вонючего дыхания. Он убьет меня? Зарежет в этот прекрасный зимний день?

Мое кресло сдвигается вперед. Лезвие по-прежнему прижато к моей сонной артерии. Куда он везет меня? Страх вновь и вновь сжимает сердце. Если он похитит меня, я буду в его власти, во власти типа, который распинает женщин или насилует их электродрелью.

Он толкает меня вперед. Значит, не к лестнице. Нет. К пустоте. Он скинет меня с террасы, я разобьюсь на дороге. Кресло замирает. Ветер усилился. Лезвие отодвигается.

— Знаешь, что такое прыжок ангела, лапочка? Ты будешь прекрасно смотреться!

Я умру. Я умру через несколько секунд. Как глупо, в десяти метрах от Иветт! Я разобью голову об обледеневший асфальт. Из-за этой мрази! Я закидываю назад здоровую руку, пытаюсь схватить его, но он только хихикает.

— Считаю до трех, ангел мой! Раз…

Нет, нет, это неправда!

— Два…

Я не хочу! Это слишком глупо!

— Ррррр…

Глухое, низкое, страшное ворчание. Это он? Удар в спину, сдавленный крик. Что, неожиданно вернулась Мартина? Я нажимаю кнопку «назад» на кресле, натыкаюсь на что-то на полу, ворчание становится громче, собака, это собака! А потом собака издает стон. Быстрые удаляющиеся шаги. Собака жалобно лает.

— Что это тут творится?

Иветт, наконец-то!

— Но это же Сонин пес! Франсина, посмотрите!

— Еще не хватало! И что он тут делает?

Он спас мне жизнь! — хотела бы я заорать. Храбрый Тентен.

— Ой, да у него кровь! У него рана на боку!

— Надо позвать ветеринара, вроде глубокая. Лежи тихонько, малыш, мы тебе поможем. Я дам ему попить, — говорит Иветт, — он, наверное, хочет.

Я остаюсь одна с Тентеном. Он кладет мне на руку свою горячую морду, я глажу его по голове. Этот мерзавец ударил его ножом. Надеюсь, пес успел его как следует укусить.

Иветт возвращается, приносит собаке воды.

— И давно он тут? Надо было постучать в стекло.

Точно. И как я не подумала? Мне надо было вежливо попросить нападавшего подождать пару минут, а уже потом кидать меня в бездну! Я устало хватаюсь за блокнот и описываю произошедшее прыгающими буквами.

Восклицания Иветт, призывы вызвать жандармов. Франсина, разобравшись в происходящем, заводит свои причитания. Потом приходит очередь Мартины, которая сто раз повторяет мне, как она расстроена, что, если бы она знала, и так далее, и тому подобное. Я стараюсь ровно дышать, повторяю себе, как это прекрасно — остаться живой. Входят Жюстина и Летиция, и Франсина посвящает их в случившееся.

— О! Моя бедная Элиз! — восклицает Жюстина, сжимая мои руки в своих. — Я вас предупреждала! У вас так нарушена аура…

Она резко выпускает мои руки, словно они обожгли ее.

— О! Оно тут, оно совсем рядом с вами!

Что — оно? Это просто смешно!

— Зло… оно окутывает вас, словно саван, — шепчет она настойчиво. — Берегитесь, ваша душа в опасности.

Моя душа? Не беспокойся за мою душу, это мое тело чуть было не превратилось в котлету на обочине дороги.

— Ну, что тут происходит? Пропустите, прошу вас.

Лорье! Все начинают говорить хором, и, в конце концов, он восклицает:

— По одному, прошу вас!

— Держите, — говорит Иветт. — Элиз все записала.

Мертвая тишина. Наверное, он читает. Потом он подзывает Юго и уединяется с ним в уголке, а затем переходит к Иветт и Франсине. Покашливания.

— Итак, если я правильно понял, мадам Мартина Паскали, медсестра, работающая в Центре, устроила мадемуазель Андриоли на террасе, чтобы она «попользовалась солнышком». Потом она ушла в основной кабинет, чтобы «заполнить бумажки». В это время не установленный человек напал на мадемуазель Андриоли и попытался сбросить ее вниз. Ему помешала собака, черный лабрадор, в котором опознали собаку покойной Сони Овар, — (он переводит дух) — каковую собаку неизвестный ранил в правый бок. Мадам Ольцински и мадам Ачуель прибежали на место происшествия и увидели там раненую собаку и мадемуазель Андриоли в состоянии шока.

Ну, состояние шока — это он преувеличивает. По-моему, я держусь отлично.

В общем гвалте шуме никто не замечает появления ветеринара, и ему приходится повысить голос, чтобы привлечь к себе внимание. Пока он оказывает первую помощь Тентену, я еду на голос Лорье и протягиваю ему листок из блокнота:

«Вы знаете Тентена?»

— Конечно, я сам подарил его Соне. Она возвращалась домой поздно, я думал, что собака ей будет кстати…

Его голос срывается. Нас перебивает ветеринар: рана у собаки не очень глубокая, ни один жизненно важный орган не задет. Он увезет его в лечебницу, чтобы наложить швы, а завтра его можно будет забрать. Забрать?

— Проблема в том, что владелица собаки скончалась, — говорит Лорье, овладев собой.

— Оставить здесь! — звучит детский голос Магали.

— Ну, дорогая, я не знаю…

— Но ведь он спас жизнь Элиз! — восклицает Жан-Клод.

— Верно, это храброе животное, — подтверждает Иветт, и по ее тону я понимаю, что она задается вопросом: что сказал бы Жан-Гийом, увидев, что она вернулась не только с чемоданами, но и с пятидесятикилограммовым лабрадором.

Милая Франсина наконец сдается. Эмили издает громогласное «Bay!», от которого Клара, неизвестно почему, начинает рыдать. Магали кричит: «Не плакать! Не плакать! Не будет десерта!». Бернар торжественно заявляет, что должен принять ванну и что хорошую собаку сразу видно. «Авантю’ист!» — кричит Кристиан и начинает лаять.

Я чувствую, что рядом со мной стоит Жюстина. Она, как и я, воспринимает эту сцену только через звуки. Интересно, она воспринимает ее так же, как я? Может быть, плачет не Эмили, а Клара. Может быть, лает не Кристиан, а Леонар. Может быть, Иветт не везет меня в помещение, обещая мне чашечку восстанавливающего настоя, может быть, на самом деле Тентен не вмешался, я умерла, а в моем мозгу, сохранившем свои функции на несколько секунд, еще продолжают формироваться знакомые изображения?

Нет. Тошнотворный запах настоя может существовать только в реальном мире.

Тентен вернулся. Он повсюду ходит за мной. Его присутствие ободряет, мне нравится, что, протянув руку, я могу погладить его жесткую шерсть. Его балуют все, от кухарки до пансионеров, закармливающих его домашними пирогами. Милая Франсина частенько хлопает своими белыми ручками, чтобы призвать постояльцев к порядку. А этот звук возбуждает собаку. Во всем этом гвалте я снова и снова пытаюсь найти путь к разгадке, а вслепую это не так-то легко. Грустная игра слов, Элиз.

Шнабель подтвердил своей подружке Иветт, что в то время, когда меня пытались разобрать на кусочки, Ян действительно гулял с пансионерами. В любом случае, сейчас я уже достаточно знаю Яна, чтобы узнать его на ощупь, по запаху, по голосу. Напавший на меня человек был ниже, у него плохо пахло изо рта, а от тела исходил странный запах перца… Лорье спросил, откуда я взяла, что он был ниже Яна. Я объяснила, что до сих пор рефлекторно поднимаю голову к собеседнику. Я могу приблизительно установить, с какого уровня идет звук, и, следовательно, уровень рта говорящего. Голос Вора звучал сантиметров на двадцать выше моей головы. Лорье быстро подсчитывает:

— Так, учитывая, что вы сидите в кресле и ваша макушка находится в… Шнабель, сантиметр!.. В метре тридцати двух сантиметрах от пола, значит, рот человека расположен приблизительно… Шнабель!.. две трети лица, так, следовательно, рост человека примерно метр семьдесят два.

— Да вроде вас, — замечает Франсина. — Кому еще чаю?

Я начинаю представлять милую Франсину в виде огромного говорящего самовара. Лорье отказался довольно… ну, скажем, довольно нетерпеливо и убежал составлять отчет, оставив нас под охраной Шнабеля, за которым, в свою очередь, присматривает Иветт.

Метр семьдесят два. По словам Летиции, Ян выше метра восьмидесяти. Ох! Ну, почему я так упорно подозреваю беднягу Яна? Он не был знаком со мной до моего приезда, он не мог прислать мне тот факс накануне отъезда!

Накануне моего отъезда. Ну да, Вор связывался со мной. Значит, он не мог оказаться в Кастене одновременно со мной по простому совпадению. Стало быть, он следил за мной или знал о моем приезде. От кого? Ответ: в курсе был только мой дядя. Новая теория: Вор живет где-то здесь. Это психопат, он на мне зациклился. От дяди он случайно узнал, что я проведу здесь какое-то время. И пришел, чтобы напасть на меня. И убил одну за другой бомжиху и крестницу моего дяди.

Отсюда гипотеза: может быть, кто-то имеет зуб на дядю? Крестницу убили, племянницу пытаются убить… Какой-то житель Кастена, тайно ненавидящий дядю? Но зачем, в таком случае, убивать Марион Эннекен? Чтобы запутать следствие? Может быть, я нащупала что-то важное.

— Утром я нарисовала ваш портрет.

Я задумалась, голос Жюстины заставляет меня вздрогнуть. Мой портрет?

— Невероятно, так хорошо! — говорит Летиция и тут же спохватывается: — О, простите, я не имела в виду…

— Неважно, — перебивает ее Жюстина.

Блокнот: «Как вы это делаете?»

— Я руководствуюсь красками, — отвечает она после того, как Летиция читает ей мой вопрос. — Их текстурой на моей коже. Я рисую пальцами. Вот поэтому я так часто трогаю людей. Чтобы ощутить их материальную конфигурацию.

Говоря это, она касается моего подбородка, висков, бровей. Мне кажется, что меня задевает воронье крыло.

— Не бойтесь меня, — говорит Жюстина красивым низким голосом, — я не ведьма.

Я пытаюсь захихикать, чтобы показать, что совершенно не боюсь ведьм, а Летиция шепчет мне на ухо:

— Хотите в туалет?

Мотаю головой. Если по моему лицу нельзя понять, что оно выражает — скепсис или желание помочиться, значит, не стоит и пытаться продолжать общение.

— А, вот вы где, Жюстина! Я вас искал. Время ваших занятий, — в нашу маленькую группку вторгается Ян. От него пахнет снегом, свежевымытыми волосами и табаком.

— Жюстина впервые встанет на лыжи! — объясняет Летиция. — Пошли, посмотрим?

Иветт немножко раздосадована: она как раз добивает Франсину, но Летиция не может толкать мое кресло — она сама передвигается на ходунках.

И вот мы на заснеженной улице. Тентен семенит рядом со мной, время от времени ласково тычется головой мне в ляжки. Иветт с силой, совсем не по-дружески, натягивает мне на голову вязаную шапку.

— Занятия лыжами! — бормочет она. — То-то наглядимся. Бедная женщина себе все лицо разобьет…

— Да нет же, смотрите!

Летиция склоняется ко мне:

— Ян держит ее за талию, он спустится вместе с ней. Это чтобы она почувствовала скольжение, вы не представляете, как это чудесно — скользить!

Я снова представляю себя, скользящую к краю террасы.

— Почувствовала, почувствовала… все-таки это не очень прилично, — ворчит Иветт, превратившаяся под влиянием высокогорья, сельской жизни и страсти к игре в хмурую дуэнью.

Холодно. Несколько снежинок опускаются мне на щеки и тают. Трещат ветки.

— За то время, пока они пешком поднимутся на холм, мы окоченеем, — бормочет Иветт.

— Ой, белка! — вскрикивает Летиция.

Я представляю себе пушистый хвост, скачущий под деревьями. Тентен издает неуверенное «буф». Бежать за этой мохнатой зверюшкой или не бежать? Я треплю его по голове, он садится.

— Пошли! — говорит Ян где-то очень высоко над нашими головами.

Шелест лыж. Я старательно наблюдаю за зрелищем, которое не могу увидеть. Смех Жюстины. Грудной, словно сыпется жемчуг, очень женственный. Жюстина в могучих руках Яна. Шнабель и Иветт пыхтят в хлеву. Милая Франсина, затянутая в черную кожу, с хлыстом в руке, наблюдает за ласками Мартины и Юго. Ох-ох, неизбежный приступ либидо, а Тони рядом нет!

— Ну, вот и все!

— Супер! — говорит Летиция. — Вы даже не упали!

— Ян — замечательный учитель, — признает Жюстина. — Я почти поверила, что катаюсь на лыжах!

— Может быть, пора домой, уже по-настоящему холодно, — бормочет Иветт.

— А вы, Иветт, не хотите попробовать? Небольшая разминка — и я вас запускаю на трассу для мастеров!

— Ян, милый мой, да по вашей трассе впору малышам на санках кататься!

— Вы хотите сказать, что владеете горными лыжами? — с насмешкой спрашивает Ян.

— Есть немного, сынок! Мой отец был почтальоном.

Удивленное молчание.

— В горах, в Юра. Я все детство за ним бегала, помогала разносить почту на окрестные фермы. Мы не на машине ездили.

— Вот как! Экая вы скрытная!

И экая лгунья! Ее отец был начальником почтового отделения, что-то я плохо себе представляю, чтобы он бежал через лес, с сумкой через плечо и с Иветт на прицепе.

— … показать? — говорит Ян, по-прежнему поддерживая Жюстину за талию.

Летиция напевает. Тентен сопит, я слушаю, не вслушиваясь, меня приятно убаюкивает скольжение колес по свежему снегу.

Вечер у огня. Я медленно потягиваю коньяк, предложенный мне Яном после еды. Летиция играет Шопена на цифровом пианино. Жюстина, растянувшись на ковре, делает упражнения для релаксации. Франсина и Иветт: сражение в карты. Магали, Кристиан и другие устроились в игровой комнате и смотрят телефильм о «различиях» (на выбор: классовых, половых, идеологических, по росту…).

Звук шагов по явно хорошо навощенному паркету.

— Коньячку, Леонар?

— Н’ет. К-ко-ка.

— Ну, бери.

Свистящее дыхание, ощущение неуверенно движущейся массы, шипение открываемой бутылки, звон разбивающегося стакана.

— Не страшно, сейчас уберем, — говорит Ян.

Леонар молчит.

— А что это ты мокрый? Ты выходил? — спрашивает Ян.

— … Зве-з-ды. Сего-д-ня ве-чером…

Пауза. Тяжелое дыхание.

— Ми-зар и А-ль-кор… ве… вели…

— … колепны! — заканчивает за него Жюстина. — Здесь такой чистый воздух!

Можно подумать, она хоть раз в жизни видела звезды! Выучила названия созвездий просто, чтобы выпендриваться!

— Идите сюда, Леонар, садитесь со мной, — продолжает она, похлопывая по диванным подушкам.

Летиция берет слишком громкий аккорд. Ян наливает мне еще коньяку, я слышу, как он одним глотком осушает свою рюмку.

— Боже мой! — вдруг произносит он. — Если бы я мог понять!

И я тоже…

— Ян, Ян! Иди смотреть лыжи, телевизор, иди!

В комнату врывается Магали, возбужденная, радостная.

— Повторяют мужской финал по сноуборду в Ла Колмиане, — объясняет Юго.

— Ммм, — рассеянно соглашается Ян.

Он встает, уходит тяжелой походкой.

— Лиз, иди смотреть, телевизор, лыжи, иди!

— Магали! Ты прекрасно знаешь, что Элиз не может смотреть телевизор! — резко говорит Летиция между двумя триолями.

— Жалко! Твой друг в телевизоре!

Друг? Какой друг?

— Твой друг тебе дает подарки. Подарки, подарки, красивые подарки, спасибо.

Мой друг, который дает мне подарки? Уж не хочет ли она сказать, что… Вор? Скорее, мой блокнот: «Пожалуйста, попросите Магали пусть покажет вам моего друга на экране!».

Я наугад протягиваю листок перед собой. Летиция, обернись! Жюстина не может читать!

— Ле-ти-ция… — произносит Леонар. — Ле-тиция…

— Да?

Наверное, она увидела листок. Вздох.

— «Пожалуйста, попросите Магали…» О-ля-ля, ничего не разобрать!

Скорее, Бога ради, скорее!

— «…пусть помажет вам»? Нет, бессмыслица какая-то, вам… А! «покажет… моего друга на экране». Ну, не очень понятно…

Блокнот: «Попросите ее!»

— Магали, можешь показать мне друга Элиз в телевизоре?

— Друг дает подарки. Почему не Магали?

— Ты мне покажешь?

Лязганье ходунков, кудахтанье Магали, я напрягаю слух.

— Ушел! Ушел!

Судя по всему, Магали смотрела лыжные соревнования, но какие и где? Я пишу этот вопрос и снова протягиваю мои каракули наугад.

— Во что это вы играете? — спрашивает Иветт, оторвавшись на полсекунды от своих чертовых карт.

Я в ярости царапаю: «Магали видела по телевизору Вора!», борясь с желанием скатать бумажный шарик и запустить ей в голову.

— Что? Но, послушайте, Магали не знает, кто такой Вор! Где она могла его видеть?

Хороший вопрос. Конечно, в моем обществе, потому что она говорит о нем как о друге, приносящем мне подарки. Но когда? Ох, а может быть, я чего-то не поняла?

— Магали, кого ты видела по телевизору? — спрашивает Иветт.

— Господина. Господин друг Лиз. Господин с террасы.

— С террасы? — спрашивает Иветт уже не так беззаботно.

— Господин играть с Лиз на террасе. Почему не играть с Магали? Магали хочет играть кресло! Сейчас!

— Прекрати! — прерывает ее Франсина — Кресло Элиз — не игрушка, и ты это прекрасно знаешь. Как выглядит этот господин?

— Не знаю. Не помнить.

— Магали! Вернись!

Бессвязные выкрики удаляются.

— Она нам устроит сцену, — предупреждает Мартина, — она такая чувствительная.

— Она видела убийцу! — восклицает Франсина. — Наплевать на сцены! Найдите ее.

— Но… мадам Ачуель… — протестует Мартина, обескураженная такой резкой вспышкой.

— Франсина права, — вмешивается Иветт, — это уже не игра. Мадемуазель Андриоли чуть не убили, в конце концов! Надо предупредить Лорье.

Телефонный разговор. Вернувшийся Ян спрашивает, что происходит. Летиция объясняет.

— Но разве Магали не гуляла с вами во время этого ужасного происшествия на террасе? — спрашивает Жюстина.

Ян задумывается на несколько секунд.

— Лорье сейчас будет, — говорит Франсина, вешая трубку.

— Крис-тиан… У-шел… — вдруг произносит Леонар.

Ян ударяет себя кулаком по ладони.

— Точно! Мне пришлось побежать за Кристианом, который съезжал с холма на заднице. Магали могла на несколько минут от нас сбежать. Теперь я вспоминаю, что она не хотела идти, говорила, что у нее голова болит.

— Она могла присутствовать при нападении на Элиз, а потом спокойно вернуться к вам? — удивляется Жюстина.

— Давай заходи! — приказывает кому-то (наверняка Магали) Мартина. — Не съедят тебя!

Неудачные слова, учитывая обстоятельства.

— Простите, я слышала, о чем вы говорили, — продолжает Мартина, — и думаю, что у меня есть ключ к этой загадке. Выходя из кабинета, я увидела Магали перед гаражом и отвела ее к остальным. Ян был за холмом, внизу, и тащил на себе Кристиана. Я поспешила вернуться, потому что пора было заниматься Жан-Клодом.

Итак, a priori, Магали не лжет. В этот момент появляется Лорье в сопровождении Шнабеля. Им объясняют ситуацию: Магали утверждает, что видела напавшего на меня по телевизору, во время повтора мужского финала Европейского кубка по сноуборду в Ла Колмиане, это километрах в пятидесяти отсюда. Лорье спрашивает, что заставляет нас думать, будто «друг Элиз» — это обязательно Вор, а не кто-то из обитателей деревни. Ему объясняют про «подарки». Он приходит к тому же выводу, что и я: Магали видела, как человек подходил ко мне, еще до эпизода на террасе. Все поворачиваются к Магали, а та начинает плакать и жаловаться на головную боль.

— Если девушка плачет, солнце крылышки теряет, — говорит ей Шнабель.

— У солнца нет крылышек! — протестует Магали капризным голосом.

— Вот как? А как же оно летает по небу, а?

Пока Магали заинтересованно думает над вопросом, Франсина бормочет:

— Не хватало только забивать ей голову этими глупостями!

— Хочешь конфетку? — снова вступает Шнабель.

— С чем?

— С волшебным напитком. От него голова проходит.

Шелест целлофановой обертки.

— Ну, лучше?

Неуверенное «да» Магали. Шнабель продолжает на одном дыхании:

— Ну, так что, ты меня видела по телевизору?

— Неправда, не тебя! Друга Лиз!

— Я тоже друг Лиз, — подыгрывает ей Шнабель.

— Ты очень толстый! Твоя голова слишком высоко! — кричит Магали. — Ты не был по телевизору, врешь!

— Но у меня волосы светлые, — отвечает опытный стратег Шнабель.

— Черные! — вопит Магали. — Друг Лиз как собака! Тентен! Тентен!

Короткое тявканье.

Темноволосый человек, ниже ростом и не такой упитанный, как сержант Шнабель.

— Ладно, ладно. А что он делал, этот друг Элиз? На лыжах катался?

— Фу! Глупый! Он смотрел, как мы!

Вор, анонимный зритель соревнований, пойманный камерами. Невероятная удача! Лорье звонит по своему радиотелефону, работающему на специальной частоте. Все бурно обсуждают события. Магали требует еще одну волшебную конфетку, теперь от боли в животе. После получасовых переговоров со своими коллегами из Ла Колмиана и организаторами соревнований Лорье наконец связывается с одним из членов съемочной группы Монакского телевидения, уже собиравшейся отправиться домой. Запись передачи можно просмотреть только на их аппаратуре. Лорье назначает встречу на завтра, на девять утра.

— В семь тридцать я заеду за Магали. Надо, чтобы с нами кто-нибудь поехал.

— Я поеду, — отвечает Ян, опередив остальных.

Я никак не могу поверить, что завтра мы узнаем, как выглядит Вор! А я-то вечно критикую вездесущих папарацци… Все мы страшно возбуждены, пансионеры, наверное, недоумевают, спрашивают друг друга, что порисходит… Шнабель дает еще одну конфету Магали, после чего господа жандармы уходят.

— Шампанского! — кричит Ян.

— Не говори гоп… — начинает Иветт.

— Ивет, дорогая, до чудесного вмешательства Магали я был главным подозреваемым в этом деле. Нет, не возражайте, Лорье терпеть меня не может!

— Это ваш лучший друг. Что вы такое говорите!

— Я думал, что он мой друг. Но я заметил, что он так и не пережил разрыва с Соней. С тех пор, как я начал проявлять к ней интерес, он меня не переваривает.

Что до меня, то выводы Яна представляются мне верными.

— Не надо трясти свое грязное белье на людях, Ян, прошу вас, — пронзительным голосом требует Франсина. — А шампанского у нас нет. Сожалею, но у нас — лечебное заведение, а не дискотека.

— А вы не могли бы отвести меня посмотреть на звезды, Леонар? — выразительно говорит Жюстина.

— Небо в тучах! — возражает Летиция.

— Нет, все тучи разошлись, — простодушно замечает Мартина.

— Можно подумать, Жюстине не все равно! — бросает Летиция.

— Звезды испускают и другие вибрации, кроме световых волн, — отвечает Жюстина, — но лишь немногие опытные люди могут их ощутить.

Летиции нечего ответить.

Я чувствую, как мимо меня проходит Леонар: его легко узнать по разболтанным движениям, а сразу за ним ощущаю запах духов Жюстины.

— Я счастлива за вас, Элиз, — говорит она на ходу, — надеюсь, в конце концов это создание лишат возможности докучать вам.

По ее интонации можно подумать, будто она говорит о сверхъестественном существе, о ком-то вроде кладбищенского оборотня.

Дверь закрывается.

— Вибрация звезд! Чушь какая-то! Наговорят же люди! — бормочет Летиция.

Блокнот: «Леонар красивый?»

— Хм… Ну, если вам нравятся люди с очень темными волосами, худые, с пристальным взглядом зеленых глаз…

— Дракула, пораженный пляской святого Витта, — подтверждает Ян.

— Ян! Ну, знаете! — восклицает Франсина.

— Да, знаю.

— Вы меня прекрасно поняли! — взрывается Франсина. — Юго, разве нашим питомцам еще не пора укладываться? Последняя партия, Иветт, или ваши финансы не позволяют? Наша милая Иветт сегодня только проигрывает, — добавляет она для нашего сведения.

— А что, если пойти в деревню и пропустить по стаканчику? — предлагает Летиция.

— Думаю, что я тоже пойду спать, — отвечает Ян. Настроение у него изменилось. — Ладно, спокойной ночи.

— Ну, атмосфера просто супер! — комментирует Летиция. — Ну, вам-то на это плевать! — добавляет она в мой адрес, а потом, в свою очередь, выходит.

Я остаюсь бессильно сидеть у очага, ожидая, пока Иветт вспомнит о моем существовании. Я не скучаю, мне есть о чем подумать. Я так хочу, чтобы уже наступило завтрашнее утро и мы все узнали!

7

Я все время зеваю. Заснула, Бог знает когда, а утром — подъем в семь часов, чтобы присутствовать при отъезде Магали. Ее другу Шнабелю пришлось применить всю силу убеждения, чтобы заставить ее сесть в перевозку: она боялась, что ее повезут в тюрьму. Вновь помогли волшебные конфетки. Учитывая раннее время, перевозка уже должна доехать до побережья. Я уже «вижу», как защелкиваются наручники на запястьях Вора. На костлявых и волосатых запястьях, исцарапанных ногтями жертв.

Юго отвез меня в гостиную, и там мы позавтракали. Милая Франсина и мадам Реймон составляют список необходимых продуктов. Мартина и Юго занимаются туалетом пансионеров. Жан-Клод рассуждает о концепции повествовательной структуры кинематографиста Абеля Феррара. Леонар не вышел к завтраку, он работает у себя в комнате. Бодрая Жюстина объясняет Летиции последние теории кварков и квазаров, а Летиция просит Иветт передать ей масло. «А я лежу на бреге тишины, где нарушает тихий плеск волны мои меланхолические сны» (Элиз Андриоли, Нобелевская премия за поэзию, 2000 год).

Утро тянется медленно, пока не раздается телефонный звонок. Иветт, оттолкнув Юго, хватает трубку:

— Алло? Да, здравствуйте, старшина… Да, отлично слышу… Как?.. А… Наверное… Конечно… Да, до скорого.

Она кажется разочарованной.

— Что он сказал? — нетерпеливо спрашивает Летиция.

— Магали показала им мужчину.

— Мужчину? — хором повторяют Мартина и Юго.

— Мужчину в красном лыжном костюме.

— В лыжном костюме? — переспрашивает милая Франсина, выходя из кухни.

— В костюме инструктора лыжной школы в Кастене. Он был в черном шлеме, в очках и перчатках.

— Но как же, в таком случае, Магали могла узнать его? — спрашивает Летиция.

— Она просто узнала инструктора, — говорит Жюстина.

Мой блокнот: «В любом случае, это значит, что напавший на меня был одет, как инструктор».

— А может быть, он и в самом деле инструктор, — добавляет Иветт.

Инструктор из Кастена, спокойно перемещающийся по деревне, настолько примелькавшийся, что никто не обращает на него внимания. Или Вор, переодетый в инструктора? В шлеме и очках любой человек может оказаться кем угодно, или наоборот. Браво, Элиз, после поэтической премии ты только что заслужила Гран-При по современной философии, присуждаемый профессором Ла Палисом!

Итак, Лорье перенесет свое расследование в лыжную школу. Но что-то я сомневаюсь, что Соня или Марион Эннекен когда-либо брали там уроки.

Франсина пытается припомнить всех местных инструкторов и приходит к выводу, что они почти всегда ходят в зеркальных очках, с лицами, разукрашенными, по последней моде, разноцветными полосками, а волосы у них обычно спрятаны под повязками или шапочками.

— Вообще их обычно различают по голосам, — заключает она.

— Опять красное, — вздыхает Жюстина. — Видите, Элиз, я была права, зло красного цвета и рыщет в белизне, словно голодное животное.

Мне и впрямь было бы интересно увидеть ее картины. Острое разочарование наполняет меня при мысли, что я больше никогда и ничего не увижу. Неужели это возможно? Почему именно я, которой так нравилось видеть, смотреть, наблюдать?

Наверное, я сжала кулак, потому что Франсина шепчет мне:

— Надо вытянуть пальцы, чтобы выпустить стресс.

Да, сейчас я бы очень хотела вытянуть пальцы, чтобы вцепиться ими тебе в лицо и заставить тебя замолчать. Мне и так гадко, а тут меня еще будут учить. Интересно, хоть кто-нибудь понимает, что я вынуждена постоянно все держать в себе, словно боксер, отупевший от града ударов?

— Не могу понять, — говорит Летиция, — почему Вор отправился смотреть соревнования в Ла Колмиане, переодевшись в форму инструктора?

— Может быть, это вовсе не Вор. Магали просто решила, что узнала друга Элиз, — отвечает ей Жюстина тоном терпеливого, но доведенного до крайности учителя.

— Мы каждый день видим инструкторов в деревне, и она никогда ничего такого не выдумывала, — замечает Летиция.

Потому что Магали, как и все мы, воспринимает человека в целом — его комплекцию, его рост, его манеру держать себя, и ей не обязательно подробно рассматривать его лицо, чтобы понять, кто перед ней. Когда я была зрячей, то могла узнать человека по плечу, по руке, по походке и так далее. Значит ли это, что на пленке — действительно Вор? А если он носит форму инструктора, значит ли это, что он — действительно инструктор? Такое впечатление, что я бесконечно задаю себе одни и те же вопросы. Как хорошо, что это не я писала о деле Буасси, читатели умерли бы со скуки.

И тут я думаю о том, как будет счастлива моя авторша, узнав, что я снова влипла в дело об убийствах. Алле-гоп, предвидится хороший тираж! Новые приключения мешка с картошкой на колесиках. Можно выпустить целую серию: «Элиз в Конго», «Элиз в Сербии», «Элиз и сигара сторонников интеграции», «Кто наступил на Элиз»…

А если я умру, цифры продаж только увеличатся. «Подлинная и трагическая история Элиз Андриоли, заживо съеденной снежным каннибалом!». В привлекательной обложке.

К счастью, никто не догадывается, о каких ужасах я думаю, сидя одна-одинешенька в своем уголке. Я чувствую такую горечь, словно выпила хинную настойку. Или, учитывая место действия, настойку из корней горечавки.

— Мадам Франсина, — говорит вдруг мадам Реймон, — пришел отец Клари, по поводу масла и сыра.

— Иду.

Отец Клари? Священник продает молочные продукты?

— Пойдемте со мной, Иветт, — продолжает Франсина, — он привозит с пастбища натуральные продукты. Молоко, и альпийский мед, ослиную колбасу…

Так он пастух! Как и дядя несчастной Сони? Я нажимаю на электрический рычаг кресла и еду на голоса. Я постепенно привыкаю к новому помещению и уже могу передвигаться в нем самостоятельно. Преодолеваю порог кухни без особенных неприятностей (синяк на колене). Поток свежего воздуха — наверное, открыта балконная дверь. Они разговаривают. Хрипловатый мужской голос с сильным акцентом. Восторженный голос Иветт, она выражает готовность питаться козьей простоквашей с лавандовым медом до конца своих дней. По крайней мере, без подарков мы не вернемся. Если мы вообще вернемся.

Слышу, как отец Клари говорит:

— А для бедной дамы? Возьмите ей немного молодого козьего сыра с зеленым перцем, ей пойдет на пользу.

Я понимаю, что речь идет обо мне, и, пока меня еще не накормили молодым сыром, хватаюсь за блокнот: «Вы знаете Моро?»

— Ах! Вы к тому же и не говорите! Ну, впрочем, учитывая, что чаще всего мы говорим глупости…

Я снова трясу листочком.

— Ах, да, бедняга Моро! — лаконично отвечает он.

— Кажется, он умер полгода назад? — спрашивает Иветт.

— Скоро семь месяцев. Он ушел со стадом в сторону Эгюий. Через неделю овцы вернулись обратно с собаками. Без Моро.

— Ну, а вы сообщили в полицию?

— Какая полиция? Я не спускался. Я искал две недели. Я знаю горы получше жандармов.

— И…?

— Он упал в расселину. Умер на месте, бедный старик. Его наполовину обглодали волки.

— Волки! — восклицает Иветт.

— Ну да, тут недавно появились волки, пришли из Италии. Эти мерзавцы у меня десяток овец сожрали. Когда я спустился, я сообщил и полиции, и его племяннице, этой шлюшке.

— Господин Клари!

— Что, «господин Клари»? Шлюшка — она шлюшка и есть. Пусть даже и славная шлюшка, как эта малышка, упокой Господь ее душу.

Думаю, что он крестится, а я тем временем пишу, как могу быстро:

«Мой дядя, Фернан Андриоли, был ее крестным».

— Вы племянница Фернана? Еще не хватало! Ну, он и прохвост! Мы вместе славно погуляли, когда были помоложе. Теперь этот Фернан настоящий господин. Да вы и вправду похожи!

«Соня получила какое-то наследство?»

— Ага! Я принес ей от старика фетровую шляпу и резную палку из оливкового дерева.

Это движимое имущество вряд ли может считаться достаточным поводом для убийства. После обмена любезностями Клари откланивается: его ждут другие клиенты. С ним уходит целая жизнь — выжженные солнцем альпийские луга, серые камни, катящиеся по плотному снегу. О, воспоминания о прогулках по горам, о ледяных горных речках, о дрожании воздуха, наполненного пением цикад!

Иветт складывает покупки. Я переезжаю в гостиную, устраиваюсь перед большим окном. Это мой любимый уголок, мне кажется, что отсюда я вижу, что происходит, что здесь я ближе к свету. Как угнетает вечный мрак! Как будто находишься в комнате с вечно закрытыми ставнями. Там пахнет затхлостью, болезнью. Я делаю несколько глубоких вдохов.

— Ку-ку! Они дали мне кассету! «Счастливчик Люк. Быстрее собственной тени»!

Магали сует что-то мне под нос, чуть не раздавив его.

— Потише, юная барышня! — говорит Шнабель, отодвигая ее. — Она перевозбуждена, — объясняет он мне.

— Макдо! — кричит Магали. — Много, много!

— Хм, пришлось остановиться в Макдональдсе, малышка умирала с голоду.

— Картошка! Три порции для генерала!

— Вы скрыли от нас повышение, Шнабель! — усмехается Лорье.

Шнабель бормочет что-то неразборчивое.

— Она ничего не будет есть за обедом, — сетует Франсина. — Где Ян?

— Ему захотелось побыть в тишине, он пошел скатиться разок с горы, — отвечает Лорье уже без смеха. — Не очень-то мы продвинулись, — объясняет он мне. — Иветт вам объяснила?

Я поднимаю руку.

— Я послал двух своих людей в лыжную школу, чтобы они взяли списки всех служащих и их фотографии, — продолжает он. — Но не думаю, что это нас куда-то выведет.

Блокнот: «Где можно раздобыть форму инструктора?»

— Ну… Думаю, что ее можно сделать и самостоятельно. Достаточно вышить синим «Лыжная школа Кастена» на спине красного комбинезона и приклеить эмблему на рукав.

Я плохо представляю себе, чтобы Вор мог сам сделать такое. Он что, пошел к вышивальщице? Надо бы выяснить. Пишу свой вопрос.

— Вы правы, это надо проверить. Кроме того, я забыл вам рассказать об отчете, касающемся этой Эннекен. Она из Антрево. Ей двадцать девять лет. Урожденная Гастальди. Из очень хорошей семьи банкиров. В девяностом — девяносто втором годах была замужем за неким Эннекеном, каковой Эннекен в конце девяносто второго года умер от передозировки. Он и Марион пили и постоянно кололись. В девяносто третьем ее уволили с должности кассирши. Со всех дел она перестала оплачивать квартиру, и через шесть месяцев ее выселили. После этого она исчезла из города, и ее следы теряются.

И через шесть лет ее находят мертвой в Антрево.

Блокнот: «Что говорят ее родители?»

— Они умерли. Гастальди-отец — от болезни Альцгеймера в прошлом году. Что касается госпожи Гастальди, она умерла в девяносто седьмом, так и не повидавшись с дочерью. Соседи говорят, что при Эннекене в семье постоянно были ссоры.

«Профессия Эннекена?»

— Компьютерщик. Женился на Марион, будучи безработным. К этому моменту он уже прошел два курса детоксикации. Они познакомились, когда оба проходили лечение метадоном.

Сегодняшняя романтика. Вместо санаториев наших пра-пра-дедушек.

Лорье уходит, а за ним следуют Шнабель, благодарящий Иветт за чашечку кофе, и кудахчущая Магали, которую приходится задержать в комнате. Исход сил правопорядка. Пришло время беспорядочных мыслей. «В голове моей полный бардак, ничего не поймешь, всюду мрак». Мелькает мысль о том, что эта композиция, пропетая с помощью синтезатора голоса, могла бы занять ведущее место в хит-параде, я снова впадаю в мрачную меланхолию, преследующую меня с самого утра.

Умерли две молодые женщины. Какой-то человек пытался убить меня. Кто? За что? Или за кого? Может быть, Вором кто-то управляет? Лорье следовало бы навести справки о неуравновешенных людях, недавно выпущенных из психбольниц.

Марион Гастальди. Соня Овар. Кто были родители Сони? Явно не богатые банкиры. Я записываю вопрос в блокноте. Надо еще спросить у Лорье, кому достанутся деньги Гастальди, если Марион умерла.

— К столу! — кричит Франсина прямо над моим правым ухом, от чего я подпрыгиваю до потолка.

И, не дожидаясь моего ответа, она катит меня к длинному столу, который, надо полагать, ломится от яств. Пансионеры входят толпой, как обычно, очень шумно. Я оказываюсь рядом с Мартиной.

Я шарю по столу, чтобы найти свою тарелку, наполненную копченостями и отварной картошкой, а в это время Мартина шепчет молитву. Внезапно я почему-то чувствую себя страшной грешницей. И ужасно пугаюсь, когда она вдруг предлагает:

— Как насчет того, чтобы в воскресенье пойти к мессе? У нового кюре такие ободряющие проповеди.

Гоп-ля, я притворяюсь глухонемой, поглощенной жратвой. Она не настаивает. Щелканье челюстей, довольное бормотанье.

— Где наша милая Жюстина? — спрашивает Франсина.

— Смотри-ка, она действительно не спустилась, — замечает Мартина.

— И Леонар тоже! — говорит Юго. — Пойду поищу их.

— Хотелось бы, чтобы порядок и дисциплина Центра не очень пострадали из-за драматических событий, которые мы переживаем, — сухо произносит Франсина.

Кристиан начинает испускать сладострастные вздохи.

— Кристиан! — кричит Мартина.

— Ах, ах, ах, Леон’ар, Жю’тина. Ах, ах, ах. Что за бяка!

— Где бяка? — спрашивает Эмили. — Какашки?

— Какашки, какашки! — подхватывают все остальные, колотя по столу своими приборами.

— Хватит, хватит, успокоились! — приказывает Франсина. — Иначе не получите десерта.

Мгновенная тишина.

— Это Кристиан! — говорит Магали.

— Ни слова больше! Мартина, будьте любезны проверить, чтобы Кристиан принял все, что надо, я нахожу его очень… возбужденным.

Мартина шепчет мне на ухо:

— У Кристиана бывают скачки тестостерона. Я часто застаю его, сами понимаете за чем. Я молилась за него и удвоила ему дозу, но природа оказалась сильнее. Меня это немного беспокоит, представьте, вдруг он примется за девочек? Эти невинные души!

Я представляю. Так же хорошо, как представляю себе Леонара и Жюстину. Возвращение Юго прерывает мои фантазии.

— Ну что? — спрашивает Франсина.

Он прокашливается.

— Они не хотят есть.

— Ни тот, ни другая? — удивляется она.

— У Леонара приступ мигрени, а у Жюстины болит желудок. Они предпочитают не вставать.

— Могли бы предупредить, — говорит Петиция. — В конце концов, мы все — одна команда.

— Именно так! — подтверждает Франсина. — Еще немножко ветчины, милая?

Летиция отказывается и просит разрешения выйти из-за стола. Она забыла капли в своей комнате.

— Я тебе принесу, — предлагает Юго.

— Не стоит, я сама справлюсь.

— Правильно. Покушайте, Юго, все остынет. Летиция вполне дееспособна.

— Я тебя провожу, — говорит Мартина.

— Уж я как-нибудь знаю, где моя комната! — протестует Летиция.

— Я оставила у себя журнал «Вуаси», а мне хотелось бы почитать на террасе, — объясняет Мартина, хотя никто ни о чем ее не спрашивает.

— Вы покупаете такое? — удивляется Франсина.

— Из-за кроссвордов, — уточняет Мартина.

— Это последний номер? — интересутеся Иветт. — Там, где Ричард Гир в кальсонах?

Летиция уже вышла. Я не сомневаюсь, что она полным ходом катит свои ходунки к комнате Жюстины или Леонара. Мартине наконец удается отделаться от Иветт, и она тоже выбегает из столовой. После драмы — водевиль.

Следующие десять минут проходят относительно спокойно. Потом где-то на этаже хлопает дверь, и молодая женщина злобно кричит:

— Как ты можешь? Она тебе в матери годится!

— Летиция! — успокаивает ее Мартина.

Еще один хлопок двери. Тишина. Судя по всему, моторная дисфункция Леонара распространяется не на все части тела. Все, Элиз, это конец, это шикарно, это так изысканно!

Возвращается Мартина. Слышу, как она что-то шепчет, а Франсина отвечает:

— Так я и думала. Позже разберемся. Без паники, переходим к десерту.

Я выпила две чашки кофе, очень крепкого и очень сладкого, как я люблю. Иветт читает светскую хронику в журнале и вслух комментирует заметки. Франсина совещается с мадам Реймон, Юго проводит креативные занятия: паззлы и игры на внимание. Мартина наводит порядок в аптечке. На этаже вроде бы все спокойно. Я разрабатываю мрачную версию: сначала убили старого Моро, а уже потом — его племянницу. Убийцей руководит кровная месть, распространяющаяся также и на семью Гастальди. Может быть, это сын некогда ограбленного фермера, некогда обманутого влюбленного, вора, некогда ставшего жертвой шантажа? Однако, если существовала вендетта, противопоставившая друг другу разные кланы, можно предположить, что о ней стало бы известно людям, да и от полиции это вряд ли укрылось бы. Я временно ставлю крест на своей гипотезе, но меня не покидает ощущение, что темные корни всех убийств уходят очень глубоко в жесткую землю этих мест.

— Я, наверное, пойду вздремну, — говорит Иветт, откладывая еженедельник. — Хотите подняться и немного отдохнуть, Элиз?

Я киваю. Лифт. Мне удается самостоятельно выехать из него, и я еду по коридору. Открывается дверь.

— Это вы, Элиз? — спрашивает Жюстина. — Я услышала звук кресла.

— Да, это мы, — отвечает Иветт. — Хотим немножко отдохнуть.

— Зайдите на пять минут, — предлагает Жюстина.

— Нет, спасибо, вы очень любезны, но я и вправду устала, — отказывается Иветт.

Я поворачиваю кресло на голос Жюстины и медленно еду вперед.

— Ну ладно, я вас оставлю, — говорит Иветт. — Думаю, вы сумеете добраться до комнаты. Это вторая дверь направо от Жюстины.

Я проезжаю еще немного вперед и натыкаюсь на какое-то препятствие.

— Это моя нога, — говорит Жюстина. — Я отхожу, следуйте за мной.

Мы медленно преодолеваем порог ее комнаты. Она закрывает дверь. Пахнет ладаном. Жюстина берется за спинку моего кресла и толкает его через комнату, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре. Вот, теперь вы стоите прямо перед своим портретом. На высоте ваших глаз, на стене.

Я поднимаю руку, тянусь, дотрагиваюсь до полотна. Слой краски. Я провожу по нему пальцами. Полотно. Краска. Длинная черта. Извилистая линия. Осязаю небольшие различия в толщине слоя краски и изменения направлений мазков. Горизонтальные, вертикальные… Большое овальное пятно, написанное вертикальными мазками. Мое лицо?

— Вам нравится? — спрашивает Жюстина.

Что за невозможная особа! Она что, думает, будто я вижу кончиками пальцев?

— Я одела вас в фиолетовое платье. Цвета грозового неба.

Рисунок, который я нащупываю пальцами, следуя за направлением мазков, имеет форму перевернутого Г.

— И вы, конечно, сидите. Сидите в межзвездной пустоте, — восторженно добавляет она.

Прелестно! И с кроваво-красным ореолом Зла, обвивающимся вокруг моей головы, я полагаю. И потом — откуда она знает, что нарисовала меня в фиолетовом платье? Может быть, она ошиблась и сделала его желтым. Солнечно-желтым. Желтое так идет брюнеткам.

— Я начала рисовать Леонара, — продолжает она. — Он тут недавно приходил позировать.

Вот именно, позировать, и, я полагаю, обнаженным.

— Я провела руками по его лицу, по его телу…

Надо же!

— … чтобы поймать суть, которая потом ляжет на полотно.

Не знаю, кто и где уж там лег, но…

— А Летиция нам помешала, это очень обидно, в такой хрупкий, в такой деликатный момент.

Сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

— Столько злости в таком юном, таком невинном сердце… Иногда мне кажется, что, хотя она может видеть и двигаться, она страдает из-за своих недостатков больше, чем вы или я. Вам следовало бы с ней поговорить.

Ага, с помощью моего компьютера, воспроизводящего голос Каллас.

— Сказать ей, что ее молодость должна оградить ее от всякой ревности. Леонар ее очень любит…

О’кей, но ведь это с тобой он…

— Он ее уважает.

Ну, эти слова я слышала три тысячи раз. Если парень уважает девушку, значит, он не хочет ее, и точка.

— Вы знаете, что Леонар был знаком с мужем молодой погибшей женщины?

Муж молодой погибшей женщины? Эннекен?

— Он учился с ним на втором курсе в Ницце. По словам Леонара, настоящий мерзавец.

Но, может быть, Леонар был знаком и с Марион? Я хватаю блокнот, пишу «Предупредить Лорье», протягиваю листок перед собой… вслепую и только потом вспоминаю, что Жюстина не может читать. Ее рука натыкается на листок.

— Ах, вы хотите что-то сказать мне! Подождите, я вам дам чашку с песком.

В голове мелькает глупая мысль — лоток для кошки, но тут она ставит мне на колени прямоугольную коробку, наполненную тонким песком.

— Пишите на песке, тогда я смогу прочесть.

Для краткости я пишу «жандармы». Жюстина водит пальцем по буквам.

— Жандармы? Вы действительно думаете, что им это будет интересно? Шапочное знакомство между студентами, еще до женитьбы Эннекена?

Я стираю надпись и пишу: «Точно тот Э.?»

— Думаю, да. Леонар говорит не очень длинными фразами, как вы знаете. Эннекен — не такая уж распространенная фамилия, а Эннекен, занимающийся информатикой… В любом случае, какая тут связь с этими ужасными убийствами?

А почему Леонар решил рассказать тебе об этом? Тем более что ему так трудно говорить.

Она берет коробку с песком. Визит закончен. Я потихоньку продвигаюсь туда, где, по моим расчетам, находится дверь. Бум! Я машинально вытягиваю руку. Смятая простыня. Кровать. Я отъезжаю назад. Бум!

— Боже мой! — безнадежно восклицает Жюстина.

Потом, взяв себя в руки, продолжает:

— Вы недостаточно пользуетесь своим внутренним сонаром, Элиз. Тем, что я называю нашим инфракрасным зрением, позволяющим нам различать в темноте формы. Тепловые массы. Твердые объемы. Надо, чтобы ваш сонар постоянно обшаривал окружающее пространство, и вы увидите, вы у-ви-ди-те!

Она снова начинает считать вслух и везет меня к двери. Оказавшись в коридоре, я веду рукой по стене, чтобы ориентироваться. Вторая дверь направо — моя. Открываю. Наверное, я оставила включенным радио, контр-тенор поет Гайдна.

— Кто… ам? — говорит радио.

Леонар? В моей комнате!

Я действительно ощущаю тепловое излучение этой жестикулирующей массы.

— Ч-то хо-ти-те? — спрашивает он.

Именно этот вопрос я собиралась задать ему. Беседа обещает быть трудной. Блокнот: «Вы знали Эннекена?»

— Да. У-чи-лись.

«А его жену, Марион?»

— Не-ет. Э-лиз… при-нять душ.

Это он изящно намекает, что от меня воняет? У бедняги крыша поехала, или что?

— Вый-ти, по-жа-луй-ста.

Да что он несет? Я поднимаю руку, чтобы возразить, и натыкаюсь на живот. Голый. Волосатый. Я отдергиваю руку, словно засунула ее в муравейник. Живот, со своей стороны, отскакивает назад. Он голый, в моей комнате! Представляю, как Леонар, напевая Гайдна, насилует под душем меня, подвешенную за волосы к карнизу для пластиковой занавески.

— Вый-ти, — повторяет Леонар.

Если ты собираешься зверски овладеть кем-то, то не станешь просить объект своего вожделения уйти. У меня появляются определенные подозрения. Блокнот: «Где мы?»

— Мо-я ком-на-та.

Да, я всю жизнь путала право и лево. Рассыпаюсь в немых извинениях и со всей возможной поспешностью покидаю комнату. Пересекаю коридор. Наконец, моя дверь! Открываю, въезжаю и — бум! Натыкаюсь на две ноги в теннисных туфлях.

Две ноги в теннисных туфлях? С опаской поднимаю руку и ощупываю препятствие, чувствуя, как моя температура падает на несколько градусов. Да, именно так, на высоте моего лица медленно покачиваются ступни, щиколотки, ноги. О, нет! Нет! Я даю задний ход, врезаюсь в дверь. Только бы Летиция не… О, Господи! Коридор. Предупредить Иветт, скорее! Стучусь в ее дверь.

— Я не хочу никого видеть! — кричит нервный голос.

Летиция! Я стучу еще. И еще. Распахиваются две двери.

— Это вы тут шумите? — спрашивает сонная Иветт.

— Элиз, я хочу побыть одна! — кричит Летиция.

Блокнот: «Моя комната, скорее!»

Иветт, готовая к самому худшему, бежит в мою комнату, за ней спешит Летиция в своих ходунках. Крик, вырвавшийся у Иветт, подтверждает мои опасения. Открываются еще две двери.

— Что случилось? — с тревогой спрашивает Жюстина.

Летиция тоже кричит.

— Летиция? — восклицает Жюстина. — Что происходит?

— Магали! Магали! — повторяет Летиция, как автомат, а Иветт командует:

— Помогите мне, держите ее за ноги, надо перерезать веревку!

— Но я не могу! — говорит Летиция. — У меня не хватит сил.

Иветт хватается за мое кресло и подвозит меня под теннисные туфли. Я вздрагиваю от отвращения, но выбора у меня нет. Я слышу, как она подтаскивает стул, забирается на него и командует:

— Жюстина, зовите кого-нибудь, скорее! Леонар, передайте мне эти ножницы!

Леонар задевает меня, чувствую махровую ткань. Летиция издает тихие нечленораздельные звуки, что-то между всхлипываниями и криком. Теннисные туфли задевают мое лицо, запах кожи и земли. Что-то дергается, потом сверху на меня падает тяжесть, у меня перехватывает дыхание. Пытаюсь поддержать тело здоровой рукой, мне помогает Леонар, я чувствую запах его одеколона. Нащупываю волосы, лицо, мне сводит руку, но я заставляю себя провести ею по этому лицу. Широко раскрытые глаза. Странное впечатление от ресниц, щекочущих мою ладонь — все это похоже на дурной сон. Я провожу пальцами по переносице, по холодным мягким губам, по высунутому влажному языку… внезапный позыв к рвоте… я спускаюсь ниже, ищу сонную артерию. Ничего. Запыхавшаяся Иветт:

— Ну?

Она бьет по щекам, трясет безжизненное тело, повторяя: «Дыши, Бога ради, дыши!». Я не шевелюсь, я застыла, все звуки и запахи приобрели невероятную остроту. Магали лежит на моих коленях, как большая неподвижная кукла. Я знаю, что она мертва. От нее больше не исходит тепло, река жизни больше не течет под ее кожей. Теперь это всего лишь масса твердых частиц, как стул или мое кресло.

Беготня по коридору.

— Это немыслимо!

Юго торопится, вырывает тело из моих рук, пытается сделать массаж сердца. Его кулаки стучат по грудной клетке. Теперь Летиция беззвучно плачет. Леонар застыл рядом со мной. Он дрожит. От холода? От эмоций? Мне тоже холодно.

— Но как она смогла?.. — стонет Иветт. — Как ей пришло в голову взять бельевую веревку и перекинуть ее через балку? Наверное, видела в одном из этих проклятых фильмов! Мой троюродный брат умер именно так, играл, что вешается на радиаторе отопления.

Блокнот: «Где был стул?»

— Валялся, опрокинутый, — отвечает Иветт. — Ну, Юго?

— Думаю, это конец, — говорит он, задыхаясь. — Черт возьми! Где же «скорая»?

Топот в коридоре.

— Это там, — говорит Франсина.

Низкий голос:

— Нас вызывали на перелом ноги. Отпустите, отпустите! А, черт! Давайте, кладем! Раз, два, три, оп-па, подвиньтесь!

— Вы думаете…? — спрашивает Иветт.

— Ничего я не думаю, дамочка, доктор вам все скажет. Но, честно говоря…

Снова топот. Удаляющийся звук сирены. Юго уехал с ними.

— Она умерла, да? — спрашивает Летиция, сморкаясь.

— По-моему, да, — говорит Иветт.

— Но что делала Магали в вашей комнате? — спрашивает Франсина.

Я задаю себе тот же вопрос. Франсина выходит, чтобы расспросить Мартину, бросив на ходу:

— Не одеться ли вам, Леонар?

Иветт кладет руку мне на плечо. Я прикрываю ее своей рукой. Магали было 22 года. Кажется, она была рыжая. Я до сих пор ощущаю ее лицо под своими пальцами. Ее глаза, не моргавшие под моей ладонью. Я ни на секунду не могу допустить, что она покончила с собой. Даже играя. Играя во что? И в моей комнате? Какая-то бессмыслица. Я совершенно разбита, я не могу вздохнуть полной грудью.

— Не надо здесь оставаться, — говорит Иветт, везя меня к лифту.

Все спускаются. Франсина предлагает нам чаю, а я бы охотно швырнула чайник ей в физиономию. Иветт позволяет себе откупорить бутылку коньяка и, никого не спрашивая, наливает нам по рюмке. От алкоголя ледяной кулак, сжимавший мне желудок, немного ослабевает. Шаги в коридоре. Узнаю походку Лорье, его манеру стучать каблуками.

— Жандармы, — тут же сообщает Жюстина.

— Приветствую дам, — говорит Лорье.

— Она…? — спрашивает Иветт.

— Умерла более получаса назад. Ничего сделать было нельзя. Мадам Ачуель, будьте любезны, сообщите бригадиру Шнабелю все необходимые сведении для составления акта. Надо также известить семью.

— Все у меня в кабинете. Пойдемте со мной, бригадир.

— Что делала Магали одна в комнате мадемуазель Андриоли? — продолжает Лорье.

Наверное, все взгляды обратились к Юго, потому что он бормочет:

— Я… я не знаю. У нас были креативные занятия, Магали их очень любит, вырезать, складывать паззлы…

— Вы не заметили ее отсутствия? — ледяным тоном обрывает его Лорье.

— Все были заняты делом, спокойны, я только дошел до кухни послушать результаты матча, минут на пять, не больше… — внезапно признается он.

— Какого матча? — спрашивает Лорье.

— По теннису. Женский финал.

Магали замечает напавшего на меня человека во время соревнований по сноуборду и умирает во время теннисного матча. Не знаю почему, но это кажется мне особенно жалостным.

— А когда вы вернулись? — интересуется Лорье, похлопывая себя записной книжкой по бедру.

— Я услышал, как Жюстина зовет из коридора, пошел посмотреть и вот… — устало бормочет Юго.

Он должен был отсутствовать добрых десять минут, чтобы у Магали хватило времени подняться в мою комнату, завязать бельевую веревку и…

— Мне нужно расписание всех присутствующих, поминутно, с завтрака до сего момента! — гремит Лорье. — Бригадир Мерканти запишет ваши показания. Кроме того, мне нужно расписание всех больных.

— Пансионеров, — машинально поправляет Мартина.

— Как вам угодно. Теперь с вами! — говорит он, кладя руку на мое плечо. — Можно подумать, что вы притягиваете смерть, как мед притягивает мух!

Блокнот: «Глупо и зло».

— Вы правы. Простите меня, но я немного нервничаю. Теперь еще эта девочка… И все же, это произошло в вашей комнате!

Он замолкает, думая неизвестно о чем. Так мы сидим некоторое время, молча, прислушиваясь к допросам, которые ведет бригадир Мерканти. Хорошо поставленный новый для меня голос свидетельствует о методичном холодном уме.

В предполагаемое время происшествия, то есть в конце обеда, Иветт прилегла вздремнуть. Петиция дулась у себя в комнате. Мартина беседовала с Франсиной. Леонар собирался в душ. Жюстина принимала меня у себя в комнате. Юго слушал матч по радио. А его подопечные? Жан-Клод лежал и смотрел телевизор, а об остальных ничего не известно. Существует пятнадцатиминутная «дырка». Они утверждают, что не выходили из игровой. Видел ли кто-нибудь, как выходила Магали? Нет, никто. «Магали не вы’адила!» — кричит Кристиан; наверное, он боится, что Магали будут ругать.

— А когда вышел Юго? — настаивает бригадир Мерканти.

— Юго не вы’адил! — кричит Кристиан. — Это ты вы’адил!

Бригадир вздыхает. Кристиан лает.

Остаток вечера проходит в мрачном смятении. Ян появляется около пяти, со сноубордом под мышкой, внося с собой аромат свежего воздуха, и каменеет, увидев наши помертвевшие лица. Его вводят в курс дела, спрашивают, где он был. Он ругается как извозчик, перечисляет трассы, имена приятелей, которых встретил в горах. Но около двух часов, нет, он не может точно сказать, где находился. Наверняка где-то в районе Собачьей головы. Он не умеет кататься, уткнувшись носом в циферблат, тем более что часы у него закрыты перчаткой. Мерканти записывает без комментариев.

Закончив давать показания, Ян бросается на диван рядом со мной, предлагает мне коньяку. Я отказываюсь. Хочу сохранить ясность мыслей. Я как солдат под бомбежкой из фильма про войну. Идти вперед, медленно, шаг за шагом, выйти любой ценой. Я знаю, что Джонни только что убили, что у Фрэнка оторвало обе ноги, что лейтенант погибнет, я знаю это, мне от этого больно, но я должна идти. К спасению. А в данном случае — к правде.

По полу скользят ходунки.

— Ее родители пришлют своего юриста для всех формальностей, — говорит Летиция. — У них гостиница в Фор-де-Франс, а сейчас разгар сезона. У них просто нет времени заниматься трупом своей дочери!

— Мать Магали ни разу не захотела увидеть ее с тех пор, когда поняла, что девочка не будет нормально развиваться, — объясняет мне Ян. — Довольно редкая реакция отторжения, впрочем, не настолько редкая, как думают. Мартина вам скажет, что таким матерям кажется, будто они родили чудовище, и один вид ребенка бесконечно пробуждает в них невыносимое чувство вины. Тут уж лучше, чтобы они сдавали детей в специальные заведения. В противном случае дело часто доходит до детоубийства, замаскированного под несчастный случай. Или до настоящих несчастных случаев.

А смерть Магали — это настоящий несчастный случай?

Блокнот: «Откуда она взяла бельевую веревку?»

— Хороший вопрос, — звучит холодный голос бригадира Мерканти. — Хозяйственные принадлежности обычно лежат на чердаке, постоянно запертом на ключ. У каждого сотрудника есть дубликат этого ключа.

«Оттуда пропала веревка?»

— По словам мадам Реймон, нет, — отвечает он. — Моток, который она хранит про запас, так там и лежит.

«Это та же самая веревка?»

Вздох.

— Точно. Такую марку продают в здешних супермаркетах. Прошу прощения…

Он уходит.

«Что за человек Мерканти?»

— Снулая рыба, — говорит Иветт. — Весь бежевый, глаза светло-голубые. Этакий робот, переодетый жандармом.

Я опять погружаюсь в свои лихорадочные мысли. Если веревка не пропала, значит, Магали где-то нашла ее. Трудно представить, чтобы она отправилась покупать ее в супермаркет! Значит, ей ее дали. Отсюда можно заключить, что ей накинули веревку на шею… но тогда она бы кричала, отбивалась, ведь она была довольно крепкая! Если только ее не убедили, что это такая игра. «Встань на стул, вот увидишь…». Не очень убедительно. Я замечаю, что вся дрожу. Кладу здоровую руку на радиатор отопления: обжигающе горячий.

— Ян, — говорит Жюстина, — не выведете меня глотнуть свежего воздуха?

Ян соглашается без малейшего энтузиазма, но тем не менее Ян встает. Скрип дивана.

— Видели бы вы ее! — шипит мне в ухо Летиция. — Вечно жеманничает, прямо смех! Мадам Ачуель говорила, что она, может быть, уедет раньше, чем собиралась, на выставку в Берлине, по-моему, ну, и тем лучше! Пусть заберет свою мазню и оставит нас в покое.

«Мне показалось, что мой портрет удачен».

— Да, согласна, он как-то выделяется из ее работ, сила какая-то, не знаю, но это не мешает ей оставаться… оставаться настоящей потаскухой! — бросает напоследок Летиция.

Перевожу: очень соблазнительная женщина. Которая постаралась завлечь меня к себе в комнату как раз в тот момент, когда Магали… Безупречное алиби. То же в отношении Леонара, ведь я собственноручно удостоверилась, что в роковой час он находился у себя в комнате в костюме Адама. Вы скажете, что он не просил меня ошибаться дверью. Значит, он не мог предвидеть моего прихода. Значит, он действительно раздевался и при этом пел.

Пел? Черт, я и забыла. Он пел! Как любой другой человек. Совершенно чисто. Красивый контр-тенор, мне даже показалось, что это радио. Разве человек, который так заикается при разговоре, может петь без запинок? Человек, знавший мужа первой из жертв.

«Пожалуйста, позовите Лорье».

Летиция выполняет просьбу. Приходит Лорье.

— Здесь чересчур жарко. Вы хотели меня увидеть… э-э… поговорить… э-э… мне сообщить?

«Леонар де Кинсей был знаком с Эннекеном, мужем».

— Да, я знаю. Шапочное знакомство по лицею. У Кинсея никогда не было много друзей — из-за болезни и из-за того, что он учился гораздо лучше остальных.

«Эннекен знал Соню?»

— Не вижу связи…

Я тоже. Но надо вытащить на свет божий все тайные связи. Где-то все эти люди связаны между собой. Может быть, что-то в их прошлом. Но это всего лишь интуиция, это слишком сложно изложить в письменном виде.

— Были ли знакомы Марион и Соня? — продолжает размышлять вслух Лорье. — Надо проверить.

Он удаляется, я слышу, как он зовет Леонара.

— Уже темно, — говорит Иветт.

Темно и холодно, как в могиле.

8

Сияет солнце. Я ощущаю его тепло на щеках. Мы устроились у подножия горы, рядом с нами — Тентен. Я написала Иветт, что мне необходимо побыть на свежем воздухе, вырваться из удушающей атмосферы Центра. Там даже бесконечные тортики с черникой не приносят удовольствия.

Врач отправил тело Магали в Ниццу, оттуда его перевезут на Мартинику, к ее родителям. Результаты вскрытия показали, что она умерла от удушения. Я испытываю все большую уверенность, что речь идет об убийстве. Может быть, Магали действительно узнала Вора по телевизору. Он убил ее и повесил у меня в комнате — как наказание, предупреждение или послание?

— Я схожу в туалет, — сообщает мне Иветт.

Полицейские опросили всех инструкторов лыжной школы, а также весь персонал. Выяснилось, что только у трех человек нет алиби ни на ночь убийства Сони, ни на время нападения на меня. Только трое и целых трое: два инструктора — Эрве Пайо и Вероник Ганс, и один отвечающий за выдачу лыж — Кевен Дестрей. А что касается убийства Марион, тут все чисто: Дестрей утверждает, что был в клубе в Ницце, провел ночь в машине и только к полудню вернулся и вышел на работу. Пайо говорит, что играл в покер до трех утра с какими-то курортниками. А Ганс провела ночь в постели прекрасного незнакомца по имени Сэмми, с которым познакомилась в клубе и которого с тех пор больше не видела. По своим габаритам и Пайо, и Дестрей вполне могут быть Вором. Ганс вне подозрений. Потому что Вор разговаривал со мной, и я на 70 % уверена, что это мужчина.

— Ну, конечно, мыла там не было! Слава Богу, я в прошлый раз взяла влажные салфетки из ресторана! — возмущается вернувшаяся Иветт.

А если ты ошибаешься, Элиз? Если Вор — женщина? Он всегда говорил со мной шепотом. А стеганый лыжный костюм на худенькой и мускулистой спортсменке запросто мог сбить с толку Магали. Так, Веронике Ганс около тридцати лет, то есть примерно столько же, сколько было Соне Овар и Марион Эннекен. Это ее подруги? Но зачем убивать двух молодых женщин с жестокостью, больше присущей убийце-мужчине? Согласна, Психоаналитик, это замечание необъективно. Но плевать я на тебя хотела, ведь ты мне не помогаешь, ведь мне плохо, мне трудно, мне страшно, я сыта этим по горло! По горло! Я хочу стать прежней Элиз! Я так больше не могу!

— Элиз!

Ян.

— Никому не рассказывайте, но я сбежал.

— Какой глупый! — смеется Иветт. — Хотите кофе?

— Спасибо, лучше «Сюз»[2] — отвечает Ян. Судя по всему, он в хорошем настроении. — Знаете, — продолжает он, — я много думал. Никто не мог знать, что Юго пойдет послушать репортаж. Значит, никто не мог предвидеть, что Магали забредет к вам в комнату. Значит, кто-то за ней следил. Кто-то, кто находился в доме, — заканчивает он мрачно.

— О! Но это невозможно! — восклицает Иветт.

Ян рассуждает правильно. Никто не мог знать, что Магали поднимется ко мне в комнату. Значит, убийца был там, готовый действовать в любой момент.

Напрашивается не самый приятный вывод.

— В любом случае, — говорит Иветт, — это не проясняет вопроса о том, что это — несчастный случай или самоубийство.

— Но ведь кто-то должен был дать ей бельевую веревку! — отвечает Ян.

— Вы развели целую историю с этой веревкой! — возражает Иветт. — Она могла подобрать кусок где угодно. Вот вернулся же недавно Кристиан со старой выхлопной трубой. Он говорил, что это его труба. Магали могла принять бельевую веревку за прыгалку. Вы же знаете, что она вела себя как маленькая девочка.

— Мне надо вернуться, — вздыхает Ян, — или нам влетит от мамаши Ачуель.

— Франсина принимает очень близко к сердцу все, что касается Центра. Она очень волнуется за всех нас, — холодно говорит Иветт.

— Она больше всего волнуется за репутацию своего заведения. Люди, которые избавляются от своих близких, сплавляя их в подобные места, вряд ли обрадуются слухам, что отправляют их туда на убийство.

Этого я пропустить не могу. Блокнот: «Думаете, у всех есть необходимое время и деньги, чтобы целыми днями заниматься инвалидами?».

— О-ля-ля, что за речи! Простите, но мне немного не по себе, и потом вы, наверное, заметили, что большой любви у нас с Ачуель нет. Я жду не дождусь, когда закончится мой контракт! Мне действительно пора! — заключает он и встает.

Фырканье и короткий лай Тентена. Судя по всему, ему уже надоело пить чай. Я треплю его по голове. Блокнот: «Может, немного пройдемся?»

Иветт со вздохом поднимается. Мы медленно идем по залитой солнцем главной улице. Два варианта: либо кто-то тайком пробрался в дом, чтобы убить Магали, как только представится возможность, либо убийца — один из обитателей Центра. Воспитатель или пансионер. Разве трудно разыграть из себя неполноценного человека? Конечно, это не относится к самой Магали или, скажем, к Жан-Клоду. Но кто может сказать, что Жюстина на самом деле слепая? А Леонар инвалид? Контр-тенор Леонар. Голый в комнате, собирается принять душ. Чтобы смыть рыжие волосы Магали?

Но почему собака не узнала убийцу своей хозяйки, если он живет в Центре?

Перец! Запах перца! Чтобы заглушить его запах!

А если так, значит, это действительно один из нас.

Вернемся назад.

Перед отъездом на отдых я получаю письмо с угрозами, подписанное «Д. Вор».

Вскоре после моего приезда убийца-садист убивает Марион Эннекен, двадцати девяти лет.

В тот же день я знакомлюсь с Соней Овар, барменшей и по совместительству проституткой, крестницей моего дяди.

Почти одновременно я знакомлюсь с Яном, воспитателем Центра для инвалидов.

Мне дарят кусок мяса, на самом деле — кусок Марион. Я его съедаю.

Потом мне дарят второй кусок мяса. Мы отправляем его на анализ.

Вскоре после этого убивают и Соню.

У Яна было назначено с ней свидание.

Жандарм, ведущий расследование, был любовником Сони.

Нет, нет, так не пойдет. Надо построить диаграмму, иначе я не разберусь. С одной стороны Марион, с другой — Соня, и все связи. Попробуем нарисовать в уме.

— Пойду куплю газету.

О’кей. Так где я остановилась? Ох! Слишком много вопросов, слишком много фактов для сопоставления, все путается. Например, две жертвы оказались расчлененными. Но по-разному. В этом кроется какой-то смысл? Мне дарят кусок ляжки. Чтобы я пошла. Два глаза. Чтобы я увидела? Стоп, Элиз, это уже бред. Убийца не настолько примитивен, чтобы призывать тебе на помощь столь экзотические силы: он попытался сбросить тебя с террасы! Может быть, чтобы ты полетела?

— Тут про вас!

Невозможно думать под непрерывный шум словесного потока. Что?

— Небольшая заметка о смерти Магали. «Кастен: Трагическая смерть в ГЦОРВИ. Магали Дельгадо, молодая обитательница Центра, погибла в результате несчастного случая в комнате Элиз Андриоли. Элиз Андриоли — та самая мужественная молодая женщина-инвалид, которая два года назад, будучи прикованной к креслу, смогла найти ключ к страшным убийствам детей в Буасси-ле-Коломб». Обо мне ни слова. Даже не написали, что мне пробили голову, когда я пыталась помочь вам!

Ну вот, еще пять минут, и я окажусь виноватой во всем! Я заставляю людей убивать и расчленять себе подобных. Что, Психоаналитик? А если это правда? Если от меня действительно исходит злая сила, та кровавая аура, о которой говорила Жюстина, незрячая ясновидящая? Спасибо, Психоаналитик, меня это ободряет. Отныне помалкивай, пока тебя не спросят.

Еще некоторое время мы гуляем в молчании, и вдруг Тентен издает глухое ворчание. Тяну за ошейник, но он не прекращает, он замер, шерсть встала дыбом.

— Да что это с собакой? — удивляется Иветт. — Наверное, кошку увидел.

По-моему, хищника покрупнее кошки. Блокнот: «Где мы?»

— Возле лыжной школы.

«Кто вокруг нас?»

— Ну… Семья. Два мужчины. Человек только что припарковался. Жандарм регулирует движение. Детишки возвращаются с лыж…

«Куда смотрит Тентен?»

— На паркинг.

«Много людей?»

— Порядочно!

Тем хуже. Я отпускаю пса. Но он не трогается с места. Он прижимается ко мне и дрожит. Ему страшно.

«Иветт, Вор здесь, точно».

— Потому что Тентен увидел кошку?

«Он боится не кошек, а того, кто ударил его ножом!»

Я пишу так быстро, что ручка царапает бумагу. Иветт читает, заглядывая мне через плечо.

— Вы думаете?! Боже мой, на нас смотрит какой-то человек. Старик с порочными глазами. Ах, нет, он ждал свою жену. А два инструктора? — шепчет она мне. — Пойду, посмотрю поближе.

Она уходит. Слишком поздно, собака уже не ворчит. Вор сбежал. Я разочарованно барабаню пальцами по подлокотнику кресла в ожидании возвращения Иветт.

— У них на эмблемах вышиты имена: Эрве и Вероник.

Звучит пугающе. Именно те два подозрительных инструктора!

— Я спросила у них расценки за час занятий, и при этом наблюдала за Тентеном: он не реагировал.

Верно. Если бы он решил, что Иветт в опасности, он бы бросился на них, несмотря на свой страх.

— Это вы Элиз Андриоли? — внезапно спрашивает меня молодой, уверенный женский голос.

— Что вы хотите? — вмешивается Иветт.

— О вас написано в газете, — говорит мне молодая женщина, не обращая внимания на вопрос. — Из-за вас нас тут жандармы достают!

— Это мадемуазель Ганс, — объясняет мне Иветт. — Лыжный инструктор.

Мадемуазель Ганс склоняется надо мной:

— Если я потеряю работу…

Тоже мне, крутая! Блокнот: «Простите, что меня пытались убить».

— Может быть, тут вы и не виноваты, но эта идиотка, что покончила с собой, сказала легавым, что на вас напал инструктор!

«А в этом виновата я?»

— О! Ну ладно-ладно. Пока суд да дело, все на нас косо смотрят. Нам задавали кучу вопросов относительно нашего расписания в день убийства Сони и бродяжки. Ну, вам-то в вашем кресле можно не беспокоиться, вам-то что до этого!

Какая милая молодая женщина! Живая, энергичная, общительная.

Иветт угрожающе произносит: «Ну, хватит уже!». Я очень опасаюсь, что Вероник Ганс в самое ближайшее время получит сумочкой по голове. А сумочка Иветт весит добрых килограмма три.

Блокнот: «Если вам не в чем себя упрекнуть, вы ничем не рискуете».

— Легко сказать! Легавые — они же как собаки, уж вцепятся, так не отпустят.

«Сдайте одного из ваших, так вам будет спокойнее».

— Ну, насмешила! Чертова мумия!

Бум. Сумочка.

— Я сказала: хватит!

— Да она спятила, старая галоша! Да я ее убью!

Гр-р-р.

Глухо, утробно, очень впечатляюще.

— Прочь с дороги, или я спускаю собаку! — кричит Иветт.

— Тебе это так не пройдет! Я буду жаловаться! От души желаю, чтобы этот тип нашел вас!

Вокруг нас шепчутся возбужденные зеваки. Иветт хватается за кресло и рывком сдвигает его с места.

— Эта Ганс просто сумасшедшая! Подумать только, люди ей своих детей доверяют!

Сумасшедшая или нет, не знаю. Перепуганная — это точно. Может быть, раньше ей уже приходилось иметь дело с полицией, этим можно объяснить такую бурную реакцию.

— Не сердитесь на Вероник, она сейчас действительно не в себе, — говорит нам мужской голос с южным акцентом. — Я — Эрве Пайо, продолжает он, — я тоже инструктор. Один из тех, у кого нет убедительного алиби, — заключает он с горечью. — Знаете, на маленьком курорте, вроде этого, все друг друга знают. Малейшее сомнение в вашей моральной устойчивости, и вы потеряете всех клиентов. А тут вдруг убийства!

«Очень сочувствую».

— Не сомневаюсь. Вероник прекрасно знает, что вы тут ни при чем. Но ей нелегко, она только-только начала приходить в норму, так что…

— О чем вы говорите? — спрашивает Иветт.

— Видели бы вы ее два года назад, — шепчет нам Пайо, — вы бы ее не узнали. Тощая, как скелет, глаза безумные… К счастью, она потеряла сознание на улице, ее тут же госпитализировали, это ее спасло.

— Наркотики?

— Мне не следовало бы вам говорить, но это может объяснить… Знаете, она действительно завязала, снова стала заниматься спортом, железная дисциплина, она снова нашла работу, она даже к травке не притрагивается, и вдруг, здрасьте, жандармы. Это тяжело.

— Но не причина, чтобы хамить! — взрывается Иветт.

— Ее надо понять, — говорит Пайо. — Она прошла через ад.

А я по-прежнему в самом аду, я там уже целых три года и, думаю, проведу еще лет двадцать-тридцать. Но это вряд ли утешит нежную Вероник.

— Это полный абсурд, — продолжает Пайо, которому, «по всей видимости», хочется поболтать. — Как будто кто-то из нас убийца! Как будто кто-то из нас мог убить Соню! Она была такая красивая, и потом, такая… настолько… Короче, никакой причины для убийства!

— Вы были с ней близко знакомы? — спрашивает его Иветт тоном, из которого можно ясно понять, какого рода знакомство она имеет в виду.

— Было разок, в начале сезона, — отвечает он без обиняков, — но вы же не будете кричать об этом на всех углах, а? Тем более что старшина на нее здорово запал, это все знали. И Вероник тоже ничего не знает, — добавляет он, еще сильнее понизив голос, — я предпочел помалкивать, если вы понимаете, о чем я, да и потом, она Соню не любила, потому что Соня видела ее во время лечения. Она постоянно боялась, что Соня проболтается. Можно подумать, это было в ее стиле…

«Соня проходила курс детоксикации?»

— Нет, она навещала подругу, и — бац! — наткнулась на Веро! Вы бы видели лицо Веро, когда она мне об этом рассказывала!

Давай, рассказывый дальше, милый, разговорчивый молодой человек!

«Кого навещала Соня?»

— Понятия не имею. Это не важно, важно то, что…

— Эрве!

— Черт, это Веро! Все, я пошел, до скорого!

— Вот ведь трещотка! — восклицает Иветт. — Я уж думала, он не остановится. Ого, видели бы вы, как она его песочит!

Нет, я не вижу. Я занята тем, что прокручиваю в голове пленку с показаниями господина Пайо. Два года назад Соня навещала подругу, проходившую курс детоксикации. Марион Эннекен? Как это узнать? От Лорье. Он может проверить больничные архивы. Наконец у меня появляется ощущение, что мы сдвинулись с места и что угроза ослабевает.

Но даже если мне удастся нащупать связи, существовавшие между жертвами, какое отношение это может иметь ко мне?

Мы возвращаемся в ГЦОРВИ. Атмосфера мрачная. Трагическая смерть Магали произвела на пансионеров сильное впечатление. Для некоторых, таких, как Эмили, понятие смерти слишком абстрактно, и невозможность осознать окончательное отсутствие повергает их в состояние прострации. Другим, вроде Жан-Клода, уход Магали напоминает о собственных болезнях, чреватых неизбежным концом.

К тому же, как ни странно, нам не хватает веселья и энергии Магали. Летиция постоянно корит себя, что находилась в соседней комнате и ничего не слышала. «Я включила радио на полную мощность, техно», — сказала она мне. Но, как бы то ни было, перегородки между комнатами тонкие, так что если бы Магали кричала или вырывалась, она услышала бы ее, несмотря на музыку. Это укрепляет меня в мысли о том, что Магали ничего не заподозрила и не боялась человека, убедившего ее подняться в мою комнату.

Если только она не пришла туда сама, а за ней туда не последовал некто неизвестный. Но что ей могло там понадобиться? Она хотела увидеть меня?

Ты ходишь по кругу, Элиз, ты, как белка в колесе, стачиваешь зубы и когти о решетку жестких рассуждений, не менее жесткие, чем решетка. «Посмотри» по-другому. Подумай иначе. Если я считаю, что убийство — это условие задачи, я должна научиться читать его. Потому что решение скрыто в условии. Спрятано за темными формулировками.

— Я закончила портрет Леонара, хотелось бы, чтобы ты мне сказала свое мнение, Летиция. И вы, конечно, тоже, Элиз.

Я медленно выплываю из своих размышлений. Мускусный запах Жюстины. Летиция, читающая статью об альтернативном роке, нервно шелестит страницами.

— Я совершенно не разбираюсь в живописи, — сухо отвечает она.

— Но мне не нужно мнение профессионального критика, я просто была бы очень рада узнать твое мнение о моей работе. Чисто по-человечески.

Очко в пользу Жюстины. Летиция вздыхает: «О’кей». Меня везут к лифту.

Комната Жюстины. Внутри кто-то есть. Ощущается тепловое присутствие.

— Они пришли посмотреть твой портрет, Лео. Чай еще остался?

— До-б-рый в-е-чер.

Тонкие пальцы Летиции больно сжимают мое плечо. Леонар шарит среди посуды, ударяя одним предметом о другой. Этакая демонстрация. «Посмотрите на животное, вот оно у меня, я его приручила».

— Будь так любезен, можешь повернуть полотно?

Она не произносит слово «дорогой», но оно явно подразумевается.

— Ну вот! — говорит Жюстина, которая в любых обстоятельствах ведет себя так, словно она все видит.

— Боже мой! — шепчет Летиция. — Какое… какое насилие! Все эти цвета, черный и зеленый… такие темные!

— Глубина пропастей межзвездных пространств, кипящих в черепной коробке нашего Лео! — театрально восклицает Жюстина.

— У ме-ня г-ла-за зе-леные, — лепечет Леонар, видимо, для моего сведения.

— Но они такие холодные, такие непроницаемые! — ахает Летиция. — Можно подумать, два камня на дне пруда!

— Леонар полон льда, — объясняет Жюстина, — льда, который трещит и двигается и под которым прорастают весенние цветы.

— Ну, я не знаю, я… Честно говоря, меня эта картина приводит в замешательство.

— Все, что не действует по нормальным законам, приводит в замешательство, тебе не кажется? Ты, я, Леонар, Элиз — все мы чудовища. Ах, чай, спасибо. Дай же чашечку Элиз.

Дрессированная собачка из астрономического цирка ставит чашку мне на колени, я обхватываю пальцами огненно-горячий фарфор и, неожиданно для самой себя, выпускаю чашку. Она разбивается.

— Что такое? — спрашивает Жюстина. — Чашка упала? Ничего страшного. На этажерке есть тряпка. Летиция, мне бы очень хотелось написать твой портрет до отъезда, — продолжает она.

— Когда вы уезжаете?

— Кажется, в следующую субботу. Франсина должна заняться билетами на самолет. Юго отвезет меня в Ниццу, в аэропорт. Я еду в Берлин, на пре-пассеистическую выставку.

— Хм… пре-пассеистическую? — повторяет Летиция.

— Да, постмодернизм себя изжил. Надо идти дальше. Возвращение к традициям, реакция. Мы находимся на рубеже между после-пост-модернизмом и началом завтрашнего дня.

Я представляю себе Жюстину в образе комиссара полиции с целыми бригадами инспекторов, находящихся под действием прозака. «Но скажите, вы убили его, чтобы забрать его жизнь, или вы жили, чтобы украсть его смерть?»

— О, — восклицает Летиция, — «ПсиГот’ик»!

О чем это она?

— Вы знаете этот журнал? — с удивлением спрашивает Жюстина.

— Нет, но выглядит он забавно.

— Не знаю, забавно ли, но он интересный. Это журнал по искусству, занимающийся вопросами связей между расстройствами личности и креативностью, — объясняет Жюстина. — Я сделала для них одну или две выставки и подготовила несколько концептуальных статей об экспериментальном искусстве.

Расстройства личности. Выражение, довольно часто повторяемое кровожадным Вором.

— А кстати, который час? — вдруг спрашивает Жюстина.

— Шесть часов, — отвечает Летиция.

— Ах, мне надо позвонить, — извиняется она. — Где-то тут должен лежать мой мобильный.

— Вот он. Мы уходим. До свидания.

Мы выходим, Леонар тоже.

— Осторожно, Леонар, — говорит ему Летиция. — Жюстина пытается похитить твою душу.

— У ме-ня н-ет д-ду-ши, — очень спокойно отвечает Леонар.

Он, прихрамывая, уходит к себе. Мы спускаемся.

— Если бы вы это видели, — шипит Летиция, везя меня в салон. — У меня мороз по спине пробежал. Черные линии, пересекающие полотно во всех направлениях, и пятна почти что минерального зеленого цвета, как будто открылась дверь, а за ней что-то ужасное.

Блокнот: «А мой портрет?»

— Он мягче. Вы сидите в синем небе, как большой подсолнух, а ваши волосы развеваются в виде ореола. Можно сказать, Офелия, перенесенная на картину Ван Гога.

Офелия, тонущая в синем альпийском небе.

«Ты будешь ей позировать?»

— Не знаю. Боюсь, что я буду глупо выглядеть, позируя кому-то, кто не может меня видеть. Все эти ее штучки медиума меня нервируют. А с другой стороны, мне было бы довольно любопытно увидеть, что она может из меня сделать, — мечтательно добавляет она. — Так и вижу, что она одевает меня во что-то коричневое, как гусиные какашки, и добавляет немного грязно-белого в виде глаз.

Прелестный девичий юмор…

— Простите меня, Элиз, — вдруг шепчет она возбужденно, — но Леонар только что спустился и подает мне знак!

Все, оставим мамочку в ее кадиллаке и бросимся со всех ног к чудовищу с зелеными глазами. Я кажусь самой себе маленькой креветкой в большой корзинке крабов. Появление Лорье действует на меня, как глоток свежего воздуха. Протягиваю ему листок, где записала волнующие меня вопросы. Он читает их вслух. Потом прочищает горло.

— Итак, что касается пункта номер один, могу вам сразу ответить. Гастальди держал в своих руках нити управления биржей. Его жена сделала отличную партию, выйдя замуж за наследника семейного банка. Их сбережения, — по самым скромным подсчетам, там два миллиона в новых франках, — в соответствии с классической схемой, переходят их потомкам. Поскольку их единственная дочь Марион умерла, нотариус занят поисками возможных живых родственников, могущих претендовать на наследство.

Что касается пункта два, я проверю, находилась ли Эннекен в клинике одновременно с Вероник Ганс. Вы думаете о возможных связях, имеющих отношение к наркотикам? Сведение счетов?

Я ничего не думаю. Я задаю вопросы, как будто забрасываю крючки, и жду, кто клюнет.

— Соня также прошла курс детоксикации два или три года назад, — продолжает Лорье, треща пальцами. — Соня, Марион Эннекен, Вероник Ганс…

«А Ян, его пребывание в клинике?»

— Вы предполагаете, что… Он мог с ними встретиться во время пребывания в клинике? — тихо спрашивает он сам себя. — Я вас оставлю, мне надо пойти и многое проверить.

Он уже ушел. В моей голове вертятся имена. Соня. Марион. Вероник. Их связывают наркотики? Или Ян? Или и наркотики, и Ян? Может быть, Ян — дилер? Представим себе, что Соня и Марион обманули своих поставщиков и те их заказали. Что Вор — всего лишь профессиональный убийца. Отлично, но тогда при чем тут я? Чтобы запутать следы? А Вероник Ганс, она тоже в опасности? Голова распухла от вопросительных знаков. Никогда раньше не отдавала себе отчета в том, насколько важен этот чертов знак. Если бы он взял и вдруг исчез из французского языка, я не смогла бы думать. Представим себе детектив без вопросительных знаков: нет вопросов, нет и ответов. Без вопросительных знаков мои мысли стали бы похожими на море во время штиля. Неподвижными. Как я сама.

В первый день моего пребывания здесь Ян в буквальном смысле слова свалился на меня. Случайная встреча? (Ну вот, еще один вопросительный знак. Со мной производители вопросительных знаков стали бы миллиардерами. Для равновесия постараюсь ставить побольше знаков восклицательных). А если Ян нарочно спровоцировал эту встречу!!! (Пиф-паф, сразу три.)

А вот кое-что похуже: что, если убрать точку, как в латинских надписях? Смогут ли эти типы ясно мыслить без знаков препинания? Боже мой, я, кажется, брежу. Синаптическое короткое замыкание. Скорее, пожарники, Элиз горит, скорее, пожарники, Элиз вот-вот сгорит. Элиз, как это слово похоже на эллипс. Замкнутая кривая мерзости. Знаю, Психоаналитик, я не должна так принижать себя.

Я достойна уважения не меньше, чем любой другой человек. Я должна любить себя. Тут ты прав, старик, потому что если я не буду любить себя, то кто же будет.

— Бедная сучка, — подтверждает мой Психоаналитик слащавым голосом.

Что?!

— Бедная маленькая сучка, как же тебе будет плохо!

Великий Боже! Он здесь!

Вор там, снаружи, за окном, скорее, смотрите, шевелитесь! Я быстро отъезжаю назад, врезаюсь в стол, ай, что-то вонзилось мне в плечо, это жжет, очень сильно, как бывает, если наступить на гвоздь, а-а-а, еще, прямо в живот, поднять руку, защитить сердце, а-а-а, в запястье, да что же это… а-а-а-а, моя щека, о, мне действительно больно, в мою щеку воткнулось что-то большое и твердое, это режет мне десну, словно скальпелем, назад, назад, этот чертов стол меня не пускает, по моим губам что-то течет.

— Вам не кажется, что пахнет кровью?

Жюстина!

— Кровью? — спрашивает Иветт.

Мои глаза, прикрыть глаза, вдруг когда-нибудь…

— Элиз, все в порядке? О, нет! Нет!

Суета. Опять рука, прямо в кость, это вибрирует. Я хочу стиснуть зубы, мысленно я слышу, как кричу от боли.

— Окно! Отойдите от окна, Жюстина!

— Где окно? — спрашивает Жюстина.

— О, моя бедняжка, моя дорогая бедняжка! — причитает Иветт, толкая меня.

Она тянет за то, что воткнулось в мою плоть. Болезненные сотрясения, глубокие, обжигающие.

— Юго! Мартина!

— Черт! Да что же… — восклицает Юго.

— Кто-то обстрелял Элиз дротиками! — кричит Иветт. — Вот, через окно!

Топот.

— Мартина, нужны повязки, спирт, — продолжает Иветт изменившимся голосом. — Ничего, вроде не очень глубоко.

Может быть, но мне очень больно. Особенно болит щека. Рот наполнился горьким вкусом крови. Я кое-как вытираюсь, Иветт умоляет меня держаться спокойно.

Вернувшийся Юго говорит, что никого не видел. Иное меня бы удивило. Меня протирают спиртом, вытирают кровь, текущую отовсюду, Жюстина задает вопросы, на которые никто не отвечает, я пребываю в шоке. Я сужу по тому, что дрожу и ничего не чувствую. Пустота. Ужасающее ложное спокойствие. У меня ощущение, будто слой ваты отделяет меня от остального мира. Тишина в тишине. Они говорят, мечутся. Элиз Андриоли, мишень в ирландском пабе! Какая ирония судьбы, после ирландской бомбы, превратившей мою жизнь в ничто. Или почти в ничто.

— Лорье в Дине, он вернется не раньше сегодняшнего вечера. К нам отправили Мерканти, — сообщает Франсина.

Мерканти приезжает почти сразу и задает точные вопросы по существу. Он говорит мне, что врач осмотрит меня и даст медицинское заключение. «Вам потребуется не меньше двух недель постельного режима…», — начинает он, потом вдруг замолкает и добавляет жалкое «э-э…». Быстро овладев собой, он спрашивает, почему не вмешалась собака. «Он был на улице с Летицией и Леонаром», — отвечает Иветт. «Месье де Кинсей, мадемуазель Кастелли, вы ничего не видели? — Нет, мы были с другой стороны, там, где холм, перед амбаром. Оттуда не видно ни балконную дверь, ни дорожку, — объясняет Летиция. — Мы забавлялись тем, что кидали Тентену палку». И этого тоже Вор предвидеть не мог. Если только он не наблюдает за домом. Может быть, он постоянно следит за нами в бинокль, спрятавшись в лесу. Я сжимаю кулак, от этого снова начинает болеть запястье.

Появившийся доктор ворчит, что он сыт по горло.

— Ну, давайте посмотрим… О-ля-ля, бедненькая моя! Ну, ничего, это не очень серьезно, я сделаю вам противостолбнячный укол на всякий случай, передайте мне сумку, спасибо, и еще укольчик для десны, нам инфекция ни к чему, рот — это всегда опасно, обстрелять калеку, ну, знаете, что за люди! Наверное, местные ребятишки, бездельничают на каникулах, ну вот, все готово, я пошел, простите, зайдете расплатиться со мной в кабинет.

9

Я лежу в постели, между коленей у меня — противопролежневый валик, спину подпирают подушки, на запястье — пузырь со льдом, на щеке — холодный компресс. Наверное, сейчас поздно. Не слышно ни звука. Ни пения птиц. Ни далеких гудков машин. Ничего. Только ветер слегка шумит в ветках. На завтра предсказывают сильные снегопады. Слышу через стенку, как храпит Иветт. Мне снилась Магали — она плакала, стоя босиком на снегу, потому что ей было холодно, а она не хотела надевать просторную белую ночную рубашку, которую протягивала ей Франсина Ачуель. Ее рыжие волосы сияли в ночи, а Летиция заставляла ее есть снег, говоря, что это волшебный напиток; она отбивалась, она задыхалась, она отплевывалась от снега, она была переполнена снегом, она тонула в снегу, и я, проснувшись, видела перед собой ее вращающиеся, полные ужаса глаза.

Я вспотела. Слишком жарко. И одеяло весит целую тонну. Меня как будто похоронили заживо. И почему мне так нравилось читать «Падение дома Ашеров»? О! Сесть, просто откинуть одеяло и сесть.

Взбить подушку. Нагнуться, чтобы взять книжку. Читать. О, читать! Переворачивать страницы. Вдыхать запах страниц. Читать быстро, бездумно, зная наверняка, что сможешь читать столько, сколько захочешь, когда захочешь. Читать.

О чем думала Магали, когда напрасно билась ногами в пустоте, когда начала задыхаться? Что она почувствовала? Ночная тишина угнетает тебя, Элиз. Лучше представь себя в красивом платье, желтом как подсолнух, развевающемся в чистом горном небе.

Я никогда не восторгалась этой картиной, «Подсолнухами». Подсолнух. Так и слышу Жюстину: «Я одела вас в фиолетовое платье. Цвета грозового неба». После несчастного случая моя слуховая память стала надежной, как магнитофон. Летиция, наверное ошиблась. Или Жюстина меня обманула. Или Летиция. Завтра попрошу Иветт пойти посмотреть картину. Иветт — единственный достойный доверия источник информации об окружающем мире, которым я располагаю.

Неужели эта ночь никогда не кончится? Я не хочу спать. У меня болит рука, болит во рту. Я хочу повернуться на бок. Посмотреть на луну в небе. Интересно, сейчас полнолуние? Юго трижды проверял, хорошо ли заперты все ставни. Без лестницы в мою комнату влезть невозможно. А в коридоре спит Тентен.

Внизу кто-то ходит. В голову внезапно приходит мысль о голой и дрожащей Магали, я отгоняю ее. Кто-то ходит. Я в этом уверена. Может, Тентен отправился рыться в помойке? Нет, невозможно, все двери заперты на два оборота. Дикий зверь в поиска пищи? Это не зверь. Характерный скрип сапог, погружающихся в снег. Это бродит человек. Юго обходит дом? Ну да, конечно. Он идет медленными, размеренными шагами. Так и есть, я дурочка, вечно паникую по пустякам.

Я прекрасно знаю, что это не Юго. Мне хочется по-маленькому. Ищу здоровой рукой судно, кое-как пристраиваю его.

Кто-то насвистывает «Маринеллу». Невозможно помочиться, все зажато. Это не сон, я точно узнала первые такты, хотя их просвистели совсем тихо. Значит, это Юго. Убийца не такой кретин, чтобы тихонько прогуливаться под нашими окнами, насвистывая «Маринеллу».

«Маринелла, что за штуки, это ноги или руки, а когда я разобрал…» Боже правый, Элиз, да что с тобой, девочка моя? Неужели меня незаметно накачивают наркотиками? Укол, сделанный доктором. Или еда. Настой. Опухоль мозга. Асбест в колесах кресла. Эй, там, на улице, вы еще будете свистеть? Я больше ничего не слышу. Шаги пропали. Иногда люди не осознают, что спят. Может быть, я на несколько секунд провалилась в сон, и мне все это приснилось. Завтра все выяснится. Пока все спокойно. Не люблю я покой. Не люблю я такой покой.

Гадкий вкус во рту, нужен крепкий кофе. Я действительно плохо спала. Спрашиваю у Иветт, не слышал ли кто-нибудь этой ночью чего-то необычного. «Юго сказал, что примерно в час обходил дом и ничего не видел». Значит, это и в самом деле был современный вариант «Спите, добрые люди!» в исполнении Юго.

— Снег идет, — вздыхает Летиция. — Говорят, это дня на три.

— Зимы без снега не бывает! — восклицает Мартина своим неизменно жизнерадостным тоном, который начинает действовать мне на нервы.

— Сделаем снежную бабу! — решает Ян. — Мадам Реймон, мне нужна морковка, две картофелины и помидор. Эмили, иди с мадам Реймон. Кристиан, ты будешь помогать Эмили. А Тентен поможет Кристиану.

Смех. Собака с тявканьем идет за людьми, когти стучат по полу.

— А что мне делать? — спрашивает Жан-Клод, который переключает каналы с документального фильма о животных на документальный фильм по географии.

— О, ты нам пригодишься, приятель, — отвечает Ян. — Неужели я забыл сказать, что это тебя мы закатаем в снег!

Жан-Клод издает какое-то кудахтанье. Летиция простудилась, она не хочет выходить. Франсина рекомендует горячий чай с медом, Иветт — тминную настойку, мадам Реймон — гоголь-моголь. Летиция отвечает, что у нее есть свои лекарства, спасибо.

— Я написала отцу, — говорит она мне, бросаясь на диван. — Я здесь больше не хочу оставаться. Лучше поеду в Штаты, во Флориде есть институт, где плавают с дельфинами. Я хорошо плаваю с помощью рук. Папа раскричится, потому что это очень дорого, но в конце концов он всегда делает то, что я хочу. Он чувствует себя страшно виноватым после катастрофы. Он ехал слишком быстро. Это из-за него я стала инвалидкой. С тех пор я всегда получаю все, чего хочу!

И именно поэтому тебя так укололо, что Жюстина увела Леонара. Укололо. Укол. Я машинально подношу руку к щеке, она страшно болит. Щупаю языком десну, там все распухло.

— Можно подумать, что у вас крутое яйцо за щекой, — со смехом говорит Летиция. — Причем красное, ведь вся щека вымазана йодом.

Она снова прыскает. Бездумная веселость молодости. Звук быстрых шагов.

— У меня кое-что новенькое!

Не дав мне опомниться, Лорье поворачивает кресло и отвозит меня в сторонку.

— Марион Эннекен находилась в клинике одновременно с Вероник Ганс! И регистраторша в клинике узнала на фотографии Соню. «Очаровательная девушка, которая регулярно навещала кузину». А так называемая кузина, это была не кто иная, как Марион. Они были знакомы!

Он так возбужден, что двигает мое кресло взад и вперед.

— Она говорила мне, что ходит туда к своему психотерапевту. А на самом деле она навещала эту Эннекен! Но зачем?

Кажется, я слышу, как он грызет ногти.

— И еще одно: именно в это время Ян проходил стажировку по психиатрии. Сегодня утром я вспомнил, как Соня говорила, что один раз увидела его там и спряталась, потому что не хотела, чтобы он ее заметил.

А я припоминаю, как Ян говорил мне, что имя Марион Эннекен ему вроде бы знакомо.

— Наконец, наконец дело сдвинулось! Я прижму психа, который сделал это, клянусь вам! — внезапно заверяет меня Лорье.

Его голос дрожит от желания отомстить. И от тайного желания, чтобы виновным оказался Ян. Я уверена, что он задается вопросом, не в клинике ли познакомился Ян с Соней, и не встречалась ли она с ними обоими — с Яном и с самим Лорье — одновременно. У демона ревности самые цепкие когти и самые острые клыки. Уж я-то кое-что знаю об этом, я натерпелась от него не так давно, когда узнала, что Бенуа…

Вы лелеете память о мертвом, вы хотите найти убежище в идиллическом прошлом и вдруг обнаруживаете, что этот мерзавец обманывал вас в течение двух лет! Никогда не пожелаю подобного Лорье!

— Списки поступивших и выписанных больных того времени внесены в компьютер, но девушка, которая им занимается, будет только завтра. Попытаемся найти больных. И просеять весь персонал.

Блокнот. Из-за моих ран писать ужасно больно. Поэтому — только самое главное:

«Если Соня и Марион правда кузины?»

— Я выяснял у нотариуса. Вроде бы между Гастальди и Оварами нет никаких связей. Но, может быть, они кузины в здешнем понимании: какие-нибудь пятиюродные сестры или что-нибудь в этом роде.

«Может, знает мой дядя?»

— Я еще раз пытался связаться с ним, — вздыхает он. — На сей раз я имел дело с автоответчиком его мобильного. Я попросил перезвонить.

Ладно. Теперь остается только ждать.

— В супермаркете продают наборы для дартса, — продолжает Лорье. — Но на этой неделе никто их не покупал. Я настоял, директор проверил склад: одного набора не хватало.

Вор разгуливает по деревне, немного скучает, замечает дартс: «Ну-ка, а что, если вместо мишени будет старушка Андриоли?»

— А, вот вы где!

Мужественный голос Яна над моей головой.

— Привет, Филипп. Я искал Элиз, может быть, ей захочется пойти подышать воздухом.

Филипп Лорье захлопывает свою тетрадь.

— Есть минутка, Ян?

— Меня ждут больные…

— Ровно на минутку. Ты помнишь, как стажировался в психиатрической клинике?

— Конечно.

— Ты там встречал наркоманов?

— Ты имеешь в виду Соню? Не помню, чтобы я ее там видел.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Конечно, я с ними там сталкивался, у них проходили сеансы групповой терапии в телевизионной комнате отделения психиатрии. Почему ты спрашиваешь? А, черт! Понял! Марион Эннекен! Вот где я ее видел!

Снова хлопок тетради.

— Поподробнее рассказать можешь?

— Погоди, я должен вспомнить.

Мертвая тишина. Потом:

— Да, припоминаю. Она отличалась от других больных. Холодная, сдержанная, очень бледная кожа, темные волосы, словно с картины эпохи романтизма. Дама с камелиями, умирающая от истощения среди героин-зависимых. Ну вот, может, она и была бродяжкой, но классной. Она отказывалась от общения. Сидела в уголке. Отшивала любого, кто пытался ей помочь.

Девушка из хорошей семьи до самой смерти.

Блокнот: «Лорье говорит, я на нее похожа».

Он задумывается на мгновение, потом восклицает:

— Да, точно, вот вы сказали, и теперь я это вижу. Но вы так загорели с тех пор, как приехали, что уже не выглядите больной.

Галантный Ян.

— Вообще-то, по-моему, вы больше похожи на Соню, — продолжает он. — Слушайте, это любопытно, но Соня была похожа на Марион. Ты думаешь, это может иметь какое-то значение, а, Филипп?

— Не будем отвлекаться. Марион кто-нибудь навещал? — спрашивает Лорье безразличным тоном.

— Понятия не имею. А, один раз я видел, как она разговаривала с посетительницей. С девушкой, Кажется, с блондинкой. Я видел ее со спины, проходя по коридору. А что… подожди минутку! Подожди, эта девушка, это была Соня?

Сегодня Ян соображает быстро.

— Я не имею права отвечать на этот вопрос, — говорит Лорье.

— Ладно, кончай, ты всем на свете рассказываешь о расследовании!

— Элиз — не все на свете. Это потенциальная жертва. О, простите меня, я хотел сказать, о…

Я поднимаю руку, как бы говоря: «валяйте дальше».

— А я — потенциальный обвиняемый, да? — в голосе Яна слышится агрессия.

— Ты свидетель, вот и все.

— Но я ничего не видел!

— Ты видел Марион Эннекен.

— Чистое совпадение!

— Больше пока никого не сможешь опознать?

— Это все-таки был не курорт!

— Ладно, но если вдруг что-то вспомнишь… пока.

— Да что он себе напридумывал? — бормочет Ян, когда Лорье уходит. — Что я и с Марион, и с Соней? Что я их убил, потому что они хотели меня продинамить? Как подумаю, в каких переделках мы с ним побывали вдвоем, а теперь он в этой чертовой форме!

Блокнот. Я спрашиваю: «Давно дружите?», и при этом у меня такое впечатление, будто я играю в «Тарзане».

— Мы учились вместе в лицее. Потом ненадолго потеряли друг друга из вида, а потом, когда я приехал тут горбатиться, опять подружились.

«Он тогда с Соней?»

— Нет. Я даже не знал, что они встречались. Об этом ни слова не говорилось. Я узнал от одного инструктора, Пайо. Он сказал мне, что Лорье был в жуткой депрессии из-за барменши из «Мунволка». Роман, о котором судачила вся деревня. Жандарм и шлюха. Теперь, как подумаю, это странно, что она знала Марион, и что обеих убили в течение недели. И, самое главное, не вижу, какая связь с вами. Кроме физического сходства. Ну ладно, хоть они там с собакой, но мне все равно нужно пойти туда, правда. Вас отвезти?

Знаком отказываюсь. Я не хочу двигаться. Уточнение: я не хочу, чтобы меня двигали. Мне кажется, что от малейшего толчка я рассыплюсь на кусочки. Рука ноет, щеку тянет, грудная кость горит. «Моя селезенка стала как у слоненка…». Элиз, звезда комического варьете. Ох, как бы это было здорово! Плясать в марсельском «Альказаре» полураздетой, в страусовых перьях, распевая дебильные куплетики. Я еду наугад в гостиную, выписывая восьмерки, как пчела.

— Звонит ваш дядя! — кричит мне запыхавшаяся Иветт.

Наверное, она нажала на клавишу для усиления звука, потому что сквозь треск я слышу голос дяди.

— Где вы? — спрашивает у него Иветт. — Мы неделю пытаемся с вами связаться!

— Я был в Кракове, теперь я в Италии, в Карраре, по поводу заказа мрамора. Я тоже пытался, вам дозвониться много раз, но все время попадал на автоответчик! — сердито добавляет он.

Черт, никто не додумался сказать ему, что мы переехали из его дома!

— Как там Элиз? — спрашивает он.

— Хм… хорошо, все в порядке, ну, то есть…

— Мне звонил малыш Лорье из жандармерии. Судя по всему, что-то серьезное.

Иветт путается в невнятных объяснениях. Я царапаю в блокноте: «Скажи ему все!» Она протяжно вздыхает и подчиняется. Дядя слушает молча, пока она не доходит до смерти Сони.

— Да, я в курсе, — говорит он тихо. — Расследование как-то продвинулось? — добавляет он.

— Увы, нет! — Иветт приходится кричать, поскольку связь плохая.

— Ничего не слышу! — надрывается он, а в это время я, превозмогая боль, поспешно записываю вопросы, которые хочу задать ему.

Многократные «алло!», и наконец связь нормализуется.

— Я позвоню в жандармерию, — говорит дядя. — И приеду как можно скорее.

Подожди! Быстрее, я протягиваю листочек Иветт.

— «Вы часто виделись с Соней?» Это Элиз хочет, чтобы я у вас спросила, — уточняет она.

— Она иногда звонила, когда я приезжал на выходные. Она чувствовала себя очень одинокой, — добавляет он изменившимся голосом.

— Я продолжаю читать вам вопросы Элиз: «Вы знали, что она употребляет наркотики?»

— Конечно! Все это знали. Я и убедил ее пойти лечиться.

— «Вы знали Марион Эннекен?», — читает Иветт.

Короткая пауза в трубке. И дядя продолжает подозрительно беззаботным тоном:

— Нет, не знал. А что, должен был знать?

— Понятия не имею! — протестует Иветт.

— Слушайте, меня ждут поставщики, да и счетчик крутится! Перезвоню завтра! Элиз, никаких глупостей!

И с этими словами он вешает трубку.

— Он звонил из Италии! Да уж, это ему влетит в копеечку! — с неодобрением говорит мне Иветт.

Я раздраженно комкаю листок с вопросами, оставшимися без ответа. Корочки на ранах трескаются.

— Ну вот, умудрились кровь себе пустить! Боже мой, в четыре года с вами было меньше хлопот!

Ясное дело, тогда я еще верила в Деда-Мороза.

Иветт идет за спиртом и ватой. Готова дать здоровую руку на отсечение — мой дядя знает что-то, о чем мы не догадываемся. Иветт возвращается и относительно ласково промокает мне кисть и предплечье. «На сей раз Франсина продулась!» — сообщает она, убегая к ломберному столику в соседнюю комнату. Кто бы мог подумать, что Иветт превратится в страстную картежницу? Скоро дойдет до того, что меня будут резать в метре от нее, а она не выпустит из рук свое каре тузов.

— Элиз, вы тут?

Нет, я кувыркаюсь на лыжне.

— Элиз? Если вы тут, постучите по колесу кресла, — продолжает Жюстина.

Какой-то злой дух заставляет меня застыть не шевелясь, почти не дыша. К счастью, шум пылесоса мадам Реймон перекрывает звук моего дыхания. Теперь мне приходится напрягать слух, чтобы понять, где в комнате находится Жюстина.

— Тут никого нет?

Если представить себе комнату в виде циферблата, а меня — в виде стрелки, указывающей на двенадцать часов, она сейчас на цифре три, справа от меня.

— Не время для шуток! — напряженно добавляет она.

Я полностью согласна, но мне ужасно хочется побыть злючкой. Я только опасаюсь, что кто-нибудь, кого ни одна из нас не может увидеть, наблюдает за нами с порога. Вот тебя и раскусили, любезная Элиз! Ну, я всегда смогу сделать вид, что дремала.

Жюстина сделала шаг, на что-то наткнулась. На большой низкий стол.

— Ой, ну и наплевать мне!

Она еще немного выжидает. Тишина, ворчание пылесоса в коридоре. Потом — «бип-бип-бип». Телефон! Она, как и я, запомнила расположение кнопок и сейчас набирает номер.

— Алло? Да, это я. Я не могу долго разговаривать… Нет, я еще не уверена, это не так легко! … Хорошо, завтра, в четыре.

Она вешает трубку.

Проходит совсем рядом со мной, я чувствую запах ее духов, вжимаюсь в сиденье, словно хочу слиться со стеной.

— Я знаю, что тут кто-то есть! — вдруг говорит она.

Мое сердце подскакивает метра на три. Она идет вперед, я уже готова к тому, что ее коготки сомкнутся на моей шее, и вдруг она вскрикивает от боли. Столик с мраморной столешницей. Все на него натыкаются. Чертыхаясь сквозь зубы, она нащупывает дорогу.

— О! Мадам Ломбар! Вы ушиблись?

Догадливая мадам Реймон.

— Ничего страшного, я налетела на стол, — спокойно отвечает Жюстина.

— Вот, держитесь за руку, я вас проведу.

Голоса удаляются, а я тем временем еду к телефону, нащупываю его, он летит на пол, я ловлю его на лету. Кнопка «повтор». На моем она справа внизу. Оп-ля! Номер, который она набирала, наверняка высвечивается на дисплее. Но что мне с этого? Я поворачиваю кресло, включаю движок и еду в гостиную. Первая попытка не удалась: врезаюсь в стену. Вторая чуть лучше: я врезаюсь в кого-то.

— Ай! Осторожно!

Юго. Я протягиваю телефон, как нищенка — свою кружку.

— Хотите кому-то позвонить?

Начинается! Я трясу телефоном перед его носом, скорее! Номер вот-вот погаснет. Он берет трубку, машинально читает: «06. 09. 18. 26. 33». Я записываю номер в блокноте.

— Хорошо, я вам наберу… О, не отвечает, там автоответчик. Хотите оставить сообщение?

Протягиваю руку, давая ему понять, что хочу послушать. Он прикладывает трубку к моему уху Электронный голос сообщает, что абонент недоступен, и что я могу оставить сообщение. Отдаю трубку Юго.

— В другой раз попробуем, — говорит он. — Извините, я должен подготовить сеанс гидротерапии для Жан-Клода.

Он уходит с трубкой. Я по-прежнему еду вперед, ориентируясь на голоса Иветт и Франсины, яростно спорящих по поводу каких-то очков. Наверняка я придаю слишком большое значение этому телефонному звонку. Но настойчивость, с которой Жюстина пыталась понять, есть ли кто-нибудь в комнате, беспокоит меня. И, с другой стороны, если она хотела спокойно позвонить, почему она не воспользовалась мобильным у себя в комнате? Потому что не хотела, чтобы ее вычислили по списку входящих звонков ее адресата? Кстати, о Жюстине, я вспомнила, что так и не попросила Иветт пойти посмотреть картину. Я пишу записочку и подъезжаю к карточному столику.

— Извините, милая Иветт, но вы два раза взяли прикуп! — говорит в это время милая Франсина.

— Неправда! Посмотрите, у меня всего шесть карт!

— Уверяю вас, что… Да, Элиз?

Я протягиваю записку.

— Думаю, это вам, — говорит Франсина, хватая ее.

— 06. 09. 18. 26. 33, — читает Иветт.

А, черт, я перепутала бумажки.

— Вы хотите позвонить дяде? — продолжает она.

Меня как по голове ударили! Жюстина звонила моему дяде! Ох, но, но… Что это может значить?

— Вам не кажется, что его и так уже достаточно задергали? — спрашивает Иветт. — Завтра позвоним. Ну, мой ход!

— Да нет же, вы ошибаетесь! — протестует Франсина.

— Я прекрасно знаю, что мой! — стоит на своем Иветт.

Я медленно даю задний ход. Жюстина и мой дядя. Соня и мой дядя. Что происходит? Кто эти люди? Может быть, все кругом разыгрывают какую-то комедию? Это актеры, которым платят, чтобы они меня дурачили? Мне грозит паранойя, Психиатр, я знаю, но… мой дядя и Жюстина!

А если и Лорье в игре? Если все это всего лишь игра? Кто мне докажет, что преступления действительно совершались, а мне не просто рассказывали о них? Нет, в игре людей не забрасывают дротиками. И ведь это Иветт первая прочла мне в местной газете об убийстве в Антрево. Иветт не может участвовать в заговоре!

Успокойся. Отдышись. Не позволяй смятению овладеть собой. Поймай конец нити и держись за него. Ты держала в руках безжизненное тело Магали. Холодное, без пульса. Тебя ранили по-настоящему. Иветт видела в твоих руках человеческие глаза. Или Иветт лжет, или все происходит на самом деле. От одной мысли о том, что Иветт может мне лгать, холод пробегает по телу. Она — единственный костыль, на который я могу опираться, чтобы существовать в этом мире. Но что со мной происходит? Мне так нужны стабильные и осязаемые ориентиры, а тут все крутится и ускользает из рук.

Струя холодного воздуха пробегает по рукам. Следуя за ней, я подъезжаю к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу, вдыхаю свежий воздух через щель. С лужайки доносятся возбужденные крики пансионеров и радостный лай собаки.

— Эмили, одолжишь мне свой нос для снеговика? — спрашивает Ян.

— Нет! Нет! — вопит Эмили. — Это морковка!

— Ладно, согласен. Жан-Клод, передай мне нос Эмили.

— Нет! Нет!

Я невольно улыбаюсь. Совсем рядом садится птица и издает несколько веселых трелей. Ее-то не волнует человеческая жестокость. Ну, разве что в охотничий сезон.

— Я у-с-тал.

Леонар. Совсем близко. Внизу, под окном. Прислушиваюсь.

— Я тоже устала. Все устали!

Летиция. Говорит тихо, настойчиво. Я почти что слышу, как бьется ее сердце.

— Я… я…

— Да? — подбадривает его Летиция.

— Не-в-возмож-но. М-мер-зко.

— Не надо так говорить. Надо идти вперед. Нельзя позволять, чтобы они тебя доставали своей проклятой нормальностью!

Значит, Жюстина была права, когда говорила, что она стыдится своего состояния, что она не признает его.

— Ча-сто… хо-т-ел б-бы… по-кончить…

— Ты не имеешь права так говорить! Мы все тут, с тобой!

Они оба задыхаются. Движение, звук шагов.

— О, Леонар! — шепчет она.

Я представляю, как она прижимается к нему, как Леонар неловкими руками пытается обнять ее.

— Ну что, парочка, все воркуете? — раздается жизнерадостный голос мадам Реймон. — Берегитесь, как бы в голубков не превратиться!

Она удаляется, смеясь над собственной шуткой.

— До скорого, — говорит Летиция, без сомнения, покраснев.

Леонар отвечает каким-то ворчанием. Шаркающие шаги. Нагибаюсь вперед, насколько могу. Десять секунд тишины. Чиркает спичка. Запах табака. Я не знала, что Леонар курит. А может, это Юго или Мартина. Ну, думаю, пора закрыть окно.

«Маринелла»! Кто-то насвистывает «Маринеллу»! Как раз под окном. Человек, который курит.

— Осторожно, не простудитесь! — говорит мне Юго, проходя через комнату.

Юго. Здесь. В комнате. То есть не под окном. То есть это не Юго свистел прошлой ночью. Леонар? Поющее и свистящее животное, не способное сказать трех слов подряд? Идея! Я беру плед, лежащий на моих коленях, кое-как сворачиваю его в комок и бросаю в окно.

— Что такое?.. — ворчит Лорье. — А, это вы, Элиз? Вы уронили одеяло! Сейчас принесу.

Дьявол! Зачем ему понадобилось идти там именно сейчас! В тот момент, когда я почти разоблачила Леонара. Я вынуждена отъехать от окна и ждать.

— Вот, держите. Не понимаю, как это оно упало у вас с колен. Относительно окна… я хотел бы тут кое-что проверить. Позволите?

Чисто формальный вопрос, меня ведь уже отвезли через всю комнату почти до столовой.

— Посмотрим… Мадам Ольцински, прошу вас.

— Да? — недовольно откликается Иветт.

— Где точно стояло кресло мадемуазель Андриоли, когда ее закидали дротиками?

— Примерно вот тут, — отвечает Иветт, поднимаясь и указывая место.

— Шнабель, запишите. В метре от окна и двух метрах пятидесяти сантиметрах от стола, за которым вы, дамы, как я полагаю, играли в карты.

— Хм, ну да.

— Кресло стояло не прямо напротив середины окна, а немного правее. При этом все раны находятся на передней поверхности тела, и концы дротиков вошли в плоть под прямым углом, а не наискось, что подтвердил врач.

— И что? — с недоумением спрашивает Франсина.

— А то, что метатель дротиков находился прямо перед мадемуазель Андриоли.

— И что? — не понимает Иветт.

— Смотрите сами. Если я выйду на террасу (Шнабель, следуйте за мной), вы увидите, что, для того, чтобы мои дротики летели по траектории, перпендикулярной мишени, я должен стоять в левой части террасы, вот по такой диагонали.

— И что? — спрашивают уже хором Иветт и Франсина.

— Зорро прише-е-л! — насмешливо бросает Ян. — Во что это вы играете?

— В разоблачение убийцы, — холодно отвечает Лорье. — Я продолжаю. Если вы признаете, что этому человеку непременно надо было стоять вот тут, чтобы именно таким образом ранить Элиз, значит…

Он возвращается, за ним остальные.

— Значит, любой человек, сидевший здесь, непременно должен был его видеть! Кто сидел на этом месте?

— Хм… по-моему, я, — колеблется Франсина, — но…

— Постарайтесь вспомнить!

— Я не обратила внимания, мы играли в карты, все было спокойно.

— Может быть, вы увидели кого-то знакомого, настолько хорошо знакомого, что вы не обратили на него внимания, но у вас в подсознании обязательно сохранилась эта информация?

В течение минуты Франсина молча пытается извлечь информацию из своего подсознания. Лорье прав. Каждый передвигается, как ему вздумается, трудно точно вспомнить, где кто находился в тот или иной момент. Франсина вполне могла заметить знакомый силуэт, не осознав этого.

— Нет, — наконец говорит она, — очень жалко, но я не помню, чтобы смотрела в окно.

— Солнце! — восклицает Иветт. — Вы пожаловались, что вам солнце светит в глаза! Вспомните, я вела, триста против ста двадцати… Вы пошли и задернули одну штору.

Час от часу не легче. Я-то думала, что сижу лицом к горе, а на самом деле созерцала тюлевое полотнище, а Вор смог спокойно подойти и прицелиться в приоткрытое окно.

Лорье топает ногой, как обычно, когда нервничает. Тук-тук-тук, носок башмака быстро и ритмично стучит по паркету. Шнабель прокашливается. Постукивание прекращается.

— Ладно, — снова заговаривает Лорье, — где Летиция Кастелли и Леонар де Кинсей?

— Мы тут, — отвечает запыхавшаяся Летиция.

— Вы заявили, что находились внизу с другой стороны, возле сарая, и не могли видеть террасу. Верно?

— Я полагаю, вы говорите про нападение на Элиз?

— Нет, о ярмарке в Сен-Жане.

— Очень смешно. Да, я была возле сарая, с Леонаром и собакой.

— Мне казалось, вам трудно перемещаться.

— Я пользуюсь ходунками или костылями. Конечно, мне требуется больше времени, чем вам, но я уже привыкла. Я не собираюсь провести всю жизнь взаперти.

— А вам никогда не случалось падать? На снегу…

— Случалось. А бывает, что так и остаюсь лежать. Вот, на днях, пришлось ждать, чтобы Юго поднял меня, снег был слишком глубокий.

— «Спит земля под снежным покрывалом, / Спит спокойно, что ей наши крики…»

— О, мадам Ломбар! — восхищенно вздыхает Лорье. — Кажется, вы нас скоро покинете?

— Если погода не помешает, в следующую субботу. Что происходит? Есть новости?

— Если исходить из того, что никто никогда не входит дважды в одну и ту же воду, можно сказать, что новости есть всегда, не правда ли? — сухо отвечает ей Лорье.

Общее замешательство. Наверное, все мы очень устали, все нервничаем. Жюстина просит стакан воды, Летиция спрашивает, нельзя ли ей присесть, Франсина интересуется, можно ли отдать распоряжения мадам Реймон относительно обеда.

— Вы не на допросе! — взрывается Лорье. — И что до меня, так вообще можете все убираться…

— Ушам своим не верю! — возмущенно вскрикивает Франсина. — Я сообщу вашему начальству.

— Тем лучше! Единственное, о чем я прошу — чтобы меня отстранили от этого дела. Я сыт по горло этим сумасшедшим домом!

Долгое напряженное молчание, тем более что возвращаются пансионеры. Наконец голос милой Франсины:

— Хорошо. Прошу прощения у господ полицейских, но, по-моему, настало время обеда.

— По’иция! — восклицает Кристиан! — По’иция! Дей’мо!

— Дерьмодерьмодерьмо… — хором повторяют три восторженных голоса.

— Послушайте, я сорвался, — говорит Лорье.

— Вовсе нет, — возражает Летиция, — вы даже не сказали «паноптикум».

— Это дело так отличается от других… Соня…

Голос у него дрожит. Это покруче любого «реалити шоу».

— Дерьмодерьмодерьмо.

К хору примешивается лай Тентена.

— Довольно! Юго, сделайте что-нибудь!

— Кому портвейна? — примирительным тоном предлагает Иветт.

— Не думаю, что сейчас нужно спиртное, господа на службе, к тому же спешат! — вмешивается потерявшая терпение Франсина.

— Я бы не отказался от стаканчика молодого игристого винца, — говорит Лорье.

— Скажешь мне свое мнение, это от старика Клари, — говорит Ян, откупоривая бутылку.

— Натуральное игристое? — интересуется Жюстина.

— Совершенно натуральное. Хотите попробовать?

— Думаю, что я, как совершеннолетняя, тоже имею право попробовать, — говорит Летиция.

— Ну конечно, все попробуем!

— Пробоватьпробоватьдерьмопробоватьдерьмопробовать.

— Даже Элиз!

Я чувствую себя, словно в каком-то бреду. Может быть, они тут все сумасшедшие. Но, когда я думаю об этом, мне кажется, что им слишком легко дается такое странное поведение, я имею в виду, странное по сравнению с комедией положений.

Слышится громкое причмокивание. От игристого воздержалась только Франсина. Предполагаю, что она стоит, держась за ручку двери, в ожидании, когда уйдут эти невоспитанные солдафоны. Что с нами будет, если уберут нашего следователя? Его сменит бригадир Мерканти? Или какой-нибудь тип из Ниццы. Волосатый Мегрэ, пахнущий чесноком и пирогом из нута. Жалко, мне так нравился наш малыш-жандарм. Я все время представляю его себе этаким храбрым Мальчиком-с-Пальчик, упрямо отыскивающим путь по своим камешкам, твердо решившим убить людоеда и его чудовищ. Я даже вижу его в большой остроконечной шапке, как в детской книжке с картинками. Такой колпачок с колокольчиком, нет, в нем ходил Да-Да, он был такой славный, этот Да-Да. Коварная вещь это игристое, если пить на пустой желудок. Это непозволительно.

— До свидания, спасибо, что зашли.

Мне надо отъехать? Почему кресло не движется?

— Перестаньте стучать в стену! Это действует на нервы!

А, это Ян. Дамский угодник. Тот, кто укладывает их в могилы? Тихо, Элиз. У меня кружится голова. Ян подливал мне два раза, не скупясь. Ему надо было бы стать барменом.

Телефон. Очень резко.

— Алло-о? — говорит Иветт, судя по всему, тоже перебравшая игристого. — Да… да, он тут — ик! — бедняжка, о-ля-ля, у меня икота, сейчас — ик! — я вам его дам… А — ик! — шеф, это вас, это дядя Э — ик! — лиз.

Наверное, Лорье взял трубку и вышел, я слышу его голос, но слов не различаю. Спроси у моего чертова дядюшки, зачем ему звонила Жюстина! Где мой блокнот? Дьявол, потеряла! Быть не может. А, нет, он тут, под пледом. Ручку. А теперь — к Лорье.

— Элиз, сколько можно! Вы кого-нибудь задавите! Куда вам надо?

Ну, так пойди и посмотри, где я и куда еду, милая Франсина. Вперед, глупое кресло!

Иветт, сотрясаемая икотой, громко спрашивает:

— Вы хотите — ик! — пи-пи?

— У’а! — вопит Кристиан.

Я размахиваю блокнотом в знак отрицания. Блокнотом, на котором написано имя Лорье. Может быть, кому-то придет в голову передать ему листок? Судя по всему, нет. Ладно, я врезаюсь в толпу.

— Да хватит же, наконец! Что на нее нашло?

— Она слишком много выпила, — говорит моя двуличная Иветт, — не надо ей давать столько — ик! — спиртного, Ян, это не годится. Давайте сюда!

Она заталкивает меня в угол. Я трясу блокнотом, как будто у меня болезнь Паркинсона.

— Хотите — ик! — написать? Вот ваша ручка! — Иветт дергает за шнурок, висящий у меня на шее.

Она что, не видит, что я уже написала? Я так резко поднимаю руку, что попадаю ей по лицу, чувствую, что прямо по носу.

— Ай! Я ваш блокнот в окно выкину! Вы мне чуть нос не сломали! Надо же, теперь у меня икота прошла, кто бы мог подумать. Не могу рекомендовать этот метод, но… Так, можно узнать, почему вы размахиваете этим блокнотом, как ненормальная? Посмотрим, посмотрим… я не понимаю, там ничего не написано. Вы и впрямь налакались!

Иветт уходит. Я совершенно уверена, что написала: «Спросите у моего дяди, знаком ли он с Жюстиной». Дьявол! Значит, кто-то вырвал листок из блокнота.

Пытаюсь собраться с мыслями. Сосредоточиваюсь. Надо создать мысленную защиту против изощренных атак спиртного. О чем это я должна подумать? Ах, да! Листок. Кто взял листок? Самым очевидным был бы ответ: Жюстина. Но для этого она должна была бы прочесть написанное. То есть быть зрячей. А будь она зрячей, она бы увидела меня сегодня утром в гостиной, когда зашла позвонить. Значит, это не Жюстина. А если не Жюстина, значит, ее собрат. То есть сообщник. Кто-то, кто прочитал записку, адресованную Лорье, и хотел защитить Жюстину. Но какой в этом смысл? Я могу задать вопрос снова, в любой момент. Если только не умру в ближайшие пять минут. Отравившись игристым. Смейся, смейся, Элиз, тебе сейчас есть, над чем посмеяться! Разве у меня не жжет странным образом желудок? И в горле щиплет. Мне больно глотать. Иветт, где ты? Мне кажется, что меня поставили в угол. Ой-ой-ой, может быть, меня раздуло, а на лице выступили красные пятна? Язык у меня распух, в этом я уверена.

— Ну как, Элиз, вам лучше?

Отлично, дорогой Ян, меня просто немножко отравили цианидом.

— Это ваше? — продолжает он. — «Лорье, прошу, спросите у моего дяди, знаком ли он с Жюстиной»!

Тишина в комнате.

— Это валялось смятое на полу, кто-то явно наступил.

— Дай мне! — приказывает Лорье.

— Ваш дядя? — спрашивает Жюстина при общем молчании. — Но, бедный друг мой, я даже не знала, что у вас есть дядя!

— Вы отрицаете, что знакомы с господином Фернаном Андриоли? — официальным тоном спрашивает Лорье.

— С Фернаном? Ну, конечно, с ним я знакома! Именно он порекомендовал мне ГЦОРВИ!

Вот тебе на!

— Фернан Андриоли — дядя Элиз, — объясняет ей Лорье.

— Вот как? Очень приятно, — машинально отвечает она.

— Я должен задать вам ряд вопросов, мадам Ломбар, — говорит Лорье. — Будьте так любезны, не подойдете ли сюда?

— Охотно, дайте мне руку, бригадир.

Наверное, Шнабель подводит ее к Лорье, стоящему возле меня.

— Не выйдете ли в другую комнату, дамы-господа. Шнабель, проводи их.

Все уходят. Меня никто не трогает. Я пытаюсь превратиться в китайскую вазу. Лорье прочищает горло.

— Могу ли я попросить вас уточнить природу ваших отношений с господином Андриоли, мадам?

— Их природа вполне естественна, господин Лорье.

— Иными словами, он ваш любовник?

— О, какое грубое слово! Прежде всего — он мой друг, а иногда больше чем друг. Мы знакомы уже лет десять, знаете ли.

А он мне никогда о ней не рассказывал!

— Я встретилась с ним в одной из своих поездок по Италии. Я отдыхала у друзей, он ехал в мраморный карьер, и моя машина врезалась в его.

Лорье подскакивает:

— Ваша машина? Вы что, еще и водите?

— Если у меня есть машина, это не значит, что я за рулем. Вел машину мой шофер.

— Неважно. Продолжайте. Ваши отношения с господином Андриоли.

— Замечательные.

Лорье вздыхает.

— Он было начал кричать, — продолжает Жюстина, — а потом понял, что я…

— Слепая?

— … француженка, и успокоился. В тот же вечер он пригласил меня поужинать, и вот так мы подружились. Я встречаюсь с ним время от времени, он посещает мои вернисажи, все такое.

— И он ни разу не говорил с вами о своей племяннице?

— Однажды он упомянул, что у него есть племянница. Он очень мало рассказывает мне о своей семье. Это очень скромный человек, он много путешествует, он никогда ни о чем не спрашивает.

Можно подумать, она описывает шпиона или наемного убийцу. Неужели дядюшка Фернан, у которого всегда наготове хорошая шутка, ведет двойную жизнь?

Лорье умолкает.

— Если я вам больше не нужна… — говорит Жюстина.

— Да, пожалуйста. Шнабель!

— Вы не обижены, что я не почувствовала вашего присутствия сегодня утром? — довольно холодно бросает мне Жюстина. — Может быть, вы начинаете дематериализовываться…

Болтай-болтай, предательница, укравшая моего дядю! Да еще и обманывающая его с Леонаром!

Она уходит, держась за Шнабеля, перестук ее высоких каблуков, топот грубых башмаков.

Лорье задумчиво покашливает, постукивая ногой.

— Прогнило что-то в королевстве ГЦОРВИ, — говорит он наконец. — Слишком много совпадений. Слишком много людей, знакомых друг с другом. Можно подумать, какое-то семейное сборище! И эти совершенно бессмысленные убийства! И тут еще вы. Судья начинает проявлять нетерпение. Завтра он уезжает в отпуск, вернется через неделю и, конечно, хочет к этому времени получить какие-то результаты. Опять начнут вешать всех собак на жандармов, на этих жуков-навозников в фуражках. Будут говорить, что дело надо доверить настоящему следователю, этакому Наварро с «Эйр Макс». А Соню это не вернет.

У него дрожит голос. Только бы он не заплакал, плачущие мужчины — это ужасно, у меня от этого сразу горло перехватывает.

Что-то влажное падает мне на руку. Так и есть, плачет! Я чувствую, как мои собственные глаза наполняются слезами, а он тем временем тихонько всхлипывает. Молюсь про себя, чтобы никто не вошел и не застал его плачущим, это совершенно ни к чему. Он кладет руку мне на плечо и судорожно сжимает его.

— Я ничтожество! — бормочет он. — Я даже никогда не умел разбираться в женщинах, можете себе представить!

Черт бы его побрал, он доведет меня, я разревусь!

— Даже не знаю, почему я пошел в жандармы. Честь, родина, правосудие, знали бы вы, как мне все это сегодня опостылело! Мир полон грязи, люди отвратительны, жизнь такая страшная, а мне надо во всем этом наводить порядок? Защищать их от собственной злости, жадности, глупости? Так они же все равно сдохнут, разинув рот, раздавленные на скорости двести в час за рулем своих гробов на колесах, они все равно будут жечь свои тормоза, разбивать свои мотоциклы, убивать своих старух, жрать свои пестициды, они и без меня будут кончать с собой!

— Все в порядке? — спрашивает издали Шнабель.

— Угу. Иду! — отвечает ему Лорье. — Мне легче от разговора с вами, Элиз.

Он уходит, а я остаюсь переваривать все то, что он на меня вылил. Элиз, помойка для чужих эмоций. Движение души, слишком много забот? Давайте, вываливайте все в Элиз, она — как чемодан, крышка закрывается, и все, вы уходите налегке. А я наполняюсь грустью, переживаниями, страданиями, в один прекрасный день меня с головой захлестнет этот черный прилив. Меня надо было бы привозить в палаты для безнадежно больных, возить между кроватями, я бы слушала исповеди, предсмертный бред, я лучше священника, потому что священники разговаривают. А мое преимущество в том, что я всегда помалкиваю.

И Фернан. Фернан, который уже десять лет спит с этой женщиной и никогда не говорил о ней со мной, а обо мне — с ней, Фернан, который должен был понимать, что мы тут встретимся. Что это значит? Ох, может быть, я вечно пытаюсь найти смысл в вещах, которые этого смысла лишены. Найти смысл в мире идиотов. Можно подумать, что я заразилась пессимизмом от Лорье.

— Ну, что она рассказала, ваша Жюстина?

Рядом со мной возникает Иветт. Я беру ручку.

— Уже десять лет! — восклицает она, закончив читать. — Ну-ну, скажите пожалуйста, ну и скрытный же у вас дядюшка! Мы ему всю душу раскрываем, а он за нашей спиной делишки обделывает! Кто знает, может быть, он с этой Соней… — продолжает она в запале, но тут же берет себя в руки: — Ну, в конце концов, он взрослый и в своем уме, как говорится, и вполне еще живчик.

«Соня была его крестницей».

— Да, это он так говорит. Сколько таких старых любезников красуются с племянницами, кузинами, крестницами!

Да, правда, это он нам сказал, и ни старый Моро, ни Соня уже не смогут его опровергнуть. Образ дяди, превратившегося в Джеймса Бонда, в парике, окруженного порочными созданиями, выводит меня из равновесия.

Иветт вывозит меня на террасу, теплые лучи солнца, как приятно вдыхать свежий воздух! Тентен следует за нами, покусывая мои башмаки. Я пытаюсь вспомнить слова Жюстины: «Нет, нет, это не так просто…» Тут может идти речь и о любовном свидании, и о плане. О каком-то заранее обдуманном деле. А в данной ситуации — о заговоре. Молю Бога, чтобы дядя не оказался замешанным во все это. Я так люблю дядю. Он подбрасывал меня на коленях, он катал меня на лодке, он учил меня понимать толк в вине. Катал на лодке. Как-то зловеще звучит эта фраза.

— Я говорила с Жаном по телефону, — рассказывает в это время Иветт. — Прошлой ночью была такая гроза, часть желобов сорвало, он провел ночь на крыше, промок до костей, пытаясь закрепить черепицу и при этом удержаться самому. Я не осмелилась просить, чтобы он приехал. Он вас обнимает и просит быть осторожнее, если вы хотите, чтобы про ваши приключения и дальше писали!

Славный Жан, я с ним полностью согласна. Нет у меня более страстного желания, чем стать вечно возвращающейся героиней, из тех, кто никогда не умирает. Но в данный момент у меня на теле с десяток дырок, что не дает оснований для безумного оптимизма.

Блокнот: «Тебе не обязательно оставаться. Мной может заняться Франсина».

— Да чтобы я вас бросила! А бедняжка Лорье, ему ведь тоже нужна поддержка, а? Ведь у него невесту убили!

«Бывшую».

— Чувства в один день не умирают, — с достоинством отвечает Иветт.

10

В четыре часа! «Завтра, в четыре», — вот что сказала по телефону Жюстина. А вот это завтра наступило, превратилось в сегодня. Сегодня мой дядя должен с ней увидеться. Но он не сообщил нам, что приезжает. Впрочем, может быть, речь идет о телефонном свидании. Надо поручить Иветт следить за ней. Если она будет передвигаться бесшумно, Жюстина не заметит.

Но может ли Иветт передвигаться бесшумно?

— Приятного аппетита! — восклицает Франсина радостным тоном, как в рекламе завтраков.

Вокруг меня все жуют. Я не очень голодна. Мне опять снилась Магали, и я проснулась с тяжестью в желудке. Как странно, когда снится кто-то, чье лицо ты никогда не видел. Я знала, что это Магали, но у нее были черты боттичелливской Венеры, множество веснушек и волосы до пят, такие длинные, что они путались вокруг ее щиколоток и мешали ей ходить, а я отступала, как только она приближалась ко мне, потому что боялась, что она до меня дотронется, я знала, что она мертва, а ее глаза — это всего лишь две черные и пустые дыры. Интересно, ведь я не сидела в кресле, нет, я ходила. О! ощущение ходьбы, такое подлинное, такое сильное, я почти готова поверить, что мне достаточно встать и…

И ничего.

Металлическое лязганье, это Жан-Клод в аппарате, позволяющем ему стоять и немного перемещаться. Последние дни его почти не было видно: он очень страдает и не выходит из своей комнаты.

— Улыбайтесь, вас снимают! — призывает он.

— И не осточертело тебе ходить, приклеившись глазом к этой камере? — спрашивает Летиция.

— Я свидетель современности. Итак, как продвигается расследование?

— Расслед-след-лед!

— Кристиан! Замолчи! — кричит Мартина.

— Мне кажется, что силы правопорядка несколько переоценили свои возможности, — насмешливо замечает Франсина. — Боюсь, что нашего старшину, — с ударением произносит она, — скоро заменят кем-то, более компетентным в сфере раскрытия преступлений.

— Коломбо? — хихикает Ян.

— Любопытно, я что-то не припоминаю, чтобы нанимала вас за остроумие, — отвечает Франсина, стараясь держать себя в руках. — Как там насчет прогулки на снегокате?

— Сейчас же займусь этим.

— Этой ночью я перечитал все газеты, — возобновляет разговор Жан-Клод. — Если этот Вор действительно хотел убить Элиз, он бы это давно сделал. Такую дичь, как мы, выследить нетрудно.

— Жан-Клод! О таких вещах за столом не говорят! — протестует Франсина.

— Лучше уж говорить об этом за столом, чем на кладбище, — не может удержаться Ян.

— Жан-Клод прав, — вдруг говорит Летиция. — Элиз не прячется. Вору было достаточно прицелиться в нее из ружья с оптическим прицелом или не знаю из чего.

Неприятно думать, что притаившийся в углу Вор говорит себе: «А что, неплохая идея!»

— Так какую же цель он преследует? — спрашивает Ян, кроша хлеб между пальцами (я слышу, как ломается корочка).

— Запугать нас? — предполагает Франсина.

— Манипулировать нами! — говорит Жан-Клод. — Отвлечь наше внимание, пока он совершает какую-то мерзость. Как иллюзионист.

— Нельзя сказать, что он просто делает вид, будто причиняет зло Элиз, — замечает Ян.

— Да, но ничего серьезного, — отвечает Жан-Клод, которому в шкуру не воткнули дюжину дротиков.

— И потом, от чего он отвлекает наше внимание? — продолжает Ян. — Мерзости свои он, в любом случае, совершает.

— И тем не менее, — настаивает Жан-Клод, — перед нами человек, отвратительным образом угрожающий Элиз, жестоко убивший двух женщин — и все! Молчание в эфире. Если это маньяк, он снова примется за дело. Зачем наводить нас на свой след этими провокациями против Элиз?

— Ты хочешь сказать, что он просто притворяется маньяком? — заинтересованно спрашивает Ян.

— Угу, — соглашается Жан-Клод с набитым ртом. — Именно поэтому он устраивает весь этот цирк с письмами, мясом и так далее. А на самом деле он преследует совершенно четкую цель.

— Превратить Элиз в карпаччо? — усмехается Ян, чем вызывает возмущенные протесты присутствующих.

Он с силой сжимает мое плечо в знак извинения за шутку более чем сомнительного вкуса. Самое интересное, что, если бы речь шла о ком-то другом, это меня рассмешило бы. Интересно и то, что от него исходит едва уловимый, но явный запах горечавки.

— А, по-моему, это настоящий сумасшедший! — говорит Иветт. — Как подумаю об этих глазах в руке Элиз… Человек, способный расчленить женщину, это уж точно не шутник.

— Садист не означает сумасшедший, — упорствует Жан-Клод. — Ну, мы увидим, продолжит ли он.

Это — самый подходящий момент, чтобы вошел Лорье со словами: «Он продолжил!». Я приготовилась услышать его быстрые нервные шаги в сопровождении тяжелых шагов Шнабеля, и, когда в действительности слышу, как открывается входная дверь и два человека быстро идут по коридору, задаюсь вопросом, не начались ли у меня галлюцинации.

— Вероник Ганс здесь? — еще пронзительнее, чем обычно, спрашивает Лорье.

— Вероник — как? — спрашивает Франсина.

— Одна из инструкторш по лыжам, — поясняет ей Ян. — С чего бы Вероник быть здесь? — обращается он к Лорье.

— Я только что заходил в лыжную школу, чтобы задать ей несколько дополнительных вопросов. Кевен Дейстрей сказал нам, что она отправилась в ГЦОРВИ, чтобы встретиться с кем-то, кому она хотела сообщить нечто важное.

Я представляю себе, как все обмениваются подозрительными взглядами.

— Так ее никто не видел? — снова спрашивает Лорье.

Все остаются такими же безгласными, как я. Шорох балконной двери.

— Здрав-ствуй-те.

— А, господин де Кинсей! Я ищу Вероник Ганс.

— Я ее н-не зна-ю.

Шум отодвигаемого стула, падает стакан, Леонар садится.

— Может быть, она поднялась к мадам Ломбар? — предполагает Лорье.

— Меня спрашивают?

Шуршание закрывающихся дверей лифта, из которого вышла Жюстина.

— Вы, случайно, не виделись с Вероник Ганс? — в четвертый раз осведомляется Лорье.

— Я не знакома с этой особой, — охрипшим голосом отвечает Жюстина, — а что касается того, виделась ли я с ней…

Она изящно не договаривает фразу и проходит передо мной, оставив за собой след фиалковых духов и мятного ингалятора.

— У меня такой насморк! — говорит она мне, усаживаясь.

— Шнабель, поднимись и посмотри наверху! — приказывает Лорье.

— У вас есть ордер? — немедленно квакает Франсина.

— Ордер на что? — ласково возражает Лорье. — Мы ищем человека, который сказал, что идет сюда. Надеюсь, вы не сочтете неудобным, если мы проверим, не заблудилась ли она в коридорах?

— Или не роется ли в комнатах, — сухо говорит Иветт.

Я щиплю ее за руку, чтобы она замолчала.

— О, можете щипаться сколько угодно! Эта особа способна на все! Отвратительная хамка!

— Вижу, что вы, по крайней мере, с ней знакомы! — говорит Лорье.

Над нашими головами грохочут шаги Шнабеля. Мы слышим, как шумно открываются и закрываются двери.

— Мне не очень нравится, что ваш подчиненный вот так разгуливает по частным комнатам моих милых постояльцев, — говорит Франсина.

— А что именно он там ищет? — спрашивает Жюстина между двумя приступами кашля.

— Он ставит везде микрофоны, — отвечает ей Ян.

Летиция прыскает. Бульканье жидкости, запах «Сюз». Ян с удовольствием причмокивает губами. В соседней комнате Юго достал пластилин и дает указания милым постояльцам. Взрывы смеха, бормотанье, возгласы звучат резким контрастом с нашим молчанием и с шагами Шнабеля, разносящимися по дому.

— Хорошо, Клара, хорошо, твоя дама очень красивая. Нет, Бернар, это не едят, ты же знаешь. Мне все равно, пусть колбаса будет белая, как снег. А ты, Кристиан? Что хорошенького ты нам сделал? Таксу? Но у твоей собаки нет лап!

Шаги на лестнице.

— Я ее не нашел, шеф, — говорит запыхавшийся Шнабель.

— Хорошо. Извините, что помешал вам завтракать. Если Вероник Ганс объявится, буду признателен за сообщение.

Мой блокнот: «Почему вы ее ищете?»

— Ее алиби не подтверждается, — шепчет Лорье мне на ухо.

— Может быть, мы вам мешаем? — ледяным тоном спрашивает Франсина.

— Не больше, чем обычно, — отвечает ей Лорье и тщательно прикрывает за собой дверь.

— Вот ведь зануда! — бросает Франсина.

— Филипп всегда принимал себя слишком всерьез, — говорит Ян. — Ну так, я хочу еще стакан.

— Вам не кажется, что от старшины пахнет эдельвейсами? — спрашивает Жюстина.

— Мне кажется, что он стоит на краю профессиональной пропасти! — смеется Франсина. — Кто-нибудь хочет еще чайку? Элиз, гренок?

Делаю отрицательный жест. Почему Вероник Ганс сказала, что должна зайти сюда? Зачем она сказала это другому инструктору, если это неправда? Я предпочла бы, чтобы Шнабель нашел ее роющейся в моих вещах. Рассеянно прислушиваюсь к общему шуму.

— Ну, Клара, покажи мне. Да нет же, лапочка! Голову человечку надо поставить на плечи, а не рядом! Кристиан, попробуй для разнообразия сделать что-нибудь еще, кроме бананов и апельсинов.

— Я забыла наверху плеер, — говорит Летиция.

— Пожалуй, поставлю мольберт на террасе, там такое ласковое солнышко, — воркует Жюстина.

— Парень, занимающийся снегокатами, позвонит через час. Надо будет предусмотреть привалы, — бормочет Ян немного сонным голосом.

— Да нет же, Клара, я тебе только что говорил, что голову надо приделывать к плечам, слышишь меня! Ты же не носишь голову под мышкой, а?

— Я пошла наверх! — заявляет Летиция.

Звук ходунков. Шуршание открывающихся дверей лифта. И крик, от которого у меня кровь стынет в жилах. Кто-то толкает меня на бегу, переворачивается стул, возглас Жюстины: «Что происходит? Что происходит?», Франсина и Иветт тоже начинают кричать, я лихорадочно сжимаю свой плед, двери лифта открываются и закрываются, открываются и закрываются, Летиция икает, Ян, мужественный голос Яна, произносит в телефонную трубку:

— Предупредите Лорье, немедленно! Пусть он немедленно вернется в ГЦОРВИ!

— Что происходит? Может кто-нибудь мне объяснить?

Толкотня. И эти бесконечно хлопающие двери.

— Юго, закрой двери игровой! — кричит Ян.

Беспорядочные выкрики.

— Ничего не трогайте! — снова орет Ян.

— Но…

— И заблокируйте эту гребаную дверь!

— Ян!

— Господи, Ачуель! Вы не видите, что мы имеем дело с убийством?! Что кто-то убил эту девушку в то время, пока вы подавали нам этот проклятый чай?!

Убили. Девушку. Вероник Ганс. В лифте. О Боже!

— Кого убили? Леонар! Леонар, где ты? — кудахчет Жюстина.

— Я тут. Инс-трук-тор-ша мер-т-вая. Без-без…

— Что ты хочешь сказать? Успокойся, дыши ровно. Ну, продолжай.

— Без-без…

— Без одежды? Ее изнасиловали?

— Го-…

Мне в голову приходит странная мысль о том, что он хочет помолиться.

— Без го-ло-вы, — на одном дыхании заканчивает Леонар.

Я правильно расслышала?

— Но это кошмар! — восклицает Жюстина. — Я вам говорила, что Зло где-то здесь, Элиз, совсем близко! Весь этот красный цвет, весь этот красный цвет!

Вероник Ганс обезглавили в лифте. Последний, кто пользовался лифтом, это ты, подружка. Ты и твой проклятый кроваво-красный цвет.

— О, бедняжка моя, милая! — лепечет Иветт, сжимая меня в объятиях. — Какое счастье, что вы не можете видеть все это! Она лежит в глубине кабинки, а голова между щиколоток. Он отрезал ей голову! У нее широко открытые глаза, она смотрит на нас, и там полно крови, она еще течет!

Потоки крови, изливающиеся из лифта. «Сияние» Стенли Кубрика. Останься в реальном мире, Элиз, сосредоточься. Вероник действительно пришла в ГЦОРВИ с кем-то повидаться. С кем-то, кто убил ее в лифте. Без шума. В лифте, которым воспользовалась Жюстина, чтобы спуститься к завтраку. Она не почувствовала теплового присутствия тела? Такого острого запаха крови? Забыла включить свой сенсорный детектор? Видение гримасничающей и растрепанной Жюстины, с ловкостью дровосека орудующей мясницким ножом. Да, кстати, а где орудие убийства?

Рядом со мной Иветт по-прежнему бормочет свои безответные «как» и «почему». Франсина Ачуель требует две упаковки аспирина и предлагает его всем подряд. Летицию усадили на диван, Иветт дает ей пососать кусочек сахара, кладет ей мокрую салфетку на лоб. Мадам Реймон вышла из кухни и чуть не упала в обморок. Она вцепилась в мое кресло и стонет: «О, Божмой, о, Божмой!». Сейчас я счастлива, что ничего не вижу. Что я слишком далеко, чтобы почуять запах смерти. Что не прикасаюсь к коченеющему телу, к ледяной коже. Что я жива и не испытывала к умершей нежности, от которой меня охватила бы непреодолимая грусть. Просто сострадание, положенное каждому умершему, каждому из нас, кто покидает ряды живущих и возвращается в небытие.

Шаги, сбивчивые объяснения, голоса нескольких мужчин. Лорье, Шнабель, Мерканти и другие.

Мерканти собирает нас в углу комнаты. Лорье руководит техническими работниками уголовного отдела, которые не могут удержаться, чтобы не обменяться замечаниями. Четыре насильственных смерти за такой короткий промежуток времени в этом тихом местечке не могут не вызвать шока. Воспользовавшись тем, что Шнабель углубился в беседу с Иветт, я выезжаю вперед, чтобы лучше слышать.

— Мне нужна полная экспертиза, — говорит Лорье. — А, доктор! Увы, мы тут вам снова нашли работенку.

— Да, вижу. Боже правый, этому должен быть положен конец! Кто эта девушка?

— Вероник Ганс, одна из лыжных инструкторш.

— Ах да, я узнаю ее, она занималась с моим внуком. Слушайте, это же мясник какой-то! Начиная с малышки Овар, и теперь тут… Впервые за тридцать лет вижу такое! Обычно приходится иметь дело со сломанными ногами, в крайнем случае — с переломами позвоночника или с дорожными авариями, и эти аварии — зрелище малоприятное, но это же просто отвратительно! Можете посветить получше? Спасибо.

— Как давно она умерла?

— Тело еще теплое. Полчаса? Час от силы. Видите края раны, вот тут?

— Да. Очень неровные.

— Именно. И такие же следы с другой стороны. Это любопытно. Вы нашли орудие?

— Пока нет.

Доктор молча углубляется в работу. Кто-то толкает меня, молодой голос произносит: «Мне нехорошо…» И кого-то рвет прямо возле меня.

— Черт возьми, Морель, аккуратнее! — замечает Мерканти.

— Простите, бригадир, — извиняется тот, кого назвали Морелем.

— Я склоняюсь в пользу инструмента с двойным лезвием, типа кустореза, — говорит в это время доктор.

— Простите? — переспрашивает Лорье.

— Плоть не распилена, а искромсана, так что я склоняюсь в пользу кустореза или ножниц по металлу, словом, какого-то крупного инструмента, из тех, которыми пользуются, чтобы срезать замки, перерезать металлические прутья и так далее.

— Это трудно спрятать под одеждой.

— Не труднее, чем пилу. Да к тому же под дутой курткой…

Все та же песня. Совсем рядом со мной жужжит муха.

— Не давайте ей сесть на жертву, это ужасно, — лепечет Морель.

— Она просто занята своим делом, — отвечает доктор. — В любом случае, через сорок восемь часов тело уже будет во власти червей.

— Вы действительно считаете, что кто-то вошел в лифт одновременно с жертвой, вынул из-под куртки кусторез, зажал ее шею между лезвиями и — крак! — сжимал их, пока голова не отделилась от шеи? — недоверчиво спрашивает Лорье.

— Посмотрим, что вам скажут в лаборатории.

— И она не кричала?

— Может быть, перед этим ее оглушили. Исследование покажет.

Шум шагов.

— Судя по всему, никто ничего не знает, никто ничего не слышал, как обычно, — тихо говорит Мерканти.

— Она действительно вошла в дом. Кто-то или ждал ее здесь, или шел за ней. Вы уверены, что после мадам Ломбар никто не пользовался лифтом?

— Судя по собранным нами свидетельствам, никто. Шнабель, проверявший, не прячется ли где-нибудь Вероник Ганс, поднимался и спускался по лестнице.

— А если она была там, в кабине лифта? В котором точно часу спустилась мадам Ломбар?

— В девять шестнадцать, по словам медбрата, который утверждает, что в этом время посмотрел на часы, — уточняет Мерканти.

— Он смотрит на часы каждый раз, когда открываются двери лифта? — ворчит Лорье. — А кто спускался перед ней?

— Клара Ринальди, Эмили Доменг и Кристиан Леруа — в восемь сорок вместе с медбратом. Мадам Ольцински, мадемуазель Андриоли и мадемуазель Кастелли — примерно в восемь пятьдесят.

— А где Кинсей?

— Он спустился раньше, примерно в восемь пятнадцать.

— Но его не было за завтраком? — спрашивает Лорье таким тоном, словно хочет сказать: «Но у него на руках была кровь».

— Он вышел погулять. Ему не хотелось есть. Проблемы с желудком, — отвечает Мерканти.

— Так-так, — бормочет Лорье.

— Хм, простите, шеф, но…

Он что-то шепчет. Потом кто-то берется за мое кресло и везет меня к остальным. Черт! С чего это он проявляет такое рвение? Ну вот, я ничего не слышу. К тому же вокруг все говорят одновременно. Пытаюсь сосредоточиться. У убийцы было примерно полчаса с момента, как спустились мы, до того, как Жюстина воспользовалась лифтом в обществе трупа Вероник Ганс. Отсутствовал ли кто-то за завтраком? Откуда я могу это знать? А Леонар? Странное отсутствие. Еще один вопрос: почему Вероник Ганс поехала на лифте? У нее была назначена встреча где-то на верхних этажах?

Кусторез. Я с трудом заставляю себя представить, как может выглядеть человеческая шея, зажатая между двумя острыми лезвиями кустореза. Каков диаметр шеи? Ну, примерно, как расстояние между моими большим и указательным пальцами, даже немного меньше. Значит, сантиметров двадцать. Да, не такая уж толстая. Ее, безусловно, перед этим оглушили. Если только… Может ли человек кричать, когда два стальных лезвия врезаются ему в шею, пережимая сонную артерию и трахею?

— Все в порядке, Элиз? — спрашивает Летиция. — Это было такое жуткое зрелище, — продолжает она, не дожидаясь моего ответа. — Они только что положили ее в пластиковый мешок. Они ее унесут. Я больше никогда не решусь пользоваться этим лифтом, попрошу мадам Ачуель дать мне комнату на первом этаже. Там все забрызгано кровью. Иветт стало дурно. Мадам Реймон дала ей понюхать уксус. Они все расспрашивали нас, кто ездил на лифте и в котором часу и кто что сегодня делал, начиная с семи утра. Хорошо, что мы спускались все втроем. Представляете Жюстину, которая стоит в кабине, не подозревая, что прямо за ней находится обезглавленное тело? И, может быть, убийца! — добавляет она в крайнем возбуждении.

При мысли о человеке, забрызганном кровью, скорчившемся позади Жюстины, с горящими безумными глазами, у меня холод пробегает по спине. Нет, лифт оставался на первом этаже, тогда бы все увидели, как он выходит. Внимательно, Элиз, подумай. Никто не видел, как Вероник вошла в лифт. Значит, она поднялась наверх до того, как мы все собрались внизу на завтрак. Бумагу, ручку, поразмыслим.

Лифт находится в холле, из которого можно войти и в гостиную, и в столовую, отделенные друг от друга только аркой. Из каждой комнаты «зрячие» могут видеть двери лифта и, следовательно, того или тех, кто им пользуется.

Завтрак подают с восьми сорока пяти до девяти пятнадцати, потому что до этого пансионеры совершают утренний туалет с помощью Мартины и Юго. Ян спит на первом этаже, как и Жан-Клод, в комнатах, расположенных за игровой и за кухней, откуда лифт не виден. Предположим, что Вероник пришла около восьми тридцати. Она подстерегает момент, когда в гостиной нет никого. Заходит в лифт и едет на свою загадочную встречу.

Что она делает до восьми пятидесяти, до того момента, когда мы вошли в лифт, где, как мы знаем, ее тела не было?

Она находится в какой-то комнате. Где ее оглушают, потом затаскивают в лифт, блокируют двери и убивают. Потом убийца спускается по лестнице, выходящей в темный уголок холла, откуда можно войти в гостиную через постоянно открытую боковую дверь, и вместе с нами ждет, когда обнаружат труп. Ход, достойный игрока в покер, предполагающий, что никто не решит подняться за чем-то к себе в комнату и что Жюстина спустится не раньше девяти пятнадцати, по своей привычке, вечно раздражающей мамашу Ачуель. Значит, убийце известны привычки Жюстины.

А где был во время завтрака наш бравый Леонар? Гулял.

Тело Вероник грузят в машину «скорой помощи», и та медленно отъезжает.

Черный катафалк, мчащийся по заснеженной Трансильвании к темным башням готического замка, безжизненно-белое тело несчастной молодой женщины бьется о стенки гроба. Нет, все куда менее поэтично. Вместо гроба — пластиковый мешок, вместо черного катафалка — красно-белая машина «скорой помощи» с сиреной, усталый и раздраженный водитель. Единственная константа — это хищник: создание, обреченное убивать, чтобы выжить. В первом случае, чтобы избежать разрушения своего физического тела; во втором — чтобы предотвратить взрыв своей психической сущности. Видишь, Психоаналитик, скоро я займу твое место: ты будешь лежать на кушетке и пересказывать мне свою жизнь. Сколько раз в день ты ковыряешь в носу, и символизирует ли это желание обладать собственной матерью, и все такое.

— Они перерывают весь дом, — сообщает Летиция, вторгаясь в сумятицу моих мыслей. — Нам запрещено покидать гостиную.

— Сумерки опутывают нас своими длинными ледяными пальцами, — гнусаво-пророческим голосом сообщает Жюстина, — говорила же я вам, весь этот красный цвет, вся эта ненависть, собранная воедино, сосредоточенная, готовая к броску…

— У нее было совершенно белое лицо, — добавляет Летиция, — как из воска, и она смотрела на меня… Я все время думаю об этом… Простите меня.

Ходунки скользят по полу.

— Лицо смерти всегда бледно, как лед, — продолжает Жюстина, прочистив нос. — Когда человек умирает, температура падает, и вся атмосфера становится хрустальной.

Вот именно! Расскажи это людям, подыхающим в тропиках, среди мух и вони.

— Мадам Ломбар, мы нашли вот это в одном из карманов жертвы, — говорит Мерканти тоном школьного учителя.

— Что — вот это? — спрашивает его Жюстина.

— Пощупайте, — отвечает бригадир.

Короткое молчание. От Мерканти пахнет дешевым лосьоном после бритья и клубничной карамелькой.

— Ну, это похоже на портсигар… — произносит наконец Жюстина.

— Проведите по нему рукой и скажите, какие там выгравированы инициалы.

— Ф. и А., — неуверенно произносит она.

— У вас есть такой портсигар?

— Да, мне подарил Фернан, — быстро отвечает Жюстина, — но…

Чувствую легкий укол злости и детской ревности в сердце.

— Как это может быть? — продолжает она.

— Судя по всему, Ганс украла его у вас. Вы заметили исчезновение этого предмета?

— Нет, я бросила курить полгода назад.

— Разрешите, я должен забрать его на время. Спасибо, это все.

Нет, не все! Если Вероник стащила портсигар, значит, она побывала в комнате Жюстины! А Жюстина спустилась только в девять пятнадцать! Жюстина должна была заметить, что кто-то роется в ее комнате!

— Говорила я вам, что она воровка, наркоманы всегда воруют, — говорит Иветт.

— Эта девушка была наркоманкой? — спрашивает Жюстина.

— Да, как Марион Эннекен и Соня Овар. Наверное, мода тут такая. Все колются!

— И всех убивают, — говорит Жан-Клод, о приближении которого возвестило лязганье его металлических доспехов. — Думаю, что если бы я мог двигаться, я нашел бы лучшее занятие, чем истреблять себе подобных.

Ну, судя по выпускам новостей, половина населения земного шара не разделяет твоей точки зрения, Жан-Клод. Кто-то рядом со мной наливает себе выпить. Опять Ян? Это, по меньшей мере, его шестой стакан, а ведь еще нет и полудня. Жюстина сморкается, потом шумно вдыхает что-то, пахнущее мятой и сосновой смолой.

— Я прослышала, что Соня и Марион были знакомы? — говорит она.

«Прослышала»! «Я прослышала»! Нет, ну, в самом деле! Кто это сегодня может «прослышать»?

— Все они знали друг друга! — отвечает ей Иветт. — Говорю вам, целая деревня ненормальных!

— Это время ненормальное, — мрачно комментирует Лорье; я и не слыхала, как он вернулся.

Мерканти устало вздыхает.

— Скажите, мадам Ломбар, — продолжает Лорье без всякого выражения, — вы не слышали, чтобы кто-то заходил в вашу комнату сегодня утром?

Наконец-то!

— Ко мне никто не приходил, — отвечает ему Жюстина.

— Никто не открывал дверь? Вы не слышали никакого подозрительного шума? Ведь у вас такой острый слух…

— Ничего. Если только кто-то не вошел, пока я принимала душ… за шумом воды… Я люблю пускать сильную струю, подобную сверкающему водопаду, который изгоняет тени из…

— Спасибо, мадам Ломбар, — прерывает он. — Вы записали, Мерканти?

— Он снова в форме, — шепчет мне Иветт.

— Где Шнабель? — добавляет Лорье.

— Шеф! — именно в этот момент кричит Шнабель. — Шеф!

Топот башмаков, тяжелое дыхание.

— Скорее сюда!

— Что еще случилось? — спрашивает Франсина.

— Идите в комнату большого дебила, — настаивает Шнабель.

Они убегают. Иветт, попытавшуюся последовать за ними, останавливает один из жандармов.

— Извините, мадам, — произносит юный голос Мореля, — отсюда никто не должен выходить, такова инструкция.

— Кого еще пришили? — спрашивает Ян заплетающимся языком.

— Я не могу ответить вам, месье. Извольте подождать здесь.

— «Извольте подождать здесь», — передразнивает его окончательно захмелевший Ян и добавляет: — Мне осточертел ваш говеный цирк!

— Простите, месье? Боюсь, я не расслышал.

— Прекрасно расслышали: говеный цирк. Чем нас тут мариновать, лучше бы поймали убийцу.

— Советую вам успокоиться, месье. Настоятельно советую вам успокоиться.

— А я тебе советую пойти куда подальше!

— Ваши документы! — рявкает Морель.

— А в фуражку тебе не поссать?

— Что?!

Морель призывает на подмогу своих коллег, шум потасовки, протесты Иветт, Франсины и Летиции, ругань, вопли Яна.

— Устраивать такой спектакль, когда только что погибла женщина, — говорит мне Жан-Клод, — это, по-моему, отвратительно. Неужели у них нет ни капли уважения к покойникам?

— Вы прекрасно знаете, что современный человек отрицает идею смерти. — Жюстина спокойна, будто бы рядом с ней не происходит драка.

— Я тоже отрицаю идею, но своей смерти, — тем же тоном отвечает ей Жан-Клод. — Но это не мешает мне испытывать сострадание к смерти других.

В то время, как они продолжают свой философский диспут, мне на колени падает фуражка, потом на меня валится Ян. О, Боже! Прямо на мои раны. Его поднимают, я получаю удар в живот, топот, Тентен лает, Летиция кричит «ай!», шум падения, Жюстина вцепляется мне в волосы, «это вы, Элиз?», нет, это золотая рыбка, «они меня пугают!» да не тяни же так, зараза! Глухие звуки ударов. Сухое лязганье наручников.

— Это что за бардак?! — орет Лорье. — Сто-оо-ять!

— Этот человек нас оскорблял и набросился на нас! — объясняет Морель.

— Потом разберемся, — отрезает Лорье. — Мадам Ачуель, где пансионеры?

— В игровой комнате, с медбратом, если вы этого не заметили.

— Благодарю за сотрудничество. Морель, утрите кровь из носа и идите за мной.

— Засранцы! — вопит Ян. — Немедленно снимите с меня наручники!

— Заткнись, Ян! — бросает Лорье. — С меня довольно твоих штучек!

— Тварь несчастная, да какое ты имеешь право! Я свободный гражданин!

— Отведите свободного гражданина в фургон, пусть протрезвеет.

— Одиннадцать утра, а он уже пьян! Куда мир катится? — вздыхает Франсина, которую утреннее пьянство ее сотрудника явно шокирует больше, чем обнаруженный в лифте обезглавленный труп молодой женщины.

— Понятно, почему Соня гуляла от тебя со всеми инструкторами! — снова кричит Ян.

Мертвая тишина. Кто-то откашливается. Яна выволакивают наружу. Захлопывается входная дверь.

— Меня это не удивляет, — шепчет мне Иветт. — Она не отличалась строгостью поведения.

Отмахиваюсь от сплетен Иветт, как от роя надоедливых мошек. Находка Шнабеля интересует меня куда больше, чем пьяные разглагольствования Яна.

Открывается дверь игровой, возмущенный голос Юго:

— Но это же смешно, в конце концов, он вам скажет что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание!

— Мадам Ачуель, — заявляет Лорье, — мне придется увезти этого человека в участок. Буду признателен, если вы уведомите семью.

— Да что он сделал, бедный Кристиан? — негодует Иветт. — Вы что, не видите, что это невинный человек!

— Невинный, в чьей комнате нашли орудие убийства! — отвечает ей Шнабель.

— Шнабель! Ни слова! — приказывает Лорье.

— Слушайте, Кристиан и мухи не обидит! — кричит Франсина. — Никто из наших дорогих постояльцев не представляет опасности!

— Скажите это Вероник Ганс, — советует ей Лорье. — Пошли, в машину!

— Ве’оник, ник-ник! — распевает Кристиан.

— Такого сорта люди иногда действуют под влиянием непреодолимого импульса, — говорит нам Лорье. — Никогда не читали «Мыши и люди»?

— … Ник ник ник твою ма-а..

— У него довольно порочный вид, — замечает Мерканти голосом благочестивого пастора.

Лорье обращается к Кристиану:

— Пошли, старина, мы зададим тебе несколько вопросов. Мерканти, скажите людям, чтобы сделали наверху все необходимое. Пусть все мне там прочешут.

— Я поеду с вами, — говорит Мартина. — Он перепугается, если окажется один среди вас, к тому же я одна его понимаю.

— Ну, пока что тут все довольно ясно, а, шеф? — хихикает Морель.

— Хватит, Морель! Идите за перевозкой.

— Напоминаю вам, что я с ним спускалась в лифте в восемь сорок, это входит в мои обязанности, — заявляет Мартина. — Я не представляю, каким образом он мог кого-то убить, поскольку в восемь пятьдесят никакого трупа в лифте не было. Недоброе это дело — терзать беззащитную душу.

— Он мог подняться обратно во время завтрака. Судя по всему, наблюдение в Центре не на высоте, — отвечает коварный Лорье.

— Знаете, — добавляет Мартина, — у бедняги привычка подбирать все, что попадается на глаза.

— И прятать под матрацем?

— Иногда бывает. Он придумывает для предметов иные функции, нежели те, к которым мы привыкли.

— Нам важно узнать, не почему он спрятал улику, а откуда он ее взял.

— Вы полагаете, что эта неуправляемая сила нашла безжизненное тело молодой инструкторши? — спрашивает Жюстина.

Лорье понимает, что «неуправляемая сила» представляет собой эвфемизм «безмозглого животного», раньше меня.

— Есть три гипотезы, мадам Ломбар, — отвечает он тоном суше, чем пустыня Гоби. — А. Он действительно нашел труп и украл улику; Б. Он совершил убийство и решил спрятать предмет, которым воспользовался для удовлетворения своей злобы; В. Кто-то спрятал орудие убийства в его комнате. Отсюда вы должны понять, почему мне необходимо допросить его.

— Шеф, шеф, нам проткнули шины!

— Вы что, издеваетесь надо мной, Морель?

— Все четыре, шеф, это невероятно…

— Где Ян?

— Пьянчуга? Внутри. Поет непристойные песни.

— Он не мог выйти?

— Нет, он прикован к разделительной решетке.

— Нет, теперь я уже действительно сыт по горло, — исступленно вопит Лорье, — вы немедленно вызовете подкрепление и отправите всю эту милую компанию в центр для допросов! Шуткам конец!

— и’ и’ и’ она хи хи!

— Кто смеялся, Кристиан? — спрашивает Мартина.

— Девушка, к’асно го’лышко! Пока, уеха’а!

— Куда уехала? На лифте?

— Да’еко на небо, ’мете с Мага’и.

— Откуда он может знать, что кто-то умер? — спрашивает Жан-Клод, прежде чем Лорье успевает вставить слово.

— Кла’а. — Кристиан вдруг расхныкался. — Кла’а.

— Он хочет сказать «Клара», — объясняет нам Мартина. — Клара что-то видела? Скажи нам, что она видела.

— Не виде’а, не слыша’а!

— Он очень нервничает.

— Где эта Клара? — спрашивает Лорье.

— Тут, рядом, — отвечает Юго. — И вот теперь я припоминаю, что она странно себя вела сегодня утром.

— То есть? — вздыхает Лорье.

— Мы занимались лепкой, и она упорно клала голову своего человечка рядом с телом.

— Рядом?

— Да, возле ног.

Поспешно удаляющиеся шаги. Очевидно, все побежали за ним, я остаюсь одна, в компании Жюстины и Жан-Клода.

11

— Мне кажется, это расследование ведется не по всем правилам искусства, — замечает Жан-Клод после небольшой паузы. — Такое впечатление, что жандармы очень нервничают, с персоналом Центра совершенно не считаются, наш Ян утратил тормоза, а постояльцы более чем потрясены.

— Помощь извне принесла бы нам всем большую пользу, — соглашается Жюстина.

Не волнуйся, — усмехаюсь я про себя. В четыре часа приедет дядюшка. Может быть, его направил сюда Скотланд-Ярд, и именно дядюшка в два счета решит все проблемы.

— С самого начала я почувствовала, что что-то идет не так, — продолжает Жюстина между двумя приступами кашля. — Разрозненные пятна материи, никакого слияния, постоянное разрушение. Мы находимся в центре масштабного духовного потрясения, и паника может только ускорить процесс.

Отлично, но довольно трудно сохранять спокойствие, когда убийца, прячущийся во мраке, истребляет молодых женщин одну за другой! Звуки голосов в соседней комнате, истерический плач.

— Думаю, это Клара, — сморкаясь, говорит Жюстина. — Куда я положила свое лекарство?

Ну, конечно! Вот почему она ничего не почувствовала в лифте! Она прыскала себе в нос «Вике Вапоруб»! Отличное объяснение.

Кто-то бежит к нам в сопровождении тявкающего Тентена.

— Элиз! — кричит совершенно запыхавшаяся Иветт. — Клара видела, как Вор убивал эту Ганс.

— Невероятно! — восклицает Жан-Клод. — Сейчас перезаряжу камеру и сниму вас, Иветт.

Тентен, в восторге от суеты, лает все громче.

— Замолчи! — кричит на него Иветт. — Юго вспомнил, что около девяти она попросилась в туалет, — продолжает она. — На самом же деле она хотела подняться к себе в комнату и там украдкой поесть конфет. Эмилия нам рассказала, что она там прячет конфеты. Тогда Клара принялась плакать и во всем призналась. Она хотела поехать на лифте, но он был заблокирован, она поднялась на третий этаж пешком и там еще раз нажала на кнопку. Двери открылись, и она увидела! Она видела!

— Что видела? — нервно спрашивает Жюстина.

— Тело несчастной, распростертое на полу, и убийцу с ее головой в руке! Он держал ее, как голову Иоанна Крестителя! Он повернулся к ней со страшной гримасой и приложил палец к губам, дескать «тише!». И щелкнул в ее сторону огромными ножницами! Она описалась от страха, спустилась бегом и ничего никому не сказала. Сейчас у нее настоящий нервный срыв, Мартина делает ей укол.

— Но на кого был похож убийца? — сдавленным голосом спрашивает Жюстина.

— На вампира! — шепчет Иветт. — Мертвенно-бледный, завернут в широкий черный плащ, с окровавленными зубами и выпученными глазами!

— Это смешно, — с сомнением говорит Жан-Клод. (Он выписывает «Рассказы из склепа»).

— Она уверяет, что точно видела вампира! — уверяет Иветт.

— Вор — истребитель всего живого, — шепчет Жюстина. — Вы привели за собой чрезвычайно жестокого и могучего демона, Элиз.

Конечно, это моя специальность — приводить демонов, расчищать путь Антихристу, готовить Апокалипсис…

— Вы действительно верите, что речь идет о сверхъестественном создании? — спрашивает у нее Жан-Клод.

— А что мы знаем о Вселенной? — вопросом отвечает Жюстина и снова сморкается.

— Пф-ф-ф! Все знают, что вампиров не существует! — возражает Иветт.

— Вы можете поклясться в этом головой Элиз? — коварно спрашивает Жюстина.

Иветт молчит.

— Это бы все объяснило, — говорит Жан-Клод.

Не очень понимаю, что именно, но согласна.

Меня интересует, правда ли, что Клара видела убийцу на месте преступления в девять часов, ну, пусть в пять минут десятого. В то время, как Лорье допрашивал нас внизу. В девять двадцать Шнабель пешком поднялся наверх, чтобы обыскать помещение. Единственным человеком, вышедшим из лифта, была Жюстина — в девять пятнадцать. Если убийца не спустился на лифте, значит, он шел с третьего этажа по лестнице. Тогда он должен был столкнуться со Шнабелем. Если только не притаился в одной из комнат. Нет, Шнабель никого не нашел. Так каким же путем он прошел? Не мог же он испариться!

Если только это не Жюстина. Эта мысль не дает мне покоя. Жюстина оставляет одежду и орудие убийства в комнате Кристиана, как раз на третьем этаже, а потом спокойно присоединяется к нам в девять пятнадцать. Ну же, Элиз, говорит мне Психоаналитик, теребя свою бородку, из-за того, что Жюстина спит с твоим дорогим дядюшкой, ты не должна видеть в ней убийцу-садистку!

Шум голосов. Высокий голос Лорье перекрывает все остальные:

— Ну, Морель? Что там с подкреплением?

— Проблема в том, что Жандро и Поллен дежурят на магистрали. Они сейчас закончат составлять протокол на черномазого нарушителя и приедут.

— Вампир, — гремит Лорье. — Куда этот ненормальный мог сунуть свой наряд?

— Вы не могли бы следить за речью в присутствии наших дорогих постояльцев? Вы все-таки представляете силы правопорядка страны!

— Ха-ха-ха! — смеется Лорье. — А вы не могли бы помешать вашим дорогим постояльцам орать? У меня от них голова скоро лопнет.

— Они потрясены, и это неудивительно! — протестует Франсина, полностью выпустившая коготки. — И все проблемы, между прочим, от вашей некомпетентности!

— Она вас оскорбляет, шеф.

— Спокойно, Морель. Мерканти, я хочу, чтобы дом вторично прочесали сверху донизу.

— Чтобы найти резиновую маску и плащ, как в «Крике»? — спрашивает Морель, разбирающийся в кино.

— Вот именно. Как там свидетельница?

— Она успокоилась, — отвечает Мартина, — но, по-моему, лучше немного подождать, прежде чем везти ее на допрос.

— А что делать с Леруа, шеф? — проявляет рвение Морель.

— Видно будет. Он не убежит.

Тихий обмен мнениями между Лорье и Мерканти.

Неуверенные шаги двух пар ног — к нам присоединяются Летиция и Леонар. Обмен замечаниями. Взрыв восклицаний, полных ужаса и недоверия. Впечатление, что находишься в вольере.

Кто проткнул колеса полицейского фургона? Вопрос оглушил меня, как залп ракетной установки. Мне вдруг начинает казаться, что ответ на него, пусть даже неожиданно безобидный, сможет разрешить все загадки.

Шум открывающейся входной двери, запах влажной ткани, жандарм сообщает, что, по прогнозу, непогода усиливается, и дорога, ведущая в деревню (она извилистая и проходит через глубокие ущелья), будет перекрыта из соображений безопасности.

— Какая непогода? — спрашивает Лорье.

— Ну… старшина, с раннего утра возобновился снегопад. На Изолу уже не проедешь.

— А мне-то что с того?

— Э-э-э… Только что звонили Жандро и Поллен, они застряли внизу, на магистрали, там надо регулировать движение. На дороге полно туристов. Так что, соответственно, подкрепления не будет, и у нас могут быть сложности с доставкой свидетелей в жандармерию.

— А машина экспертов?

— Там уже и так четверо, шеф.

— Думаю, в Центре есть микроавтобус? — спрашивает Лорье.

— Так точно, — с готовностью отвечает Юго. — Он в гараже.

Лорье берет у Франсины, проявляющей непривычную для нее сдержанность, ключи и приказывает Морелю привести машину. Морель бегом отправляется исполнять приказ. Мне интересно, как он выглядит. Я представляю себе его этаким долговязым простофилей с оттопыренными ушами. На ум приходит дворняга, которая очень хочет сойти за овчарку. Шнабель — это дог, крупный, серьезный; Мерканти видится мне питбулем; а Лорье? Лорье маленький, черно-белый, с острой мордочкой и большими ушами, живыми глазами и мокрым носом. «Голос его хозяина», не помню, как же называется эта порода собак.

Мысли о снежной буре возбуждают меня. В зрелище бушующей природы есть что-то захватывающее, грандиозное. В общем… нечеловеческое.

— Я даже не заметила, что идет снег, — как раз говорит Летиция. — Со всеми этими делами…

— Я совершенно выбита из колеи, — говорит Иветт. — Пойду, приготовлю отвар. Кто-нибудь хочет?

— Шеф, шеф, вы не поверите!

— Что еще? — ворчит Лорье.

— Шины! Все четыре! Гвоздями!

— А, чтоб тебя!.. — ругается Лорье.

Потом, овладев собой:

— Ничего страшного, мы прекрасно можем устроить тут временную штаб-квартиру. Я реквизирую эту комнату.

— Но для этого нужен письменный ордер! — кричит Франсина. — Речи не может идти о том, чтобы я разместила в своей гостиной десяток жандармов, от которых несет мокрой псиной!

— На войне как на войне, — отрезает Лорье. — Потом мы узаконим положение. При расследовании преступления по горячим следам офицер судебной полиции, коим я являюсь, обязан принять необходимые меры для прекращения очевидных нарушений общественного порядка, а мы можем считать, что убийство и умышленная порча шин являются очевидными нарушениями. Морель, пусть три человека охраняют дом, никто не должен ни входить, ни выходить.

— А ребята из лаборатории?

— Пусть остаются здесь. Не исключено, что они нам еще понадобятся.

— Они разорутся, — замечает Морель. — Кроме того, начальство не особо любит сверхуроч…

— Мне плевать! Речь идет об убийствах, Морель, об убийствах во множественном числе, а не о продаже марок на почте!

— Ну, нам не намного больше платят, — бормочет Морель сквозь зубы, как бы подразумевая: «знал бы, не пришел бы».

— Ян там окоченел, наверное, в вашем фургоне, — говорит Иветт.

— Ничего, протрезвеет, — сухо отрезает Лорье. — Мерканти, соберите всех в столовой. Который час?

— Двенадцать двадцать.

— Шнабель, скажи кухарке, чтобы дала нам что-нибудь поесть.

— Так-так, разворовываете мои запасы, это грабеж, вы просто варвары! — огрызается Франсина.

— Вам возместят убытки.

— Очень рассчитываю на это! Мадам Реймон!

Торопливый перестук каблучков в направлении кухни. Мной овладевает какая-то усталость. Все время такое ощущение, что я, сама того не зная, участвую в театральной постановке. А может быть, так и есть? Мы играем в пьесе, написанной Вором, и дергаемся, как марионетки, пока он наслаждается спектаклем Обед проходит весьма необычно. Следователи с одной стороны комнаты, пансионеры — с другой, мы с Иветт посередине. Обе группы стараются не общаться друг с другом, Иветт без конца передает туда и обратно соль и горчицу. Лорье приказал отнести Яну бутерброд, но тот швырнул его в лицо жандарму.

— Тебе следовало заставить его жрать с земли, — как обычно, невозмутимо заявляет Мерканти.

В необычных ситуациях раскрываются истинные характеры. Мерканти — это не просто холодный и хорошо выдрессированный питбуль, это еще и питбуль в черном кожаном пальто.

Быстро покончив с едой, жандармы снова обретают активность, они похожи на муравьев, преследующих непонятную на первый взгляд цель, а пансионеры, окружив милую Франсину, делают вид, что развлекаются, не обращая внимания на муравьев. Время от времени кто-то с извинениями передвигает мое кресло. Наверное, я нахожусь на важнейшей стратегической линии.

Эмили бродит вокруг меня, спрашивая, нравится ли мне тип, чье имя я слышу впервые, и вдруг принимается пересказывать мне во всех подробностях какой-то телесериал. Когда она в десятый раз кричит мне в ухо: «Штетошкоп! Скорее, скорее! В ринимацию! Приготовьте мне раствор раствора!» и принимается возить меня взад и вперед на полной скорости, я понимаю, что речь идет о «Скорой помощи». Вдруг, в тот момент, когда дело доходит до сложного «удаления селезня» (селезенки?), она восклицает «какая вонь!», отпускает кресло и убегает.

Приходится признать, что она права. Руководствуясь собственным нюхом, я медленно еду в направлении источника запаха. Протягиваю руку — передо мной пустота. Слева: металлическая стенка. Лифт, он так и стоит с открытыми дверями. Неужели никому в голову не пришло, что его надо вымыть? Там, наверное, везде кровь, лохмотья плоти и костей прилипли к стенкам? Бр-р-р! Я пытаюсь дать задний ход, слишком поздно, кто-то хватается за кресло и бесцеремонно толкает меня в другую сторону.

— Сюда запрещено! Вернитесь к остальным! — раздраженно приказывает мне Морель.

Отъезжаю, исподтишка делая неприличный жест пальцем.

— Что? Что?!

Разоблачена! Скорее, блокнот: «Пи-пи».

— Пи-пи? — недоверчиво читает он.

Я подтверждаю: «Мне нужно пи-пи. Помогите мне».

Безошибочный прием, чтобы обратить в бегство приставал: он тут же испаряется. Еду на звук и присоединяюсь к остальным.

Рядом со мной возникает Бернар и сует мне в руку книгу. Он обожает, чтобы ему читали романы для юношества. Особенно «Фантометту». Я возвращаю книгу. Он настаивает. Бесполезно писать ему, что я ничего не вижу, поскольку он не умеет читать. Можно сказать, что в данном случае все коммуникативные проблемы слились воедино. В конце концов он уходит со своей книгой, бормоча: «Незачем бежать, лучше вовремя уйти, в любом случае, Фантометта всегда побеждает». Тем лучше для нее. Элиз тоже всегда побеждает, правда, Психоаналитик? Подъезжаю к Иветт.

«Который час?»

— Десять минут четвертого, — рассеянно отвечает она. — Так вы говорите, что для утки с апельсинами…

«Где Жюстина?»

— Жюстина, вас ищет Элиз.

Да нет же, черт тебя дери!

— Где вы, Элиз? — спрашивает Жюстина.

— Она здесь, — отвечает Летиция, — возле окна.

Надо же, я постоянно оказываюсь возле этого проклятого окна, словно бабочка, летящая на свет. Это присуще всем существам-однодневкам? Жюстина подходит ко мне.

— Мне тоже надо с вами поговорить, — тихо говорит она. — Вы мне понадобитесь.

Она умолкает, словно ждет моего ответа, потом продолжает:

— Мне нужен вектор для общения с высшими силами.

Кажется, она начинает действовать мне на нервы.

— Своего рода соединение с небом. Неподвижная энергетическая масса, пронизываемая мощными токами.

Она хочет пропустить через меня электричество?

— Через вас я смогу установить связь с существами потустороннего мира и получать от них ответы. Ваш поврежденный мозг позволит волнам распространяться более свободно.

Мой «поврежденный мозг»! Я делаю вид, что путаю кнопку, и с наслаждением наезжаю ей на ногу.

— Ай! Вы иногда бываете настолько…

Ее слова прервал приступ кашля.

— Летиция и Леонар согласны участвовать. Пока мадам Реймон отдыхает, мы устроимся в кухне.

И вот она уже хватается за мое кресло и, не спрашивая моего мнения, катит меня вперед. Налетев несколько раз на что-то, правда, без серьезных последствий, мы оказываемся в жарко натопленной кухне: пахнет жарким, розмарином, чесноком и шоколадным кремом. Кухня людоедки. Иветт говорила мне, что она оформлена в старинном стиле, выложена черной и белой плиткой, там стоит плита с шестью конфорками и большая печь XIX века в рабочем состоянии. Может быть, ощущение ужаса, испытанное мной при первом посещении этого здания, было пророческим. Может быть, я предчувствовала дурные события, которым суждено было тут свершиться.

Кто-то постукивает кончиками пальцев по длинному столу в центре кухни.

— Перестань, Лео, — говорит Жюстина. — Летиция здесь?

— Я тут, на конце, — отвечает Летиция. — Рядом с Леонаром.

Жюстина, толкая кресло, осторожно двигается вперед вдоль стола, поворачивает кресло, чтобы я оказалась лицом к остальным, берет мою здоровую левую руку и кладет ее на стол. Правая так и лежит у меня на коленях, как ее положила сегодня утром Иветт.

— Ну, вот.

Она отходит назад, звук придвигаемого стула, она садится.

— Ставни закрывать не будем? — спрашивает Летиция.

— Нет, позволим стихиям излить на нас свою злобу! Позволим белому покрову снега поглотить ужас и кровь.

Возвращаюсь лет на тридцать назад, к спиритическому сеансу в школе. Мне это всегда казалось смешным. Я вздыхаю. Никто не обращает на это внимания.

— Начнем. Летиция, дайте руку Леонару. Леонар, твою руку. Элиз, дайте вашу руку.

Я неохотно поднимаю руку, ощупывание, ее пальцы, сухие и горячие, с силой сжимают мои.

— А теперь сосредоточимся! — приказывает она нам.

Несколько секунд все молчат. Жюстина глубоко дышит и шепчет какие-то фразы на непонятном для меня языке, медленно и ритмично. Меня обволакивает теплая истома, покой кухни, благотворное тепло, вкусный запах домашней еды, шорох снега, который все идет… снег… идет… что скрывается за тайной проколотых шин?

— О, силы иного мира, о, блуждающие души, придите к нам!

Я вздрагиваю, я уже засыпала. Жюстина повторяет свое замогильное заклинание, я подавляю зевок.

— Сме-е-е-рть, — шепчет детский голосок.

Что?

— Вы слышали? — спрашивает Летиция с паническими нотками в голосе.

— Т-с-с! — шикает на нее Жюстина. — Да, мы слышали. Приди, не бойся, передай нам твое послание!

Вдруг я осознаю, что мне уже не жарко. Мне холодно. И в помещении пахнет уже не кухней, а увядшими цветами.

Мне страшно.

— Сме-е-е-рть, — повторяет голос, напряженный, слабый… — Сме-е-е-рть. Все ме-е-е-ертвы!

Что это еще за фокус? Рука Летиции сжимает мою неподвижную руку так сильно, что кости вот-вот треснут. Леонар ерзает на стуле.

— Смерть? Кто будет «мертв»? — тихо спрашивает Жюстина.

— Все-е-е-е!

— О, Боже мой! — лепечет Летиция.

— Тихо! — снова приказывает ей Жюстина. — Дух, о чем ты говоришь?

Дух не отвечает. В комнате воцаряется физически ощутимое напряжение. Жюстина сдавливает мои пальцы.

— Дух, призываю тебя ответить!

Смех. Грязный и порочный смех.

Что-то касается моего лица, что-то, похожее на крыло или паучью лапку, но, поскольку я не могу кричать, я просто сглатываю слюну. В комнате запахло чем-то еще. Неприятный запах. Тухлое яйцо. Сера. Сера связана с присутствием дьявола. Нет! Я понимаю это в тот самый момент, когда Жюстина повторяет свой вопрос, а ребенок отвечает свое «все-е-е» с извращенным смешком.

Я резко подаю кресло назад, Летиция выпускает мою руку, я по-прежнему держусь за Жюстину, которая издает вопль, я крепче сжимаю ее пальцы, звучат несколько оглушительных выстрелов, остро пахнет дымом, вопли Летиции, я продолжаю пятиться, не выпуская руку Жюстины. Окно, я натыкаюсь на стекло, дым сгущается, совсем рядом с нами происходит беспорядочная борьба, Жюстина спотыкается, я, напрягшись изо всех сил, поднимаю ее кистью одной руки, Летиция продолжает вопить, теперь вперед, взять разбег, а потом снова задний ход, скорее!

От удара стекло разбивается с громким треском, похожим на пушечный залп, холодный воздух, горячий воздух, я улетаю! Все кружится, я опрокидываюсь, слышу, как надо мной кричит Жюстина, я зависла в пустоте, кресло, где мое кресло? Я лечу, приземление в снегу, сверху на меня падает чье-то тело, острая боль в раненой руке, моя щека, чувствую, что раны открываются, вкус крови, запах огня, наверху горит, крики, глухой удар, запах горелой плоти, крики Летиции, резкие, совсем близко, потом тишина, тяжелое дыхание, треск пламени. Наконец, включается пожарная сирена.

— Мои волосы, мои волосы, — стонет Летиция.

Жюстина опирается на меня, чтобы подняться, а я не могу закричать. Я слышу, как она шарит в снегу.

— Летиция? — зовет она надтреснутым, еле слышным голосом.

— Мои красивые волосы…

Снег валит. Ледяные хлопья колючие, как занозы. Какой-то странный шум. «Клак-клак-клак». До меня доходит, что это я стучу зубами. В доме беготня во все стороны, до нас доносятся приглушенные, но ясно различимые слова: «Огнетушитель сюда!», «Черт! В этом дыму ничего не видно!». Иветт многократно выкрикивает мое имя. Жюстина пытается ответить, но ее «Мы тут!» звучит не громче, чем мышиный писк. Мне страшно холодно. Такое впечатление, что я потерпела кораблекрушение в Арктике, а на борту корабля, до которого я не могу добраться, по радио передают какой-то спектакль.

— Все в порядке, ситуация под контролем.

Узнаю Мерканти.

— Шеф, шеф, тут в коридоре один из идиотов.

Морель.

— Де Кинсей! Де Кинсей! Вы меня слышите? Что случилось?

А это уже Лорье.

— Б-б-бом-ба, — удается выговорить Леонару.

— Кто-нибудь ранен? Кто бросил бомбу?

— Ш-ш-лем…

— Он скапустился! — констатирует Морель.

Жюстина по-прежнему старается крикнуть, но безрезультатно. Летиция повторяет: «Мои волосы». Я прижимаю к себе руку в ожидании, пока нас найдут, горячая и липкая кровь течет между пальцев, рот тоже полон крови, это отвратительно, я сплевываю, я захватываю ртом холодный снег, пальцы у меня разжимаются, холод обжигает щеки.

— Шеф, посмотрите! — кричит Морель. — Коробка с серой, она и взорвалась, наверное, самовозгорание, эти штуки крайне опасны, надо быть полным кретином, чтобы держать такое в кухне!

— От взрыва вылетели стекла, отсюда и такой приток воздуха! — заключает Мерканти.

Проходит пара секунд:

— А, дьявол, они тут, внизу!

— Кто? — интересуется Лорье и тут же кричит: — О, нет, это немыслимо! Быстро за ними! Мы идем! — кричит он нам.

Никто не отвечает.

— Дорогая, дорогая, где ты? — вдруг раздается громкий голос.

Дядюшка! Наконец! Топот, толкотня, несколько мужчин, задыхаясь, бегут по снегу.

— Пропустите меня! Жюстина, ты здесь? Все нормально?

У меня останавливается сердце. Кровавые слезы.

— А ты, Элиз, малышка моя, все в порядке? Что тут случилось? О, Боже мой, на вас смотреть страшно! А та девочка, займитесь ею, у нее вся голова облезла!

— Подвиньтесь, месье, вы мешаете.

Меня вытаскивают из сугроба, поднимают, одеяло, сильные руки несут меня в дом. В доме пусто, и внутри меня пустота, какие-то образы проплывают передо мной, как в замедленной съемке, дядя обнимает Жюстину, ненормальные, я ей жизнь спасла, твоей Жюстине. Приносят Летицию, у нее сгорели волосы, к счастью, глубокий снег, в который она упала, погасил огонь, это Леонар швырнул ее вниз, он пытался драться с человеком в шлеме, притаившимся в большом камине, но у него не хватило сил, он выбрался из комнаты, а тот, другой, удрал. Каким путем он удрал? Лорье трясет обалдевшего Леонара, а тому говорить еще труднее, чем обычно.

— Куда он убежал? — вопит Лорье.

— Послушайте, парень в шоке! — говорит ему мой дядя.

— А к вам у меня еще будут вопросы! — огрызается Лорье, с трудом сдерживаясь. — Мерканти, усади господина в игровой, я сейчас приду.

— Я не оставлю этих дам, — твердо отвечает дядя. — Во всяком случае, пока им не будет оказана необходимая помощь.

— «Скорая» проехать не может, там дорогу завалило! — кричит Шнабель, и я слышу, как в его руке потрескивает радиотелефон.

Лорье с молниеносной реакцией спрашивает у дяди:

— Кстати, а вы как сюда поднялись?

— Я договорился с вертолетом горно-спасательной службы, я давно дружу с летчиком.

— Наш вертолет! — рычит Морель. — Шеф, он угнал вертолет!

— Он должен был лететь за мальчиком, который поранил голову, и его надо было срочно доставить в Ниццу. Перелом черепа, — объясняет дядя, не теряя самообладания. — Ну… а как насчет того, чтобы заняться нашими ранеными?

— По-моему, со мной все в порядке, — говорит Жюстина.

— Элиз, а ты в норме?

Отлично, дядюшка! А то, что я вся с ног до головы вымазана чем-то красным, так это клубничное варенье!

— Вы отлично видите, что она ранена! — восклицает примчавшаяся Иветт.

— А, Иветт!

— Соболезную по поводу вашей крестницы, — заявляет Иветт, неизменно заботящаяся о приличиях, даже под прицельным огнем.

— Спасибо. Больно говорить на эту тему, — вполголоса отвечает дядя, и я тут же вспоминаю его неизменное стремление скрывать собственные переживания. — Я рад вас видеть, — продолжает он. — Вы нисколько не изменились!

— О вас этого не скажешь. Вы так похудели!

— Я сидел на диете, надо было вернуть форму.

Светские любезности, а я истекаю кровью, и всем наплевать, слава Богу, тут есть Юго и Мартина, они все сделают. Мартина говорит, что займется Летицией, ожоги у нее поверхностные, надо только смазать «Биафином». Она уводит ее в медицинский кабинет, шепча что-то утешительное. Летиция плачет: «Я лысая, это ужасно». Раздается громкий крик Франсины, и Иветт снова убегает. Юго убеждается, что у Леонара нет ничего серьезного, кроме небольших ушибов, полученных во время драки с нападавшим в маске.

— Справимся подручными средствами, — заверяет он нас. — Элиз, я вас сейчас заново перевяжу.

Давно пора! Он промокает мои раны чем-то, от чего ужасно щиплет, заставляет меня прополоскать рот чем-то еще, от чего щиплет еще больше, марля, пластыри, мумия на колесиках отреставрирована, и он оставляет меня, чтобы заняться Леонаром. Энергичный язык лижет мне руки, это Тентен, совершенно ошалевший от дыма и суматохи. Я треплю его по голове, он хочет залезть ко мне на колени, но где же я сижу? Это мягкое и кожаное — диван! Где же мое кресло? Тентен прыгает мне на живот, сворачивается клубочком, прижимается ко мне.

— Ты подобрала Сонину собаку? — взволнованно спрашивает дядя.

Смотри-ка, он помнит о моем существовании!

— Пойду принесу вам воды. Надо попить после такого потрясения, — говорит он. — Жюстина, садись тут.

Она устраивается рядом со мной. Тентен извивается, добиваясь ласки.

— Ах, это собака? Я думала, это ваше старое одеяло. Мне так жаль, — добавляет она. — Я не думала, что…

Как? Ты не прочитала в хрустальном шаре, заменяющем тебе мозг, что появится Вор и бросит в нас бомбу? А что он делал в кухне? Не мог же он прятаться там с утра, мадам Реймон увидела бы его. Если только Вор — это не мадам Реймон. У меня трещит голова. А если Лорье — дедушка Магали? А милая Франсина — травести, злоупотребляющая героином? Мой ум открыт для восприятия, валяйте.

Дядя Фернан возвращается с двумя стаканами тепловатой воды. Я жадно пью. Он поглаживает меня по голове, как будто я — это Тентен, жалко, что я не могу повилять хвостом. Чувствую под рукой вельвет его брюк. Словно бы я опять увидела его, в вечных вельветовых штанах, в поплиновой рубашке летом, в свитере с высоким воротником зимой. А вместе с ним возвращается аромат детства, смеха и семьи.

— Вы не можете тут оставаться, — говорит он, — это слишком опасно. Завтра же увезу вас в Ниццу. Три убийства! И одно — сегодня утром! А теперь еще и бомба!

Кашель Жюстины надрывает душу. У меня больше нет ни блокнота, ни ручки. Ну и влипла же я!

— Как там Леонар? — спрашивает дядя; судя по всему, энергии в нем — хоть отбавляй.

Леонар издает «о-о».

— Герой в отличной форме! — отвечает за него Юго. — Завтра будет как новенький!

— Если бы Элиз не выбила окно, мы бы все погибли, — замечает Жюстина.

Иногда я очень люблю Жюстину.

— Элиз у нас из тех, что в огне не горят, в воде не тонут, — дядя расхваливает меня, не замечая двусмысленности своих слов.

— Месье Андриоли, извините, что прерываю трогательные семейные излияния, но прошу вас последовать за мной, — перебивает его Лорье.

— Пока, девочки! Будьте умницами!

Тентен спрыгивает на пол и уходит с ним. Пока дверь не закрылась, я слышу голос дяди:

— Кого будете первым допрашивать, меня или собаку?

— Он очень беспокоится, — говорит мне Жюстина. — Когда он нервничает, он всегда дурачится.

Знаю, спасибо. Звук приближающихся шагов.

— Ле-ти…

— С ней все в порядке. Она пошла прилечь, — говорит Мартина. — И тебе бы не помешало.

Леонар что-то бормочет.

— В гостиной настоящая паника, — продолжает Мартина. — Клара спряталась под столом, Эмили заперлась в туалете, Бернар жует свою книгу, а Кристиан залез с ногами на диван и прыгает. У меня нет сил заставить его спуститься.

— Иду, — вздохнув, говорит Юго.

— А Франсина уронила любимый чайник.

— Вот это уже драма! — с этими словами Юго уходит в сопровождении Леонара и Мартины.

Мы с Жюстиной снова остались одни. Жандармы носятся взад и вперед, бормоча что-то в свои рации. Эксперты-криминалисты словно обалдели от всего происходящего и начинают всерьез переругиваться. Все пропитано запахом дыма. Вместе с запахом снега это создает иллюзию романтического лесного костра. А я с успехом играю роль полена.

— А вы знаете, что Дед Мороз — это на самом деле очень древний скандинавский демон? Именно поэтому он одет в красное, — вдруг сообщает Жюстина.

Наверное, все дело в усталости, но на меня вдруг нападает дикий нервный смех. Я слышу собственное глупое гоготанье, а остановиться не могу, и чем настойчивее Жюстина спрашивает меня, все ли в порядке, тем больше я икаю. Дед Мороз! Тот, что по вызову приходит в камины, зажав в зубах нож! Коммунистический демон, Дед Мороз, приехавший из Сибири, ох! Живот болит…

Камин. Камин! Огромный камин в кухне! Вот каким путем он ушел! Вор! Я хватаю Жюстину за руку и трясу ее, бумагу, ручку, живее!

— Фернан! — пищит Жюстина неуверенным голосом.

Потом, поскольку я продолжаю трясти ее, «Фернан!» звучит уже громче.

— Что тут еще? — спрашивает Лорье, приоткрывая дверь.

— Пропустите меня, послушайте, — протестует дядя, прокладывая себе путь. — Я тут, все хорошо!

— Нет, не совсем, по-моему, Элиз очень… хм… устала, — бормочет Жюстина.

Я отпускаю ее руку, поднимаю свою и тщательно изображаю движение, будто пишу. Лорье мгновенно понимает и протягивает мне свои блокнот и ручку — ну, наконец!

«Проход через камин».

— Боже правый! — восклицает он. — Морель, возьмите двоих людей и пойдите проверьте камин. Пусть кто-нибудь поднимется на крышу!

— На крышу? Но там жутко скользко, столько снега!

— Плевать! Я хочу знать, можно ли пройти через камин в кухне и есть ли следы на снегу на крыше! Действуйте, быстро!

— Ловко, Элиз, — хвалит меня дядя. — Ей всегда удавались головоломки, — добавляет он, подкрепляя мою легенду. — Она разгадывала все загадки в «Журнале Микки».

Мне кажется, я слышу, как ржет Мерканти. После чего все мы остаемся сидеть, словно незнакомые друг с другом люди в приемной дантиста. Странная атмосфера осадного положения, царящая в ГЦОРВИ, судя по всему, уже начала действовать и на дядю. Все по очереди покашливают. Кто-то трещит пальцами. Мерканти скрипит башмаками. Жюстина напевает «Падает снег…», дядя насвистывает «Мадлон». Мерканти, сам того не осознавая, начинает ему подсвистывать. Несколько нот, потом такт, потом два. Потом подключается Лорье. И вернувшийся Морель видит двух слепых женщин, прижавшихся друг к дружке на диване, и трех мужчин, которые, вместо того чтобы поддерживать их, высвистывают каноном «и принеси нам винца…».

— Э-э… Простите, шеф…

— А, Морель! Что-то вы быстро!

— Шеф, Дюпюи упал с крыши.

— Дерьмо!

— Ну да, шеф, снег очень скользкий, и там его много…

— Он ранен?

— Нет, шеф, он приземлился в цистерну, полную ледяной воды.

— Так все в порядке?

— Нет, шеф, потому что мы его не сразу вытащили, так что он весь синий и стучит зубами, как будто у него во рту кастаньеты.

— Скажите женщинам, чтобы дали ему выпить какой-нибудь отвар, уложили у огня под одеялом, ноги пусть сунет в таз с горячей водой, — приказывает Лорье.

— Каким женщинам, шеф?

— Старушкам, Морель. Черт возьми, вы же видите, что остальные недееспособны!

Морель идет к выходу.

— Стойте!

Скрип каблуков.

— На этой чертовой крыше следы были?

— Да, шеф, возле трубы. Кто-то там недавно ходил, и следы вели к желобу, и вот как раз, когда Дюпюи нагнулся, чтобы получше их рассмотреть…

— Ясно, хватит!

Морель убегает.

— Значит, моя племянница была права! — ликует дядюшка. — Именно оттуда этот тип и проник в дом, и оттуда он и смылся, убив бедную Вероник.

— Вы знали Вероник Ганс?

— У вас что, замедленная реакция? Да, разумеется, я знал Вероник Ганс. Как и все тут. Не очень-то симпатичная девушка. Она поругалась с Соней из-за Пайо.

— Пайо? — повторяет Лорье.

— Да, инструктор. Ему нравилась Соня, а Вероник это не нравилось. Ну, это с вашим делом никак не связано. Мы говорили о каминной трубе.

Я почти что слышу, как скрипят зубы Лорье, когда он отвечает:

— Точно.

— Вот только, — задумчиво продолжает дядя, — он не мог пробраться через трубу этим утром, пока мадам Реймон готовила завтрак. Она бы его заметила. Значит, он должен был войти прежде, чем она принялась за работу. Когда она начинает?

— Мерканти, в котором часу кухарка начинает работать с утра?

— В семь тридцать, старшина.

— И где же он прятался полтора часа? — спрашивает дядя.

— Он мог затаиться на лестнице, там никто не ходит, — предполагает Мерканти.

Или в комнате. В комнате Леонара, отправившегося на прогулку. В комнате Жюстины, которая не слышала, как вошла Вероник и украла ее портсигар. А, кстати, что за странная идея — своровать такую штуку! А кто-нибудь проверял, не унесла ли она чего еще? Я шевелю пальцами, Лорье снова дает мне блокнот. Пишу свой вопрос.

— «Вы проверили, не украла ли Вероник Ганс у Жюстины что-то, кроме портсигара?», — вслух читает дядя. — Какой портсигар? Ты же не куришь?

— Я больше не курю, — поправляет его Жюстина.

— Портсигар, который вы ей подарили, — отвечает Лорье одновременно с ней.

— А! — говорит дядя.

— Честно говоря, со всей этой суматохой я и не подумала проверить, не исчезло ли что-то еще, — объясняет Жюстина. — Пойдешь со мной, Ферни?

Ферни! В жизни не слышала ничего глупее! Ферни! А почему не Фефе? Всем на свете известно, что уменьшительное от Фернана — Нану, во всяком случае, моя тетя звала его именно так.

Ферни и его Дульцинея уходят вместе с Тентеном. Я тычу пальцем в кожаную подушку, словно хочу провертеть там дырку. Нет, я вовсе не представляю себе, что это — глаз Жюстины. В любом случае, зачем ей глаза, этой лгунье. Почему лгунье? Ах, да, портсигар! Дядя словно с луны упал. Внимание, Элиз, напрашивается важный вывод: если дядя не подарил ей портсигар, Вероник не могла его украсть. Но он был при ней. Вернее, у нее нашли портсигар с инициалами моего дяди.

— Больше воды не хотите? — приветливо спрашивает Лорье.

Он меня сбивает! Машу рукой.

— Ладно, я вас на минутку оставлю. Постарайтесь отдохнуть.

О’кей, чао! Так на чем я остановилась? Ах, да: а) Если Вероник не украла у Жюстины портсигар, почему Жюстина утверждала обратное? б) принадлежал ли этот портсигар моему дяде? в) почему он находился у Вероник Ганс в то самое утро, когда она пришла в ГЦОРВИ, чтобы увидеться с кем-то, кому она должна была сообщить «нечто важное»? г) украла ли она портсигар у моего дяди? Если да, то мы возвращаемся к пункту а); д) дарил ли дядя тяжелый серебряный портсигар Вероник Ганс? е) неужели я переберу весь алфавит, а ответа так и не найду?

Мне надо поговорить с дядюшкой с глазу на глаз.

Хорошо было бы получить обратно кресло, тогда я смогла бы передвигаться. Пока что я кажусь сама себе старой тряпичной куклой, которую забыли на этажерке. Жандармы ходят взад и вперед, не удостаивая меня и словом. Эй, я здесь, я живая! Может быть, я стала невидимкой? Призраком. Как подумаю о напыщенной речи Вора, изображавшего дух… Но зачем? Почему?! Почему! Есть же какая-то подоплека у всего этого кошмара. Людей не убивают просто для забавы. Бомбы не бросают для развлечения. Он действительно хотел всех нас уничтожить? Или, согласно теории Жан-Клода, он просто пускает пыль в глаза?

Почему Тентен все время ходит за дядей?

Пытаюсь передвинуться на диване, приказываю этим проклятым ногам сдвинуться в сторону. Напрасный труд. А, есть идея: я цепляюсь за спинку здоровой рукой и пытаюсь подтянуться, напрягая кисть. Бах, неловко валюсь обратно на подушки. Интересно, на что я похожа, лежу тут, наполовину перевернувшись, с вывороченными ногами. Судя по всему, волнует это только меня.

12

Сколько же времени я так лежу, скорчившись, на этом диване? Может быть, Вор уже убил всех. Не шути с этим, Элиз. «Вор». Что это такое, «Вор»? Концепция. Абстракция. Олицетворение Зла. Невозможно даже представить себе существо из плоти и крови, достаточно сказать «Вор», это то же самое, что сказать «пугало». Не понимаю смысла этого спектакля в кухне. Жан-Клод прав: если бы этот тип хотел всех нас убить, это не составило бы для него труда. Ну и что тогда?

Ах, наконец, кто-то пришел! Кто-то падает на диван возле меня, со стороны моей плохой руки. Сейчас меня усадят. Нет, меня не усаживают, кто-то медленно дышит. Запах табака. «Житан», как у Тони. На мгновение представляю себе, что Тони решил сделать мне сюрприз и приехал.

— Вы должны понять одну вещь, — шепчет мне незнакомый голос, о котором я даже не могу сказать, женский он или мужской, — одну вещь: жизнь — это бутерброд с дерьмом.

Потом человек, курящий «Житан», встает. Шаги удаляются в сторону двери. Эй, постойте! Дверь закрывается. И я так и остаюсь лежать носом в подушках. Я совершенно не представляю, кем был этот таинственный посетитель. И не могу сказать, что его юмор ободрил меня. Как же эта цитата звучит полностью? «Жизнь — бутерброд с дерьмом, и каждый день вы откусываете следующий кусок». Еще один моралист! Ну, хватит, сколько мне я еще тут корячиться! Барабаню пальцами по стене. Снова дверь. Если это еще кто-то собирается произнести идиотскую цитату…

— Что это вы тут изображаете? Выставили трусы напоказ! — отчитывает меня Иветт.

Все нормально, я изображаю индюшку на диване. Иветт хватает меня и, кряхтя, усаживает.

— Замерзший жандарм начинает отогреваться, — говорит она. — Мы сняли с него промокшую одежду и надели пижаму Яна. Кстати, о Яне: учитывая холод, Лорье разрешил запереть его в доме. Его привязали к отоплению в столовой, смешно смотреть. Ваше кресло подняли, оно в порядке, хотите, чтобы вас туда посадили?

Сжимаю и разжимаю пальцы — это наш с Иветт условный знак, обозначающий «да», у нас полно подобных сигналов.

— Пойду, найду кого-нибудь.

Итак, неизвестный визитер имел возможность обозревать мои трусики. Надо полагать, это его не слишком развеселило. Тем не менее я надеюсь, что не это грустное зрелище вдохновило его на такие рассуждения о жизни!

Иветт возвращается с Морелем, и они вдвоем усаживают меня в любимое кресло. Любовно ощупываю подлокотники, колеса. О, милое кресло, какое счастье вновь обрести тебя, твои хорошенькие кнопочки, твой запах стали и больницы! Ты — стремительный жеребец, на котором я гарцую по миру, теперь одинокий ковбой Элиз снова может отправиться на поиски приключений! Пользуюсь возможностью врезаться в ноги Мореля, который не решается вскрикнуть. Старея, я становлюсь шутницей. Вот подождите, доживу до болезни Альцгеймера, тогда повеселимся!

Иветт довозит меня до столовой. В игровой по телевизору идут мультфильмы. Я слышу, как смеется Клара.

— Мадам Реймон и Франсина пошли подсчитывать убытки, — сообщает Иветт. — Ну как, бригадир, приходите в себя?

Мужской голос бурчит:

— Понемножку.

— Сделаю вам еще грогу.

Я бы тоже с удовольствием выпила грогу, мне холодно. Поднимаю руку, но Иветт меня не замечает. Бригадир Дюпюи сморкается и чихает каждые десять секунд. В камине потрескивает огонь. Приближаюсь к очагу. Приятное тепло, приятный успокаивающий запах. Иветт возвращается с грогом и снова деловито убегает. С завистью вдыхаю запах горячего рома.

— О, ты здесь! Мы тебя искали!

Дядя.

— Вроде бы в комнате Жюстины все на месте.

Конечно: трудно представить, чтобы Вероник что-то украла, а жандармы, обыскивавшие тело, ничего не нашли.

— Я видел твой портрет — замечательно! И портрет Леонара — очень впечатляет. И фотографии симпатичные, кто это снимал?

— Какие фотографии? — спрашивает Жюстина.

— Что значит «какие фотографии»? Те, которые ты пришпилила над кроватью.

— Я не пришпиливала никаких фотографий.

— Да? Ну, может быть, Иветт или мадам Ачуель. Там Элиз, сидящая в своем кресле на террасе и перед окном в гостиной, за занавеской… очень художественный снимок. И рыженькая девушка со скакалкой.

— О чем ты рассказываешь? — недоумевает Жюстина.

— И скадрировано весьма удачно. Я не знаю, кто эта рыжая девушка, довольно хорошенькая, лет двадцати, с роскошными волосами. Но взгляд у нее странный…

— Магали… — бормочет Жюстина. — Фотография Магали над моей кроватью?

— И Элиз тоже, я только что сказал. Очень четкие, явно сняты с приближением.

Моя фотография на террасе. Моя фотография за окном. Перед тем, как нападать, он меня фотографировал. И потом вывесил эти снимки у Жюстины, зная, что она не может их увидеть. Но Леонар, он-то что? Ручку.

«Леонар видел эти снимки?»

— Откуда я знаю! — возмущается дядя.

— Что она написала? — спрашивает Жюстина.

«Спроси у Леонара».

— Чего ради? — в голосе дяди звучит недоумение.

— В чем же дело? — нервничает Жюстина.

— Ох! Жюсти, пару минут, прошу тебя.

Жюсти! «Жюсти и Ферни на лодке катались…»

— Элиз хочет, чтобы я спросил Леонара, видел ли он эти чертовы фотографии, — со вздохом объясняет он.

— Не груби, Ферни, тебе не идет. Если бы Леонар их видел, он бы мне сказал, я думаю.

— А разрешения пописать он у тебя тоже спрашивает? — усмехается дядя.

— Ферни!

— Да с чего это вы обе так завелись из-за этих фотографий?

— Надо понять, кто их снимал, — объясняет Жюстина. — Ферни, будь добр, сходи за фотографиями и позови старшину.

— Что за чушь!

— Нет, не чушь. Элиз меня прекрасно поняла. Сделай, как я прошу, пожалуйста. Рыжая девушка, это, конечно, Магали, та, что вроде бы повесилась на бельевой веревке. А ты говоришь, что она сфотографирована со скакалкой.

— Дьявол! Я сказал «скакалка», там какая-то пластиковая веревка, она держит ее перед собой, я и подумал…

— Милый, довольно думать, сходи за фотографиями.

Дядя поспешно уходит. Я кашляю, Жюстина кашляет, Дюпюи кашляет.

— Я слышал ваш разговор, — говорит он нам, — … и правда, тут будешь гадать, кто же это снял, понимаете, о чем я?

Да, в наши дни даже жандармы с трудом выражают свои мысли!

Он сморкается, чихает и продолжает:

— Тухлая тут атмосфера, что-то нечисто. Я-то сам из Оверни, я такие вещи чую. Тут не полицию нужно вызывать, а изгонять дьявола. Тут много народу померло, еще когда лечебница была, а это всегда несчастье приносит.

Я вспоминаю маленькую куклу без одежды, валявшуюся в заброшенном Центре, свое ощущение, будто меня подстерегает людоедка.

— Эгрегоры… — вздыхает Жюстина, — парящие над нами эгрегоры очень зловредны. Мы выделяем слишком много злости, слишком много горечи.

— Когда я был там наверху, на крыше, я увидел эти следы, они вели к краю…

Он понижает голос:

— Я наклонился и увидел белое лицо без глаз и черный плащ, летевший по ветру, у меня сердце в пятки ушло! И тут этот говнюк Морель заорал, я подскочил — и ба-бах!

Он на мгновение умолкает… наверное, размышляет над тем, какой говнюк Морель?

— А когда меня из цистерны вытащили, я посмотрел наверх и ничего не увидел! Nada![3]

— Вы рассказали об этом своему начальнику? — интересуется Жюстина.

— Да, он сказал, что это убийца так переоделся. Но я-то не уверен, что это маскарад. Может быть, это холодный ночной ветер превратился в него. Может быть, его и поймать-то невозможно.

Ну вот, ряды мистиков множатся.

— Знаете, — продолжает бригадир, — когда я свалился в ледяную воду, мне показалось, что я скольжу по туннелю, гладкому, как желе, а в конце его горел свет.

— Без всякого сомнения, вы потеряли сознание, — говорит Жюстина, — и перед вами промелькнула жизненная сила.

— Может быть, но только я уверен, что на дне цистерны что-то было, да и кто знает, случайно ли я туда упал?

— Убийца мог что-то спрятать в цистерне? — вслух размышляет Жюстина.

— Вот фотографии, — кричит дядя, влетая в комнату. — Где малыш Лорье?

— Не советую вам говорить о шефе в таком тоне, — говорит ему пробегающий мимо Шнабель. — С виду он мальчишка, но, поверьте, он способен на многое! Он чемпион по кикбоксингу!

Какая досада, что кикбоксинг бессилен против ночного ветра, вооруженного кусторезом!

— Вы меня искали? — Лорье внезапно входит в комнату.

— Я нашел эти фотографии в комнате Жюстины, и она настаивает, чтобы я показал их вам, — объясняет дядя.

— Я не знала, что эти снимки висят над моей кроватью, я не подозревала об их существовании, — уточняет Жюстина.

— Посмотрим… Элиз, опять Элиз, Магали с… о, нет! Она в вашей комнате, Элиз, я узнаю обои, и она держит в руке бельевую веревку; она не видела, что ее снимали, она смотрит на что-то в окно.

— Она кого-то подстерегает? — предполагает дядя.

— Вы назначили ей встречу в своей комнате? — спрашивает меня Жюстина.

Я машу рукой.

— Что ответила Элиз? — спрашивает Жюстина в пустоту.

— Кто-то мог сказать Магали, что она должна ждать Элиз в ее комнате… — бормочет Лорье.

— А зачем она должна была принести веревку? — спрашивает у него дядя.

— Этот тип мог ей что угодно наболтать.

Ручку. «Магали узнала Вора по телевизору, она думала, что это мой друг».

— Да, вполне вероятно. Он убеждает ее подняться, идет за ней, фотографирует и убивает ее, — мрачно заключает Лорье. — Так же, как он сфотографировал Элиз, прежде, чем напасть на нее. Тут, на террасе, на солнышке, и тут, возле балконной двери. Ишь, наладился! Вообще-то, я был прав насчет переодевания. Дюпюи видел плащ, зацепившийся за желоб.

— Он сказал нам, что не смог его поймать, — говорит Жюстина.

— Его там уже не было! — протестует Дюпюи.

— Наверное, ветром унесло. Позже найдется на дереве или где-нибудь еще.

«Почему он не унес кусторез?»

— Хороший вопрос, Элиз. Кто-нибудь хочет ответить?

— А что за вопрос? — спрашивает Жюстина.

Лорье читает вслух.

— Он хотел, чтобы его нашли в комнате Кристиана, — говорит она.

Зачем? И еще одна вещь меня мучит: не мог он, переодевшись вампиром, спрятаться в камине после убийства Вероник, потому что мы все находились внизу, а мадам Реймон стояла у плиты. Значит, он принес свой костюм позже. Следовательно, главный вопрос в следующем: почему он не оставил его в комнате Кристиана вместе с кусторезом?

Мысли постепенно начинают выстраиваться. Он убивает Вероник, прячет орудие убийства, прячет плащ и маску под свитером, спускается по лестнице и присоединяется к нам за завтраком, не привлекая внимания, потому что он — один из нас. Например, Юго, Ян или Леонар.

Все эти версии мельтешат в уме, сталкиваясь друг с другом, как автомобили, и мне кажется, что мне сверлят мозги бормашиной. Надо перестать думать, хотя бы на десять минут. На две минуты. На минуту. Мне нужна минута мысленной тишины!

Все. Больше не могу, задыхаюсь, мне надо думать!

Ой, а куда это они все подевались? Они оставили меня одну с взбудораженным овернцем.

— Бедная вы моя дамочка, — говорит мне в эту минуту мистик в фуражке, — вам, видать, невесело так жить-то. Мой отец был мастером порчу снимать. Он вам, может быть, помог бы.

Если он знал заговор против ирландских бомб, то почему бы нет? Но сейчас мои мелкие невзгоды отходят на второй план. Главное — остановить бойню. Не бери на себя функции Бога, говорит Психоаналитик, который мне уже порядком надоел. Да не беру я на себя ничьих функций, огрызаюсь я в ответ. Кроме того, Бог никогда еще не останавливал бойню. Психоаналитик ворчит и дергает себя за бородку.

Иветт, не изменяющая своему призванию сиделки, приносит добавку грога, и Дюпюи с жадностью его лакает. Я облизываю губы в тишине.

— Вот это здорово! — говорит Дюпюи. — Похожий грог я пил у старика Моро.

— Вы знали Моро?

— А то как же! Трех месяцев не прошло, как мы вместе выпивали. Знаете, — продолжает он, снова понизив голос, — Моро мне открыл один секрет относительно этой девчушки, Овар.

У меня уши встают торчком, как у охотничьей собаки. Придвигаю кресло так близко, что могу прикоснуться к волосатой лодыжке и к влажному одеялу.

— Эй, Дюпюи, когда выпьешь все здешние запасы рома, тебя не затруднит нам помочь?

Голос Шнабеля звучит резко, грубо. Дюпюи извиняется, с трудом встает, чихая и ворча что-то в бороду, и идет за формой, высушенной и выглаженной Иветт. Я так и остаюсь сидеть, вдыхая оставшийся после него аромат рома, я почти что щелкаю зубами, словно кот, упустивший птичку.

Ко мне кто-то подходит, запах абсолютной свежести: это Мерканти, и он испускает короткий, полный сарказма смешок.

— Вы мне напоминаете паука в центре паутины, — бросает он. — Неустанно прядете свою нить, расставляете ловушки, и вам совершенно наплевать, что может случиться с другими.

Ну и ну, это уже чересчур! По какому праву он так говорит со мной? Что, по его мнению, мне следует делать? Кричать? Я не могу. Бегать взад и вперед и рвать на себе волосы? Я не могу. Плакать двадцать четыре часа в сутки? Это я могла бы, но беда в том, что не такой у меня характер. Страстное ожидание будущего всегда возобладает над грустью настоящего.

— Но это не имеет значения, — продолжает он, положив ледяную руку мне на голову, — мне больше нравятся такие упрямые малышки, тем приятнее заставить их подчиняться.

Что может быть сильнее «чересчур»?

— Когда холодно, ваша блузка выглядит весьма откровенно, — шепчет он мне на ухо, — это может навести людей с дурными намерениями на нехорошие мысли.

Моя блузка. Черт, черт, черт, я чувствую, что соски у меня напряглись от холода. Я нашариваю пуговицы: ну, конечно, одна расстегнулась, неловко застегиваюсь, он кладет руку на мою и, пользуясь моментом, похотливо поглаживает мое тело.

— Я вам помогу, вот так, умненькая девочка, застегнулась как следует!

Уберите от меня этого типа, или меня стошнит. К счастью, из другой комнаты зовет Ян.

— Зараза! Я подыхаю от жажды, дайте попить, говнюки!

— Долг призывает меня, до скорого, куколка!

И он уходит, проведя перед этим длинными холодными пальцами по моим губам. У меня мороз по коже от этого мерзавца. За стеной слышится разговор, но слов не разобрать. Надеюсь, он не прикончит Яна. Тентен глухо ворчит, Ян приказывает ему замолчать. Быстро удаляющиеся шаги Мерканти.

Я подъезжаю к двери, на ощупь ищу ручку, поворачиваю. Никакого эффекта. Заперта на ключ! Меня охватывает паника. Я стучу в дверь. Никто не приходит. Снова стучу.

— Какого черта вы хотите въехать в шкаф? — неожиданно раздается усталый голос Иветт.

Я растеряла все ориентиры, я слишком взволнована, надо успокоиться. Позволяю ей подвезти меня к камину, надеть на меня свитер и выслушиваю ее опасения. Недавно стемнело, жандармы расположатся тут на ночлег, со сменой караула и так далее. Теперь здесь все, как фильме про войну.

— Ваш дядя вышел на улицу с Жюстиной, — Иветт продолжает изливать на меня бесконечный поток слов, — им хотелось подышать. Жандармы обыскивают дом в поисках костюма убийцы. Ребята из лаборатории засыпали всю кухню своими порошками, теперь надо все чистить. Постояльцы сидят в игровой с Мартиной и Юго, даже Летиция пришла: Лорье не хотел, чтобы она сидела одна в комнате. У нее на голове толстая повязка, вроде чалмы, прямо индуска!

Гадаю, какой же секрет о Соне знал старый Моро. Может быть, на самом деле она была его родной дочерью? Или подкидышем?

— Совсем недавно я себе говорила, что лучше бы мы поехали в Северные Альпы, но как посмотрю на все эти лавины, — продолжает Иветт, — мы могли оказаться погребенными под снегом или сгорели бы в туннеле… В целом, тут тоже неплохо. По крайней мере, мы знаем, что находимся в опасности, а всех этих несчастных людей застигло врасплох — раз и все! — они никак не могли ожидать такого, это, наверное, ужасно.

Вот ведь оптимистка!

— Я вас оставлю, мне надо помочь мадам Реймон! К тому же ей не очень хочется оставаться одной в кухне, — тихо добавляет она.

Иветт выходит, Франсина входит. Новый поток слов.

— Я больше не могу, — говорит она, падая на застонавший диван, — какой страшный день! Мне следовало понять, что все пойдет наперекосяк, когда Иветт вчера выиграла. Я сломалась! И эти подвыпившие гусары в моем заведении! Счастье ваше, что вы не можете видеть все это, тоже бы волком взвыли! Хорошо еще, если они не запрут нас в погребе и не посадят на воду и хлеб — по куску на человека! Как подумаю, что они могли заподозрить несчастного Кристиана! И даже Клару! Почему бы уж не меня, в таком случае? Лучше бы занялись Яном. С самого начала это говорила. Ну, надеюсь, что ваш дядя сумеет достучаться до их рассудка. Как вы насчет чая? Я поставила воду. Потому что, как я всегда говорю, нельзя поддаваться обстоятельствам!

Подавальщица чая выходит. Верчу головой вправо-влево, гадая, кто появится следующим.

— Шины продырявили портативной аккумуляторной дрелью-отверткой.

Так, послушаем Лорье!

— Ее только что нашли. Угадайте, где? В цистерне. Дюпюи вспомнил, что видел что-то блестящее на дне, под водой. Мы час потратили, чтобы выловить ее, сделали что-то вроде удочки. И знаете что? Я уверен, что именно с ее помощью распяли Марион Эннекен. А почему ее спрятали здесь? Потому что здесь живет ее владелец! Все следы ведут в этот треклятый Центр. Ответ кроется здесь, в этих старых стенах. С завтрашнего дня я завязываю! Всю дирекцию задержать. После этого — подать прошение об отстранении от расследования, и пусть кто-то другой тут надрывается. А потом — две недели отпуска на Балеарах.

Он встает и выходит. Интересно, который час? Я не голодна, но это ничего не значит: в подобные моменты мне обычно не до еды. В соседней комнате лает Тентен, потом раздается голос Яна:

— Есть кто-нибудь?

Ориентируясь на звук, еду к нему.

— Элиз! Рад вас видеть.

Я подъезжаю к нему поближе, протягиваю ему руку, он сжимает ее своими, закованными в наручники.

— Вы такая милая. Я подам жалобу на жестокое обращение со стороны полиции. Они не имеют права бить меня и держать в цепях. Я повеселился, когда узнал, что кто-то продырявил шины, пока я сидел, как зверь в клетке, в их идиотском фургоне. А бомба, может, ее тоже я бросил? У них нет никаких оснований так обращаться со мной!

— Кое-кто думает иначе, — заявляет неслышно вернувшийся Лорье.

— Пайо! — восклицает Ян. — А ты тут какого черта?

— Он пришел на лыжах, — объясняет нам Лорье, — он нашел дневник Вероник в корзине с грязным бельем.

— Сволочь, — внезапно, словно не в силах больше сдерживаться, кричит Пайо, — ты меня хорошо сделал!

— Не понимаю… — не слишком уверенно протестует Ян.

— Мне все известно, слышишь? Сколько раз, когда и как! Она все записала!

— Слушай, Эрве, не драматизируй!

— Я не драматизирую, ты поимел Вероник за моей спиной! Сначала трахал Соню, и она умерла, а теперь очередь Веро!

— Что вы сказали о Соне? — похоронным голосом осведомляется Лорье.

— Да гонит он! — отвечает Ян. — Гонит, и все.

— Я гоню? А ты скажи, что Вероник была вруньей!

— Кокаинистка и врунья! — с презрением бросает Ян.

— Что?! Нет, вы слышите?! Осторожнее, я кое-что знаю!

Пока они переругиваются, я хватаюсь за ручку.

«Вероник пишет о своем пребывании в клинике?»

— Да, пишет, — вопит Пайо после того, как Лорье читает ему вопрос, — именно там она встретилась с этим психом, психом, ясно? Она пишет, что Соня часто приходила навестить свою кузину, Марион Эннекен, и этот гад, вы что думаете, он не знал Марион? Ее ты тоже имел, а?

— У меня впечатление, что вы тут все сдвинулись на этой почве, — замечает Ян.

— Да я бы тебе шею свернул! — орет Пайо.

— Что тут происходит? — спрашивает мой дядя. — Ваши крики слышны в игровой.

— Эрве Пайо — друг Вероник Ганс, — говорит ему Лорье, как будто это все объясняет.

— Вероник была весьма несдержанной девушкой, — говорит дядя.

— Я думал, вы с ней почти не были знакомы? — удивляется Лорье.

— Я познакомился с ней, когда навещал Соню во время лечения. Вероник приходила туда на сеансы психотерапии.

Надо же, а я думала, что все было наоборот.

— И Марион Эннекен вы тоже знали? — во внезапно наступившей напряженной тишине спрашивает Лорье.

— Да, я знал Марион, — отвечает дядя надтреснутым голосом. — Бедные, бедные девочки, это так дико!

— Что дико? — вдруг спрашивает Лорье. — Что вы их убили?

— Я убил? Да что вы несете? Вы думаете, что я мог убить собственную дочь?! — кричит дядя.

Соня! Вот он, секрет!

— Но у вас же не было детей! — восклицает вошедшая в этот момент Иветт.

— А вы что об этом знаете? — огрызается он. — Моя жена была бесплодна, а я… я был бабником, — бормочет дядя. — Я не мог устоять перед хорошенькой женщиной (прошу прощения, Жюсти), ну и, иногда… несколько раз оплошал, чего уж там.

— Несколько раз?! — с нажимом спрашивает Лорье.

— Раньше таблеток не было! — протестует дядя. — А что до презервативов, то я…

— Ферни! Может быть, ты обсудишь это со старшиной Лорье с глазу на глаз? — решительно предлагает Жюстина.

— Ты права.

— А черт, только нам стало интересно! — восклицает Ян.

— Сволочь! — повторяет Пайо. — Когда я поговорю со старшиной, тебе станет не до смеха.

— Тихо! — командует Лорье. — Морель, отвяжите подозреваемого, дайте ему пить и наблюдайте за ним. Пайо, следуйте за мной, я должен задать вам ряд вопросов.

Хлопает дверь.

13

— Никогда бы не подумала! — во вновь наступившей тишине говорит Франсина. — Такой примерный человек…

— У мужчин одно на уме, — заявляет Иветт. — Ну… конечно, я не имею в виду моего Жана…

— Мне вас жаль! — говорит Ян. — У меня совершенно затекли руки! Кто-нибудь, дайте мне попить, пожалуйста.

Я рассеянно слушаю их разговоры. Мой дядя — отец Сони! Ладно. Но кто же мать? Жюстина? Нет, у Жюстины не было никаких причин бросать своего ребенка, она не замужем, и ее мало волнуют сплетни. Значит, какая-то замужняя женщина.

— И в котором же часу мы, со всем этим кошмаром, сможем поесть? — причитает Франсина. — Мне хотелось бы вначале покормить пансионеров.

— Надо дождаться распоряжений шефа, — отвечает ей Морель.

— Не смешите меня, мальчик мой. Я не стану дожидаться его разрешения, чтобы накормить моих постояльцев!

— Насколько я понял, вы все находитесь под арестом! Так что с этого момента — затычка!

— Затычка? — повторяет Франсина. — Какая затычка?

— Он хочет сказать «заткнитесь»! — объясняет Ян.

— Ах, вот оно что! Я не позволю какому-то провинциальному жандармишке меня запугивать! — восклицает Франсина. — Все за мной, на кухню!

Она устремляется к кухне, за ней — Ян, с восторгом поддержавший идею восстания, Иветт и постояльцы, наслаждающиеся суетой, а Морель призывает на помощь. Вбегают Мерканти и Шнабель.

— Малыш, если ты еще раз дернешь нас из-за ерунды, отправишься доучиваться на техника, это я тебе обещаю! — огрызается Шнабель, выслушав его. — И убери пушку, она не из шоколада сделана!

— В наше время нормальный персонал не найти! — комментирует Мерканти. — Элиз, все в порядке?

Я сжимаю в кулак руку, лежащую на колене. Он приподнимает мой подбородок, от его руки пахнет чистящим порошком.

— Устало выглядите. Хотите, чтобы я помог вам лечь в кроватку?

Да я скорее сдохну. Трясу головой, чтобы освободиться, он сильнее сжимает мой подбородок.

— Командир ждет! — кричит ему Шнабель. — Шевелись.

Он оставляет меня, словно с сожалением, и бурчит так тихо, чтобы Шнабель его не услышал: «Ладно, жирный боров, иду». Этот тип мне отвратителен. Спрошу Иветт, нельзя ли мне спать в ее комнате.

Пока повстанцы весело колобродят в кухне, Морель ходит взад и вперед, бормоча что-то сквозь зубы. Жалко, что у меня нет резинового мячика, чтобы бросить ему, это его отвлекло бы.

Что-то не дает мне покоя. Что-то, о чем я должна вспомнить. Какие-то обрывки фраз. То, что Лорье говорил мне о Марион? Или то, что сказал Ян? Нет, это Лорье, еще в самом начале расследования: «Я просто говорил, что вы немного похожи на жертву. Цвет волос, глаза, фигура…» И Ян: «Вообще-то, по-моему, вы больше похожи на Соню. Кстати, забавно. Но Соня была похожа и на Марион…». Почему я думаю о сходстве между Соней и Марион? Между Соней, Марион и мной. Соня — дочь моего дяди. Моего дяди и… Ну да! Я хватаюсь за ручку.

Стук каблуков, входят два человека. Морель бросается к ним с криком: «Шеф, шеф!» Лорье слушает его секунд пять, потом велит выйти и посмотреть, все ли готово. Морель выходит, он счастлив, что получил задание.

— Элиз, мы не так уж плохо продвинулись, — говорит мне Лорье. — Пайо ждет меня в кабинете мадам Ачуель, поэтому буду краток. Ваш дядя признал ряд фактов…

Не дав ему закончить фразу, я гордо потрясаю листком из блокнота:

«Соня и Марион были сестрами».

— Откуда ты знаешь? — спрашивает потрясенный дядя.

— Откуда она знает что? — подозрительно осведомляется Жюстина.

Он ей не отвечает. Я царапаю так быстро, как могу:

«Дедукция. Соня похожа на Марион, потому что у них одна и та же мать, но Соня похожа на меня, а я на тебя, следовательно…»

— Эта девчушка не перестанет меня удивлять! — говорит дядя куда-то в сторону. — Да, правда, у меня было кое-что с Марсель, хм… я хочу сказать, с мадам Гастальди, когда она вышла замуж. Вообще-то когда она забеременела Марион, все сошло нам с рук, шито-крыто, но потом у ее мужа начались серьезные проблемы с простатой, а она, к несчастью, вновь забеременела, на сей раз Соней, и ребенок не мог быть от него, а делать аборт она не захотела…

— Что?! — вскрикивает Жюстина. — Что ты нам плетешь, Ферни?!

— Тогда на такие вещи смотрели иначе, вспомни, Жюсти! — отвечает дядя. — Марсель была уважаемой женщиной в маленьком провинциальном городке, замужем за богатым и влиятельным человеком, ясно? Тогда Марсель поехала на «термальные источники», — продолжает он, — а потом оставила ребенка, дав ему другую фамилию. Я… это все-таки была моя дочь, я признал ее и поручил заботам Моро. Вот и все.

— «Вот и все»! — повторяет Жюстина. — Но, Ферни…

— Нет, не «все», — говорит Лорье своим резким голосом. — Продолжайте.

— Это все случилось почти тридцать лет назад. У нас с твоей тетей, Элиз, не все было ладно. Я… хм… у меня было порядочно женщин….

Не все ладно? А я-то помню дружную, всегда во всем согласную пару. «Повезло этой Югетт, — говорила моя мама, — Фернан носится с ней, как с королевой». У королевы вместо короны были рога, бедная ты моя мамочка. Вдруг мысль о том, что мама и Фернан могли… тайком от папы, и что я… Сердце колотится, ну, хватит, Элиз, кончай свои фантазии, это твое вечное стремление быть героиней в придуманном фильме просто смешно!

Фернан продолжает:

— Это довольно сложно. Вкратце, лет десять назад я встретил Жюстину, я овдовел, поумнел, у нас все хорошо, мы стали добрыми друзьями. В прошлом году она поехала в Венецию с группой людей с ограниченными возможностями, а по возвращении сообщила, что идут слухи, будто я — основатель ГЦОРВИ и что у меня есть сын, который здесь живет!

Я поднимаю руку, дядя опускает ее.

— Дойдем и до этого. Да, я основал Центр, и я настоял на том, чтобы мое имя не упоминалось, сейчас поймешь почему, Элиз. Как-то раз я получил письмо. Самое обычное письмо, извещавшее меня о том, что у меня есть сын. Мать, тогда еще совсем юная, попыталась избавиться от ребенка самостоятельно, можешь себе представить, каким образом. Его удалось спасти, но он остался неполноценным. Что-то там с мозгом, я точно так и не узнал, она отказалась увидеться со мной и назвать мне имя ребенка. На меня словно прозрение снизошло, я ужаснулся, я решил по мере возможносткй исправлять свои ошибки.

У меня голова идет кругом. Все эти младенцы, появляющиеся ниоткуда, как кролики из шапки фокусника, мой дядя в роли терзаемого муками совести производителя, толпы двоюродных братьев и сестер с такими же черными волосами и внушительным носом, как у меня, да что это — издеваются надо мной, что ли?

— И вот сейчас мне говорят, что этот сын находится здесь!

— Х-м-м, — произносит Лорье, явно взбудораженный этой запутанной семейной сагой, — извините, но я должен вернуться к Пайо.

— На чем я остановился? — вслух спрашивает дядя сам себя (и я его понимаю). — Ах, да, — соображает он, — на ГЦОРВИ. Мадам Ачуель думает, что я просто щедрый спонсор, и я предпочел бы, чтобы она оставалась в этом заблуждении. Я не стремлюсь выдвинуться, понимаешь?

Да, ты уже и так много сделал… Элиз! — гремит Психоаналитик. Меа culpa.[4] Но этот мальчик? У меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— Так сколько же у тебя всего детей, если точно? — пронзительным голосом спрашивает Жюстина.

— Уф… Не знаю. Слушай, Жюсти, я никогда не хотел обременять тебя своими семейными историями…

— Должна признать, что они весьма пикантны! — взрывается она. — Как в скверном бульварном романе… Все эти тайны!

— Нет нужды их хранить теперь, когда моей бедняжки Сони не стало! — устало заключает дядя.

Я представляю себе, как он сидит, обхватив голову руками, погрузившись в скорбные размышления. Жюстина нервно барабанит пальцами по мраморному столику, ей явно далеко до ощущения полноты дзен. Мимо нас все время кто-то ходит. Жужжит камера Жан-Клода. Он не должен ничего упустить. Конечно, это отличается от фильмов о животных. Хотя… и там, и здесь действует закон джунглей. «Люди — это не более чем животные, Элиз!» — внушает мне Психоаналитик. Согласна, но это обидно, потому что, в отличие от других млекопитающих, они истребляют себе подобных!

Меня толкают, не извиняясь, как будто я мебель.

— Элиз, у тебя что-то упало, — вдруг говорит дядя.

Ощупываю себя, ах да, нет блокнота. Слышу, как дядя нагибается, поднимает его.

Что он делает? А, наверняка читает мои записи. Он откашливается. Он должен понять, в каком кошмаре мы живем.

— Ага! — восклицает он. — Но тогда…

Он резко замолкает. Вошел Морель, я узнаю его по юношеской походке.

— Ну, что, Ферни? — интересуется Жюстина.

— Ничего, ничего, — бормочет дядя.

— Не стесняйтесь меня, — бросает Морель. — Судя по всему, я тут для мебели! Я же в жандармерии временно, — добавляет он, — да мне плевать!

— Вся проблема заключается в скоплении отрицательной энергии, — шепчет мне Жюстина, — это мешает разглядеть что-то сквозь тени. Ты бы пошел что-нибудь съесть, Ферни, — говорит она громко, — и принес бы бутерброд Элиз.

Он уходит, бормоча: «Ну и история, нет, надо же, ну и история!», а Морель идет за ним и задает вопросы о профессии предпринимателя. Жюстина кладет руку мне на плечо.

— Теперь я понимаю, почему он хотел, чтобы я выяснила, кто его сын! Когда он узнал об убийстве дочери Гастальди, он, разумеется, был в шоке, но когда он узнал, что и Соня… совпадение было слишком очевидным! Две сестры, в одной и той же местности! А здесь его сын!

Боялся ли он, что и его тоже убьют? Или же… ответ поражает меня своей очевидностью: кому выгодно преступление? Последнему выжившему родственнику, кем бы он ни был. Он получит два миллиона франков Гастальди, не доставшиеся Марион, не доставшиеся ее сестре Соне, и, следовательно…

— Ужасно, — вдруг говорит Жюстина, — но я себе говорю, что Марион была единственной наследницей Гастальди, у нее не было родственников, кроме Сони, а у самой Сони не было родственников, кроме этого единокровного брата, о котором говорил Фернан. Надеюсь, что это не он…

Она не договаривает фразу.

Я мысленно заканчиваю ее: убийца.

Но, если это действительно Леонар, о котором все говорят, и если он действительно калека, как же он мог совершить эти преступления? Марион убили в Дине, а Соню в подвале дискотеки. Я быстро пишу вопрос, — ах, черт, она же не может прочесть, я так и остаюсь сидеть с бумажкой в руке, пережевывая бесконечные вопросы.

Ничего не выстраивается.

И, по-моему, дядя не проявляет особенного горя по поводу убийства девушек, которые, как выясняется, были его родными дочерями!

Мелькает мысль, что он лжет, но я не очень понимаю, ради чего он мог такое придумать. Жюстина тяжело дышит. Ей, наверное, нелегко переварить такие новости.

Я чувствую себя как-то странно, словно меня накачали наркотиками. Такое случалось со мной лишь однажды, в Буасси, когда меня похитил убийца детей. Тот же гадкий вкус во рту и ощущение полной сумятицы.

Что-то не ладится. Все не ладится.

— Можно подумать, что вышло солнце, — вдруг говорит Жюстина.

Точно. Я ощущаю тепло на плечах. Значит, буря закончилась?

Но в семь или восемь часов вечера солнца не бывает.

— Интересно, что там делает Ферни? И куда они все подевались?

Мне послышался какой-то смешок. Жюстина, наверное, тоже что-то услышала, потому что я чувствую, как она резко поворачивается.

— Тут кто-нибудь есть?

Ответа, как и следовало ожидать, нет. Я хватаю ее руку и нащупываю говорящие часы. Надо будет сказать Иветт, чтобы она мне купила такие же.

— Хотите узнать время?

Она нажимает на кнопочку, и часы пищат с японским акцентом: «Двадцать часов две минуты четыре секунды».

— Боже мой! Уже! — восклицает Жюстина.

В восемь вечера солнца нет, Жюсти, проснись! Наверное, полицейские включили прожекторы. Ясное дело, ищут одежду, в которую переодевался Вор. Но почему прожекторы направлены в окна дома?

— Подождите меня здесь, пойду посмотрю, что делает Фернан, — продолжает она.

Ах, так ты хочешь, чтобы я ждала здесь одна. Я вцепляюсь в ее руку, и ей приходится идти, волоча меня за собой.

— Но, послушайте, отпустите же меня! Я не могу вас тащить, это смешно! Мне нужны обе руки, чтобы нащупать направление.

Снова смешок.

Теперь мне становится по-настоящему страшно.

Жюстина пытается вырваться, я крепче сжимаю ее руку, мне кажется, что мои пальцы превратились в орлиные когти, сомкнувшиеся на ляжке ягненка.

— Фернан! — блеет она и устремляется вперед.

Мое кресло скачет за ней, я натыкаюсь на все подряд, Жюстина тоже. «Фернан! Фернан!», — никакого Фернана. Жюстина резко поворачивает, кресло накреняется, я выпускаю ее руку и врезаюсь головой в стену.

Ба-бах, что-то падает на меня, что-то обжигающее, лампа, кто-то кричит: «Осторожно!», меня толкают назад, звон разбитого стекла. «Вы постоянно делаете глупости!», — говорит мне Мерканти, проводя своими мерзкими пальцами по моей груди, слышу свой немой крик: «Дядя!», вид Мерканти, насилующего и убивающего Марион и Соню, внезапно кажется мне чудовищно правдоподобным. Его ласки становятся все более откровенными, я беспомощна, рот раскрыт, но безгласен, сейчас он надругается надо мной прямо здесь, пока все остальные жрут на кухне, а жандармы суетятся на улице. Мне удается высвободить руку, я поднимаю ее, вытягиваю большой и средний пальцы, молниеносно тычу в его лицо, зажимаю его нос, он шипит: «Сучка», я соображаю, где глаза, отпускаю нос, и вот мои напряженные пальцы втыкаются в его глазницы, что-то мягкое, он кричит, хватает меня за запястье, сильно выворачивает его, вот подлец! Шаги, два человека, скорее! «Прекратить! — орет Шнабель. — Немедленно прекратить! Ты сдурел или что?!» Я из всех сил внушаю себе: «Все в порядке». Вот бы Шнабель случайно нажал на курок и всадил две пули в колени этому подлюге Мерканти. Сладкий сон!

— Набить бы тебе морду! — добавляет Шнабель в наступившей тишине.

— Что делать будем? — бормочет сопровождающий его жандарм.

— Шнабель! Фаззи! — вдруг зовет с улицы Дюпюи. — Сюда, быстро! Смотрите!

Бросив: «Мог бы и подождать!», Шнабель убегает вместе с Фаззи.

— Ох, у вас опять кровь идет, раны открылись, — обращается ко мне Франсина. — Позову Мартину.

— Что такое? — спрашивает Мартина, словно она только этого и ждала.

Я не слушаю, что отвечает Франсина. Я прислушиваюсь к хорошо знакомому шуму. Жужжание камеры Жан-Клода. Почему жандармы разрешают ему снимать все это? Что-то пытается сложиться в моем затуманенном сознании, но я никак не могу выстроить мысли. Я позволяю Мартине заниматься собой, не реагируя, мысленно я пытаюсь сдавить свое мозговое вещество, чтобы выжать из него истину.

Тррррррах! Я подскакиваю, Мартина тоже.

— Свет! — кричит Франсина.

— Все взорвалось! — издали отвечает Ян.

— Это, безусловно, из-за грозы, — кричит Лорье из соседней комнаты. — Эй, снаружи, в деревне свет есть?

— Нет, командир! — вопит Морель.

Слышу, как на улице Шнабель отчитывает Дюпюи.

— Ну, Эжен, и где этот проклятый плащ?

— Опять улетел!

— Шнабель, в машине есть аварийные фонари? — спрашивает Лорье, заходя в комнату.

— Пойду посмотрю! — отвечает Шнабель через окно.

— Что делать? — тихо спрашивает Мартина, обращаясь непонятно к кому.

— На время остановимся, — тем же тоном отвечает Мерканти.

— Вот уж невезуха, — говорит Франсина.

Это замечание так не похоже на Франсину. Мне вдруг остро хочется оказаться рядом с Иветт, с моим дядей, даже с Жюстиной, потому что мне кажется, что я теряю рассудок. Я слышу голоса, я строю в уме абсурдные диалоги, я схожу с ума.

Слышу, как люди суетятся в темноте, как их возгласы сливаются в общий хор. Без света зрячие быстро впадают в панику. А для меня, переживающей вечный сбой в подаче электричества, это ничего не меняет.

— Что мне с остальными делать? — спрашивает Мартина.

— Пока ничего, — отвечает ей Мерканти. — Она мне чуть глаза не выдавила, эта сука, — громко и внятно добавляет он.

Слуховые галлюцинации. Я сжимаю подлокотник кресла. Он, вроде бы, настоящий.

— Ладно, в любом случае мы почти закончили, — говорит Мерканти. — Продолжение посмотрим завтра.

Кто-то берется за мое кресло, меня везут, если это опять Мерканти…

— Что за бред! — шепчет мне на ухо голос, пахнущий «Житан», и мое кресло ставят возле стены.

— Вот фонарь, командир! — раздается мощный голос Шнабеля. — Я использовал универсальный источник энергии, — продолжает он, тщательно артикулируя, — мне удалось связаться с казармой. Для спецтехники дорога уже проходима, нам вышлют подкрепление. Они приедут ночью.

После этих слов наступает тишина. Топот башмаков Лорье.

— Хорошо. Собери людей, пусть поедят, а потом распределим дежурства. Мерканти, пойди скажи мамаше Реймон, пусть чего-нибудь им состряпает.

— В темноте? — дерзко отвечает Мерканти.

— У нее есть керосиновая лампа и свечки, устроится.

— Ладно, — бурчание Мерканти удаляется.

Уф, наконец-то!

— Сейчас вернусь, — говорит Лорье, выходя. Щелчок зажигалки, вдох, запах «Житан», человек рядом со мной закуривает.

— Что мы теперь будем делать? — спрашивает он, а я не понимаю, к кому он обращается.

— Самое необходимое, — отвечает ему Мартина, закрывая двойную раму окна. — Погаси этот рассадник рака, с ним ты отличная мишень.

— Мишень для кого? — удивляется мой сосед.

— А ты забыл, что там психопат на воле разгуливает?!

— Он нападает только на женщин, — беззаботно отвечает курильщик.

— Будущее только Богу известно!

— Вас понял! — мрачно буркает мужчина.

Ну, этот явно не инвалид. И Мартина с ним на «ты»! Почему не возвращаются дядя с Жюстиной?

И что делает Жан-Клод? Я слышала звук камеры, но за все это время он не произнес ни слова.

— А, вот и снова свет! — радостно восклицает Мартина. — Хвала Всевышнему!

Серия взрывов. На улице. Как будто один за другим хлопают глушители. Но глушители не кричат. Я действительно услышала крики? Шум бури все заглушает. Я что, единственная, кто услышал крики?

— Все в порядке, — заявляет Мерканти, открывая дверь. — Шнабель пытается завести фургон.

Ох, каким же фальшивым тоном он говорит это! Я уверена, что он лжет. На улице что-то случилось, что-то серьезное. Может быть, это были выстрелы? Но, в таком случае, зачем Мерканти будет врать?.. Если только… О, Боже мой!.. Если это он, если он — это Вор, и он убил их всех?! Ручку, скорее!

«Вы уверены в Мерканти?» — читает курящий, глядя через мое плечо.

Черт!

— Ясное дело! — отвечает он. — Мы четыре года знакомы. Мерканти, он надежный, на него можно положиться.

Нет, вы ошибаетесь, он порочен и лжив! Но как это доказать? Если я напишу: «Мерканти меня лапал», то заранее представляю комментарии: «Ну и фантазии у этой дуры! Она что, себя не видела?» и прочие любезности, привычные в нашем мире, где бал правят мужчины.

Дверь резко распахивается, порыв ледяного ветра, до меня долетают хлопья снега.

— Все в порядке, — говорит Мерканти хорошо поставленным голосом, так непохожим на тот, которым он обращался ко мне.

— А Леонар?

— В своей комнате.

Значит, они действительно подозревают Леонара.

— В котором часу должно прийти подкрепление? — опять спрашивает Мерканти.

— Ночью, думаю, часа через три-четыре, снег, гололед, им придется ползти.

Разговор вполголоса. Напрасно я напрягаю слух, я ничего не слышу. Мой сосед потягивается, слышу треск суставов, потом говорит в сторону:

— А если пойти пожевать? Потом времени не будет.

Они проходят передо мной в направлении кухни, я внимательно слушаю, но не улавливаю в комнате признаков чьего бы то ни было присутствия. Судя по всему, я одна. Нажимаю кнопку кресла и очень медленно еду вдоль стены, останавливаясь, как только встречаю препятствие. Если ехать вдоль стены, обязательно приедешь к двери. Потом попадешь в коридор. А там и к входной двери.

Мои плечи напряжены в ожидании, что на них вот-вот ляжет рука, а полный ненависти голос скажет: «Ку-ку!» Но я без проблем выбираюсь в коридор. Еще метр, пятьдесят сантиметров, я протягиваю руку, чтобы открыть дверь, но она и так открыта и ходит взад-вперед в такт неравномерным порывам ветра. Отодвигаю створку, въезжаю на пандус, предусмотренный для инвалидных колясок, снег обрушивается на меня, хлещет меня крутящимися зарядами, но после спертой атмосферы комнаты холод приносит мне облегчение.

Я спускаюсь по пандусу, но не представляю, что делать дальше. Я слышу только завывание ветра в лесу. Кресло с трудом продвигается в толстом слое свежевыпавшего снега, а снегопад все не прекращается. Я не очень представляю, куда ехать, поэтому еду прямо перед собой. Никаких голосов. Где же постовые? Вдруг мне остро захотелось по-маленькому, волоски на коже встают дыбом. Мне знакомо это ощущение. Это страх. Настоящий страх. Страх идти в темноту, зная, что там тебя подстерегает чудовище.

А-ах! Кто-то дотронулся до меня! Большая мокрая рука! Издаю вопль, которого никто не слышит. Рука мягко скользит вдоль моей шеи, по плечу — Мерканти? — отодвигается, и большая пыхтящая масса падает рядом со мной, преграждая путь креслу.

Наклоняюсь, насколько могу. Мои пальцы нащупывают грубую влажную ткань с нашитыми пуговицами. Форменная куртка. Без паники, спокойно! Куртка надета на тело мужчины. Куртка порвана, мои пальцы цепляются за неровные края дыры, и струя жидкости ударяет мне в лицо, запах меди, о, Боже мой! Запах крови, кровь заливает меня фонтаном, а я не могу даже уклониться. Трясу головой как сумасшедшая, кровь хлещет, она горячая, ужасно горячая, меня охватывает неконтролируемый ужас, чувствую, что мочусь под себя, а удержаться не могу, горячая моча на ляжках, горячая кровь на щеках, наконец мне удается сдать назад!

Нет, я должна знать, жив ли этот человек. Снова еду вперед, приподнимаюсь, насколько могу, сбоку, сердце колотится до боли, ну же, пальцы, вперед, смелее, куртка, массивный торс, мясистый подбородок, густые усы, похожие на влажную собачью шерсть. Шнабель!

Трогаю его губы. Дыхания нет. Ни малейшего дыхания. Шнабеля убили! Он только что умер, здесь, перед моими бесполезными глазами! Я зачем-то сую пальцы в рот, откуда не исходит дыхание, трогаю зубы, язык, абсурдное ощущение, что этот рот вот-вот укусит меня, скорее убрать пальцы, но рот не только не кусает, рот и не дышит.

Задний ход! Предупредить Лорье! Отъезжаю, разворачиваю кресло, медленно еду вперед, теперь я различаю запах металла и бензина от полицейского фургона. И запах крови. Веду рукой вдоль колеса. Они здесь, под моими пальцами. Тела. Лежат вповалку. Минимум пять или шесть. Бригада Лорье.

О, нет! Невозможно, чтобы все они были мертвы! И я с ними, одна, а может быть, кто-то смотрит на меня, может быть, дуло пистолета нацелено мне в голову? Гусиная кожа, волоски на теле встают дыбом. Скорее, вернуться в Центр, черт, я ошиблась, кресло делает рывок вперед, — ай — я наткнулась еще на какое-то препятствие, оно дергается, валится мне на колени и так и остается лежать на них.

Вытягиваю вперед руку. Отдергиваю ее, как будто нащупала паучье гнездо. Я дотронулась до волос. На моих безжизненных коленях лежит чья-то голова.

Я с отвращением приподнимаю ее, чтобы освободить себе путь, а она бормочет мне:

— Пощадите!.. просто хотел найти… работу…

Морель! Морель жив!

Я держу его за волосы, как держат отрубленную голову, его тело сотрясает дрожь, отдающаяся в моей руке, я не знаю, отпустить его или нет, что мне делать?

— … надо было остаться… в институте! — лепечет Морель.

Потом с всхлипом добавляет: «Мама!».

Он изрыгает на мои колени жидкость, от которой насквозь промокает плед, я чувствую, как по моим щекам катятся слезы, слезы страха, отчаяния, сострадания? Я ничего не понимаю, я знаю, что он вот-вот умрет, мне нужна помощь, а я не могу ни позвать, ни оставить его. Оставить его? Отправиться за помощью? «Мама!» — повторяет Морель, потом умолкает, обмякает и валится назад, звук удара обо что-то металлическое, понятно, о фургон.

Мне кажется, что снег идет уже и внутри меня, переполняет мое тело, его становится все больше, он затвердевает, он становится опасно твердым. Запах свежей крови и мертвых тел смешивается со свежим запахом снега. Я больше не чувствую влаги на своих ляжках, я больше не чувствую слоя крови на своей коже, я чувствую только овладевающую мной страшную злость.

Кто же убил этих людей, Мерканти?

— Вы и впрямь слишком любопытная, — раздается приветливый голос, словно бы в ответ на мой вопрос.

Но это не Мерканти. Это Дюпюи. Храбрый овернец.

Металлический предмет упирается мне в висок. Дуло пистолета-автомата?

— Это оружие не сверхъестественное, — говорит он мне на ухо, а потом хихикает: — Ну что, хорошо мы с тобой тогда поболтали?

Мысль о том, что Дюпюи и есть Вор и что он здорово посмеялся надо мной, окончательно выводит меня из равновесия. Понятное дело, он нашел дрель, ведь это он и закинул ее в цистерну! И как же он, наверное, веселился, рассказывая нам про маскарадный наряд на крыше! Резко, как пощечина, всплывает фраза: «Трех месяцев не прошло, как мы вместе выпивали…» Три месяца назад старый Моро был уже мертв. Как же я глупа!

— А знаешь, что это за «секрет старика Моро»? — шепчет он. — А то, что старик был грязным развратником! Овец трахал, старый козел. Заметь, — добавляет он, — ты и сама немножко вроде овцы, такая перепуганная и защищаться не можешь…

Он проводит стволом пистолета у меня по носу, по подбородку, вот-вот, веселись. Незаметно для него я сжимаю кулак на колесе кресла, я в таком отчаянии, я так хотела бы ударить его! Нащупываю что-то у колеса. Под моими пальцами кожа. Кожа. Влажная ткань. Тело.

Он разжимает мои губы, просовывает ствол между моих стиснутых зубов. Интересно, что бывает, когда стреляют вот так, прямо в рот? Пуля прокладывает себе дорогу через небо, раздирает мозг, а человек осознает это? Чувствую холодную сталь на губах. «Соси, — говорит он — соси, или я выстрелю». Сумасшедший, сумасшедший!

Рукой ощупываю тело, лежащее у моих ног, кожа, ремень, я сосу ледяной металл, мои пальцы скользят по коже ремня, сантиметр за сантиметром, вот! Вот она, рукоятка, надежная, твердая, пальцы, возьмитесь за нее покрепче, выньте ее из кобуры, вот так. «Вот так, хорошо, умница!», — говорит мне Дюпюи, давай, указательный палец, просунься под курок, да, вот так.

Звук раскрываемой «молнии». «Знаешь что? Думаю, ты мне покажешь, что умеешь делать!». О, да, ты увидишь, что я умею делать, он убирает пистолет, он уже не считает нужным целиться мне в голову, я слышу, как он убирает его, он быстро и громко дышит, хватает меня за голову, пальцы безжалостно вцепляются мне в волосы, он притягивает меня к себе, теплая плоть, пахнущая жиром, прижимается к моим губам, мой палец на спусковом крючке, я поднимаю руку вдоль бедра, согнуть локоть под прямым углом, холодная сталь касается его горячей мошонки, он подскакивает, — слишком поздно, бригадир!

Странное ощущение в ту долю секунды, когда ты переходишь к действию. И вот уже само действие осталось в прошлом.

Он вопит. Как Соня на автоответчике. Как Марион в заброшенном доме. Удушливый запах пороха. На его крики, безусловно, кто-то прибежит. Я спокойно слушаю, я надеюсь, что он умрет. Я не знала, что я так жестока. Я не знала, что могу оставаться безразличной к крикам боли. Он со стоном падает, может быть, он тоже выстрелит в меня, я отъезжаю на пару метров, поворачиваюсь: вернуться в дом, пока он не собрался с силами.

— Но… но что же… — бормочет кто-то на крыльце. — Что же это все значит?

Лорье!

Я слышу, как он бежит, бросается к куче тел. Так проходит несколько секунд, Дюпюи по-прежнему кричит.

— Но они мертвы, все мертвы! — потрясенно произносит Лорье. — Все, кроме Дюпюи…

— Мать честная! — кричит еще кто-то возле нас.

Мерканти.

Он пробегает мимо меня с криком:

— Она сошла с ума!

О, нет! Нет! Ручку, скорее. Я кладу пистолет на колени и пишу:

«Дюпюи — это Вор!»

Лорье откашливается:

— Дайте мне это оружие, вы рискуете кого-нибудь поранить, — говорит он, забирая пистолет.

«Он напал на меня! Он их всех убил!»

Я не знаю, прочел ли он это, потому что он шепчет:

— Шнабель, малыш Морель и остальные, Боже мой! Это невероятно!

Не думает же он, в самом деле, что… Как бы я смогла? Первый слепой чемпион по стрельбе!

Слышу, как Мерканти успокаивает Дюпюи:

— Держись, тобой займутся, все будет в порядке.

— Я сдохну, — отвечает Дюпюи, — эта сука меня укокошила!

— Да что на вас нашло? — спрашивает меня Лорье. — Что на вас нашло?

Он не видит груду трупов у себя под носом?! Я пишу с таким нажимом, что ручка прорывает бумагу:

«Ваших людей убил Дюпюи! ОН — ВОР!»

— Надо предупредить Мартину! — кричит Мерканти. — Он истекает кровью!

Лорье убегает, оставив меня в снегу слушать, как умирает Дюпюи. За моей спиной начинается суматоха. Меня толкают. Перепуганный голос Мартины:

— Надо наложить жгут!

Голос Летиции в доме:

— И тогда?

— И тогда Элиз выстрелила в Дюпюи! — зловеще отвечает Мерканти.

— Он тяжело ранен?

— Плохи его дела.

Дюпюи больше не кричит. Несколько секунд тишины. Потом Мартина:

— Господь прибрал его…

Я только что убила человека. Я первый раз в жизни убила человека. Я должна была бы ощущать ужас. Может быть, отсутствие зрения притупляет чувствительность. Может быть, если бы я видела, как он умирает, меня бы вырвало или я бы расплакалась. Но я чувствую себя холодной и сухой, как камень на плато Ларзак.

Слышу, как волокут тело. Бросают его на другие тела. Скорбное поле брани для жандармов, погибших на боевом посту. Узурпатору тут делать нечего.

Запах «Житан». Курильщик вышел на пандус, я слышу, как потрескивает его сигарета. Другие шаги, голос Мартины:

— Бедный Дюпюи, он был такой веселый!

А эти ребята, на земле, они не были веселыми? Ты что, полная идиотка?

— Но почему он показался вам подозрительным? — продолжает она.

— Подо-зри, подо-сри, сри, насри! Насри!

— Ох, замолчи! — это она Кристиану.

Я и не слышала, как он подошел. Почему Дюпюи показался мне подозрительным? Ну, что же, представь себе, что на земле валяется куча трупов, а вооруженный Дюпюи угрожает мне, и вот я, в силу необъяснимого психического отклонения, нахожу это немного подозрительным!

— Присмотри за ней, — добавляет Мартина, не дожидаясь моего ответа, — я сейчас вернусь.

Присмотреть за мной? Дальше некуда! Я остаюсь кипеть от возмущения в обществе неизвестного курильщица и Кристиана, под не слишком надежным прикрытием металлического навеса.

Мерканти чем-то занимается. Интересно, что никто другой не вышел посмотреть, что происходит. Безусловно, это Лорье помешал выйти пансионерам. Нет нужды травмировать их еще больше. Кристиан, наверное, удрал. Он совершенно спокоен, это меня удивляет. Чирканье спички, запах табака.

Кто-то насвистывает «Маринеллу». Первые такты.

«Маринелла, что за штуки: это ноги или руки, а когда я разобрал…»

— В зад тебя поце’овал! — взвизгивает Кристиан. Свист продолжается, потом Кристиан вопит:

«Ма’инелла, ты воняешь, рот твой пахнет табаком!», после чего снова раздается свист, а потом меня пронизывает холод, еще более леденящий, чем настоящий, зимний мороз.

Когда Кристиан поет, никто не свистит. Когда кто-то свистит, Кристиан не поет.

Значит, мы тут вдвоем — он и я? И это он курит «Житан»? Он курит «Житан» и изъясняется совершенно нормально?

— А вы знали, что Дюпюи звали Альфонсом? — спрашивает меня курильщик.

— Альфос — длинный нос! — лающий голос Кристиана.

— А вы знали, что второе имя Франсины — Тереза?

— Тереза — Тереза, коза-дереза! — вопит Кристиан.

— А вы знали, что я прозвал вас «Ночной колпак»? — спрашивает он, понизив голос еще больше.

Его губы касаются моего уха.

— Колпак — дурак! — произносят губы, касающиеся моей мочки.

Если бы я могла закрыть глаза. Ничего больше мысленно не видеть, не слышать, не понимать. Не представлять себе смеющегося Кристиана, склонившегося надо мной, не слышать, как он говорит мне: «Хорошо я вас поимел, а?», не понимать, что я ничего не поняла!

Кристиан! Не Леонар! Кристиан!

Но какое отношение ко всему этому имеет Дюпюи?

— Хотите, я вам немножко почитаю? — предлагает мне Кристиан.

Требуется какое-то время, чтобы его слова дошли до моего слуха. Он уже начал читать, запинаясь:

— «Примечания автора: можно ли сделать так, чтобы Вор пытал Иветт, не влияя на эмоциональное восприятие читателя? Обратить внимание на реакции отторжения в ответ на крайности! Не превращать в фарс!»

Что?!

Он уже продолжает:

— «С другой стороны, следует найти способ сделать Элиз менее скучной. Любовник? Пусть она спит с Вором?» Вор и Элиз, ха-ха-ха! — задыхается он.

Я чувствую, что у меня пересыхает во рту. Шелест быстро переворачиваемых страниц. Он читает дальше:

— «Глава 2: Элиз встречает грустную молодую девушку, которая что-то знает… Глава 4: Иветт и директриса играют в карты. Элиз дремлет возле террасы… Глава 8: Элиз входит в комнату и находит там тело повесившейся молодой калеки…» Ну как, Элиз души моей, нравится вам это?

Элиз с раскрытым ртом, с опущенными руками уставилась в пустоту. Пустота перед глазами, пустота в голове.

Так, значит, все было написано?

14

— Пошли, пора возвращаться, — заключает Кристиан.

Он везет меня в дом.

Как все это могло оказаться предвиденным? Появляется абсурдная, но пугающая мысль о том, что на самом деле я — персонаж книги. Может быть, я не существую? Но нет, иначе какие же у меня могут быть ощущения? Хотя, честно говоря, у меня нет никаких ощущений, кроме того, что я — ком студня, мягкого и безвкусного, колышущегося на инвалидном кресле.

Люди внутри о чем-то спорят. При нашем появлении все замолкают. Кто-то прибегает, под его шагами вибрирует паркет.

— Элиз! — кричит дядя. — Где ты была?

— Она пришила бригадира Дюпюи, — бросает ему Мерканти.

Дядя смеется. Да, он СМЕЕТСЯ.

— Ну, это уже, пожалуй, чересчур! — добродушно отвечает он.

Он что, выпил?

— Говорю вам, что ваша сука племянница…

— Я вам запрещаю! — гремит Фернан.

— … только что убила Альфонса! — чеканит Мерканти.

— Что?! Но как это могло случиться? Это не были холостые выстрелы? — дрожащим удивленным голосом спрашивает дядя.

Студень оказывается у меня между ушей, расплывается по всему телу. Замерзшие синапсы отказываются передавать мысли. Хочется рвать на себе волосы и орать: «Не врубаюсь!».

— Но в фильмах не используют боевые патроны! — возмущается дядя. — Это шутка!

Ага, фильм, и статисты, они там лежат в снегу и ждут, когда им заплатят… Фильм. Слово медленно вплывает в мое паническое настроение, прокладывает себе путь среди смятения. И за ним другое — «статисты». И жужжание камеры Жан-Клода.

Статисты? Эти мерзавцы снимали фильм?! Надо мной издевались?! Да, точно как в том фильме, где герой — единственный, кто не подозревает, что его снимают? Значит, ощущение, что я играю в пьесе, было правильным?! Ну да, эти ремарки, которые читал Кристиан! Сценарий! Злость смешивается с облегчением, я почти готова рассмеяться.

— Кто вам рассказал про фильм? — говорит в это время Мерканти моему дяде.

— Да Элиз, — растерянно отвечает тот. — В записке, упавшей на пол?!

Слышу, как он роется в карманах. Потом говорит:

— Должен честно сказать, что по приезде я был очень расстроен из-за Сони и сильно волновался. Повсюду полиция, рассказы об убийствах, о бомбе, о раненых, как в театре! Кстати, отличная постановка. Дошло до того, что я рассказал всю свою жизнь тому, кто играет старшину.

Я цепляюсь за его слова, как альпинист за истрепанную веревку.

— Да, тут вы меня здорово обставили! — с восхищением говорит он. — Хотя мне показалось довольно жестоким, что вы заставили меня поверить в смерть моей крестницы. Ну вот, я чувствовал себя весьма неуютно, а потом нашел записку Элиз, вот, слушайте: «Дядя, не волнуйся, это все кино! На самом деле все в порядке. Но это тайна, никому не рассказывай, даже Жюстине. Пожалуйста, веди себя так, как будто ты ничего не знаешь, как можно более естественно. Позже я тебе все объясню, рассчитываю на тебя. Элиз».

Но я никогда не писала этого! — беззвучно ору я.

— Мне показалось, что все это довольно странно, — продолжает дядя, — но я испытал такое облегчение! Элиз всегда любила тайны, так что я сказал себе, что надо подождать несколько часов, что вы закончите съемку вашего эпизода, а потом я получу более внятные объяснения.

Летиция прыскает.

— Я была уверена, что это сработает! — заявляет она, и от этих слов меня передергивает.

— Потом, когда я узнал, — добавляет дядя, — я понял, что все это комедия: старшина, который больше похож на девочку, суетящиеся жандармы, эпизод взрыва в снегу с Леонаром, который выглядел, как будто только что из гримерки, Иветт, бегающая взад и вперед, медсестра с камерой на плече, мадам Ачуель с ее театральной декламацией, короче говоря… я даже подумал, что все играют из рук вон плохо, мне хотелось смеяться.

— Ну, вот что, дорогой месье Андриоли, на самом деле, это не художественный фильм… — начинает Ян.

Ян! И ты туда же!

— Скорее документальный, — продолжает Летиция.

— Документально-художественный, — уточняет Франсина.

Я до крови вжимаю ногти в ладонь, от этого мне становится легче.

— Видите ли, была мысль сделать продолжение приключений Элиз, — снова вступает Ян.

— Я прекрасно понял! — восклицает дядя. — Знаете, молодой человек, я не идиот!

— Да, но продолжение настоящее, — продолжает Ян, — чтобы написать второй том о приключениях вашей племянницы.

— Отлично, идея хорошая.

— Итак, мы все договорились, — подтверждает Франсина. — Так о чем шла речь в первом томе? — спрашивает она тоном школьной учительницы.

— Хм… об убийствах детей в Буасси и о том, как Элиз расследовала все это, — бормочет дядя.

— И вам не кажется, что успех книги вызван тем, что это не какой-то банальный детектив, а рассказ о пережитом?

— Разумеется.

— Значит, вы поймете, что мы решили следовать тому же modus operandi.[5] Следовательно: а) чтобы написать бестселлер на основании реально пережитой истории, прежде всего надо, чтобы герой — или героиня — пережил ее. Вы по-прежнему согласны со мной, месье Андриоли?

— Э-э, да… — еле слышно лепечет дядя.

— Итак? б) именно это мы и организовали, дорогой мой! — победно восклицает Франсина. — По сути дела, все началось, когда Б*А* отправила это электронное послание в свое издательство, — уточняет она.

Где же Иветт и Жюстина? Давайте идите скорее сюда, посмейтесь с остальными.

— Она ошиблась адресом, и письмо пришло к нам, в «ПсиГот’ик».

— Куда? — переспрашивает дядя.

— «ПсиГот’ик». Журнал тотального искусства. Форма признания полиэкспрессивного искусства. Психо-Искусства, уничтожающего старые концепции и вышедшие из моды предрассудки и берущего начало в подсознательных синаптических передачах каждого из нас.

Я с горечью думаю, что главным редактором такого журнала должна быть Жюстина… Кстати, я вспоминаю, что Летиция нашла у нее в комнате один экземпляр. Права я была, что не доверяла ей.

— Б*А* провела конференцию в ходе организованного нами коллоквиума, мы прониклись симпатией друг к другу, и я дала ей свои координаты, — поясняет Франсина. — Отсюда и ошибка при отправке. Взмах крыла бабочки породил ураган.

— Какой ураган? — спрашивает Кристиан. — Урагана не предвиделось.

— Это метафора! — бросает Ян. — Не перебивай Франсину, все и так достаточно сложно.

Кристиан бормочет сквозь зубы: «Сложно — ложно — все можно».

— И вот что Б*А* писала редактору своей серии, — продолжает Франсина. — «Дорогой Р*П*, мне неприятно беспокоить вас, и я понимаю, что очень запаздываю со сдачей „Элиз-2, Снежная смерть“, но у меня возникла куча проблем, и мне приходится выплачивать большие суммы за дом, который я купила в Каннах. Я была бы бесконечно признательна, если бы вы согласились выплатить мне существенный аванс, чтобы поддержать меня на плаву. В любом случае, не волнуйтесь, все идет хорошо, думаю, что закончу месяца через два. Прилагаю канву нового романа».

— Ничего удивительного, что она забуксовала, — хихикает Франсина. — Страх чистого листа. Это нормально: первая книжка была написана на основании реальных событий. И Элиз — это не персонаж, это реальный, никому не принадлежащий человек, вы следите за ходом моих мыслей?

— Разумеется, — повторяет мой дядя в полной растерянности. — Так что это за канва?

— Синопсис, если вам так больше нравится.

Не думаю, что ему это нравится больше, но он говорит «ага, ага», и Франсина возобновляет свой рассказ, словно только этого она и желала в течение долгих месяцев (видимо, так оно и было):

— Я вам читаю.

— Что вы мне читаете? — спрашивает уже совершенно сбитый с толку дядя.

— Текст Б*А*.

— Но вы мне его уже прочли.

— Нет, тот текст, который определил последовательность событий, приведших к тому, что мы здесь сейчас имеем.

Дядя уже ничего больше не спрашивает.

— Итак, я вам читаю! — твердо повторяет Франсина. — «Зима. Элиз должна уехать на зимний курорт Кастен в Приморских Альпах. К своему дяде».

Судя по всему, это ей сказала Иветт.

— «В Кастене она поселится в заведении для взрослых инвалидов», это, — объясняет она нам, — я рассказала ей, что возглавляю ГЦОРВИ и что, по забавному совпадению, он находится в деревне, откуда родом дядюшка Элиз! Представьте, как это должно было повлиять на писательницу! Ну что же, в конце концов, все черпают вдохновение из реальной жизни, — мечтательно шепчет она, а затем продолжает: — «Элиз находит друзей среди пансионеров. Вскоре после этого происходят ужасные убийства, приписываемые Д. Вору».

— Мне всегда казалось, что это слабая отправная точка! — с презрением говорит Мерканти.

— Может быть, но все-таки это была хоть какая-то основа! — возражает Франсина. — Далее сюжет развивался довольно запутанно, и мы решили воплотить его в жизнь в буквальном смысле этого слова. А потом дописать продолжение и сорвать большой куш! — продолжает она.

— Но для этого нам нужен был достойный сюжет! — говорит Ян.

— Нечто захватывающее! — поддакивает Летиция.

— Реальная история, которую Элиз действительно пережила бы, в ходе которой писала бы свои коротенькие записочки. А для того, чтобы она действительно пережила ее, нужно было, чтобы ни Элиз, ни Б*А* не знали о происходящем! — Франсина произносит это громко и внятно, как будто мой дядя глухой или выжил из ума.

— Ну ладно, тут я с вами вполне согласен! — отвечает он.

— По-моему, вы не совсем поняли, — говорит Мерканти. — В фильме играют актеры. А мы решили сделать инсценировку романа с участием непрофессионалов, чтобы действие получилось более реалистичным, до вас доходит?

— Непрофессионалов? — переспрашивает дядя.

— Речь идет о триумфе воображаемого над инертной материей реальности! — восклицает Летиция. — Мы, в буквальном смысле этого слова, перевоплотились в героев романа. Мы переписали жизнь в прямом эфире!

— Чью жизнь? — спрашивает дядя.

— Да всех! Вы знаете, что такое «снафф-муви»?[6] — возбужденно восклицает Ян. — Это фильм, в котором людей убивают по-настоящему. Это стоит миллиарды. А мы сделали «снафф-бук».

— Это омерзительно, — говорит дядя. — Да кто вы такие? — резко добавляет он.

— Мы вам только что сказали: персонажи романа! — парирует Мартина.

— Я имею в виду: вы действительно актеры? — настаивает дядя внезапно изменившимся голосом.

— Да, синьор! — отвечает Франсина. — Мы — актеры театра «Комедия делла Вита»! Друзья Искусства, с большой буквы И, Исполнительства, Истории, Истомы.

— Изничтожения, — с гордостью добавляет Кристиан.

— Я пытаюсь объяснить вам, месье Андриоли, — вновь заговаривает Франсина, чеканя слова, — что мы поставили реалити-шоу. В котором участвуют Элиз, вы сами, Иветт, Жюстина и наши дорогие постояльцы, исполняющие роли самих себя.

— С этим все ясно. Но как понять это, все эти… эти…

— «Снафф-муви», — повторяет Кристиан. — Снафф-снафф-снафф-чхи!

— Как я начала объяснять вам, — пронзительным голосом продолжает Франсина, — мы решили подставить плечо автору, испытывавшему недостаток вдохновения… Кристиан, помолчи пару секунд, прошу тебя…

— Ра-ра-ра — радости любви, они не длятся вечно, — запевает Кристиан фальцетом.

— Ах-ах, как смешно! Итак, я говорила, что мы искали ключевую линию, чтобы бросить Элиз на борьбу с пресловутым Д. Вором.

— Да кто это такой — Д. Вор? — спрашивает дядя.

— Убийца, придуманный Б*А*. Но одного убийцы мало, еще нужен сюжет. Тихо, не перебивайте меня, слушайте! По счастливому стечению обстоятельств, в тот день, когда Леонар приехал в клинику в Ницце, где должен был проходить лечение, он услышал, как какая-то наркоманка назвала себя Марион Эннекен. Фамилия достаточно редкая, и он подумал, что она может быть родственницей его одноклассника по лицею. Он разговорился с ней и выяснил, что она действительно вдова Эннекена. Они понравились друг другу, и Леонар представил ей Яна, секретаря юго-восточного отделения нашей ассоциации. Конечно, Марион не устояла перед чарами Яна. И тут новое совпадение — оказалось, что буквально в это же время ее посетила наша прелестная Соня и рассказала, что они сестры: старый Моро выболтал ей секрет! Вот тут-то у нас и завязалась интрига! От рук кровавого убийцы погибает Марион, потом ее сводная сестра, но автор обоих преступлений не сумасшедший, а их сводный брат, рассчитывающий на наследство! Сводный брат, живущий в ГЦОРВИ и убивающий под именем Д. Вора! Улавливаете, дорогой мой? — развязно добавляет она, обращаясь к моему дяде.

Значит, я правильно угадала… сценарий. Горькое удовлетворение!

Недоверчивый голос Фернана прерывает самодовольное молчание:

— Но ведь вы не… Соня… Марион… Они не … Или они…

Он не заканчивает фразу, этот рассказ совершенно выбил его из колеи.

— Вы что, не читали газеты? — спрашивает его Мартина.

— Я был в Польше! А оттуда поехал прямо в Италию, где и получил сообщение на мобильный.

— А наша милая Жюстина? Она вам ни о чем не рассказывала?

— Именно что рассказывала! И я с ума сходил от беспокойства, — резко возражает Фернан, — но тут записка Элиз убедила меня в том, что я приехал в самый разгар съемок и что Жюстина сама не была в курсе дела!

Меня бросает в жар и холод. Мне плохо. В голове мелькают воспоминания: да, он приехал после того, как увезли труп Вероник Ганс. Он действительно ничего не видел. Даже взрыва в кухне.

— Вы же не хотите сказать мне, что на самом деле убили их? — внезапно кричит он.

— Конечно же, мы их убили! — восклицает Кристиан.

— И вас тоже убьют и продадут съемку сцены вашего искупления на телевидение! — вдруг вмешивается Мартина. — Они заплатят миллионы, чтобы пустить это в новостях!

— Вся красота именно в том, что нет никаких трюков! — загорается Летиция. — Я действительно калека.

— А я действительно сумасшедший! — подает голос Кристиан.

Смех. Где же остальные пансионеры? Эмили, Клара, Леонар, Жан-Клод, Бернар… Мертвы? А эксперты из лаборатории? Они что, всех убили?

— Вы сказали мне, что Элиз раскроет тайну в прямом эфире, что на этом можно заработать кучу бабок! — растерянно бормочет дядя.

— Так мы и заработаем кучу бабок! — вопит Кристиан — Бабки-бабки-бабки, тапки-тряпки!

— Нечего делить шкуру неубитого медведя! — осаживает его Мерканти. — Мы еще не придумали развязку.

— Мы сто раз об этом говорили! — перебивает его Франсина. — Слушай: «Элиз обнаруживает, что Леонар — сын Фернана и, следовательно, сводный брат Сони и Марион и что он убил их, чтобы заполучить наследство Гастальди!»

— «И, прежде чем удрать, он убивает Элиз», — уточняет Мартина.

— Вы забыли, что этот психованный Леонар больше ни о чем не желает слышать, — замечает Мерканти.

Леонар отказывается участвовать в их безумной игре? Лучик надежды.

— Да плевать. Его все равно можно как-то использовать! — ледяным голосом отвечает Ян.

— Кто вы? — повторяет дядя, как пьяный попугай. — Кто вы? Скажите мне, что это шутка, а это же шутка, правда?!

— Верно, мы не представились! — вскрикивает Летиция, хлопая в ладоши. — Ян, давай!

— Хорошо. Дамы и господа, — декламирует он зычным голосом, — вы только что смотрели «Снежную смерть», в роли самой себя — наша международная звезда в инвалидном кресле Элиз Андриоли!

Аплодисменты.

— В роли Франсины Ачуель — Тереза, литературный редактор «ПсиГот’ик». Ах, Тереза! Наша муза и вдохновительница! Кроме того, будучи специалистом по воспитанию глубоко умственно отсталых, по совместительству еще и директриса ГЦОРВИ. Тереза тайно ведет изыскания в области скульптуры из живых материалов.

Скульптура из живых материалов… О, нет!

— … и, как страстная любительница театра, она разработала концепцию «маленьких пьес из пережитого», как она их называет, то есть пьес, где все происходит на самом деле, по примеру тех древнеримских спектаклей, в которых приговоренных действительно пытали.

Смысл этой фразы доходит до меня через несколько долей секунды.

— В роли героини-любовницы: Летиция!

Смех.

— В пятнадцать лет Летиция получила свою первую роль в «Элен и ребятах», но из-за недостойного алкоголика-отца, севшего в пьяном виде за руль, ей пришлось распрощаться со всеми мечтами. Тогда Летиция потрудилась над тем, чтобы расставить все по местам: она всерьез занялась тормозной системой автомобиля аморального отца, и тот в буквальном смысле слова слился с природой. После четырех лет обезличивающего лечения она смогла присоединиться к нам.

Несостоявшаяся героиня молодежной комедии, воплощение злопамятности. Четыре года заключения, прежде чем она научилась играть роль нормальной, излечившейся молодой девушки. У меня в ушах все еще звучит ее радостный голос, рассказывающий об отце. Об отце, которого она убила.

— В роли Дюпюи, — продолжает Ян с ноткой грусти в голосе, — выступал наш дорогой Жежен, бомж, сумевший подняться до вершин поэзии. Он описывал состояние своей души на коже своих собратьев с помощью битых бутылок.

— Мир праху его! — сюсюкает Мартина тоном матери-настоятельницы.

Я вспоминаю, как меня поразил далекий от «военного» лексикон вышеназванного Жежена. Но я не сделала из этого выводов, которые могли бы спасти нам жизнь. «Элиз, ты всего лишь жалкая сучка!» — в моей стиснутой болью голове все еще звучит его крик.

— В роли безумного ученого: Леонар! — провозглашает Ян. — Предтеча американских школьников, осуществлявших воздействие на массы. Леонар — специалист по преобразованию энергии тканей путем сжигания. Он дал пятнадцати своим соученикам возможность освободить всю совокупность их телесной энергии, подпалив лицей в год своей подготовки к поступлению в Политехнический институт. Акт научной отваги, за который он был вынужден заплатить десятью годами вредоносной групповой терапии!

Я тут же вспоминаю, как Юго рассказывал нам о пожаре в классе Леонара. Но он не знал, что сам Леонар и поджег его!

— В роли преданной медсестры выступает посланница небес, — продолжает Ян, явно получающий удовольствие от своего мрачного панегирика. — Мартина подтирала задницы старикам в богадельне, когда Господь послал за ней. Она работает с Ним напрямую, выискивая гибнущие души и вырывая их из нашего грязного мира, чтобы отправить в безопасное место рядом с нашим общим Отцом. Она работала во многих больницах, прежде чем познакомилась с Франсиной в центре для детей-аутистов.

Свихнувшаяся медсестра, отправляющая своих подопечных на тот свет.

— В роли Кристиана, жертвы нормализующего тоталитаризма: Кристиан. Проведший всю свою жизнь в приютах, потому что его мать была шлюхой и наркоманкой. Печальный жизненный опыт вдохновил его на создание романа, который нормально мыслящие отвергли. Тогда Кристиан занялся решением проблемы реального женского искупления и добился определенных успехов. И наконец, — продолжает он, — в роли Мерканти — великий артист, я назову его ди-джей КаО, наш акустик. Этот профессионал в области электронной и конкретной музыки, опередивший свое время, не получил заслуженного им признания от тупой публики. Неустанно продолжая свои изыскания, он ведет работу над частотами и звуками, издаваемыми при деформации тел, в частности, детских.

Деформация тел. Меня тошнит.

Кристиан изображает барабанную дробь, все аплодируют.

Опасные психопаты, не удовлетворившие свои «артистические» амбиции. Объединившиеся вокруг журнала по искусству, якобы ниспровергающего авторитеты. Идеи которого они используют, чтобы насытить свои извращенные инстинкты.

И мы, сами того не зная, присутствовали при представлении их великого произведения: «Элиз и Снежная смерть».

Произведения, которому еще не хватает концовки.

И нет сомнения, что о хэппи-энде и речи быть не может.

А Ян? Он кто такой? И каким образом Мерканти и Дюпюи смогли внедриться в жандармскую бригаду? Я с удивлением констатирую, что блокнот и ручка все еще лежат у меня на коленях. Мои пальцы так дрожат, что на какое-то мгновение мне становится страшно: вдруг я не смогу писать.

— Эге, теперь хочет высказаться наша любимая Элиз! Посмотрим… «Ян?» И дальше: «Кате Мерканти и Дюпюи жандармы?», — читает Ян. — Нам тут надо кое-что уладить, а Мерканти вам пока расскажет.

Тихий разговор. Я слышу, как передвигают предметы, хлопают дверями. Мерканти подходит совсем близко. Запах клубничной жвачки.

— Лапочка моя, — шепчет он, не замечая моего отвращения, — я самый настоящий Мерканти! На свете полно священников-педофилов, так почему же жандарму не быть убийцей? Главное — остаться внешне чистеньким. Что касается настоящего бригадира Дюпюи, он покоится на дне пропасти, и в довольно плачевном состоянии, ха-ха-ха! Благодаря Леонару, сумевшему проникнуть в компьютер казармы, мы узнали, что он должен присоединиться ко всей честной компании, куда, замечу в скобках, мне, по просьбе нашей милой Франсины, недавно удалось получить назначение благодаря подложному приказу о переводе. Жежен сделал вид, что попал в аварию на горной дороге. Его будущий двойник остановился, чтобы оказать помощь. Я выскочил из-за кучи камней, держа его на прицеле. Мы вырезали ему красивую улыбку, которая никогда не сойдет с его лица.

Я слушаю с омерзением, а сама пытаюсь понять — кто это только что вошел, хромая, и теперь дышит совсем рядом со мной. Жюстина? Нет, я уверена, что это мужчина.

— Франсина, можешь передать мне новую тетрадку? — спрашивает Ян.

Мне на колени кладут тетрадь.

— Не будем лишать себя советов профессионала! — усмехается он.

Я размахиваю ручкой, как церковный служка колокольчиком. Все то же неизменное желание выиграть время.

«Вор: вся группа по очереди переодевалась в его костюм?»

— Нет. Подумайте немножко! — велит мне Франсина.

Если эту одежду носили все по очереди, Магали ни за что не смогла бы узнать кого-то конкретного. Следовательно, эту роль почти все время играл кто-то один. И, следовательно, это не может быть кто-то из обитателей Центра, иначе Магали назвала бы его имя, значит, это кто-то извне, то есть, Дюпюи или Мерканти, потому что Магали никогда не видела их в Центре, она умерла до того, как они прибыли под видом жандармов. И, учитывая голос и рост Вора, я склоняюсь в пользу Мерканти.

«Мерканти».

— Угадали! Вы и впрямь очень талантливы.

— Где Жюстина? — внезапно спрашивает мой дядя растерянным голосом.

— Там, где ей и следует быть! — отвечает ему Ян безапелляционным тоном. — Ну, теперь за работу: как мы закончим?

— Надо оставить, как задумано: Леонар убивает всех, — предлагает Кристиан.

— Фу, — фыркает Мерканти, — это пошло! Что она там напридумывала, эта Б*А*?

— Да ничего особенного. «Один из пациентов видит по телевизору убийцу…»

— Да, нам уже пришлось попотеть с этим! — восклицает Летиция. — Надо было пропустить этот эпизод, он никому не нужен: девочка видит по телевизору человека и узнает его, но на самом деле не узнает, потому что на нем шлем! Браво, неожиданный поворот!

— Кроме того, я чуть не задохнулся в этом шлеме! — ворчит Мерканти.

— «Элиз обстреливают дротиками для дартса…», — дальше читает Ян.

— Магали не хотела идти на террасу, чтобы посмотреть, как ты будешь толкать Элиз, мне пришлось ее на себе тащить! — кричит Мартина. — В первом эпизоде Элиз уже кололи иголкой, — продолжает она. — Это однообразно.

— Ты не заметила, что авторы детективов всегда пишут одну и ту же книгу, пусть и по-разному? — парирует Летиция. — Вот они-то и есть настоящие психи! Невротики с навязчивыми идеями!

От их беседы у меня мурашки по телу бегут. Потому что я, безусловно, их пленница, но еще и потому, что их бред не лишен известной логики. Это не сумасшедшие, это существа с совершенно извращенной психикой. А мы для них — объекты для эксперимента и развлечения. И, может быть, даже вызываем у них отвращение.

Нет, они не безнравственны, им чуждо само понятие нравственности. Они не более безумны, чем вожди Третьего рейха. Своего рода последователи теории евгеники. Они удерживают нас в своей власти и радуются при мысли, что могут подвергнуть нас самой жестокой казни. Абсолютный кошмар. Оказаться связанными по рукам и ногам среди вооруженных садистов, мнящих себя непризнанными творцами.

Снова ручка. Каждая истекающая секунда — это дополнительная секунда жизни, секунда передышки перед болью. Что бы такое спросить? Ах, да.

«Элиз ест человеческое мясо?»

— Ах, это! Чудесная идея нашей милой Франсины! — радостно отвечает мне Ян.

— Что-то свеженькое, — подтверждает Франсина.

— Еще был эпизод, когда под креслом Элиз взрывалась ракета фейерверка! — кричит Кристиан. — Это было бы так красиво!

— Бред! — возражает Франсина. — Мы заменили это взрывом на кухне.

— Бред! — отвечает ей Кристиан. — Бредовина-хреновина…

— Кристиан! — механически одергивает его Мартина.

Спрашиваю себя: может, лучше бы у меня под задницей взорвалась ракета, чем оставаться здесь, во власти этих экспериментаторов, в роли подопытного животного. Думаю о Павлове, о его работах над животными и экспериментальными неврозами. Чудовищно. Рационально обоснованная пытка. А теперь в клетке я сама.

— Почему Вор ее не трахнул? — опять спрашивает Кристиан.

— Я собирался, но нам помешал Шнабель, — объясняет Мерканти, от чего у меня по телу пробегает дрожь.

— Легавые приедут через два часа. Тянуть больше нельзя! — нервно бросает Ян.

— Отпечатки пальцев Элиз на пистолете бедняги Дюпюи? — спрашивает Мартина.

— Стерли, — отвечает Летиция.

— Прекратите эту дурацкую игру! — внезапно приказывает мой дядя с вымученным оптимизмом приговоренного к смерти, пытающегося убедить себя, что все происходящее ему только снится.

— Пойдите на улицу и посмотрите, игра это или нет! Мерканти, уведи его!

Не обращая внимания на протесты дяди, который вдруг кажется мне совсем старичком, Мерканти выволакивает его из комнаты. Я пишу:

«Где Иветт?»

— В холодке, в цистерне! — хихикает Ян. — Да нет, успокойтесь, она с остальными, с ее головы еще и волосинки не упало, — говорит он мне, подчеркивая слово «еще».

«Что вы с нами сделаете?»

— Мы же вам сказали, все закончится очень красиво! Так же грандиозно, как было в Вако! Двадцать человек, погибших во время пожара в Центре, тогда как на самом деле Леонар убьет вас перед камерой незадолго до последней атаки штурмовой группы Национальной жандармерии, — с энтузиазмом объясняет мне Франсина. — Эксклюзивный материал для «ПсиГот’ик», для книги, для фильма, продажа живой записи всего случившегося. Вы отдаете себе отчет, что сейчас мы пишем страницу Истории? И к тому же захватывающую страницу!

С улицы доносятся крики, ругань, я сжимаюсь в ожидании выстрела, дверь резко распахивается, на пол падает чье-то тело.

— Этот сукин сын попытался удрать, пришлось ему вмазать, — говорит Мерканти, явно имея в виду моего дядю.

— Ты, наверное, сильно ударил. Кровь так и льет, — замечает Кристиан.

— У стариков кровь близко, — отвечает Мерканти. — К тому же она у них воняет. Не то что у малышни. Детская кровь — это вроде как ангел пописал.

— Этому дурному Лорье только и надо, что всадить пулю дядюшке в башку, — продолжает Кристиан. — Элиз плачет, все такое… Мать твою, это будет сильно!

Лорье! Я совершенно забыла о нем. Неужели он тоже входит в банду?

— Не надо приносить правдоподобие в жертву рейтингу! — говорит в это время Летиция. — С чего вдруг Лорье будет убивать дядюшку Элиз?

Кристиан обиженно бормочет: «Я ничего не знаю». Я неслышно вздыхаю. Психопаты обучаются писательскому искусству. Наши жизни подвешены на ниточке их сценария. Накладываясь на страх и злость, порыв ненависти создает горькую, невыносимую смесь, и мне кажется, что я сейчас взорвусь.

— А почему не получается то, что мы придумали? — спрашивает Кристиан.

— Мне все это кажется слащавым, — говорит Мерканти, — нет никаких неожиданностей. И от Элиз практически никакого толка. Это все же героиня!

— Ну, так надо просто оставить эпизод, в котором она находит тела жандармов. Она догадывается, что виновник всего — Леонар, — предлагает Кристиан.

— Почему? — перебивает его Мартина.

— Я не знаю! Потому что он — дядин сын!

— А откуда она это узнает? — настаивает Мартина своим медоточивым голосом.

— Вот дерьмо! Оттуда, что она героиня, иначе для чего она нам нужна, а?! — протестует Кристиан.

И еще секунд десять они напрягают свои мозговые извилины.

Блокнот: «Я догадываюсь, потому что догадываюсь. Посмотрите мои записки. Дедукция».

— Вот, она догадалась, потому что догадалась! — устало одобряет Ян. — Здорово, вы просто догадались?!

— Но о чем же она догадалась, если догадываться не о чем? — надрывается Кристиан.

— Она догадалась, какой именно догадки мы от нее ждали, — объясняет ему Франсина. — Наша милая Элиз действительно замечательный детектив.

— Ладно, хорошо, — говорит Кристиан. — Она догадалась, после этого она вызвала легавых и…

— Она — не — может — говорить! — скандирует Летиция.

— Ах да, я забыл! Надо признаться, она не облегчает нам задачу, — бормочет он. — К тому же она не очень-то сексуальна. Почему мы не взяли Памелу Андерсон?

— Хватит об этом! — отрезает Ян. — Так получилось, что через Франсину мы познакомились с дядей Элиз, а не с дядей Памелы Андерсон.

— Такой милый человек, этот господин Андриоли, — мурлычет Франсина.

«Кому еще налить чайку?»

— У нас мало времени! — восклицает Ян, которого нервирует игривое настроение труппы убийц.

— Есть идея, — говорит Мартина, — просто гениальная штуковина: оказывается, что убийца — сама Элиз!

— Ах, вот как? — удивляется Кристиан. — И она убивает своим инвалидным креслом?

— Нет, она заказывает убийства, она пользуется услугами профессионального киллера, чтобы пережить новые приключения и заработать приличные деньги.

— А профессиональный киллер, это кто? — с интересом осведомляется Ян.

— Леонар! Таким образом мы возвращаемся к исходной позиции.

— Никто мне так и не сказал, каким образом Леонар мог убить всех этих людей! — бурчит Мерканти. — Я хочу сказать: он не настолько подвижен…

— Люди с ограниченной подвижностью способны устранять ближних не хуже других! — в бешенстве парирует Летиция.

— А вообще — дерьмовая твоя идея! — говорит Кристиан Мартине в это время.

— Я тебе запрещаю!

— А я говорю, что убийца — это Лорье! — настаивает он.

— Да. Это прекрасно! Это ниспровергает все догмы! Закон против Порядка! — Франсина хлопает в ладоши в знак одобрения.

— А Элиз пристрелит Лорье! — с энтузиазмом восклицает Ян.

— А кто же пристрелит Элиз? Нельзя оставлять свидетелей! — с досадой возражает Франсина.

— А если убийцей оказался дядюшка? — предлагает Мерканти.

— Он слишком стар! — отвечает Летиция. — В Лорье больше сексуальности.

— Нам нужен метод! — кричит Франсина. — Без метода нам не выпутаться! Слова влияют на форму, а форма определяет слова! Нам необходимо эстетическое кредо!

Недолгое молчание. Такое впечатление, словно я слышу, как по всей комнате носятся их безумные мысли. Мозговой штурм — или шторм — в самом прямом смысле слова. А, кстати, если Франсина лечилась в психбольнице, то каким образом ей разрешили руководить оздоровительным центром? Я царапаю в блокноте: «Франсина была в психушке?»

— Наша добрая Элиз интересуется психическим здоровьем милой Франсины! — объявляет Ян.

Чья-то рука хватает меня за подбородок, поднимает мне голову, от этой руки пахнет дезинфицирующей жидкостью. Губы, холодные и влажные, как слизняки, касаются моей щеки. Я задыхаюсь от кисловатой отдушки жевательной резинки. Дрожь отвращения пробегает по коже.

— Это длинная история. Франсине чуть было не пришлось испытать на себе опыт заключения, — шепчет он, прижимаясь губами к моему уху, — но ее вовремя спасли…

Я пытаюсь отстраниться, но он усиливает хватку и лижет меня кончиком языка; мне кажется, будто мне в ухо пытается заползти огромный червяк.

— Это случилось в центре для детей-идиотов. Директор, настоящий блаженный, разволновался по поводу каких-то нарушений и хотел выдать ее властям. Но, прежде чем бедняга успел сделать это, с ним случилось несчастье. Передозировка. Знаешь, ангелочек, врачи очень часто оказываются наркоманами… Осознавая возложенную на нее миссию, Франсина-Тереза оставила свою должность и основала журнал. В каком-то роде она — наша Святая Мать, — добавляет он, проводя языком по моей щеке, моим глазам, моим судорожно сжатым губам.

Запретив себе вздрагивать от его прикосновений, я царапаю в блокноте: «Мой дядя?»

— О, тут ты никогда не догадаешься, моя конфетка! Жюстина познакомила его с Франсиной на каком-то вернисаже. Он искал кого-то, кто мог бы возглавить Центр. А у нее были все необходимые рекомендации. Видишь, как тесен мир, — иронизирует он, пытаясь втиснуть свой змеиный язык мне в рот.

— А что, если, пока у нас не готов последний эпизод, мы сложим всех жандармов в фургон, чтобы с первого взгляда никто ничего не заметил? — вдруг предлагает Летиция. — Это будет забавно: приезжает полиция: «Ничего необычного, мой командир!», и вдруг кто-то открывает дверь фургона и — раз! Музей плотских фигур мадам Бью-Всё. Поэтично и эффектно!

— Бью — что? — спрашивает Кристиан.

Летиция с гордостью объясняет ему придуманную ею игру слов.

— Да, небольшая постановочная работа не повредит, — соглашается Мартина, — это даст нам время для размышлений.

Шум, хлопанье дверей, смех, восклицания.

— До скорого, лапочка! — вставая, бросает мне Мерканти, и обещание, звучащее в его голосе, пронзает меня, словно скальпель, вонзающийся в беспомощную плоть.

Дядя, лежащий у моих ног, дышит с трудом. Рядом со мной находится еще какой-то человек, до сих пор он не произнес ни слова, а теперь заговорил:

— Я понял слишком поздно.

Лорье!

— Когда я увидел валяющийся на земле прожектор и Мартину с камерой Жан-Клода на плече, сам не знаю почему, я почувствовал неладное… А когда Шнабель передал мне МГНД, я окончательно понял, что мы в ловушке.

«МГНД?»

— Мобильная группа не доступна. Код, означающий, что радиопередача нарушена. Это значит, что он не смог ни с кем связаться. Кавалерия не подойдет, Элиз.

В наступившей тишине я перевариваю информацию.

— Я подумал, что не стоит возбуждать подозрений у того или тех, кто все это устроил. Я старался казаться спокойным. Когда я вышел, я увидел вас, всю в крови, с пистолетом в руке, своих убитых людей, у меня все в голове смешалось, я вернулся за помощью и напоролся на автомат Шнабеля, нацеленный прямехонько мне в грудь. «Хорошая машина, — сказала мне Летиция, — она делает такие славные дырки, я только что испробовала ее на Эрве Пайо». И тут все стало ясно. Происшествия, которые постоянно приводили меня в ГЦОРВИ. Ощущение, что мною манипулируют, что я окружен людьми, проговаривающими заученные тексты, что все совпадения чересчур прямолинейны… Жизнь не может быть настолько похожей на роман, с запрограммированными появлениями и авторскими ремарками.

Да, у меня было то же самое ощущение. Но я не доверилась ему. А теперь все мы за это заплатим. Лорье продолжает говорить голосом, лишенным всякого выражения:

— Всех остальных они заперли в подвале. На меня надели мои же наручники, сковали руки за спиной.

«А Юго?»

— Думаю, он мертв.

Судя по его тону, он в этом уверен, но не хочет мне говорить. Как будто я могу испугаться еще больше!

— Они показали мне экземпляр своего творчества, «ПсиГот’ик», журнала Тотального Искусства. Можно сказать, идеи Жюстины, но вывертов еще больше. Кстати, на первой странице был отчет об одной ее выставке. По словам Пайо, — продолжает он, внезапно меняя тему, — Вероник кого-то шантажировала. Именно поэтому она и пришла сюда утром. Сегодня утром! Боже мой! Можно подумать, это было сто лет назад! Пайо думал, что это как-то связано с ее пребыванием в психушке, куда ее пришлось поместить после приступа острого бреда.

Это пресловутое пребывание в психиатрической клинике, где и познакомились основные действующие лица: Марион, Соня, Вероник, Ян. Три девушки мертвы. А Ян ненормальный, это очевидно. И конечно, там он был не в качестве врача, а в качестве пациента. Доктор Джекил и мистер Ян, двуликий соблазнитель. Шизофреник. Нет, по-моему, его, скорее, можно назвать паранойяльным психопатом: сверхоценка собственного «я», авторитарность, мания преследования и упертость… О’кей, Психоаналитик, все это чушь, и у меня нет времени анализировать их состояния!

Но, все же, каким образом ему удалось манипулировать Лорье?

«Ян болен?»

— Я понятия не имел! Он рассказывал, что учился на воспитателя и часто стажировался в психиатрических клиниках. Он не говорил мне, что сам был пациентом! — с горечью отвечает он.

Топот, возгласы, порывы холодного воздуха: они вернулись. Стадо вырвавшихся на свободу психопатов бегает по этому проклятому Центру, словно воплощая в себе мои детские страхи.

— Смелее! — шепчет мне Лорье.

Да, смелость мне потребуется.

— Какие они оба миленькие! — взвизгивает Летиция.

Подлая шлюшка.

— Предложение Кристиана принято единогласно, — сообщает мне Ян, его длинные волосы, обманчиво пахнущие свежестью, елозят по моему лицу. — Убийцей окажется Лорье, вы убьете его, а потом погибнете на пожаре.

Вести диалог. Заставить их потерять время. Мой блокнот.

— «Опять пожар! Это уже было в первом томе», — громко читает Ян.

— Она права, — замечает Мартина, — мы повторяемся. И потом, у Корнуэлл есть такая книга, «Сожжение».

— А если она покончит с собой, увидев, что все убиты? Перед камерой, а на шее будет табличка: «Мир — всего лишь куча нечистот»? — предлагает Мерканти.

— Какашки-какашки, кака-кака-говно! — вопит Кристиан.

— Придумала! — восклицает Летиция. — Она захлебнется в снегу!

— Она захлебнется в снегу? — повторяет Франсина. — Да, весьма романтично. А вокруг нее все эти тела, наполовину засыпанные снегом, с руками, воздетыми в мольбе о помощи, этакий альпийский «Титаник». Мне это нравится.

Мой сон, в котором Магали захлебывалась снегом… Магали.

«Магали?»

— О, это все я, — говорит Мартина. — Все думали, что я разбираю шкафчик с медикаментами, а я вдруг заметила, что Юго пошел послушать матч. Тогда я сказала Магали, чтобы она быстренько поднялась к вам в комнату, что мы вам приготовим сюрприз. Она была так счастлива, что скоро увидит Иисуса благодаря волшебной веревке!

— А Вероник? — спрашивает Лорье, и его голос дрожит от ненависти.

— Надо же, наш красавчик старшина заговорил! — насмешливо говорит Франсина.

— Вероник моя! — заявляет Кристиан. — Вот поэтому вы и нашли кусторез под моей кроватью. Правда, гениально? Орудие убийства у убийцы. Блин! Вот славная была девка! Я ее сперва здорово отымел, уж поверьте!

— Марион Эннекен?

— Тут мы все, — говорит Ян. — Эта мерзавка выкобенивалась, не так, как в больнице. Хорошо позабавились. Но она недолго продержалась. Не то что Соня.

— А Соню — ты? — Лорье пытается придать твердость голосу.

— Ну да! Не напрасно ты меня подозревал. Зря щенок в фуражке не доверился своему нюху!

У меня в памяти вдруг всплывает разговор, но теперь в другом, зловещем свете. Грустный голос Сони, обращающейся к Яну: «Ты знаешь, что скоро случится что-то ужасное. — Да о чем ты? — О безумии, о разрушении, о зле, вот о чем. — Тебе что-то известно?» И дальше: «Ты знаешь, что если силы зла вырвались наружу, их ничто не остановит. Они уже в пути, Ян. Они уже нанесли удар, ведь так? — Но… — Нет, молчи. Ты еще не усвоил, что слова ничего не значат? — Это глупо. Соня, доверься мне! — Доверие — это непозволительная для меня роскошь. Пусти меня, я ухожу!».

Соня знала! Она знала, что он сумасшедший! Она подозревала, что это он убил Марион, вот что она хотела сказать, но при этом слишком боялась!

— Я пил всю ночь, чтобы утром меня нашли без чувств, — объясняет Ян специально для Лорье. — Но это не помешало мне красиво поработать. Знаешь, я думал о тебе, это меня подхлестывало.

Слышу приглушенный всхлип. Конечно, это Лорье.

— Смотрите, этот кретин плачет! — хихикает Кристиан.

Они будут нас пытать. Пытать, поджаривать на медленном огне, вырезать свои грязные фантазии на нашей хрупкой плоти. Надо выиграть время!

«Почему Соня не убежала?»

— Она была готовенькая, — ржет Ян. — Наколотая по самое не могу. Я доставал ей все, чего она хотела, у нее уже не оставалось воли, к тому же она была больна. Она знала, что ей недолго осталось.

— Врешь! — кричит Лорье.

— Если о чем-то мне и незачем врать, то как раз об этом. Она не хотела умереть в хосписе, превратиться в кучу костей, вот из-за этого тоже она не убежала. Она знала, что это конец, и она любила меня. Так почему же не дать мне выступить в роли Милосердной Смерти?

— Мразь! Ты пытал ее до смерти, в этом твое милосердие?

— А знаешь сказку про скорпиона и лягушку? — спрашивает Ян.

Смутное воспоминание о скорпионе, который клянется, что не ужалит лягушку, а потом убивает ее и извиняется, говоря что-то вроде: «Такая уж у меня натура, неужели ты думала, что она не возьмет свое?»

— Ну, ладно… — начинает Мерканти, потрескивая своими гуттаперчевыми пальцами.

Скорее!

«Собака? Не узнала Яна?»

— А! Прекрасный вопрос, Элиз! — восклицает Ян. — Он подтверждает, что мы имеем дело с профессионалом! Когда в тот вечер я пришел в дискотеку, я, ради такого случая, нарядился в комбинезон инструктора, в шлем и в перчатки «Вора». Пес не почуял мой запах. И, прежде чем я успел им заняться, эта сучка Соня вышвырнула его в окно. Поэтому он и бросился на Мерканти, переодетого Вором, на террасе. Он узнал силуэт «Вора».

Еще один вопрос.

«ПсиГот’иК?»

— Это сокращение, от слов «Психопат», этого навязанного нам смешного названия, и «Готика», в смысле жанра романа ужасов XVIII века, — отвечает мне утонченная Франсина.

Кажется, мой дядя приходит в себя, он двигается, поднимается, произносит несколько неразборчивых слов.

— Заткнись, папаша! — прикрикивает Кристиан.

Потом тишина. Наверное, он снова ударил его.

Только бы сердце выдержало.

— Ну, вернемся к нашим баранам, — говорит Мерканти.

— Бе-е-е, бе-е-е…

— Замолкни, Кристиан! — кричит Летиция.

— Сама замолкни!

— Время поджимает! — в очередной раз напоминает Ян. — Вопрос номер один: что делать со вспомогательными персонажами?

— Уберем постепенно. Сперва займемся основными! — предлагает Мартина.

— Идея насчет того, чтобы оставить экспертов так, как будто они снимают улики, с аппаратурой и все такое, остается в силе? — спрашивает Летиция.

— Угу, это мило! — поддерживает Кристиан.

— А остальные? — говорит Франсина.

— Люблю дебилов, — говорит Мерканти. — Прямо как дети, умирают с глазами, полными упрека.

Как я жалею, что это не тебе я разрядила пистолет в яйца!

— Надо всех укокошить! — вопит Кристиан. — Укокошить как следует, и тогда мы это продадим на видео и получим кучу денег.

— Деньги — это не единственная мотивация! — восклицает Франсина. — Мы стремимся достичь невиданного ранее уровня экспрессии!

— Уж в этом, — усмехается Мерканти, — доверьтесь мне. Вы слышите? — вдруг спрашивает он.

Тихие возгласы, легкие шаги. Узнаю резкий голос Клары.

— Вроде бы девушки вышли погулять! — продолжает Мерканти.

Звяканье металла. Звук удаляющихся шагов.

Я со страстной надеждой представляю себе, что обе молодые женщины спаслись, что они бегут по лесу, подальше от них, к свободе, к жизни.

Кристиан напевает «Радости любви». Мерканти возвращается со словами:

— Смотрите, что я нашел в игровой!

Слышу, как Эмили тоненьким голоском протестует, а Клара спрашивает, где Юго.

— Он улетел в небеса вместе с Магали, — шепчет Мартина. — Не расстраивайся, скоро ты их догонишь, дорогуша.

— Я тоже хочу на небо! — кричит Эмили. — Я первая!

— Ну, если тебе это доставит удовольствие, сокровище мое, — отвечает Мерканти. — А пока что будь умницей, хорошей девочкой, ангел мой, — добавляет он. — Да, ты будешь умницей…

И он продолжает тем же слащавым голосом, шорох сминаемой одежды, протесты Эмили, кудахтанье Клары.

— Вы считаете нормальным, что эта сучка Эмили выпендривается? — вдруг спрашивает он. — Разве глина может сопротивляться тому, чтобы ее лепили?

— Бог мой, если она тебе нужна, бери! Но только чтобы это не тянулось вечно! — ворчит Ян.

— Я тоже хочу! — требует Кристиан.

— Вы не могли бы уйти и заняться этим в сторонке? — натянутым тоном спрашивает Франсина.

— Ох, уж эти женщины! — шепчет Мерканти. — Филу, голубчик, пошли с нами. У тебя больше нет причин отказываться.

Он тянет его за собой. Слышу, как подошвы упирающегося Лорье царапают паркет.

— Давай шевелись!

— По-моему, это такое ребячество, — говорит мне Мартина, — вся эта плотская возня.

— Ах ты, сука! — вдруг орет Мерканти за стеной.

И почти сразу же раздаются вопли Эмили. Настоящие вопли, как в самых страшных кошмарах. Все более и более пронзительные. Я стараюсь не слушать. Я заталкиваю кулак в рот так глубоко, что почти задыхаюсь, и прикусываю его. Франсина покашливает. Летиция листает журнал. Теперь Эмили издает только протяжный, бесконечный стон, она стонет на одной ноте, как человек, дошедший до предела страданий.

Выстрел. Стон резко обрывается.

Мартина начинает напевать: «Все ближе к тебе, Господь мой, все ближе к тебе…». Отчаянное желание наехать креслом ей на голову, раздавить ее.

— С плохим материалом хорошего результата не добиться, — замечает вернувшийся в комнату Ян. — Иди, придурок! Этот сукин сын попытался стукнуть Мерканти головой, тоже мне, герой, наш малыш-жандарм! — объясняет он нам.

Куртка Лорье задевает мою щеку, удар, он шатается, почти валится на меня, запах рвоты, потом мятный запах жвачки Яна, град ударов сыплется на Лорье, не издающего ни звука, его голова бьется о колесо моего кресла, сотрясая его, я слышу, как хрустят кости на его лице.

— Этот кретин потерял сознание! — ворчит наконец Ян, и теперь от него несет потом, кислым потом, словно безумие и жестокость обладают особым запахом.

— Где моя малышка Клара? — спрашивает Мартина.

— Тут, рядом, тянет за руку подружку, чтобы та поднялась! — ржет Кристиан.

— Ну, ладно, кончайте уже свои забавы! — приказывает Франсина. — Я считала, что мы здесь делаем нечто такое, что войдет в историю Искусства! Вы думаете, что изнасиловать и убить несчастную идиотку — это нечто значимое? Это субкультура дерьмовой провинции. Приведите лучше других главных персонажей, не стойте на месте! Группами по четыре человека, — добавляет она.

Насытившиеся мужчины послушно выходят. Мне впервые в жизни кажется, что я понимаю ощущения, которые должны были испытывать подопытные в медицинском блоке концлагеря.

Абсолютное бессилие и страх.

О! Боже мой, верни мне мои глаза, мои пальцы, дай мне оружие, только на секунду, на одну секундочку, и больше я никогда ничего не попрошу у тебя, клянусь!

Конечно, никто мне не отвечает. Разве кто-то когда-то отвечал на крики, испускаемые перед разверстой могилой, перед стеной, испещренной пулями, на пороге камеры пыток?

Внезапно мой слух пронзает резкий голос Франсины:

— Вот, я закончила писать наше заявление. Манифест «ПсиГот’ик»! Послушайте, девочки: «Мы, группа „ПсиГот’ик“, объявляем войну нормальности, рациональности, всему обществу, подчиненному уравниванию в соответствии с нормой. Мы отстаиваем свое отличие и свое право использовать людей, как мы считаем нужным, во имя представляемой нами высшей расы, свободной от любых моральных преград. Да здравствует Убийство! Да здравствует Преступление! Да здравствует Свобода!»

— Ты забыла «во имя великой славы Нашего Вечного Отца, благодаря которому мы поднялись над стадом», — шелестит Мартина.

— Я думала, что это можно прочесть перед камерой, а в качестве фона использовать горящего заживо жандарма.

— Аутодафе Правопорядка… Неплохо, — одобряет Летиция, а потом восклицает: — На костер Лорье!

Я чувствую, как меня сотрясают спазмы ненависти.

Шум голосов в коридоре, остальные возвращаются. Я так напряжена в стремлении не упустить ничего из происходящего, что мне кажется, будто мои уши выросли раза в три. Малейший звук имеет значение. Может быть, моя жизнь, наши жизни зависят от ничтожной детали, которую мне удастся уловить. Входят четыре первых «персонажа».

— Вот уж когда не вовремя, тогда не вовремя, — говорит Бернар, — а сорокам нравится все, что блестит.

— Слава Богу, вы целы! — восклицает Иветт, а потом испускает крик ужаса, увидев, я полагаю, в соседней комнате тело Эмили и рядом с ним Клару, издающую нечленораздельные звуки.

Мадам Реймон повторяет за ней:

— Бедная малютка, бедная малютка!

Две сухие пощечины: Иветт икает, мадам Реймон сдавленно всхлипывает и лепечет:

— Но, мадам Франсина…

— Нет больше никакой мадам Франсины, жирная сука! — орет Кристиан. — Мы сейчас тебя поджарим в твоей дерьмовой печке!

— Т-с-с, Кристиан! Никаких грубостей! — увещевает его Франсина. — Наши бедные слуги и так достаточно травмированы.

Жюстина зовет: «Фернан? Фернан?», и Мерканти со смехом передразнивает ее. Слышу, как Жюстина спотыкается, потом пронзительно кричит:

— Кровь, здесь кровь! Тут на полу человек, весь в крови!

— «Ферни! Ферни!» — хнычет Мерканти.

— Ферни! Нет!

— Кончай ныть, или я его прикончу! — рявкает Мерканти. — Ненавижу истерики.

Жюстина остается возле дяди и тихо разговаривает с ним.

— Почему наш брат Леонар не с нами? — вдруг спрашивает Мартина таким голосом, как будто жует облатку.

— Хороший вопрос! Пойду посмотрю! — отвечает Мерканти.

— Нас заставили спуститься в подвал под дулами автоматов. Они отняли у Жан-Клода его аппарат, а мальчиков из лаборатории заперли в пустых бочках, — шепчет мне Иветт. — А Юго умер! Они повесили его на лестнице! — добавляет она с истерическими нотками в голосе.

Вдохновение. Спокойствие. Ручку:

«Тентен?»

— Он на чердаке, они его били, рана опять открылась. Но зачем они все это делают? — продолжает она в отчаянии. — Франсина, Ян, малышка Летиция, все такие милые, и вдруг стали настоящими монстрами! Только что ваш дядя рассказал нам какую-то запутанную историю, вроде бы это артисты, но артисты не убивают людей!

— Разные бывают артисты! — замечает Кристиан, услышавший ее слова, и смеется над собственными словами. — Артисты-садисты! — продолжает он. — Идите сюда, милая Иветт, я вам все объясню.

Он тянет ее к себе, я слышу, как Иветт вскрикивает после каждой фразы, слышу громкий смех Кристиана. Остальные переругиваются вокруг нас.

Слышу, как сердце колотится в горле. Очень быстро. Странное и двойственное ощущение, будто я нахожусь под общим наркозом и одновременно в состоянии обостренного бодрствования.

— Элиз?

Жюстина.

— Что они сделали с Фернаном?

Ты хочешь, чтобы я тебе ответила? Но как?

— Кто эти люди? — продолжает она. — От них пахнет злом! Я узнаю их голоса, но не их души. Я их слышала, они убьют нас, но за что? Это что, демоны, вышедшие из ада?

В каком-то смысле, да.

Блокнот. «ПсиГот’ик».

Вернувшаяся ко мне Иветт читает вслух.

— «ПсиГот’ик»! — восклицает Жюстина. — Но я же делала с ними выставки! Очаровательные люди! На вернисаже подавали огурчики в соусе из ревеня!

Наверное, она понимает, что это — не самый верный критерий, чтобы судить о людях, потому что на мгновение умолкает, а потом говорит тихо:

— Фернан мне все рассказал, перед тем как его увели. Они снимали фильм, тайком от нас. Он узнал из вашей записки. Он же обожает разыгрывать комедии, вы знаете.

Ага, но он-то думал, что разыгрывает комедию, а на самом деле разыграли его самого.

— Но это не шутка, нет? — продолжает Жюстина.

Почему же, шутка, в определенном смысле этого слова, жестокая шутка, а мы в роли вышучиваемых.

В моей голове проносится все, что случилось после нашего приезда в Кастен. Я заново слышу каждую фразу, я заново вижу каждый жест, в новом свете, в свете заговора. Все эти нестыковки, все слова, произнесенные без выражения, это ощущение, что никто по-настоящему не грустит. Факты громоздятся друг на друга, как элементы конструктора. Вдруг я цепляюсь за факт, остающийся для меня неясным.

— «Портсигар?» — читает Иветт.

— А! — говорит Жюстина. — Это Фернана. Я не понимала, каким образом он мог попасть к этой Вероник, я боялась, что будут искать связь между ним и жертвой, вот я и сказала, что она его у меня украла.

— А каким образом он к ней попал? — спрашивает Иветт.

«Может быть, Фернан дал Соне, а Соня Вероник?» — царапая это, я понимаю, что долго ломала себе голову над тем, что и гроша ломаного не стоит.

Иветт читает эти слова Жюстине, та соглашается.

— Вполне вероятно, но в тот момент я уже ничего не понимала.

Мы обе не понимали.

Внезапный звук шагов. Двое мужчин. Один гремит каблуками, второй словно все время спотыкается. Леонар.

— П-п-ус-ти м-ме-ня!

— Где ты был, Лео? — слащаво спрашивает Мартина.

— Ус-с-т-ал… — бормочет Леонар.

— Бедняжка! — бурчит Кристиан. — А мы, думаешь, не устали с этими сучками, которые все время трещат?

— Это ты о ком? — холодно вопрошает Летиция.

— Не будем ссориться! — отрезает Ян. — Леонар здесь, а это главное! И мы отпразднуем его возвращение! — добавляет он скверным голосом.

У Мерканти вырывается зловещий смешок.

— Видел Эмили, а, Леонар? — спрашивает он. — Там еще немножко осталось, если тебе это что-то говорит…

— Я не имел в виду Эмили, деловых людей не интересуют трупы! — перебивает его Ян. — Нет, я думал о нашей милой Жюстине.

— Вы с ума сошли! — кричит Иветт.

— Ты, старая карга, заткнись! — орет Кристиан. — Угу, слепая и паралитик, вот будет классно!

— Пустите меня! — вдруг кричит Жюстина. — Вы мне делаете больно!

Я кручу головой во все стороны, ориентируясь по звукам. Топот, тяжелое дыхание, по полу шаркают ноги, двигают стулья, другую мебель.

— Первой, кто пошевельнется, я разнесу голову! — кричит Кристиан.

— Ну, нравится она тебе, твоя шлюха? — спрашивает Летиция у Леонара. — Нравится она тебе голышом, приятно вспомнить?

— Пусть примет наказание через то, чем грешила! — заявляет Мартина.

— Точно, — соглашается Ян. — Передай-ка мне кочергу, ту, что раскалилась добела.

— Ох! Вы, часом, не спятили? — кричит мадам Реймон.

Пощечина и резкий удар головы о стену.

— Валяй, Лео, вставь ей потверже и погорячее! — ворчит Кристиан.

Летиция кудахчет.

— Леонар? Леонар? — лепечет Жюстина. — Леонар, что происходит?

— Бери кочергу! Говно! — орет Ян.

— Н-нет! — внезапно вскрикивает Леонар. — Н-нет!

— Что?! Не хочешь? — спрашивает Ян с угрозой в голосе.

— Д-до-воль-н-но м-мер-зос-с-т-ей! — с трудом выговаривает Леонар. — Б-боль-ше н-не хо-чу!

Я вдруг вспоминаю, с какой странной интонацией он сказал Летиции, что ему мерзко.

— Леонар? — снова потерянно зовет Жюстина.

— Нет, вы посмотрите на эту старую шлюху! — призывает Летиция.

— Т-ты, д-дрянь! — бросает ей Леонар.

— Ничтожество! — парирует Летиция. — Недочеловек!

— Знаешь, что ждет предателей? — продолжает Ян с пафосом третьеразрядного актера.

Они веселятся! Они постоянно разыгрывают то или иное чувство, а подлинных эмоций у них нет. Или, точнее, у них нет никаких эмоций, кроме связанных с их драгоценным «эго».

— Леонар, возьми себя в руки! — шепчет Мартина, которую я представляю себе исключительно в виде таракана в рясе.

— М-мне н-на в-вас пле-вать! — ясно выговаривает Леонар. — Я сво-б-бод-ный ч-чело-век!

— Имеешь полную свободу сдохнуть, как последнее дерьмо! — неожиданно высоким голосом отвечает Ян.

Сверхчеловек не терпит, чтобы его убийственные догмы подвергали сомнению.

— Изменение в сценарии! — резко добавляет он. — Элиз думает, что Леонар — это Вор, и убивает его!

Он прикладывает ствол своего пистолета к моему виску, потом разжимает мои пальцы и снова сжимает их на рукоятке из рифленого металла. Что? Что такое сказал Ян? Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Не могут же они, в самом деле, хотеть, чтобы я…

— Леонар стоит прямо перед тобой, любовь моя, ты не промахнешься! — шепчет мне Мерканти, и теперь его кислое дыхание перебивает запах жевательной резинки. — Видела бы ты его, можно подумать — святой, готовый к мукам!

— Господь отторгает нерешительных! — убежденно произносит Мартина.

Я разжимаю пальцы, пистолет падает на пол.

Пощечина. Такая сильная, что теперь я слышу только какой-то резкий свист. Потом внезапно — голос Яна, кажущийся мне громовым:

— Мерканти, если она продолжит в том же духе, займешься милой Иветт. Спецкурс с массажем дрелью.

Меня снова хватают за руку, снова мои пальцы сжимают на металлической рукоятке. Мой указательный палец кладут на спусковой крючок. Этот указательный палец, который я столько времени разрабатывала. Не зная, что из орудия освобождения он может превратиться в орудие убийства. А если бы я это знала, интересно, я бы еще сильнее хотела жить?

У меня три возможности:

1) Выстрелить в сторону Яна. Что это изменит? Убью я его или не убью, это станет сигналом к страшной бойне.

2) Выстрелить в себя.

3) Нажать на курок. Это спасет Иветт? Не думаю.

Три, а не четыре возможности. Не думаю, что выстрел в Яна или в кого-то еще принесет пользу. Убить себя у меня не хватит мужества. А принять третий вариант я не в силах.

Полное отчаяние.

— Стреляйте же, Элиз. Леонар ждет. Ему не терпится воссоединиться со своим создателем, — ласково говорит мне Мартина.

Кто-то начинает петь. Контр-тенор. Гендель. «Lascia ch’io pianga».

— Настоящее чудо! — восклицает Мартина. — Господь вернул ему голос! О! Какой прекрасный из него выйдет ангел!

— Подождите, это надо снять! — говорит Летиция.

Жужжание камеры Жан-Клода.

Меня тошнит.

— «Смерть Леонара», единственный дубль! — объявляет Летиция.

Жюстина бормочет что-то на непонятном языке. Мадам Реймон без конца сморкается. У меня так дрожит рука, что я еле удерживаю пистолет. И меня тошнит.

— Что мне делать? Начинать со старухой? — нетерпеливо спрашивает Мерканти.

— Давай.

Иветт стонет. Настоящий, полный боли и испуга стон.

Я не знаю, что делает с ней этот мерзавец, но я знаю, что ей больно. Я не хочу слышать, как она стонет. У меня еще на слуху убийство Эмили. Я не МОГУ слушать это.

Гендель заполняет тишину, пахнущую кровью и ужасом. Голос с легкостью выводит мелодические линии, голос становится кристально чистым, как живая вода, как бьющий родник, как дыхание ангела.

Рвота подступает к горлу.

Верещание дрели.

Спазм, отрыжка, горячая и липкая жидкость стекает по подбородку, по рукам…

— А, чтоб тебя, сучку рвет! — вопит Кристиан. Вопль Иветт.

Настоящий вопль.

Вопль, вопль, вопль…

Мой палец нажимает на спуск.

Взрыв.

Голос запинается, захлебывается, умолкает.

Шум медленно падающего на пол тела.

— Прямо в яблочко! — восклицает Ян, похлопывая меня по плечу.

Прежде, чем я успеваю подумать о том, чтобы выстрелить еще и еще раз, во все стороны, оружие вырывают из моей руки. Нервная судорога пробегает по векам, по щекам, по груди, я чувствую, как меня захлестывает, сотрясает, как игрушку, волна ужаса, я задыхаюсь, я пытаюсь дышать, слизь в горле, помогите…

Я убила Леонара.

Моя рука обтирает рот, нос, я провожу рукавом по мокрым губам. Жуткий вкус. Жуткий холод внутри. Ко мне возвращается способность думать — так же ясно, отстраненно, объективно.

Я, которая чувствовала себя виноватой, если убивала муху, я только что добровольно нажала на спусковой крючок огнестрельного оружия, чтобы защитить Иветт, за два часа я убила уже второго человека.

С Дюпюи речь шла о правомерной защите. Но сейчас я совершила убийство.

В этот момент мне становится ясно, что я принадлежу к расе выживающих, тех, кто готов на все, лишь бы выжить. Да, мое желание жить всегда пересилит все остальное.

Из тупого замешательства меня выводит голос Яна:

— Пошли, давайте все на улицу!

15

Кто-то хватается за мое кресло. Это Иветт, она плачет, ее горячие слезы капают на мои холодные руки. Мне бы очень хотелось расплакаться. Освободиться от наступающего ледника, неумолимо заполняющего мои вены и легкие.

— Простите меня, — говорит она, непрерывно сморкаясь, — но он начал резать мне ляжку насадкой для бетона. Мне так жалко этого бедного мальчика, я не хотела кричать… Но я не смогла… Он придвигал дрель все ближе к моему животу, и…

Это я виновата. Это я выстрелила.

Я слышу, как стучит зубами Жюстина, она совсем раздета.

— Возьмите мою кофту, — говорит ей Иветт, — вы меньше меня, она вас укроет.

Рядом со мной Бернар, он дышит слишком громко, он тучный, и его эмфизема при стрессе усиливается. Он бормочет: «Ночью надо спать. Шоколад вреден для зубов», как будто повторяет мантры.

— Как же ты иногда противен, бедный мой Бернар, — шепчет ему Франсина. — Мне понятно, почему от тебя все отказались.

— Мне надо мыть руки. А семья — это навсегда!

— Ох, заткнись! — огрызается Мартина. — Давай иди! Как подумаю, что мне столько времени пришлось возиться с этой жирной свиньей! Побыстрее бы Господь прибрал его!

— Господь любит блаженных! — смеется Мерканти.

— Господу нравится иметь их рядом с собой, наверху, он собирает их, как Отец непоседливых детей, — елейным тоном отвечает она.

Мерканти ржет. Мартина бормочет сквозь зубы: «Нечестивец!». Если существует жизнь после смерти, надеюсь, что в ней я увижу, как ты подходишь к Святому Петру, лживая твоя глотка. Увижу, как он низвергнет тебя в адскую бездну.

На какое-то мгновение меня пронзает мысль, что, может быть, именно жестокие люди и угодны Господу, а в аду окажусь я сама.

Доказательство: я и так уже в аду.

Они выпихивают нас в ночь и холод, подгоняя ударами, потому что мы двигаемся слишком медленно. Бьют рукояткой пистолета, ногами. К ударам привыкаешь. Эта ночь достаточно красива, чтобы умереть? Буря улеглась. Наверное, на небе звезды.

Они спорят, в каком виде следует расположить наши тела на снегу. Надо ли нас раздеть? Надо ли оставить нас умирать от холода, или убить, а потом закопать в снег, словно мы погибли под лавиной?

— Все-таки пожар в доме — это было бы лучше! — ноет Кристиан.

— Говорят тебе, это уже было! — огрызается Летиция. — Ты и впрямь недоумок!

— Никогда не говори так! Ясно?

— Недоумок!

— Сука, вот я тебе переломаю эти ходунки!

— Стоп! — орет Ян.

Но его никто не слушает.

Рядом со мной Бернар безостановочно что-то бормочет. Быстрее, блокнот.

— «Спасайтесь, они всех нас убьют!» — вполголоса читает Иветт. — Я вас не оставлю!

— Мне надо помыть руки, — говорит Бернар, — когда воды в бочке нет, надо ее наполнить.

— «Пусть Бернар уйдет!» — читает она дальше напряженным голосом. — Да, тебе надо уйти, уходи, быстро! Иди прямо в деревню! Беги!

— Я грязный, — говорит Бернар. — Я такой грязный, мне надо в ванную. В минуте шестьдесят секунд.

Он уходит! Он уходит! Только бы они не заметили! Кто-то натыкается на меня, рука шарит по моим коленям.

— Ах, это вы, — говорит Жюстина. — Легионы тьмы объединились, они рычат, словно закованные в цепи титаны. Вся эта область будет во власти Зла!

— Надо помолиться, — предлагает Иветт. — Отче наш, иже еси на небеси…

Ужас насущный даждь нам днесь…

— Да святится имя твое, да придет царствие твое…

Царствие Зверя, вот что придет к нам. Жюстина присоединяется к Иветт. Потом вступает мадам Реймон, и когда она произносит «и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим», ее акцент уже не кажется мне таким забавным.

Слышу, как прыскает от смеха Летиция.

— Вот уж точно, как овцы, блеют!

А Мартина восхищается:

— В самые трудные моменты жизни люди чувствуют себя ближе всего к Господу!

— Где жирный? — спрашивает Кристиан.

Нажимаю на кнопку, и кресло делает рывок вперед.

— Эй ты, спокойно! — кричит он. — Она меня чуть не повалила! — говорит он в сторону, а потом повторяет: — Где жирный?

Еще один рывок вперед, меня бьют прямо в лицо, чувствую, как нос сплющивается от удара, из глаз брызжут слезы.

— Тихо, тебе сказали! — рявкает Ян.

— Подожди, сейчас я ее угомоню, — бурчит Мерканти, приподнимая меня.

Пытаюсь отбиваться, но это ничего не дает, он кидает меня в снег, хихикая, ложится на меня, только бы Бернар ушел подальше, из носа течет кровь, заливает мне рот, я захлебываюсь, я… Слышу, как кричат Жюстина, Иветт и мадам Реймон, Мерканти что-то ворчит надо мной, я уже не здесь, мыслями я далеко, гремят выстрелы, с каждым из них к горлу подступает тошнота, мне остается только радоваться тому, что я слышу их крики, жалобные крики ужаса, означающие, что они живы. «Эй, эй!» — кричит Кристиан, наверное, они забавляются тем, что заставляют их бегать по снегу, краткое ощущение боли где-то внутри меня, поворачиваю голову, чтобы не чувствовать это пахнущее тухлятиной дыхание, Мерканти поднимается с довольным ржанием, поднимает меня, говорит: «Ну, счастлива?», швыряет меня в кресло. Мне наплевать!

Мой блокнот. Не сдаваться. Никогда не сдаваться.

«В чем смысл всех, — я сморкаюсь, резко вытираю нос, — этих убийств? Я думала, что Леонар убивает, чтобы получить наследство. На самом деле это несчастный идиот».

Протягиваю листок перед собой. Кристиан, запинаясь, читает вслух:

— Э, да она нас оскорбляет!

— Вовсе нет, она права! — говорит Мартина. — К чему вся эта мясорубка?

— Ну, если это убийца, это нормально, чтобы он убивал! — кричит Кристиан.

— Но не кого попало, дебил! — осаживает его Летиция.

— Ах ты! Я тебя предупреждал!

Звук пощечины, способной свалить быка. Летиция издает пронзительный вопль. После которого следует выстрел. Один-единственный. Сухой. Его эхо долго звучит в маленьком дворике. Уже такой знакомый запах сгоревшего пороха! Кристиан кричит от боли, и этот крик все усиливается, словно сирена.

— Ты что, больная? — рычит Ян. — Ты видела, что натворила? Кристиан! Кристиан! Она разнесла ему колено!

— Мне больно! — визжит Кристиан. — Ой, как мне больно!

— Надо успокоиться, — примиряющим тоном школьной учительницы говорит Франсина. — Надо успокоиться. Кристиан, перестань кричать, пожалуйста! Крик, как ты мог заметить, никогда еще не облегчал боль.

— Будет знать, как бить даму! — восклицает Летиция.

— Сучка! — орет Кристиан.

— Хватит вам! — кричит Мартина.

Совсем рядом со мной Иветт, Жюстина, мадам Реймон, они дрожат, они до смерти испуганы, я ловлю руку Жюстины, Иветт шепчет мне: «Надеюсь, они перебьют друг друга». Есть такой шанс. Но что до нас, нам надо воспользоваться собственными шансами. Я продвигаю кресло вперед, совсем чуточку. Слава Богу, Иветт понимает мое намерение и поворачивает меня в нужную сторону. Мы перемещаемся сантиметр за сантиметром, волоча за собой, как хвост, сморкающуюся Жюстину.

«Готические психопаты» орут друг на друга, с жаром обсуждая свои психо-артистические теории, а Кристиан скулит, как раненое животное.

— Основной вопрос — это мотивация! — вопит Ян. — Мотивация, мать ее!

— Логика — это императив нормы! — парирует Франсина. — Да здравствует анархистское искусство! Долой диктатуру разума!

— Вы самые настоящие дилетанты, — сокрушается Мерканти, — любители чертовы! Чтобы творить искусство, нужны не теории, а яйца!

— Ведь нашей целью было поли-экспрессивное произведение! — провозглашает Летиция.

И некоторое время они спорят. Мне вдруг вспоминаются занятия в университете: «В объединении злоумышленников извращенцы слишком часто находят помощь и конкуренцию, которые расширяют поле их деятельности и усиливают причиняемый ими вред». Закрытый клуб кровавых убийц.

Франсина ходит взад и вперед, декламируя обрывки фраз:

— Наши дорогие постояльцы… еще немного чаю… Вкусная еда так дорога, моя дорогая, что нам будет дороже…

Ян спрашивает, не сошла ли она с ума.

— Я повторяю свой текст, это для жандармов, — объясняет она.

— Но мы не станем дожидаться жандармов!

— Говори за себя! А я не знаю. В конце концов, судимостей у меня нет, так что не имею ни малейшего желания скрываться с такими поклонниками нормы, как вы.

Пока они обмениваются этими репликами, мы продолжаем уходить. Вот и пандус для колясок, Иветт ведет нас в дом. Нет! Надо было убегать в лес, в снег, под прикрытие деревьев и темноты. Что она делает? Шарит возле стены, скрип металла, это почтовый ящик? Она берет мою ручку, по чему-то ударяет, треск электричества, дикие крики:

— Опять вырубился свет!

— Ничего не видно!

— Надо подождать минутку, луна выйдет из-за облака.

— Осторожно, не стреляйте наобум!

— Ребята, не бросайте меня тут!

— Я устроила замыкание, — шепчет мне Иветт. — Так, теперь слушайте: тут сбоку, рядышком, идет спуск к лесу. Жюстина, садитесь на колени к Элиз, мадам Реймон будет вас толкать.

А она сама? Речи не может быть, чтобы она принесла такую жертву, я…

— А я пойду за Лорье и вашим дядюшкой, — добавляет Иветт. — Мы не бросим своих за линией фронта.

Иветт — героиня фильма о войне! Не будь ситуация так трагична, я бы улыбнулась.

Она поворачивает кресло к склону, Жюстина садится ко мне на колени, тяжесть холодной плоти, клацающие зубы. Мадам Реймон читает вперемешку «Аве, Мария!» и «Верую», ее назойливое бормотание напоминает жужжание мухи, бьющейся о стекло.

— Фернан, надо вытащить Фернана, — лепечет Жюстина.

— Я займусь им! — отвечает Иветт. — Ну, мадам Реймон, толкайте!

Мощное сотрясение. Я тут же нажимаю кнопку ускорения, мы начинаем спуск.

— Эй, там! Остановитесь, стоп! — кричит Ян. — Я видел что-то движущееся в темноте, — объясняет он своим сообщникам.

— Где заложники? — спрашивает Мартина.

— Вот дерьмо, они удрали! — восклицает Летиция. — Это все из-за цирка, который устроил Кристиан.

— Посмотрел бы я на тебя на моем месте, недоделанная! — стонет Кристиан.

— Знаешь что? Я сниму, как ты подыхаешь! — огрызается она.

— Ясное дело, если не следить за персонажами, мы рискуем не дописать книгу! — недовольно замечает Мартина. — Если бы Господь так поступил с Творением…

Их голоса все удаляются.

Склон становится круче, Жюстина цепляется за мою шею, она буквально душит меня, кресло подскакивает, это напоминает мне другие головокружительные спуски, другие падения, другие страхи, с которыми я надеялась никогда больше не столкнуться. Кресло накреняется, мы едва не опрокидываемся, потом оно выпрямляется, на что-то налетает, и мы катимся кувырком по метровому слою свежевыпавшего снега.

— Элиз! Элиз! — шепчет Жюстина.

Я машу рукой, чтобы удержать голову над снегом, не желаю играть в их «Альпийский Титаник», цепляюсь за что-то жесткое и узловатое, это ветка, еловые иголки покалывают кожу. Жюстина совсем близко, она цепляется за мое плечо, слышу, как она шарит, хватается за ветку, мы остаемся лежать, скорчившись, задыхаясь, наполовину утонувшие в снегу, стуча зубами и вслушиваясь в ночь.

Скрипит колесо кресла. Где оно? Ползу, как могу, утыкаюсь в металл и кожу, поднять руку, остановить это колесо, пальцы попадают в спицы. Иногда это хорошо, что не можешь кричать. Мне удается вытащить руку, колесо больше не скрипит.

— Они забаррикадировались, говорю вам! — кричит в это время Ян. — Может кто-нибудь починить свет?

Интересно, куда подевалась мадам Реймон?

— Предохранитель сгорел! — кричит Мартина Яну. — Ничего не поделаешь. Надо взять фонари у легавых.

— Нас всех повяжут! — мрачно предрекает Франсина. — «Может быть, чаю, комиссар?»

— Прости меня, Господь, ибо я согрешила…

— Мадам Реймон! Мы тут! — шепчет Жюстина. — Скорее, сюда!

— Бедняжка ты моя, я в снегу по уши, я уж останусь тут, под деревом.

До нас четко доносится звонкий голос Летиции:

— Их надо прикончить. Свидетелей оставлять нельзя.

— Боже мой, нам почти все удалось! — негодует Ян. — Первая живая книга!

— Да с одними фотками мы бы взорвали фанклуб Элиз! — замечает Кристиан между двумя стонами.

— Мы упустили Гонкуровскую премию! — сокрушается Франсина.

— Дилетанты! — ворчит Мерканти.

— Где Лорье? — вдруг спрашивает Ян.

— В доме, с Андриоли, — отвечает Мартина.

— Пойду туда. Дай мне полный магазин.

Мы с Жюстиной прислушиваемся к шуму, к самым тихим звукам, время остановилось в ту минуту, когда Ян вернулся в дом, чтобы убить Лорье и моего дядю. Смогла ли Иветт вытащить их? Секунды тянутся вечность, я замечаю, что скрестила пальцы, а Жюстина непрерывно шепчет: «пожалуйста, пожалуйста».

— Их там нет! — орет Ян. — Берите фонари, надо их найти! Кто увидит — стрелять!

Тяжелое дыхание слева от меня. Кто-то идет с трудом, ветки трещат под ногами. Жюстина впивается ногтями в мое запястье. Кожа от страха так съежилась, что, кажется, вот-вот задушит меня.

— Вы тут?

Иветт! От облегчения кожа расслабляется.

— Фернан! — шепчет Жюстина.

— Он еще без сознания. Пришлось потрудиться, чтобы взвалить его на спину нашему бедняжке-старшине, у него руки скованы, я не смогла найти ключ от наручников! — одним духом выпаливает Иветт.

— Фернан? — повторяет Жюстина, шаря кругом.

— У… подножья дерева… — невнятно говорит Лорье. — Челюсть сломана… не могу…

— Не напрягайтесь, мой мальчик! — ласково говорит Иветт, стуча зубами.

Холод. Я и забыла, что мне холодно. Жюстина дрожит, как работающий генератор. Наверное, мы забавно выглядим, растерзанные, забившиеся в чащу, рядом с мужчиной в наручниках и в драной форме, и с другим, лежащим без сознания у наших ног.

— Где мадам Реймон? — спрашивает Иветт.

— Да тут я, ухватилась за ветки, лежу, не шевелюсь, а то в снег уйду!

— У них фонари! — ахает Иветт. — Они нас найдут. Надо было спуститься в деревню.

— Мы не можем оставить Фернана! — возражает Жюстина.

— Молчите! — сквозь зубы приказывает Лорье.

Сколько же их идет по нашим следам? Летиция, естественно, осталась наверху. Кристиан выведен из строя. Остаются Ян, Мартина, Франсина, Мерканти.

— Они размахивают фонарями, — шепчет мне на ухо Иветт.

Вдруг совсем рядом с нами раздается голос Мартины:

— Они не могли уйти далеко, тем более с Элиз, — говорит она невидимому собеседнику.

Я задерживаю дыхание. Она действительно совсем рядом. Треск веток, сучьев. «Крак-крак», — скрипят сапоги по снегу. Сердце бьется слишком громко. Она услышит. Она большая и сильная. Как Лорье сможет нейтрализовать ее, ведь у него скованы руки?

— Иветт! — шепчет Лорье. — Бросьте… камень… вправо… сильнее!

Иветт шарит вокруг нас, потом я слышу звонкий удар камня о дерево справа от нас. Автоматная очередь, за ней крик удивления и боли.

— Что такое? — спрашивает Франсина, обнаруживая тем самым свою позицию: выше и слева от нас.

— Эта штуковина мне чуть руки не оторвала! — восклицает Мартина. — Я услышала шум справа, метрах в десяти!

— Черт, кончайте орать! — приказывает Мерканти. — Они нас обнаружат!

— Можно подумать, вы сами не шумите! — кричит Летиция сверху. — Пойду посмотрю, может, в фургоне есть осветительные ракеты.

Неужели я считала ее симпатичной?

Мы слышим их глухие шаги, они ведут себя как охотники, устроившие облаву на крупную дичь.

Кто-то идет в нашу сторону. Быстрым и мощным шагом. Треск кустарников, громкое дыхание, я чувствую тепло от луча света на коже, стараюсь превратиться в корень, что-то двигается возле меня, надеюсь, что Иветт и Лорье убежали, такое впечатление, что я насекомое, попавшее в ловушку, и я не знаю, кто это приближается, я не знаю, не целится ли этот некто мне в голову, я не знаю, не прогремит ли выстрел, не истекает ли последняя секунда моей жизни. Я прикована к мраку и ощущаю только этот свет на своей коже…

— Привет, сердце мое! — восклицает Мерканти. Он наклоняется ко мне, теплое дыхание, ствол его пистолета касается моего виска.

— Мы рады снова увидеть папочку Мерканти? — снова говорит он. — Мы знаем, что сейчас нас до смерти затрахают?

Единственное, чего я хочу — чтобы ты выстрелил, давай же, кончай с этим!

— Оф-ф-ф!

Звук сдувающегося воздушного шарика, что-то твердое падает мне на голову, пистолет! Слышу бормотание Мерканти, глухие удары, как будто кто-то лупит по мешку с песком, потом сильный треск, и он умолкает.

— Старшина двинул ему ногой в грудь, повалил и оглушил ударами головой — восхищенно шепчет мне Иветт. — Ох! Видели бы вы, как он его ударил носком ботинка! Как только грудину ему не проломил!

— Наручники… привязать… — лепечет Лорье.

— Сию минуту!

Иветт приковывает Мерканти к дереву его же собственными наручниками, и мы снова ждем.

— Его пистолет у меня. Пусть только шевельнется, я разобью ему череп рукояткой, — шепчет Иветт.

Надеюсь, он шевельнется.

Мы слышим, как Мартина, введенная в заблуждение нашей уловкой, рыщет справа от нас. Скверные из них партизаны. Не очень представляю себе, как Франсина ковыляет на своих каблучищах. Самый опасный — это Ян. Он в горах, как у себя дома, к тому же натренирован.

Выстрел!

Такое впечатление, что я ощутила ветерок от пролетевшей пули.

И тут же рядом, слишком близко, голос Мартины: «Ничего страшного! Я поскользнулась! Он сам выстрелил!», и кто-то левее и выше меня испускает протяжный вздох.

— Мадам Реймон? — шепчет Иветт в сторону вздоха.

— Ох, а я уж думала, что померла! — с удивлением отвечает та.

Тишина. Шум ломающихся веток, как будто кто-то падает. Летиция кричит сверху:

— Я нашла ракеты!

— Не надо привлекать внимание деревни! — кричит в ответ Ян.

— Но это будет такой красивый финал, перестрелка под вспышками салюта! — ветер искажает голос Летиции.

— Верно, — поддакивает Франсина, бродящая по склону где-то над нами, — это будет грандиозно!

— Дуры несчастные! — ревет Кристиан. — Это просто наведет на нас жандармов, и все тут.

— Как жалко, что не хватает света для съемки! — опять ноет Летиция.

Раскат грома мешает мне расслышать ответ Яна. Недалеко вспыхивает молния. Я не успеваю мысленно сказать «раз».

— Опять гроза! — кричит Мартина, и по ее голосу мне кажется, что она боится гроз.

Гром. Молния. Эти подлые молнии заменят им ракеты! И грохот перекрывает все: мы ничего не слышим. Опять начался снегопад.

— Я не чувствую ни рук, ни ног, — говорит Жюстина. — Посплю немножко, что ли.

— Нет! Нет! Спать нельзя! Растирайтесь! — говорит Иветт.

Я тоже не чувствую своих конечностей. И правда, так хочется поспать. Отдохнуть, как дядя…

Наверное, я на несколько секунд задремала. Все тихо. Неужели наши мучители ушли? Неужели все кончилось?

— Привет честной компании!

Ян! Я поднимаю голову так резко, что сильно ударяюсь о ветку. От боли просыпаюсь окончательно.

Он подошел сзади, разумеется, он понял, где мы находимся, и обошел нас. Чувствую его дыхание на своем затылке, волосы встают дыбом. Под его «луноходами» скрипит снег.

— Иветт, бросьте пистолет, который вы и держать толком не умеете, или мне придется выстрелить в голову Элиз, что не пойдет на пользу ее дикции! — ржет он.

Глухой звук предмета, падающего в снег. Пропал наш последний шанс.

— Да они все тут, мои славные персонажики! — присвистывает он. — Отважная Компаньонка, Подстреленный Дядюшка, Красавица со Спящими Глазами и, last but not least,[7] Бен-Гурионша без танка. О, я чуть не забыл… Доблестный Рыцарь. Мерзкая у него рожа, у этого Доблестного Рыцаря. Ты мне доставил массу хлопот, Филипп, — продолжает он с явным наслаждением. — Я-то думал, что оказываю тебе услугу, избавляя тебя от этой шлюшки Сони. Она тебе наставляла рога со всеми подряд. Ты мне даже как-то сказал: «Я бы ее убил!», но, как все слабаки, ты не способен перейти к действию. Вот в чем ты отличаешься от нас. Мы выражаемся действием. Наши слова — это поступки Мы пишем плотью по плоти. Ох, а потом это уже никому не нужно, никто никогда не поймет.

Звук взводимого курка.

— Ну, кого пришить первым?

— Вы просто подонок! — бросает ему Иветт.

— Ой, как страшно, старая дура!

— У вас гнилая душа! — говорит Жюстина.

— А, свирепый огурец в маске! Валяй, кладезь шуток. Да, совсем забыл сказать… я придумал действительно замечательный конец. Элиз разгадывает тайну: безумный убийца — это Лорье, и она его убивает. А сама остается в живых! Разве плохо? В таком случае она нам еще разок послужит. Вы мне скажете: «Но она же вас выдаст». Как бы не так, козочки мои! Потому что перед смертью Лорье отрубит ей обе руки. Вот ведь сволочь! Таким образом, наша храбрая Элиз нема и лишена своих культяпок, так как же она теперь нас выдаст? Тем более что Иветт умерла и у нее теперь новая компаньонка. Чертовски симпатичная и весьма, весьма стильная.

— Хотите чайку, Элиз? Кипяточку или холодненького?

Франсина.

— Мы с вами не соскучимся! — добавляет она с обычной жеманностью. — Долгие годы! Ну, чтобы вернуться к настоящему, мой милый Ян, по-моему, настало время поставить точку в приключениях наших героев. По порядку: Андриоли, Жюстина, Иветт и на закуску красавчик Лорье, — слащаво заключает она.

— А Мерканти? С ним что делать? — в голосе Яна звучит сомнение.

— Он попытался изнасиловать дядюшку, и наша милая Жюстина размозжила ему башку! — не без сарказма предлагает Франсина.

Перекрывая раскаты грома, сверху доносится голос Летиции:

— Что вы там возитесь?

— Идем! — кричит в ответ Ян. — Мы их нашли!

— Как вы собираетесь уйти? — несмотря на сломанную челюсть, удается выговорить Лорье.

— А? Ну, проблем нет, снегокаты, помнишь? Дойдем до Сей, а там возьмем внедорожник.

Неужели они так и не поймут, что подкрепление запаздывает?

— Алло, алло, вызывает Земля! — внезапно завывает мегафон. — Танго-Чарли, перехожу на прием!

Шутница эта Летиция.

— Ветер может донести звук до деревни! — свирепеет Ян. — Пойди скажи ей, чтобы прекратила.

— Сам иди, я без сил! — возражает Франсина.

Где-то в лесу, одновременно далеко и близко, слышен голос Мартины:

— Ау, ау, где вы? Ничего не видно!

Надо действовать, но я напрасно ломаю голову, и хоть от этого зависит моя жизнь, я ничего не могу придумать. Главное — ничего такого, что я могла бы привести в исполнение. Я даже не знаю, чем они вооружены, на кого нацелено их оружие. Думаю, на Иветт и на Лорье.

Кто-то приближается. Кто-то грузный, от его тяжелых шагов с веток осыпается снег. Судя по всему, это слышу только я, потому что Ян и Франсина продолжают спорить. Проблеск надежды: вдруг это жандармы в специальных костюмах, со штурмовым оружием наготове.

— В ванной не было света. Горбатого могила исправит.

О, нет! Бернар!

— Гадкий мальчишка, — добавляет он. — Не получишь сладкого.

— Эге! Это что еще такое?

Напряженный голос Яна.

— Это автомат, который жирный кретин нацелил тебе в правое ухо, — тихо объясняет Франсина.

— У Яна все руки в крови, он должен помыть руки, — говорит Бернар менторским тоном. — В Рождество принято есть «полено».

— Ладно, только опусти это чертово ружье, это опасно, — отвечает ему Ян.

— Я хочу, чтобы включили свет! — протестует Бернар. — Не люблю темноту! Почему мы не идем в кино?

— Все будет, как ты хочешь, правда, Франсина, дорогая?

— Ну, конечно. Бернар, милый, дай ружье тете Франсине, и мы все пойдем в кино.

— «Жирный кретин, жирный кретин», — вопит Бернар, передразнивая ее интонации. — Вызов полиции — семнадцать!

— Мартина! — зовет Франсина, пытаясь сохранить достоинство. — У нас тут небольшая проблема с Бернаром.

— С Бернаром нет проблем! — кричит он в ответ. — Бернар не дебил!

— Конечно, нет! — подтверждает Франсина.

— Бернар, — вдруг говорит Жюстина своим спокойным, глубоким голосом, — ты ведь знаешь, Ян говорит, что ты жирный и что от всех жирных воняет.

— Сука! — бросает ей Ян.

— Не двигаться! — приказывает ему Бернар. — Имел я его мамочку! Хочешь, Ян, я тебе вымою рот? — добавляет он.

— Она врет! — уверяет его Ян. — Давай положи ружье.

— Бернар, — говорит Иветт, — а хочешь, мы все разденемся и выкупаемся в снегу? Скажи, чтобы они положили свое оружие.

— Да! — восторженно кричит Бернар. — Все голышом в снегу! Раздевайтесь! Яблочный пудинг гораздо вкуснее.

— Нет, ты что, спятил? — отвечает ему Ян. — Ты что, не видишь, что идет снег, что это тебе взбрело в голову, ты, кусок сала? Ну, клади ружье!

Ян говорит властным тоном, голосом предводителя, он играет ва-банк.

Бернар колеблется. Он всегда такой послушный. Но сейчас он должен смутно ощущать, что обладает властью, что другие боятся его. Боятся его, жирного и вонючего, над которым Ян так часто смеется, конечно, дружелюбно…

Трещит ветка. Кто-то тихо подбирается к нам. Запах приторных духов матушки всех психов, Мартины. В тот момент, когда я судорожно пытаюсь придумать, как бы предупредить Бернара, она пронзительно восклицает:

— Бер…

— И-и-и! — взвизгивает Бернар, и я, в буквальном смысле этого слова, слышу, как он подскакивает.

Оглушительный выстрел.

Удивленный крик боли.

Недоверчивый смех Бернара.

— Ян, ты видел? Бах! Бах! В кино все понарошку.

— Мартина? — неуверенно говорит Франсина. — Мартина?

Ответа нет.

— Ты что, не видишь, что жирный кретин в нее попал? — рычит Ян. — Это невероятно! Начинается какой-то кошмар!

— Я так и знала, что все кончится плохо, — холодно отвечает ему Франсина. — Никто никогда не хочет всерьез задуматься над глубиной наших художественных замыслов. Вы — всего лишь банда мелкобуржуазных преступников.

— По-моему, я забыл закрыть кран, — говорит Бернар. — А два плюс два всегда будет четыре.

— Я пойду с тобой, — говорит Иветт, — я тебе помогу.

— Ладно, пошли. А потом оба выкупаемся.

Иветт проходит мимо меня, ее ледяная рука касается моей в знак ободрения. Да-да, иди, спасайтесь.

— Мы тоже можем пойти? — спрашивает Ян.

— Нет. Быть собаке битой, найдется и палка, а летом все ходят на пляж.

— А я? — с надеждой спрашивает Франсина.

— Ты, — огрызается Бернар, — ты отправляйся и вымой свой поганый рот снегом. Сейчас же!

— Речи быть не может…

— Сейчас же! И на десерт я хочу сливочное мороженое!

Вдруг их голоса перекрывает грохот. Сноп молний озаряет небо. Радостные вопли Бернара: «Салют, салют!» Потом все взрывается. Когда возвращается тишина, запах гари кажется очень близким. Наверное, порох попал на какое-то дерево в нескольких метрах от нас. В ушах у меня стоит гул, все звуки я слышу как через вату. Откуда-то из-за окутавшего меня кокона доносится:

— Бог недоволен! Бог вами недоволен! — проповедует Жюстина голосом медиума.

— Бог недоволен Бернаром? — спрашивает слабый встревоженный голос.

— Бог недоволен Яном и Франсиной! — кричит Жюстина. — Бог хочет, чтобы ты убил их!

— Тварь! — орет на нее Ян.

Курок щелкает вхолостую. Патронов больше нет. Патронов для кого? Жюстина бросается ко мне, а Ян кричит, явно обращаясь к Франсине: «Дай мне ствол с земли!» Пистолет Мерканти!

— Ты видишь, что Господь сделал выбор! — кричит Жюстина. — Стреляй, Бернар, стреляй! Бах! Бах!

— Бах! — повторяет Бернар и нажимает на курок. — Бах! Бах! Бах!

Выстрелы, вопли, ответные выстрелы, можно подумать, что мы на поле боя, свист пуль в ушах, голоса перекрывают друг друга, сливаясь в оглушительную какофонию. С каким-то странным любопытством я жду, когда одна из пуль вонзится в мое тело… Мне кажется, что я так долго жду смерти, что уже и страх улегся, мое сердце заледенело.

Ах, дьявол! Ах, дьявол! Ах, дьявол, как же больно! Там в плече, я чувствую, там дырка, я ее чувствую, я могу засунуть туда палец. Ох! От одной мысли подступает тошнота, я уверена, что пуля прошла через плечо, что там, в моей плоти, круглая дыра, мне трудно поверить в это, но ведь мне так больно, и…

Шум прекратился. Раскаты удаляющейся грозы. Назойливый запах пороха. Стоны. Ощущение ватных тампонов в ушах, я сглатываю, чтобы уши разложило, но безуспешно. Чей-то голос сквозь вату.

— оооо тааааа гууууу?

Вата внезапно разрывается, и тогда я слышу:

— Какого черта мы валяемся в снегу?

Неуверенный голос дяди в оглушающей тишине.

— Жюстина? Боже мой, Жюстина! Но, но что случилось? Лорье! Вставайте, приятель! Это же настоящая бойня! Эй, кто-нибудь, помогите!

Далекий голос:

— Иди в задницу-у-у-у, старый хре-е-ен!

Летиция. Они с Кристианом застряли там наверху. Забились, как крысы. Сейчас дядя с ними разберется, и…

Это бред. Мы не в компьютерной игре. Боль возвращается, меня захлестывает кипящая волна, и в то же время звуки становятся яснее, я слышу, как дядя трясет Жюстину, повторяя ее имя, потом бежит к Иветт.

Иветт.

— Все в порядке, — лепечет она, и я начинаю рыдать от счастья, — все в порядке, месье Фернан, займитесь остальными.

— Но они мертвы! — кричит дядя. — Мадам Реймон лежит ничком в снегу, у Яна снесено все лицо, у мадам Ачуель все внутренности наружу, Лорье без сознания, у другого жандарма только полголовы, а толстый паренек…

— От тараканов помогают инсектициды…

— Он жив! — с облегчением восклицает дядя. — Мальчик мой, ты ранен? Пошевели руками-ногами.

— Не могу, — отвечает Бернар, — нога какая-то странная. На похороны одеваются в черное.

— Дай-ка посмотреть… Ох, черт! Не шевелись, слышишь, главное — не шевелись! Он может полежать спокойно? — спрашивает у нас дядя.

— Непонятно почему, — объясняет Иветт, — но он не очень чувствителен к боли.

Слышу, как дядя быстро переходит с места на место, становится на колени возле меня.

— Иветт, — зовет он взволнованно, — у Жюстины широко раскрыты глаза, она не моргает, и…

— Она слепая! — шепчет Иветт. — Это нормально, что она смотрит в никуда! Пощупайте пульс! На сонной артерии.

— Бьется! Еле-еле, но я чувствую! Слава Богу, надо идти за помощью.

— Наверху, перед домом, еще двое, Летиция и Кристиан. Они вас убьют.

— Ах, вот как? — отвечает дядя. — Это мы посмотрим. Я заберу оружие у этих.

— Думаю, что магазины пусты. Они стреляли, пока не кончились патроны.

— Силы зла разгромлены! — удовлетворенно говорит Бернар. — Но у меня болит нога.

— Мы тобой займемся. Оставайся здесь с Элиз.

Стон. Женский стон.

— Я хочу пить, дайте мне чаю, — еле слышно шепчет Франсина.

— Вот дерьмо, она еще жива! — бормочет дядя. — Но как это возможно… в таком состоянии..

— Положите ей в рот немного снега, — советует Иветт.

— Вы очень добры к этой погани!

— Она все равно умрет, месье Андриоли, к чему заставлять ее мучиться еще больше.

— Я не умру, — говорит Франсина, — я не умру, помогите мне засунуть все это на место!

Ее голос срывается на дикий крик, я зримо представляю себе, как она держит в руках собственные кишки.

— Я не умру…

— Нет, умрешь! — заверяет Бернар. — И пойдешь в ад! Весной лед тает.

— Да здравствует воскрешение разума! — вопит Франсина с поразительной силой. — Да здравствует Горный Центр Освобождения Разума для Взрослых Инвалидов!

ГЦОРВИ.

На последнем слове она иссякает. Тишина.

— Конец, — сухо констатирует дядя. — Как подумаю, кому я доверял! Это кашемировое пальто ей уже ни к чему, — добавляет он, — я прикрою Жюстину и пойду.

— Куда пойдете?

— За помощью. Передайте мне куртку Яна, накинем на плечи Элиз. А вы возьмите мою. Как голова болит! Ладно, сейчас я подниму кресло, вот так, оп-ля!

Он, кряхтя, поднимает меня, кое-как усаживает, прикрывает промокшей курткой, пахнущей порохом, горелым мясом и кровью. Что это влажное у меня на шее, куски мозга? Подавляю тошноту.

Иветт проверяет, дышит ли Жюстина.

— У нее жуткая рана на голове, — сообщает она нам, — и еще на плече. Приложу снег, чтобы кровь остановилась. Видели бы вы все это, — можно подумать, мы в вестерне! Они стреляли все разом, и при этом казались такими счастливыми. Бернар не хуже Яна с Франсиной. Они улыбались. Пули врезались им в тело, а они улыбались. Даже Мерканти открыл глаза, когда все началось, и в тот момент, когда ему снесло макушку, он мне улыбался во весь рот. Никогда и никому этого не скажу, но от этого у меня мурашки по коже пробежали, они были словно бы не люди, вы понимаете…

А может, и вправду не люди. Как знать?

— Лорье явно плох, — замечает дядя.

— Ян стрелял в него сверху. В ноги, в спину… Думаю, что если помощь еще задержится…

Она не договаривает фразу.

— А он, там, у него нога в клочья… Надо наложить жгут, — тихо говорит дядя.

Я понимаю, что он имеет в виду Бернара.

— Я прошла курсы оказания первой помоши, — отвечает Иветт, — я им займусь.

— Но вы тоже ранены!

— Ерунда, ничего серьезного. Просто большой палец сломан, по-моему, на левой руке, — уточняет она. — Я уже ломала его в пятьдесят шестом, когда собирала грибы.

— Такое впечатление, что вы подорвались на мине! — возражает дядя.

— У нас в семье все крепкие, за меня не бойтесь. Со мной все проще, чем в тот раз.

Да, в тот раз был перелом черепа.

Благотворное тепло от куртки распространяется по венам, от него оживает боль в плече, пульсирующая, острая. Кончики пальцев горят, как в огне. Но я уже меньше дрожу. Я представляю, как те двое, наверху, готовятся встретить нас ружейным огнем. О, чудо, мой блокнот запутался в пледе, а ручка по-прежнему висит на шнурке на шее.

«Они тебя ждут, будь начеку. Ян говорил о снегокатах. Взять один, поехать за подмогой».

Протягиваю листок, Иветт берет его и читает.

— Элиз права. Кристиан ранен, Летиция убежать не может. Лучше вам пойти за подмогой.

— Где снегокаты?

— Возле гаража. Метрах в тридцати, надо подняться до откоса и повернуть налево. Но вам придется пройти через открытое пространство.

— Выбора у меня нет, — говорит дядя.

Он нагибается, целует меня в макушку, склоняется над Жюстиной, потом прощается с Иветт.

— Мужайтесь! — говорит он нам, а потом добавляет: — Прости меня, Элиз.

Я еще не осмыслила его слова, а он уже уходит.

И снова ожидание, снова желудок сжимается от страха, сердце колотится. Иветт суетится вокруг Бернара, а тот напевает «Здравствуй, Дедушка Мороз».

Я медленно считаю до двадцати.

Автоматная очередь. Тишина. Новая, длинная очередь. Тишина.

Тишина.

Потом радостный вопль Летиции. Торжествующий. Варварский.

Это невозможно.

Невозможно.

— Зачем Ян надел маску на лицо? — спрашивает Бернар. — Думаю, завтра будет хорошая погода. А мне можно будет сделать пластмассовую ногу? Мне нравятся ноги, как у мамы.

Никто ему не отвечает. Он начинает стонать. Я безнадежно вслушиваюсь в тишину. Иветт кладет мне руку на плечо. Слышу ее прерывистое дыхание.

— Пойду посмотрю, — говорит она дрожащим голосом.

«Нет. Слишком опасно».

— Если он ранен, надо, чтобы за помощью отправился кто-то другой. Иначе мы все погибнем.

— Ты не моя мать! — кричит Бернар. — Иисус умер за наши грехи.

— Пойду, — опять говорит Иветт.

Она уже ушла. Я и пальцем пошевелить не успела.

Я знаю, что дяди больше нет. Я знаю это так же точно, как если бы мне вырезали это на коже.

Я не плачу. У меня больше нет слез. Я опустошена. Полностью опустошена.

Я жду очереди, которая сразит Иветт. Иветт, с ее сломанным пальцем, петляет между деревьями, как десантник. Это смешно.

Очередь. Трескучая. Такая знакомая. Сердце на мгновение останавливается. Новая очередь, уже длиннее.

— Завтра будет хорошая погода, — говорит Бернар. — Вода для душа должна быть нагрета до тридцати девяти градусов.

Шум мотора.

Шум мотора!

Спасибо! Спасибо!

Снегокат удаляется. Сколько нужно времени, чтобы добраться до деревни? Четверть часа? А чтобы вернуться с подкреплением? Полчаса?

Гроза ушла в соседнюю долину, ее грохот звучит как под сурдинку. Я мысленно считаю секунды, я сбиваюсь, я так устала. Ой! Светлячок, нет, не здесь, слишком холодно, наверное, я на секунды задремываю, нельзя…

Легкое скольжение.

Что, мне это показалось? Вслушиваюсь до боли в ушах.

Ничего. Наверное, просто от страха.

— Почему она прячется за деревом? — вдруг спрашивает Бернар.

Последний подскок сердца перед апоплексическим ударом. Потом:

— Ку-ку, кретины! — восклицает Летиция.

Невозможно! Как она смогла сюда спуститься?

— Помните, какую штуку смастерил мне Ян? — говорит она, словно подслушав мои мысли. — Что-то вроде санок с лыжами, с ручным управлением. Ну вот, она классно ездит! Можно одной рукой вести, а другой держать ствол. Черт! — вдруг вскрикивает она. — Ян! Мамаша Ачуель! Мерканти!

Потом берет себя в руки:

— Что тут произошло? Я слышала столько выстрелов…

Я начинаю писать, все равно, что:

«Ян их убил…»

— Сволочь! — ахает она. — Вечно говорил нам о групповом сознании, сила в единстве, «каждый из нас — это луч судьбоносной звезды», можешь себе представить!

«Иветт пошла за подмогой».

— А мне-то что до этого? Я лично никого не убивала. Или… может, в приступе бреда? Я забыла. Я провела четыре года в психушке. У меня во-от такая толстенная история болезни! Я много чего делаю и забываю. Не потому, что я такая дрянь, а потому, что я сумасшедшая. Что, разве сумасшедшим быть запрещено?

«Запрещено убивать невинных».

— Невинность — это устаревшая концепция, — парирует она. — Концепция слабых. Я эту невинность каждый день на завтрак ем. Искусство никогда не бывает невинным. Искусство — это вина в чистом виде.

«В чем ты виновата?»

— В том, что страдаю, — грустно отвечает Летиция. — Если бы мне было наплевать, что отец меня не любит, я бы его не убила. Я слишком чувствительная, — заключает она. — Не такая, как вы. Я знала, что мы правильно сделали, когда выбрали вас героиней, — добавляет она. — Вы непотопляемы! Какое у вас последнее желание?

«Выжить».

У Летиции вырывается невеселый смешок.

— Валяйте, задавайте мне вопросы, если у вас есть. Знаете, последний разговор между злым и добрым, прежде чем злой выстрелит.

Ей хочется говорить. Она разочарована, что не стала звездой. Она знает, что настал ее звездный час, и он будет недолгим. Она играет одновременно в Пассионарию и в Бонни, но без Клайда.

«Зачем Вероник пришла в ГЦОРВИ?»

— Чтобы шантажировать Яна, Пайо правильно угадал. Она узнала в нем одного из пациентов психиатрического отделения, одно из лучших произведений психодраматической мастерской. Она знала, что он не может быть воспитателем.

«Как все встретились?»

— Через журнал. Однажды проводили коллоквиум на тему «Детектив, кожа и искусство». Там мы и познакомились. Очень захватывающе. Мы быстро подружились. Было столько общих интересов. И потом, на этом коллоквиуме мы узнали и о вашем существовании. Б*А* вела одну дискуссию. «Женское тело и самосознание при травматических состояниях». Конечно, речь зашла о вас. Это нас поразило. Ваше тело воплощает в себе то состояние заточения, которое навязывают нашим душам. И когда этот текст по ошибке пришел на электронный адрес журнала, мы увидели в этом нечто большее, чем просто совпадение. Ян сказал нам, что в слове «инвалид» слог «лид» — это от «лидера», мы способны стать лидерами в осуществлении перемен, изменить существующий порядок вещей. А вы стали бы символом. Здоровый дух в больном теле. Подверженном всем тяготам существования. Мы описали бы вашу жизнь, сделали бы из вас всемирную звезду! Мы все поехали бы на Каннский фестиваль!

Ее жалкий бред действует мне на нервы. Как же такие опасные люди могут одновременно быть такими гротескными? Как же эта девочка-подросток смогла убить моего дядю, испытав при этом не больше эмоций, чем если бы она раздавила таракана? Неужели пустота — это прелюдия к моральной тупости?

— Самое смешное, — продолжает она, — что во время этого коллоквиума проходила выставка работ Жюстины. Ее этюдов на тему «звукового диссонанса душ». Я была просто потрясена, когда она сюда приехала! К счастью, риска, что она нас узнает, не было.

Увы! Тогда бы их дьявольский план сорвался, и столько людей остались бы в живых.

Она кашляет. Садисты-убийцы кашляют, чихают, смеются или плачут. Мне кажется нечестным, что внешне они человекообразны, что мы считаем их себе подобными. Конечно, все мы — лишь мешки кожи, наполненные плотью и костями, с одинаковыми отверстиями, и в наших черепах скрыт компьютер, который позволяет нам думать. Но только у них он заражен вирусом разрушения. Без сожаления, без отдыха, без ремиссии.

Когда я думаю, что ты прохлаждалась в кроватке, слушая музыку техно, пока Мартина вешала Магали в соседней комнате… Магали, которую заставили увидеть Вора. Я пишу первое, что приходит мне в голову, ручка рвет промокшую бумагу.

«Кухня?»

— Идиотская идея Мартины, это все ее склонность к спиритизму…

«Мерканти-Вор в камине?»

— Хм-м-м. Этот идиот нам чуть все дело не испортил, он неправильно рассчитал взрывчатую смесь. Я хотела сама этим заняться, но вы же знаете, что это за типы, старомодные мачо! Слава Богу, вы разбили окно! Должна вам кое в чем признаться, относительно Вора: его не существует, но…

— Вор существует, я с ним встречался! — перебивает Бернар.

— Ты путаешь его с Богом, солнышко! — насмешливо отвечает Летиция.

— С Богом я тоже встречался! — подтверждает Бернар.

— Вот-вот! — разражается смехом Летиция. — Именно это я вам и хотела сказать: даже если Вора не существует — Бернар, молчи! — он все же был задуман, и притом не нами.

«Я знаю: рукопись Б*А*».

— Нет, не только. Ваша продажная авторша придумала то же, что и мы: вовлечь вас в новую авантюру. Мы говорили об этом на ужине после коллоквиума. О влиянии реальности на художественный вымысел и наоборот. Мы все немножко поддали, и она сказала, что думает создать для вас виртуального противника, чтобы посмотреть на вашу реакцию, на то, что из этого получится.

И она сделала это! Она прислала мне дурацкий факс.

— Вот она удивилась, наверное, эта святоша, если узнала, что выдуманный ею Вор принялся резать людей! — со смехом добавляет Летиция.

Со стороны Бернара доносится бормотанье:

— Мама святая! А груди надо класть в лифчик.

— Твоя мать умерла! — бросает Летиция. — И она была полная дура! Она тебя четырнадцать лет из дома не выпускала! Вот славная была парочка!

— Мой отец предпринимательный, — кричит Бернар. — А предпринимательные строят дома для своих глупых детей!

Очень долгая пауза, нарушаемая только бормотанием Бернара.

— Что именно ты хотел сказать нам, Бернар? — дрожащим голосом спрашивает Летиция.

Смех. Там, правее и немного ниже меня, болезненный смех, переходящий в кашель.

— Это Бернар, а не Леонар! — удается наконец выговорить Жюстине. — Имеющий уши да слышит!

— О, нет, только не надо этой собачьей галиматьи! Объяснитесь! — приказывает Летиция.

— Сын Ферни — это он, Бернар! — шепчет Жюстина, и ее ледяная рука прикасается к моему колену. — Я только что поняла, это как озарение. И он унаследует состояние Гастальди!

Бернар — сын моего дяди. Бернар мой двоюродный брат. Встреча с черной дырой. С другой стороны кружится Земля, маленький ребристый шарик для игры в петанк, брошенный через всю Вселенную в направлении созвездия Большого Поросенка. Элиз Андриоли хочет скакать верхом на Земле, чтобы волосы развевались по ветру, а звезды мерцали в мозгу. Но черная дыра не принимает меня, я возвращаюсь обратно, и теперь, в этой мерзкой грязи времени, где стирается реальность, я возвращаюсь к логически выстроенному кошмару. Элиз, возьми себя в руки. Послушай, как Летиция шипит сквозь зубы: «Но это же всего лишь роман!», а Жюстина чеканит:

— Реальность не так-то легко переделать, детка! Вы думали, что достаточно вывести Элиз на сцену вашего театрика и столкнуть ее с другими персонажами, чтобы история, которую вы сочинили, написалась сама собой. Неправда! История — это как музыка, ее нельзя написать без молчания… без лжи, без пропусков…

— Заткнись!

— Вы хотели сделать из Элиз настоящую героиню, — гнет свое Жюстина, — но вы забыли, что герой прежде всего принадлежит автору. Я уверена, что вы получите огромное удовольствие, когда будете читать о ее новых приключениях в своей камере для буйно помешанных, — добавляет она без всякого выражения.

Летиция несколько минут переваривает услышанное, потом вопит:

— Это чушь! Это мы все придумали!

— Слишком надуманно! — восклицает Жюстина. — Вроде как «перебор»: вы вышли за рамки!

— Б*А* тоже сядет! — в отчаянии кричит Летиция.

— За что? Она извлечет пользу из зла, содеянного вами. «Чужое добро впрок не идет», но «на чужих ошибках учатся»! — поучительно произносит Жюстина.

— Я вас сейчас убью, пристрелю, как двух сучек, и никто не извлечет пользы из приключений Элиз! — надрывается Летиция. — А этому сынку старого козла, я ему башку размозжу, я…

— Не советую вам и пальцем трогать мальчика! — раздается женский голос из-за деревьев.

Иветт! Ей удалось! Трам-та-ра-рам! Звените, горны, гремите, трубы!

— А что…? — потерянно лепечет Летиция.

— Я капитан Бертран, штурмовая группа Национальной жандармерии! — мужской голос, усиленный мегафоном, звучит неестественно сухо. — Вы окружены! Сдавайтесь!

Кавалерия! Наконец-то!

— Я вооружена, у меня заложники! — орет Летиция. — Я прикончу их!

— У вас есть три секунды, чтобы положить оружие! — отвечает капитан Бертран. — Вас держат на мушке четыре элитных снайпера. И я не в лучшем настроении. Раз!

В кино так переговоры не ведут. Надеюсь, он знает, что делает.

— Требую вертолет, или я убью их! — опять кричит трясущаяся от бешенства и отчаяния Летиция.

— Меня зовут Марк, — произносит другой, не менее холодный голос. — У меня в прицеле ваш правый глаз. Только что были обнаружены тела наших товарищей, — добавляет он, — мы действительно не расположены шутить. Если честно, мы надеемся, что вы откажетесь сдаться, тогда мы получим законное право нажать на спуск.

— Два!

— Время — деньги, — говорит Бернар.

Она подчинится или выстрелит? В кого она целится? В Жюстину? В Бернара? В меня? Имею ли я право надеяться, что она держит на прицеле одного из них? Я аморальна, если всеми силами души надеюсь, что это не моя голова разлетится на куски?

— Три…

— Ладно, сдаюсь! — кричит Летиция. Точно как в вестерне.

От облегчения я икаю.

— Хорошо. Поднимите руки! — командует капитан Бертран. — Выше!

— Сволочи! — бормочет Летиция. — Идите все в задницу!

И тут же начинает хныкать: «Они меня заставили, я не хотела, я не понимала, что делаю…» — и так далее, а нашу маленькую полянку вдруг заполняют десятки мужчин с суровыми голосами.

Совсем рядом оглушительно завывают сирены «скорой помощи», возгласы, слова, беготня вокруг дома, наверху, мужские голоса, протесты Кристиана («она в меня выстрелила!»), что-то очень тонким голосом пищит Клара, истошный лай, треск вспышек, шум вертолета, Иветт бросается мне на шею. Я изо всех сил сжимаю ее старую руку в узлах вен.

— Элиз, вы в порядке? — спрашивает знакомый голос.

Голос, задающий мне вопросы, спрашивающий о моих впечатлениях, возвращающий мне чувства, ощущения, голос, возвращающий мне мой голос, голос моей авторши.

— Когда издатель позвонил мне и сообщил об убийствах, якобы совершенных Вором, — ей приходится говорить очень громко, чтобы перекричать шум, — я бросилась на первый же рейс.

Нормально, автор должен спасать свою героиню!

— Кто-то воспользовался моей рукописью! — продолжает она. — Я связалась с судебной полицией, и только мы приехали в деревню, как в участок явилась Иветт.

Я чувствую себя смертельно усталой, звонки, гудящие моторы, «гав!», что-то тяжелое и мохнатое плюхается на мои ноги, я прижимаю это тяжелое и мохнатое к себе, вдыхаю вкусный горячий запах живой собаки, «Собака ранена», — говорит кто-то, Бернар плачет, Жюстину уносят на носилках, а она вдруг спрашивает:

— Где Фернан? Скажите ему, что я в порядке!

Никто ей не отвечает.

— Скажите ему, что я в порядке, — повторяет Жюстина, — он, наверное, умирает от беспокойства!

И эта фраза открывает все шлюзы, плотина трещит, тонны слез, слез бешенства выливаются на мои щеки, они идут откуда-то из глубины, так что мне кажется, что меня вывернули наизнанку, как перчатку, и что я изойду слезами, жандарм что-то говорит мне, а у меня вырывается только «о, о!» между двумя всхлипами, я слышу, как пытаются определить, жив ли Лорье, кислородная маска, его срочно уносят, я плачу, я плачу, мне кажется, что я плыву по соленым волнам.

Иветт пытается успокоить меня, похлопывая и поглаживая, я продолжаю рыдать, а Тентен сидит, положив морду мне на колени. Жандармы не особо церемонятся с Летицией, она что-то пищит, мое кресло поднимают, нет, это меня вынимают из кресла, запах лекарств, руки в перчатках крутят меня в разные стороны, марля, повязки, маска, и все начинается сначала, меня укладывают, говорят мне разные слова, иголка в руку — зачем, я же не больна!

Эпилог

Старшина Лорье был посмертно награжден медалью Национальной жандармерии. Он умер, так и не придя в сознание. Стало быть, он не знает, чем завершилась вся эта история. Всем сердцем желаю ему, чтобы где-то там, на далекой звезде он встретил свою любимую Соню и они вместе вечно вдыхали бы аромат звездной пыли. Сегодня утром его хоронят со всеми воинскими почестями. Мы, Иветт, Жюстина и я, присутствуем на церемонии, одетые в те же темные костюмы, что и накануне, на похоронах моего дяди Фернана.

Красивые похороны. Снег скрипел под ногами, солнце ласкало кожу, собралось множество людей. Старый Клари пришел со своим стадом, и когда все мы отправились на маленькое кладбище, нас сопровождали звон колокольчиков, блеянье ягнят и пыхтение Тентена.

На похороны пришла Б*А*, а также Бернар, Жан-Клод и Клара в сопровождении воспитательницы из управления по социальному и санитарному надзору.

Клара все время плакала. После смерти Эмили она отказывается разговаривать и целыми часами пребывает в прострации. Жан-Клод записался на курсы видеомонтажа. Через неделю он уезжает в Бордо.

— Бернар тоже в кресле! — закричал Бернар, увидев нас. — А гипс используют при строительстве домов.

Мой двоюродный брат Бернар.

Будет проведен анализ ДНК, чтобы установить или опровергнуть наличие родственных связей между Марион и Соней, моим дядей и Бернаром.

Б*А* принесла нам соболезнования перед гробом дяди.

— Люди, которых любят, никогда не умирают! — сказала Жюстина.

— Тогда любите его очень сильно! — ответила писательница.

А потом добавила:

— Элиз, когда придете в себя, передайте мне ваши записки.

— Надеюсь, вы не собираетесь из этого сделать роман? — возмущается Иветт. — Из драмы, унесшей жизни двадцати человек! Это было бы просто неприлично!

Двадцати? Я быстро считаю в уме: Марион, Соня, Магали, Вероник, Юго, Пайо, Эмили, мадам Реймон, Франсина, Мартина, Ян, Леонар, мой дядя, Лорье и шесть жандармов. Двадцать внезапно оборвавшихся жизней.

— Я лишь летописец людского безумия! — ответила Б*А* вкрадчивым тоном, характерным для авторов детективов. — Я заеду к вам, Элиз, поговорить по поводу контракта. Знаете, имея деньги, мы сможем продолжить дело вашего дяди, я имею в виду ГЦОРВИ, и все такое. Уверена, что из Жюстины получилась бы отличная директриса!

Берегитесь, как бы вам не вывернули горячий чай на колени!

Это ужасно, но я еще могу смеяться. Наверное, это такой генетический изъян. Хорошо, что никто об этом не знает.

Мы все пожимаем друг другу руки, мы чувствуем себя этакими заговорщицами или обломками кораблекрушения, а потом Бернар целует меня в обе щеки со словами:

— Прости, но я не хочу на тебе жениться. Не потому что ты ненормальная, — добавляет он, — но я предпочитаю ванильное мороженое.

Все разходятся, а мы так и остаемся там, словно Три Грации, нарисованные воскресным мазилой. Тентен жмется к моим ногам.

Ну вот, круг замкнулся. Я действительно пережила приключения, придуманные моим автором. Я стала персонажем романа. Может быть, из-за этого я чувствую себя совсем другой. Не такой, как все. Как вы. Вы, способные ходить, танцевать, петь, кричать, гасить свет и откладывать книгу. Вы, подвижные актеры движущегося мира.

Может быть, мое состояние, в котором объединились неподвижность смерти и скорость живой мысли, превращает меня в некий переход, некое послание, некий мостик между реальным и воображаемым. В экран, на который проецируются ваши галлюцинации (Элиз, «Философские мысли», том 28).

Может быть, вся наша жизнь состоит в том, что мы хороним своих мертвецов? Неустанно пытаемся обмануть собственные страхи и собственные горести.

В хрустальном воздухе Альп звонко поет горн. Поднимается флаг, звенят сабли, и, наконец, остается только одна, самая чистая нота, она отрывается, словно мыльный пузырек, и уплывает в бесконечный эфир в поисках будущего.

Примечания

1

Реймю (Жюль Мюрер) — французский актер.

2

Алкогольный коктейль с анисовым привкусом.

3

Ничего (исп.).

4

Моя вина (лат.).

5

Образу действия (лат.).

6

Snuff movie — подпольный жанр кино. Термин произошел от английских слов snuff — нюхательный табак (синонимами можно считать понятия «забористый», «острый», «черный») и — movie — кино. В основе таких фильмов — реальная смерть человека по написанному сценарию при соучастии самих создателей фильма или нанятых ими людей. К «снафф-муви» не относятся фильмы, в которых убийство перед камерой только инсценируется, а не совершается на самом деле.

7

Последняя по порядку, но не по значению (англ.).

Content

Брижит Обер
Снежная смерть

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Примечания