Оливия Уэдсли

Первая любовь

I

Есть женщины, при одном имени которых у мужчины меняется выражение лица: глаза становятся суровыми или озаряются нежностью, или же выражают страдание, — но лицо его меняется — это несомненно. Подобные женщины имеют необыкновенную силу; их влияние, даже когда они находятся вдали, могущественно. Такие женщины не принадлежат к числу избранных и светлых существ, умеющих создать счастливый уголок на земле; они имеют власть, а к власти всегда следует подходить с опаской, так как в ней часто таится угроза.

Лайла Гревиль читала и перечитывала письмо, сидя в своей прекрасно обставленной комнате, — и улыбалась.

Стоял июнь, и ее записная книжка была заполнена приглашениями. Развлечения чередовались непрестанно — на сегодняшний вечер у нее было четыре специальных приглашения, — но она предпочла провести время за городом, поехав туда в двухместном автомобиле с мужчиной, написавшим письмо, которое она держала в руках. Это был молодой человек двадцати семи лет, находящийся в стесненных обстоятельствах.

Лайле исполнилось тридцать два года; она была очень богата, так как удачно вышла замуж. Робин Вейн был для нее любимым развлечением; она вспоминала о его существовании, когда находила возможность уделить ему немного свободного времени.

Он увлекся ею во время войны, когда она распределяла улыбку и кофе в Красном Кресте, а он изредка приезжал в короткий отпуск и возвращался обратно во Францию. Об одном таком отпуске, длившемся всего два дня, он не сообщил своим родным в Англии. Он провел эти два морозных январских дня с Лайлой, выражая ей свое обожание и глубоко веря в то, что она прекраснейшая звезда на том клочке неба, который мы называем нашей жизнью.

Все предостерегали его и подшучивали над этой любовью.

Молодой Робин слушал, но так как он весь был полон страсти, то не верил никаким обвинениям, высказываемым по адресу его любимой. Разве не была ему известна жестокость света к видным и прекрасным женщинам?

Разве не знал он, как благородна была она, как далека от всякой обычной маленькой слабости, как непогрешимо права, как бескорыстна в каждом своем помышлении? Мог ли он поверить всякому скандальному слуху, — это было бы характерно для пустоголовых хулителей, для мужчин, готовых связать себя с девушкой, чтобы затем бросить ее с такой же легкостью, с какой они проигрывают в карты.

Ведь Лайла сама рассказала ему правду о ее браке с Гревилем, о разрыве с Кэррингтоном Феном, по вине самого Кэрра, оставившего Лайлу в состоянии отчаяния, от которого ее спас брак с Гревилем.

— Он показался мне таким добрым, таким внимательным… а я ведь была тогда невероятно молода. Я думала, что жизнь моя кончается, когда Кэрр разлюбил меня. Я совсем не размышляла, я просто ухватилась за первый попавшийся случай. Маленькая, бедная дурочка — я надеялась отомстить этим Кэрру. Мне известно, что все говорят, будто я порвала с Кэрром, когда узнала, что Гревиль решил не выдавать ему содержание, если он женится на мне, и вышла замуж за Гревиля только ради его денег. Но вы верите мне, Робин, не правда ли, вы знаете меня?

Робину стало неприятно, встречаясь с Кэрром, говорить с ним прежним дружеским тоном. Во Франции они были товарищами по оружию, когда Робин служил под начальством Кэрра, и Кэрр сильно привязался к нему. Он очень огорчился, узнав всю правду.

Робин сообщил об этом своему старшему брату Мартину, но Мартин удивленно взглянул на него и ответил коротко:

— Ради всего святого, не разыгрывай из себя такого дурака. Кэрр принадлежит к числу прекраснейших людей на свете.

Мартин решился добавить пару слов о Лайле:

— Робин, это не мое дело, но тебе надо взяться за работу. Ты знаешь, почему я уезжаю в Буэнос-Айрес. А ты ничего не добьешься на политическом поприще, если не прекратишь эту историю с Лайлой Гревиль. Раньше или позже Гревиль, несмотря на свой равнодушный вид, нападет на тебя. Не говори мне ничего о справедливости. Мне известны твои средневековые рыцарские взгляды на честь. Но если Гревиль нападет на кого-нибудь, виноватого или невиновного, то ударит так сильно, что человек, на которого он нападет, будет раздавлен. Я знаю, что тебе хочется выругать меня, но кроме тебя у меня никого не осталось, и потому я коснулся этого вопроса.

Робин не возмутился и ничего не сказал. Он повернулся и ушел, унося в душе странное смешанное чувство: наполовину затаенную злобу и наполовину непоколебимую привязанность к брату. Мартин был дорог ему, заботился о нем, приносил себя ради него в жертву, особенно с тех пор, как их родители умерли в Индии, оставив Мартина в возрасте двадцати, а Робина — двенадцати лет.

В конце концов, Мартин добился их разрыва. Он пошел к Лайле, и Лайла отказалась встречаться с Робином.

С тех пор прошло три года. В течение этих трех лет Робин и Мартин ни разу не написали друг другу. Теперь Мартин собирался вернуться в Англию, а месяц тому назад в одном загородном доме Робин снова случайно встретил Лайлу.

Он предполагал, встретившись с ней, держать себя спокойно и непринужденно, чтобы показать, как легко ему удалось побороть свою неразумную страсть.

Он возвращался домой после прогулки на реке, и Клив, его спутник, спросил:

— Не заедем ли мы на обратном пути к Трионам? Я хочу побеседовать со стариной о гонках.

Когда они вошли в прохладный, наполненный запахом цветов холл, Робин увидел Лайлу, сидевшую, откинувшись в глубоком кресле, и держащую в руках папиросу.

Его сердце болезненно сжалось и остановилось. Он почувствовал, что побледнел, что в лице его не осталось ни кровинки. Даже ради спасения своей жизни не мог бы он заговорить в эту минуту. Неясно, словно издалека, донеслись до него слова миссис Трион.

— Мистер Вейн… Леди Гревиль, — и затем через бесконечный промежуток времени, подобно яркому лучу, озарившему темноту, прозвучал голос Лайлы, тот самый голос, который называл его, казалось, так давно: «любимый, Робин, мальчик мой, такой глупый мальчик».

Как человек, внезапно прозревший, Робин подошел и сел рядом. Он смотрел на нее, и Лайла, успевшая совершенно забыть о нем, тотчас же согласившаяся на разлуку, услыхав недвусмысленные угрозы Мартина, Лайла. увидевшая выражение обожания в синих глазах Робина, дотронулась до его руки и в ответ на его хриплый, несвязный вопрос:

«Лайла… как вы могли… Лайла, я не забыл»… — отвечала:

— Я тоже не забыла вас.

Таким образом, началось снова это мучительное рабство, бесконечная смена надежды и страстного волнения. Казалось, Робин снова стал тем же юношей, которым был когда-то, но теперь в его чувство вкралась еще стойкость, свойственная любви, окрепнувшей, благодаря мучительной и долгой разлуке. Лайла опять увлекла его своей красотой, шелковистым блеском золотистых волос, глубоким взглядом лиловых глаз, обрамленных длинными ресницами, своей холодностью и неудовлетворенной до сих пор жаждой любви. Жизнь ее протекала сравнительно тихо после разлуки с Робином. Он был прирожденным любовником, а такие люди встречаются редко. Кроме того, Лайла смертельно устала от Гревиля, его любезной настойчивости во всех жизненных вопросах, его вечной правоты и холодной безукоризненной вежливости. Она немного боялась его, потому что он никогда не сердился, а был всегда терпеливым, потому что она не могла найти ни одной уязвимой точки в его доспехах и еще, главным образом, потому, что ей была известна та оценка, которую он ей давал. Иногда он говорил ей неприятные вещи. Это ей напоминало те дни, когда он сильно любил ее, и время, когда он ей высказал истину о ней самой. Он сказал тогда:

— Если бы вы могли полюбить меня — все было бы хорошо. Я предполагал, что смогу научить вас, я надеялся, что моя любовь достаточно сильна для этого. Мне не приходило в голову, моя дорогая, моя прекрасная Лайла, что вы вообще не умеете ни любить, ни ценить любовь. И многое теряете из-за этого.

Но в один летний вечер, когда солнечный закат осыпал розовыми листьями, словно срывающимися с золотых стеблей, опаловое небо, когда легкий ветер доносил до нее аромат вереска и садовой гвоздики, когда новый возмужавший Робин смотрел на нее глазами, полными страсти. Лайла впервые призналась себе, что ее сердце задето.

Она позволила Робину увести себя в сад в покрытую вьющимися цветами беседку, в которую Робин мог войти, только нагнув голову. Лайла взглянула на него и сказала с нежной улыбкой.

— А мне не нужно нагибаться, видите, Робин?

Его высокий и ее маленький рост часто являлись темой для наивных любовных шуток в прежние дни.

Робин говорил, глядя в ее лиловые глаза, в бездне которых терялась его душа.

— А вы по-прежнему не выше, чем мое сердце.

После этого опасного начала они дошли до этой встречи за городом, давно желаемой и замышляемой Робином, но всегда откладываемой Лайлой до этого их «последнего» прекрасного вечера вдвоем, последнего, так как Робин уезжал со специальным дипломатическим поручением.

— Один вечер, только один вечер вдвоем, вы и я, — просил Робин, и Лайла, наконец, уступила.

Робин ожидал ее во Флондерсе. Он приехал слишком рано, выпил коктейль в гостинице и поболтал некоторое время со старым хозяином. Теперь ему оставалось только пойти ей навстречу по дороге, по которой должно было приехать такси Лайлы.

Тысячи мыслей роились у него в голове. Как неприятно, что пароход Мартина прибывал как раз сегодня вечером. А что, если такси Лайлы вдруг поломается? Если б он даже получил таблограмму Мартина раньше, — ему принесли ее как раз перед тем, как он собирался покинуть свою квартиру, — даже в этом случае он не мог бы отложить сегодняшнее свидание: после всех тех, которые отложила сама Лайла — нет, об этом нечего было даже и думать.

Эта ночь значила для него так много. Его начальник поздравил его с тем, что его включили в миссию, отправляющуюся в Румынию, и с тем, — а это было еще приятнее, что ему увеличили оклад.

Если бы Лайла позволила ему пойти прямо к Гревилю и откровенно поговорить с ним! Несмотря на его слепое обожание Лайлы. он восхищался Гревилем, его суровой честностью и бескорыстной преданностью родине. Однажды, слушая, как двое знакомых говорят о Гревиле, Робин подумал, что, сложись обстоятельства иначе, он мог бы быть другом Гревиля, несмотря на разницу в возрасте.

У него почему-то была уверенность, что, если бы Лайла разрешила ему поговорить с Гревилем, тот согласился бы на его предложение, видя, что игра ведется честно.

Отчасти вследствие своего юношеского идеализма, отчасти потому, что он был душою чист, Робин, несмотря на всю силу любви и горячность молодости, был до сих пор сдержан в своих ласках, в своих голодных поцелуях. Но теперь, под влиянием мысли о неминуемой разлуке, измученный годами, прожитыми вдали от Лайлы, Робин почувствовал, что должен дать волю своему алчущему сердцу и порывам молодости.

Медленно идя по невысокой пыльной траве, растущей по обеим сторонам извилистой дороги, он говорил себе:

— Теперь я должен добиться всего. Теперь это должно совершиться.

Наконец он заметил такси Лайлы и бросился бежать, как мальчик, по направлению к нему.

Когда такси скрылось. Лайла упрекнула его:

— Зачем вы поступаете таким образом? Буквально набрасываетесь на такси. Вы выдаете нас. И называете меня «любимая». Шофер, вероятно, слышал, а эти люди читают иллюстрированные газеты.

Робин, смеясь от всего сердца и шутя над пугливостью Лайлы, заключил ее в объятия в укромной тени деревьев.

Они спрятались за поворотом тропинки. Над ними расстилалась туманная синева неба, изредка запятнанная бледным золотом, их окружала мантия из мягкого воздуха, напоенного ароматами садовой гвоздики и цветущей липы, лениво опускавшей ветви.

Робин пробормотал у самых губ Лайлы:

— Я люблю вас, я люблю вас! Какое значение имеет остальное?

Быть может, на нее повлияла страсть, горевшая в его глазах и звучавшая в голосе, быть может, прикосновение упругих свежих губ или его сильные объятия, но впервые Лайла почувствовала приближение любви, и сердце ее на миг познало смирение — она закрыла глаза, прижала еще крепче белоснежной рукой голову Робина и ответила голосом, более страстным, чем поцелуй:

— Никакого.

В этот вечерний час, когда они целовались и шептали в объятиях друг другу, когда они познали все восторги, доступные смертным, Лайла, наконец, узнала, что такое любовь. Она готова была принести для Робина любую небольшую жертву. Она не согласилась бы потребовать у мужа свободу, но разрешила бы со временем Робину, имей он большое состояние, устроить ее судьбу, согласно его желанию. Ей даже пришла в голову мимолетная мысль, что развод стал обычным делом со времени войны, что теперь никого за это не осуждают, а Робин, бедняжка, умирал от желания жениться на ней.

Она смутно представила себе — у нее не было сильно развито воображение, — каким прекрасным мужем стал бы Робин и как бы он ей решительно во всем уступал.

Робин же пережил этой ночью незабываемый час. Он упал на колени перед Лайлой в маленькой столовой деревенской гостиницы, возле стола, на котором был приготовлен скромный ужин. В окна врывался горьковатый запах шиповника, цветущего в саду. Сквозь трепещущие листья старой яблони проглядывали звезды. Робин, прижимая голову к груди Лайлы и поглаживая ее волосы, взглянул на темное небо и выбрал одну звезду для Лайлы, а другую для себя.

— Наконец-то мы пришли к решению, — сказал он ей с горящим взглядом, сжимая ее в своих объятиях. — Я поговорю с Гревилем.

Он сразу испортил этими словами ее настроение. Она начала убеждать его, взывать к нему, прося отложить объяснение, пока можно будет все уладить.

Ему следовало понять, как эгоистичны были его планы. Они поехали домой, чувствуя себя совсем чужими. Но когда автомобиль уже подъезжал к Лондону и Робина снова охватило сознание разделявших их условностей, его гнев и обида исчезли.

Он замедлил ход машины и произнес с патетическим, глубоким раскаяньем.

— Простите меня.

Лайла простила его: ее прикосновения напоминали ласки, ее поцелуи были опьяняюще нежны, а каждое ее слово — как бы еще одно звено в той цепи, которая все крепче приковывала к ней Робина.

II

Лорд Гревиль отпустил секретаря с любезной, немного рассеянной улыбкой, обождал некоторое время, а затем нажал кнопку звонка на письменном столе.

Явившемуся на зов слуге он сказал:

— Пришли ко мне Кри, пожалуйста.

Он зажег сигару, но забыл закурить ее. Она потухла еще до того, как раздался робкий стук в дверь. Вошел маленький безупречно одетый человек с неприятным взглядом и безвольным ртом. Лорд Гревиль поразился, как мог подобный субъект попасть к нему на службу — быть может, его принял секретарь. Он взглянул на него и спросил:

— Вы мне желали что-то сообщить?

Человек подошел ближе, положил перед ним бумагу, к которой были подклеены другие бумажки, и отошел в сторону.

Он смотрел на своего хозяина с болезненным любопытством и увидел, как спокойное, загорелое лицо того изменилось и стало почти серым. Между тем, ни один мускул этого лица не дрогнул. Наконец, не будучи в силах дольше выносить молчание, лакей начал хриплым угодливым голосом:

— Я следил в течение месяца.

Лорд Гревиль поднял голову и холодно спросил:

— Зачем вы пришли ко мне?

Казалось, что этот суровый взгляд имел над слугой какую-то власть. Тот пробормотал:

— Пятьдесят фунтов… за молчание.

Лорд Гревиль кивнул.

— Вы можете идти, — сказал он тем же безличным голосом. — Приходите в эту комнату снова в десять часов вечера.

После ухода слуги, бесшумно затворившего за собой двери, Гревиль поднялся, подошел к окну и распахнул его. Он стоял, глядя на деревья в Берклейском сквере, и думал — как это ни странно — о тех днях, когда он любил Лайлу, об их браке и о его страстных надеждах. Затем он вспомнил о ее беспрерывной лжи, лжи мелкой, корыстолюбивой душонки.

Лицо Робина всплыло в его памяти и его собственное стало еще серее. «Безумец», прошептал он сурово.

И тогда он подумал о том паломничестве, которое теперь совершали те, паломничестве любви.

Черты лица, казавшиеся изваянными, вздрогнули один раз. Он полагал, что поборол в себе физическую ревность, но понял свою ошибку. Если бы в эту минуту Лайла была перед ним, он задушил бы ее собственными руками.

Направив свои мысли в другую сторону, он повернулся, вышел из дому и сел в свой всегда стоящий наготове автомобиль. В Скотленд-Ярде его принял уполномоченный, так как начальник уже уехал.

Суперинтендант Колинз, внимательно выслушавший его, охотно вызвался помочь лорду Гревилю.

Он велел принести нужные бумаги и протянул их ему через стол. Пока Гревиль читал, вставив в глаз монокль, суперинтендант предавался размышлениям, не понимая, почему такой известный человек, министр и лорд, желает узнать непривлекательные подробности о жизни парня, знакомого суперинтенданту под кличкой Слум-Скум.

— Интересное чтение, милорд? — сказал он шутя, когда Гревиль положил бумаги. — Этот Кри попадался раз за разом, но всегда выворачивался. Нет такой низости, на которую он не был бы способен. Я мог бы вам порассказать о нем вещи, от которых начнет тошнить. Гнилой человек, змея.

Гревиль кивнул, поблагодарил суперинтенданта и вышел к своему автомобилю. Суперинтендант последовал за ним через некоторое время.

— Видели лорда Гревиля? — спросил он сержанта.

— Этот худой, светловолосый человек, выглядевший таким утомленным? В визитке, с моноклем? Немножко стар для ее мужа. Она же ослепительно хороша, не правда ли? Что ему нужно?

— Бродяга Кри служит у него в качестве лакея. Почему эти люди не требуют рекомендаций? Пара слов приятеля их приятеля их удовлетворяет, а потом они поднимают шум, когда исчезает нитка жемчуга или шкатулка.

— Кри украл?

— Нет, кажется, шантажирует его друга. Доброй ночи, сержант.

— Доброй ночи, сэр.

Кри вышел из кабинета, прошел через комнату, в которой кто-то играл, зажав в руке пятьдесят фунтов, пятьдесят отдельных бумажек.

Он успел выманить у леди Гревиль целый ряд таких же бумажек, о чем ее муж не имел понятия, и еще немало у того молодого человека, который был достаточно глуп, чтобы верить в ее любовь. Презрение, которое Кри питал к своему хозяину, перешло все границы. Тот заплатил покорно, как ребенок, пятьдесят фунтов за одно письмо и за то, чтобы встретить ее сиятельство и «помочь» мистеру Вейну проскользнуть в дом.

Он подслушивал в течение минуты у дверей белой гостиной. Сегодня будет только избранное общество. Восемь человек, сказал ему дворецкий: один герцог, а все остальные тоже титулованные.

Кри знал твердо одно. Эти люди существовали для того, чтобы их обирали, и он чувствовал себя способным удачно проделывать это.

III

Был уже почти час ночи, когда двухместный автомобиль подъехал к воротам большого дома.

— О… вы испугали меня, — воскликнула Лайла, увидев Кри.

— Извините, — ответил он и предупредительно распахнул дверцу машины.

— Я подожду, пока вы войдете, — коротко сказал Робин, стоя возле Лайлы на тротуаре.

Лайла пробормотала несколько слов прощанья — она испытывала чувство страха, и оба мужчины знали об этом. Сумерки летнего вечера скрыли хитрую улыбку Кри; он отворил перед Лайлой дверь и, пропустив ее вперед, тихо прошептал Робину:

— Ее сиятельство просят вас войти, сэр.

Он указал путь Робину, увидел изумленное лицо Лайлы, когда тот вошел в ее гостиную, и поспешно сбежал вниз по лестнице.

…Когда прозвучал ужасающий крик, открылись все двери этого огромного дома, только дверь, ведущая в комнаты Лайлы, оставалась затворенной.

Одна служанка заплакала, другая забилась в истерике. Появился лорд Гревиль и начал спокойно и быстро расспрашивать присутствующих. Он первым наткнулся на Кри, лежащего, скорчившись, с ножом, торчащим в спине между лопатками, со стеклянными, выпученными глазами.

Сказав тоном приказания:

— Никто не должен выйти из дома! — он обратился к дворецкому и велел ему протелефонировать в Скотленд-Ярд. — Мы будем ожидать здесь все вместе прибытия полиции, — добавил он спокойно.

Все гости, приглашенные на обед, вышли в вестибюль: Честер Кинн, Сэвернек, двое мужчин из французского посольства, Уорингтон, с ястребиным носом и выступающим подбородком, рассматривающий с интересом лица собравшихся. Ему было около восьмидесяти лет, и уже ничто не удивляло его, но он находил, что каждый необычайный случай мог немного скрасить его старость. Честер Кинн. со своей стороны, наблюдал за ним. Человек с любознательным умом и тонкой интуицией, он подозревал что-то, чего не мог разгадать.

Он обратился к Пенну, стоящему к нему ближе остальных:

— Будьте уверены, что все ваши грехи всегда обнаружатся; я поклялся Эви, что буду сегодня работать дольше обычного над ирландским биллем[1]. Она хотела поехать со мной в театр, а теперь узнает, что я обедал здесь, слушал Тимба, а в промежутке играл в карты. Даже это невинное препровождение времени покажется ей подозрительным.

Пенн кивнул и сказал тихо с легким северным акцентом:

— Хотел бы я знать, кто виноват?

— Кто бы ни совершил это убийство, — заметил Честер Кинн с веселым цинизмом, — я желал бы, чтобы он или она, или они избрали для такого дела другой дом или другое время.

Он взглянул на лорда Гревиля и добавил полушепотом:

— Очень жаль бедного Гревиля.

Все замолчали, так как дворецкий впустил в это время слуг. Седл был высокий худой человек с седыми волосами и честным взглядом.

— Все тут? — спросил его лорд Гревиль, и тот ответил тотчас же ясным, приятным голосом:

— Все, ваше сиятельство.

Гревиль кивнул и добавил:

— Я сам отворю дверь полиции.

Кри, лицо которого было закрыто носовым платком, положили на широкий диван, стоящий в правом углу вестибюля. Одна из младших служанок снова начала плакать. Седл подошел к ней, стараясь успокоить разгорающееся вновь волнение. Спустя две минуты он замолчал, и снова воцарилась тишина. Все вздрогнули, когда в массивную входную дверь постучались полицейские, а служанка опять пронзительно вскрикнула.

Лорд Гревиль поднялся по лестнице в сопровождении четырех людей: двух в штатском и двух в форме. Спокойным голосом он изложил все происшедшее.

Он с друзьями играл в бридж. Затем вышел в соседнюю комнату за сигарами. Идя обратно, услыхал громкий крик в вестибюле. Его друзья и он тотчас же выбежали туда и нашли там труп. Этот человек служил у него в качестве лакея. Его имя Кри. Суперинтендант Колинз сможет рассказать эту историю.

Один из штатских стенографировал эти показания, в то время как его начальник внимательно слушал.

После этого главный инспектор Лауренс, шепнув лорду Гревилю, что его люди стерегут все выходы дома, приказал приступить к обыску. Он попросил собравшихся обождать в одной из гостиных и, почувствовав на себе взгляд Честера Кинна, спросил его:

— Не согласитесь ли вы помочь нам, сэр?

Кинн кивнул, и все трое — Гревиль, он и инспектор — подошли к трупу. Инспектор вытащил нож из раны.

— Это нож из моей коллекции, висящей тут, на стене, — проговорил лорд Гревиль, указывая рукой на коллекцию кинжалов.

— Опасное оружие, — заметил инспектор. — Я видел, что делают с его помощью туземцы в Месопотамии.

Он приступил к осмотру, после которого сказал:

— Надо скорее начать обыск.

— Конечно, — подтвердил Гревиль.

— Мы обойдем сперва подвалы, затем подымемся наверх, — решил инспектор. — Двое моих людей ожидают внизу. Они, вероятно, уже готовы.

Он подошел к перилам лестницы и крикнул:

— Мот, Престой!

— Так точно, сэр, идем, — последовал немедленный ответ, и двое полицейских, с касками в руках, появились через минуту в огромном вестибюле. Они отдали честь и доложили:

— Нигде ничего не обнаружено.

— Хорошо, можете войти сюда! — приказал Лауренс.

— Комнаты моей жены расположены налево, — объяснил Гревиль: — ее спальня, ванная и гостиная. Я не уверен в том, что она у себя.

Он сделал несколько нерешительных шагов по направлению к части дома, в которую вели три ступени.

Инспектор Лауренс заметил:

— Вы заявили, что у подножия лесенки был обнаружен труп.

— Да, мистер Честер Кинн, сэр Бэзиль Сэвернек и я выбежали вместе из малой гостиной. Мне кажется, что мы одновременно увидели тело Кри.

Инспектор кивнул.

— Быть может, вы проведете нас в комнаты ее сиятельства?

— Конечно, — отвечал лорд Гревиль. — Кинн, вы пойдете с нами?

Они двинулись вперед, и Гревиль постучался в дверь. Ответа не последовало. Он постучал громче и попытался повернуть ручку. Дверь отворилась. Комната была пуста, но в ней горел свет. Трое мужчин вошли. Лауренс запер дверь, оглядел комнату и обратился к лорду Гревилю, указывая на следующую дверь:

— Пожалуйста.

Гревиль подошел ко второй двери и сказал, постучавшись:

— Это я, Лайла, не бойтесь. Произошел неприятный случай, и полиция производит обыск в доме.

Дверь распахнулась, и появилась Лайла. Она взволнованно спросила Гревиля:

— Случай. Хюго? Какой случай, что произошло?

Она переводила взгляд с одного на другого. Лицо ее было бледно, а одна рука протянута вперед, как у ребенка, ищущего ободрения и опоры.

— Сейчас вы все узнаете, — мягко отвечал Гревиль, обняв ее рукой. — Лайла, инспектор Лауренс должен выполнить необходимые формальности и обыскать каждую комнату. В нашем доме было совершено преступление.

— Преступление? — повторила Лайла тихо.

Инспектор Лауренс вмешался.

— Это будет продолжаться одну минуту. Приступим прямо к делу. Прошу вас ответить мне на несколько вопросов. Когда вы вошли к себе в комнаты?

— Я ездила на автомобиле за город и вернулась домой приблизительно полчаса тому назад.

— Вы прошли прямо к себе и закрыли дверь?

— Да, да… мне кажется…

— Ее сиятельство никогда не запирает дверь гостиной, а только своей спальни, — вмешался Гревиль.

— Я вижу. А услыхав крик, вы не поинтересовались в чем дело?

— Да, у меня было желание, но я чувствовала себя утомленной. Кроме того, я отпустила свою служанку и не была одета.

— Так. — Лауренс снова взглянул на лорда Гревиля, который незаметно кивнул в ответ.

Инспектор вошел в спальню. Он казался неподходящей фигурой на фоне серебра и бледно-зеленого шелка. Стены были серебряными, а потолок напоминал окраской июньское небо. Ковры представляли собой соединение серебра, золота и синего цвета. Над низкой кроватью, сплетенной из серебряных ивовых ветвей, висел балдахин из мягкого зеленого шелка, на котором были вышиты серебряные птицы с алыми клювами. На столе стояла ваза с розами, горевшими, как драгоценные камни.

Это была большая комната, и в одном углу находилась старинная японская ширма на высоких серебряных ножках. Лауренс заглянул за нее. Кинн, стоящий позади Гревиля и Лайлы, наблюдал с интересом за его движениями. Он шепнул Лайле, которую знал с детства:

— Вы уютно устроились, моя дорогая.

Именно в этот момент раздвинулись тяжелые шелковые портьеры, закрывавшие окна, и на фоне неба четко вырисовалась голова мужчины.

Кинн пробормотал что-то, подавив вырвавшееся восклицание, и Робин Вейн вышел совершенно спокойно на середину комнаты.

Он сказал медленно и любезно, обращаясь к инспектору Лауренсу:

— Я тот человек, которого вы ищете. — И добавил, не переводя дыхания. — Приношу вам мои глубочайшие извинения, Лайла. Я был непростительно эгоистичен, попросив вас спрятать меня.

Он взглянул на Гревиля.

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что я не знал, чья это комната, когда заперся в ней.

Кинн посмотрел на него, побледнел, в его глазах появилось выражение тревоги и ужаса. Он мысленно повторял себе: «Итак, это была правда. Робин обманывал Гревиля». А, между тем, он, Кинн, побился бы об заклад, утверждая, что Робин невиновен. Кри, вероятно, выследил их, пригрозил Робину или Лайле, и Робин убил его.

Это было просто невероятно — слишком чудовищно, чтобы быть правдой.

Кинн прислушался, как в кошмаре, к ответам Робина инспектору; он видел как будто во сне руку Гревиля, обнимавшую Лайлу, его пепельно-серое лицо, его гордую осанку и нарядную комнату.

Вошли полицейские и присоединились к маленькой группе. Робина допросили официально, он ответил «да» своим обычным голосом, после чего его увели.

Присутствовавшие начали сдержанно прощаться, так как все только ждали той минуты, когда разъяснится этот кошмарный случай и им разрешат пойти домой. Уорингтон вышел вместе с Кинном. Он был очень заинтересован происшедшим и глубоко потрясен. Взяв Кинна под руку, он начал говорить с ним, стараясь уйти от собственных мыслей. Наконец, Кинн освободился и поспешно направился к себе домой.

Его жена Эви тоже только что вернулась. Кинн решил обо всем рассказать ей и начал излагать происшедшее отрывистыми фразами, смешивая в стакане бренди с содовой.

— Дорогая, случилась невероятная вещь. Я пошел к Гревилю поиграть в бридж и послушать Тимба — он обещал заглянуть после обеда и прекрасно играл. Вы знаете, как Гревиль увлекается музыкой. Было уже довольно поздно — я как раз собирался пойти домой, мы закончили два роббера, когда раздался отчаянный крик. Оказалось, что убит лакей Гревиля в вестибюле, находящемся на расстоянии двенадцати футов от того места, где мы сидели. Ему вонзили нож в спину. Гревиль держался очень спокойно и сдержанно. Все мы собрались в ожидании полиции. В спальне Лайлы нашли Робина Вейна. Он вышел из-за занавески и признался во всем так же просто, как если бы сказал «добрый день».

— Я не верю в его виновность, — перебила Эви.

Она стояла у камина, украшенного вазами с цветами, и не шевельнулась ни разу с того момента, как Кинн начал свой рассказ. Взглянув на Кинна ясными синими глазами, она повторила твердым голосом:

— Я не верю, дорогой, и никогда не поверю этому, сколько бы Робин ни клялся. Он спасает честь Лайлы.

— Если это не он, — сказал Кинн мрачно, — то кто же совершил это преступление? Весьма возможно, что этот человек пытался шантажировать его, и Робин пришел в бешенство. Он ничего не объяснил. Мне казалось, что я переживаю кошмар. Немыслимо поверить, чтобы Робин, человек, подобный Робину, был убийцей. Я не могу допустить, чтобы Робин, наш Робин, убил.

— Он не убил, — повторила Эви с неизменной твердостью.

Кинн не отвечал; он ходил по комнате, заложив руки в карманы.

Внезапно он воскликнул:

— Ужасная неприятность для Гревиля. Подобные происшествия заполняют одно специальное издание газет за другим. Он, бедняга, не имеет никакого отношения ко всей этой истории. Но даже если бы имел, то тоже не заслуживает такого серьезного наказания.

— Я полагаю, что заслуживает, — неожиданно произнесла Эви. — Мужчина сорока семи лет, который женится на девушке, подобной Лайле, сам идет навстречу неприятностям. И в девяти случаях из десяти он их находит больше, чем следует. Ведь Гревиль буквально купил Лайлу, и она ничего не имела против того, чтобы ее купили. Мне кажется, Гревиль просто сошел на некоторое время с ума. Он угрожал своему племяннику Кэрру лишением наследства, если тот не уступит ему Лайлу. А до тех пор, пока Кэрр не влюбился в Лайлу, Гревиль исполнял каждое его желание. Лайла разлучила их, и теперь она сделала обоих несчастными. Кэрр до сих пор живет в Африке, и Пристлей в своем последнем письме сообщал, что бедняга не долго выдержит. Его губят климат и наркотики. Трудно поверить, что подобное совершил Робин — веселый, жизнерадостный спортсмен. А взгляните на самого Гревиля. Он был преданным другом и достойным уважения врагом. Теперь это комок издерганных нервов, и вы сами говорите, что в обществе его не любят. Кэрр, Гревиль и теперь Робин — оттого, что только из-за нее, из-за ее ничем не удовлетворенного тщеславия случилось это ужасное событие.

— Может быть, может быть; мне кажется, вы правы, — согласился Кинн. — Но, к несчастью, все эти соображения ни на йоту не улучшают положения Робина. Я сам не знаю, что может его спасти после такого смелого заявления. И он будет упорствовать в признании своей вины. «Я это сделал», сказал он — и больше ни слова. Если бы он хоть намекнул на то, что на него напали или что у него была ссора с этим Кри. Но нет — одно гордое, упрямое молчание в ответ на все вопросы.

Он глубоко вздохнул, и Эви подошла к нему и обняла прохладной, стройной рукой его шею.

— Бедный старина, — прошептала она. — Идем спать.

Они поднялись вместе наверх. Войдя в спальню, Эви внезапно обернулась и поцеловала его. Кинн снова заговорил, устало опустившись на край кровати:

— Знаете, дорогая, я учил Робина Вейна ходить. Гектор Вейн был для меня вторым отцом, а Мартин моим лучшим другом. Я часто гостил у них в Вейнфорде. Когда Гектор получил назначение в Индию, мы вместе с Мартином управляли их поместьем. Я припоминаю…

Он поднялся и пошел, сгорбив плечи, в ванную комнату, обернулся, попытался улыбнуться ей и закрыл за собой дверь.

IV

Проводив инспектора Лауренса до автомобиля, Гревиль затворил тяжелую входную дверь и начал медленно подниматься по широкой лестнице. Дворецкий шел вслед за ним. Его вопрос: «Не будет ли еще каких-нибудь распоряжений, милорд?» — заставил Гревиля вздрогнуть. Он обернулся и ответил:

— Да, принесите, пожалуйста, несколько сандвичей и коньяк в гостиную ее сиятельства.

Он глядел в течение минуты на удаляющуюся спину слуги и прошел в комнаты Лайлы. Гревиль подошел к ней и спросил заботливо:

— Вы, вероятно, очень потрясены, мое бедное дитя. Седл сейчас принесет вам сандвичи и немного коньяку.

Он сел возле нее и вынул свой портсигар.

Лайла молчала. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, как медиум на гипнотизера. Несмотря на то, что она казалась бледной и измученной, мозг ее все время напряженно работал. До того как нашли Робина, она предполагала объяснить его присутствие у себя в спальне тем, что он заболел или упал в обморок — раскрылась его старая рана — и она провела его к себе, так как хотела как можно скорее оказать помощь. Можно было также сказать, что она лишилась чувств, и Робин внес ее в дом. Ей приходили в голову разные способы доказать свою полную невиновность. Она как раз объясняла Робину, что не передавала ему никакого поручения, так как не доверяла Кри, когда прозвучал крик. Они оба остались стоять без движения, едва дыша, услышав этот вопль ужаса. Лайла прижалась к Робину, а он сам, почти обезумевший от предчувствия несчастья и сознания своей беспомощности, старался успокоить ее. Он хотел выйти на площадку, но Лайла остановила его.

— Вы не должны это делать, — воскликнула она. — Неужели вы не понимаете, Робин! Теперь около двух часов ночи, и вы находитесь у меня. Вы не должны выходить!

Толкнув его в спальню, она указала на окно:

— Вам следует постараться как-нибудь спуститься вниз. Тут невысоко, а внизу сад. Если вам удастся выбраться, вы можете перепрыгнуть через садовую ограду, так как она невысока. Робин, прошу вас, попытайтесь.

Он ответил ей нежно:

— Хорошо, конечно, я сделаю все, о чем вы просите.

В то время, как он говорил, Лайла подбежала к электрическому выключателю, и комната погрузилась во мрак. Ее маленькая холодная рука коснулась руки Робина:

— Сюда, сюда, я покажу дорогу. Здесь окно.

Она почти вытолкнула его. Он попытался выбраться в сад, но услыхал внизу голоса, увидел каски полицейских и понял, что дом оцеплен.

Даже в эту минуту он размышлял не о себе. Он думал только о Лайле, не зная на что решиться — пробираться ли незамеченным или спокойно выйти из дома. Он вскарабкался обратно и увидел Лайлу в пеньюаре, прислушивающуюся к стуку в дверь.

Лайла подавила крик, проклиная в душе его ненаходчивость. Она думала о том, как спасти себя, а не его.

Он обнял ее и сказал страстным шепотом:

— Любимая, жизнь моя, не бойтесь. Что бы ни случилось, вы не будете страдать. Клянусь вам в этом!

Она с ненавистью посмотрела на его мужественное лицо, а он, ничего не замечая, улыбнулся в ответ и добавил:

— Я люблю вас!

Как будто в такие минуты кто-нибудь мог помнить о любви. Какой был в ней прок! В этот роковой час Лайла нуждалась в помощи человека, обладающего здравым смыслом, готового на любую ложь и обман, чтобы вывести их из создавшегося тяжелого положения. Рыцарское благородство! Любовь! Разговоры о том, что «все пустяки, пока мы вместе», казались ей чепухой и приводили ее в бешенство. Именно то обстоятельство, что они были вместе, влекло за собой такие ужасные последствия. В этот момент снова прозвучал спокойный, настойчивый голос Хюго:

— Отворите двери, Лайла, будьте так любезны.

Она помогла Робину спрятаться, прошла через комнату и повернула ключ в замке. Вошел Хюго, за ним Честер Кинн и еще какие-то люди. Лайла узнала, что в их доме было совершено убийство. Если бы ветер не дул так сильно, быть может, они не нашли бы Робина. Конечно, ей следовало сказать, что он не имел никакого отношения к этому преступлению, так как он был в то время, когда произошло убийство, в ее комнате, за запертой дверью.

Но Робин не хотел, чтобы она заговорила, он сам взял на себя вину, желая спасти ее. Она промолчала, только покоряясь его воле.

А теперь Хюго сидел подле нее, и она не смела с ним заговорить. Вошел дворецкий, пододвинул к дивану маленький столик и поставил на него серебряный поднос с сандвичами и бутылкой коньяка, как это обычно делалось, когда Хюго и Лайла возвращались домой после бала или приема.

Хюго начал наливать коньяк, а Лайла наблюдала за тем, как переливалась из бутылки в бокалы золотистая жидкость.

Он подал ей полный бокал.

— Я не могу… мне не хочется, — запротестовала она неуверенно.

— Попробуйте, — настоял Хюго ласково.

Лайла съела сандвич и отпила глоток.

Хюго пил коньяк, затягиваясь между двумя глотками папиросой. Лайла не спускала с него глаз. Ей показалось, что она давно не видела его, так как в течение последнего времени она не уделяла ему никакого внимания.

Она нашла его лицо мужественным и суровым. Как сильно поседели у него волосы за четыре года их брака — впрочем, эту седину она замечала и раньше.

Внезапно он нагнулся к ней и сказал:

— Итак, пришел конец…

Она ничего не ответила, так как чувствовала, что последние силы покидают ее. Значит, он не поверил лжи Робина. Гревиль, глядя ей прямо в лицо, добавил:

— …бедному Вейну.

V

Когда Мартин Вейн вышел из пульмановского вагона на вокзале «Виктория», он был готов целовать неприветливые стены этого здания. Он вернулся домой после трех лет изнурительной работы, чтобы отдохнуть, осмотреться и пожить немного с Робином. Он не ожидал, что Робин будет встречать его, так как написал ему из Марселя и получил в ответ телеграмму: «Радуюсь твоему возвращению. В течение недели дела требуют непрерывных поездок. Робин». Поэтому Мартин не испытал разочарования и начал неторопливо указывать носильщику на свой багаж.

— Этот чемодан и тот, и ящик для ружей с инициалами «М» и «В» в красном кругу.

Наконец, он сел в такси, положив часть чемоданов рядом с собой, а остальную часть укрепив позади машины, и поехал в Кенсингтон.

В этот июньский вечер Лондон казался Мартину раем; во всяком случае, он не желал в данный момент попасть в лучшее место и улыбался от радости при виде старых знакомых домов.

Музей естественной истории! Он помнил, словно это было вчера, как водил по праздничным дням Робина глядеть на доисторических животных, или, вернее, на их кости. Он сам так же, как и Робин, увлекался всеми странными, удивительными, чужеземными вещами.

Но теперь он пресытился жизнью в чужих странах, полной приключений. У него было в тот вечер чувство охотника, спускающегося с гор к себе домой. Собственно говоря, в определенном смысле его можно было назвать охотником, а его ранчо в Буэнос-Айресе — дичью. Он отвлек свои мысли от озаренной палящим солнцем земли и задумался о доме на Викторина-Род, окруженном альпийским ракитником и боярышником, напоминающим разросшиеся розовые кусты.

— Дома!

Он выпрыгнул из такси, бросил быстрый взгляд на маленький домик, уплатил шоферу и пошел по узкой садовой дорожке. Ему отворил дверь мальчик, начавший объяснять:

— Мистера Вейна нет…

— Хорошо, — перебил Мартин, — я — капитан Вейн. Внесите в дом эти вещи. А где миссис Кэн?

Когда он произносил это имя, распахнулась полуотворенная дверь в конце коридора, и Меджи Энн Кэн выплыла ему навстречу, раскрыв объятия.

— Это ты, мой дорогой? — и его обняли с материнской нежностью руки женщины, заботившейся о нем в течение всей его жизни.

Спустя некоторое время, она отошла от него и начала его разглядывать.

— Немножко похудел, но хорошо выглядишь. Заходи, чай будет готов через пять минут.

— Где Робин? — спросил Мартин.

— Он уехал на автомобиле, — отвечала Меджи Энн. — Всю эту неделю он разъезжал и говорит, что это деловые поездки. Его очень огорчала невозможность встретить тебя на вокзале. Он вернется, как только освободится.

— Тогда мы себе сами устроим праздник сегодня вечером, — сказал ей Мартин. — Вы принарядитесь, сделаетесь красавицей, и мы отправимся кутить.

— Перестаньте шутить, — рассмеялась Меджи Энн. — А разве я не красавица в домашнем платье?

Мартин подошел к ней, обнял ее и поцеловал.

— Красавица, — отвечал он горячо. — Нет на свете лица, которое мне нравится больше, чем ваше, Меджи милая.

Он поднялся в свою комнату. Она ничуть не изменилась — те же школьные фотографии на стенах, то же зеркало, которое наклонялось вперед, если винт не был обернут куском бумаги. Наполняя ванну водой, он решил пойти в клуб, так как Робина не было дома. Интересно будет поглядеть на старых друзей.

В ящиках лежали его вещи, старательно вычищенные, выутюженные, при чем не была забыта ни одна мелочь его туалета. Меджи Энн вошла, когда он завязывал галстук и. сложив руки, смотрела на него. Впервые со времени начала войны она почувствовала, что наступил мир. Оба ее мальчика были дома, и оба были здоровы. Люди могли считать Робина красивее, но для нее лицо Мартина таило в себе какую-то особую привлекательность, которую Меджи Энн не могла определить подходящим словом. В нем есть что-то «свое», думала она, глядя на него с горячей любовью. Он похудел, но был еще достаточно широк в плечах, а руки и ноги у него всегда были стройными. Она подошла к нему, оправила на нем пиджак, словно он был еще ребенком, и вынула чистый носовой платок из ящика.

Он улыбнулся ей:

— Не посмотрите ли вы еще, чистая ли у меня шея?

Они оба рассмеялись его шутке.

Мартин спросил:

— Как поживает Робин, как его служба?

— Очень хорошо, — отвечала Меджи Энн довольно. — Зимой он играл в футбол, а теперь увлекается теннисом и гольфом. Отправляется к начальнику каждый день ровно в девять часов и интересуется работой.

— Великолепно, — отвечал Мартин, слегка задумавшись. Он обнял рукой талию Меджи Энн, отличающуюся внушительными размерами.

— Спустимся вниз и угостите меня чашкой чаю. Я думаю пойти на часок в клуб…

В небольшой столовой стояли вазы с цветами. Робин отличался художественным вкусом. На пианино была сложена большая груда нот, а еще большая груда пластинок лежала возле граммофона. Это была уютная комната, но совсем не похожая на комнату мужчины. В ней стояла старинная мебель, крытая ситцем, и два стеклянных шкафчика, один с китайским фарфором, а другой с изделиями из слоновой кости. Вся обстановка комнаты принадлежала их матери. Ее портрет кисти Сержанта был единственной в ней картиной. Она улыбалась с него Мартину, в то время как он сидел, вытянув длинные ноги и откинув светловолосую голову в ожидании, пока Меджи Энн наливала ему чай.

Он сказал прочувствованным голосом:

— Как приятно возвратиться домой!

— Да, давно пора было тебе приехать и подумать о своей женитьбе, — заявила Меджи Энн.

Мартин рассмеялся. Он привык к тому, что Робин и он называли «формулой Меджи Энн».

— А может быть, я уже влюбился в прекрасную бразильянку?

— Надеюсь, что у тебя для этого слишком много здравого смысла, — отвечала Меджи Энн, но в глазах ее затаилась тревога.

— Нет, нет, — успокоил ее Мартин. — Я вернулся к вам таким же, как и уехал, никем не любимым и одиноким.

— А чья вина, что тебя никто не любит? — проворчала Меджи Энн.

— Я посмотрю, чем тут можно будет помочь, — обещал ей Мартин, вставая и зажигая папиросу. — Между прочим, Робин еще не помолвлен?

— Я ничего не знаю, — отвечала Меджи Энн уклончиво. — У него было несколько увлечений.

— Если несколько, значит, они не опасны, — утешил ее Мартин. — Все к лучшему! Я же остался вам неизменно верен.

Меджи Энн смотрела ему вслед, когда он спускался по лестнице. Его походка ничуть не изменилась с тех пор, как он играл у Лордса в крикет — а это было пятнадцать лет тому назад. Счастье еще, что его шляпу удалось предохранить от моли. Он был ее любимцем, несмотря на то, что Робин больше нуждался в заботе.

— Неужели это старина Вейн? — сказал Ломакс. Вслед за ним подошел Соммерфильд, а затем Морден.

Они пообедали вместе и пошли в «Колизей». Возле Мартина сидел Стэнтон, который был так же рад увидеть Мартина, как Мартин его. Они подняли один тост за прошедшие дни и второй, произнесенный с меньшим увлечением, за будущее.

— Я думаю остаться тут на некоторое время и поиграть в поло, — заявил Мартин. — Я оставил двух людей управлять моим ранчо.

— А я по-прежнему работаю в Скотленд-Ярде, — сказал Мики, — тяну все ту же лямку.

Они забыли о спектакле, увлекшись разговором об Аргентине, о Франции, о последних больших процессах. Мики служил во время войны вместе с Мартином, и между ними возникла дружба, на которую не оказывало влияния ни время, ни расстояние. Они оба были одинокими людьми. Стэнтон зарабатывал свой хлеб с десятилетнего возраста и мог рассчитывать только на самого себя. Мартин, осиротевший в двадцать лет, заботился с этого времени о себе и о маленьком Робине. Он питал к Робину глубокую привязанность и нежность, которую старался скрыть и которая зародилась вследствие полной зависимости Робина от него.

Он испытал наибольшую радость в своей жизни, получив год тому назад от Робина примирительное письмо, ясно показывавшее, что недоразумение, возникшее вследствие разговора о Лайле Гревиль, улажено.

Мики спросил:

— Как поживает Робин? Я встретил его на днях и нашел, что он выглядит очень хорошо. Слышал, что он служит и поглощен своей работой.

— Я очень доволен, — ответил Мартин. — Я не видел его еще.

Стэнтон и он не расставались до полуночи; Мартин проводил Мики до Скотленд-Ярда, взял такси и поехал домой.

Он провел счастливый вечер и чувствовал приятную усталость и удовольствие от сознания, что ляжет спать в Лондоне, в Англии.

Окна его комнаты были раскрыты настежь, и легкий ветерок шевелил белые муслиновые занавески. Издали доносился неясный шум городских поездов и четкий стук подошв случайных прохожих о мостовую.

Мартин заснул немедленно и спал уже почти в течение часа, когда его разбудил телефонный звонок.

Он сел в кровати и снял трубку. Он был спокоен, хладнокровен и бодр, как человек с железными нервами и огромной выдержкой.

Голос Мики Стэнтона произнес «Алло».

— Алло, это Мартин, Мик.

— Прошу вас приехать сюда немедленно.

— Что случилось?

— Приезжайте.

Мартин поколебался секунду и спросил:

— Робин?..

Снова прошла секунда нерешительности, и голос Мики отвечал:

— Да.

— Я буду у вас через десять минут, — отвечал Мартин, повесил трубку и выскочил из кровати. Ровно через десять минут его такси подъезжало к воротам Скотленд-Ярда.

VI

Очутившись, наконец, наедине, вдали от любопытных взглядов окружающих, после мучительных формальностей допроса, прислушиваясь к равномерному стуку шагов часовых, который, казалось, говорил «раз… два… раз… два — я закон», Робин почувствовал, что силы покидают его. Он прижал голову к холодной стене и постарался разобраться в том, что произошло. Из того положения, в котором он очутился, не было никакого выхода. Не было никакой возможности объяснить иначе положение вещей и спасти себя и Лайлу. Его мучила мысль об огласке, которую получила эта история. А Мартин приезжает сегодня ночью. Как он будет потрясен!

Не существовало другого ответа на прямо поставленный вопрос, почему он очутился в спальне у Лайлы. Человек, имеющий каплю совести, не мог бы сказать на его месте:

— Я ничего не знаю об этом происшествии. Я скрылся тут, оттого что влюблен в Лайлу. Мне передали от нее просьбу прийти к ней, и я немедленно явился.

Это была бы правда, но человек, рыцарски относящийся к женщинам, не мог сказать ее.

Бедная, любимая, испуганная Лайла. В ту секунду, когда он держал ее в своих объятиях, стараясь успокоить, когда полиция стучалась в дверь и раздался голос Гревиля, он почувствовал, как бьется ее сердце, подобно маленькой трепещущей птичке, и испытал какое-то самозабвение, бесконечно нежное чувство — даже теперь, при воспоминании об этой минуте, кровь бурлила в его жилах.

Его мысли коснулись будущего. Как только это недоразумение разъяснится, Лайла и он смогут открыто объявить о своей любви.

Гревиль понял, конечно, что Робин готов был страдать, защищая ее, спасая честь ее имени, так как любил ее всей душой; Гревиль понял это, — он даст ей свободу. Тогда они поженятся и уедут, если ей будет неприятно оставаться в Лондоне, уедут за границу, где он найдет себе работу.

Он откинул голову на скрещенные позади руки и начал мечтать о том, как сложится его жизнь с Лайлой, — стараясь совершенно не думать о причине его заключения в этой камере. Это была временная неприятность, которая значила так мало по сравнению с будущим.

И вскоре — быть может, из-за прогулки на открытом воздухе или под влиянием усталости и потрясения, испытанного им, когда он узнал об убийстве, — Робин крепко уснул. Его руки, лежащие под головой, затекли. В камере стало очень холодно. Он спал, и ему снилась сначала Лайла, а затем окопы. Внезапно он проснулся, словно от резкого толчка, и увидел Мартина, стоящего подле него с каким-то человеком, лица которого он не разобрал.

Робин попытался встать, улыбаясь и пожимая руку Мартину, и чуть не упал, стараясь подняться, но Мартин поддержал его.

Мартин проговорил:

— Бодрее, Роб! Ты сделан не из пуха, и усадил его обратно на стул.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Робин, запинаясь.

Мартин обратился к высокому человеку, стоящему позади него:

— Можно мне с ним поговорить, Мики, хотя бы минуту?

— Хорошо, — отвечал Стэнтон коротко и вышел из комнаты.

— Ну, теперь, — обратился Мартин к Робину, — исповедывайся, безумец.

— Я все сказал, — ответил Робин, слегка улыбаясь.

Слушая его слова, Мартин ясно сознавал глубину нависшего над братом несчастья.

Мики Стэнтон объяснил ему все достаточно ясно; он сказал:

— Робин сознался в совершении убийства. Нет никакого сомнения в том, что он защищает эту маленькую обольстительницу Лайлу Гревиль. но это обстоятельство не спасет его, если он будет упорствовать в своих показаниях. Он должен изменить их или совершенно от них отказаться. Говорю вам откровенно. Мартин, это убийство для меня загадка, но единственная истина, в которой я не сомневаюсь, это то, что ваш брат его не совершил. Все же убийца не пойман и, если Робин не изменит своих показаний, ему придется жестоко поплатиться.

— Он расскажет мне обо всем, — отвечал Мартин уверенно.

Теперь же, когда Робин стоял перед ним, он чувствовал, что его уверенность медленно исчезает. Он понимал, что Робин ничего не расскажет ему.

Спустя полчаса вернулся Мики и сказал Робину:

— Ложитесь лучше в кровать. Я немногим могу помочь вам: я приказал подать сюда чай и хлеб с маслом. Поешьте и ложитесь спать.

Он вышел вместе с Мартином, и дверь тяжело захлопнулась за ними, ключ повернулся в замке, и послышался стук удаляющихся шагов, который сильно взволновал Робина. Он начал задыхаться, лицо его покрылось потом. Бросившись к двери, он понял бесцельность своего движения. Постепенно ему удалось овладеть собой — он даже слегка улыбнулся. Несомненно, истинный убийца будет обнаружен, а его освободят. Тогда он выдумает какую-нибудь басню, чтобы объяснить свое присутствие в комнате Лайлы. Если только ему вернут свободу, все можно будет устроить к лучшему.

Эти мысли придавали ему бодрость, а воспоминания об их объятии в ее спальне и о том часе в саду, когда она, наконец, сказала, что любит его тоже и не может расстаться с ним, утешали его в несчастье. Подобно всякому истинному влюбленному, Робин пытался вытеснить из своей памяти все неприятные минуты, думая только о счастливых. Он не помнил о своей страстной просьбе разрешить ему поговорить с ее мужем, о ее категорическом отказе, об их поездке домой, о недовольстве Лайлы, пока он не уступил ей и не попросил прощения за грех, никогда им не совершенный.

Тюремный служитель принес ему чай и хлеб с маслом.

Было очень поздно и беззаботная молодость взяла верх — он поел и растянулся на жесткой кровати.

Но ему не спалось. Каждый звук, даже самый слабый, доходил до его ушей. Он начал думать о всех тех людях, которые до него лежали на этой кровати и смотрели на эти стены в ожидании, пока первый луч рассвета не озарит темноту. Внезапно между решетками окон легла золотая полоса, где-то запела птичка; забрезжила заря летнего дня. Робин поднялся и почувствовал огромное желание выкупаться и выкурить папиросу. Он подумал с глубоким сожалением о том, что делал вчера в это время. Около половины восьмого Меджи Энн внесла к нему в комнату чай, села на его кровать и начала говорить с ним о приезде Мартина. После этого он поднялся, позавтракал и поспешил на автобус, уходивший в Уайтхолл, чувствуя все время радостное возбуждение, так как Лайла обещала поехать с ним во Флондерс.

Неужели это было только вчера? Ему казалось, что с тех пор прошли годы.

В эту минуту в замке снова повернулся ключ, отворилась дверь и вошел лорд Гревиль в сопровождении служителя. Он пожал руку Робину своей ледяной рукой.

— Раннее посещение, не правда ли? — сказал он обычным любезным тоном. — Я хочу вам предложить свою помощь, Вейн. Корстон находится сейчас в Хумбурге, но я телеграфировал ему, прося вернуться. Я хотел бы, чтобы он защищал вас. Он не только мой друг, но и лучший юрист в нашей стране.

— Вы очень любезны, — отвечал Робин. Он не сводил глаз с лица Гревиля. Тот спокойно встретил его взгляд и продолжал торопливо:

— Конечно, я уверен в том, что не вы убили этого несчастного Кри. Мне кажется наиболее вероятным предположение, что это сделал какой-нибудь из моих цветных слуг, обиженный покойным, так как преступник воспользовался для своего дела кинжалом из моей африканской коллекции. Убитый был, кажется, шантажистом по профессии. Но это все не имеет отношения к нашему разговору. Я пришел сюда сказать вам, что я сам позабочусь о вашей защите, и поблагодарить вас от имени моей жены и от моего собственного за ваш немного безумный, но рыцарский поступок. Лайла заболела — это событие потрясло ее. Врач не велел ей покидать кровать, и я вполне согласен с его мнением. Как только Лайла поправится, она, вероятно, сама напишет вам.

Робин отвечал:

— Я очень огорчен тем, что Лайла больна. Вы проявляете большую любезность, предлагая вызвать Корстона, но мой брат вернулся прошлой ночью, и он…

— О, тогда, конечно, он сам позаботится обо всем, — согласился лорд Гревиль и обратился к служителю: — Мне кажется, что мой срок уже истек. Прощайте пока, Вейн.

Они обменялись рукопожатием, и Гревиль ушел.

Только спустя некоторое время Робину пришло в голову, что приход Гревиля принес ему некоторую пользу. Он знал теперь кое-что об убитом человеке и об оружии, которым было совершено убийство.

А Лайла, бедная, чувствительная малютка, слегла. Это известие было несравненно более важным, чем подробности убийства. Робин сел на край кровати и подпер руками голову. Он казался себе грязным, небритым и чувствовал смертельную усталость.

VII

«Конечно, — повторяла себе Лайла снова и снова, — настоящий убийца сознается, и все будет в порядке, хотя бы в этом отношении. О, почему Робин был так глуп и пошел в мои комнаты. Он должен был немного подумать обо мне, а не только о своих желаниях. Вероятно, ему очень хотелось увидеть меня — мужчины так эгоистичны и никогда не заботятся о той расплате, которая угрожает женщинам. Не знаю, что в действительности думает Хюго. Он загадочен, как сфинкс, и так же жесток. Если бы он только так часто не повторял: «Корстон утверждает, что отказ Вейна нарушить свое молчание может стать для него роковым. Он не дает никаких объяснений, не отвечает на вопросы, и даже Корстон не может выиграть дело, не имея других данных, кроме сознания им своей вины».

Лайла не покидала кровати. Она чувствовала себя в большей безопасности за запертыми дверьми и лихорадочно просматривала каждую свежую газету. Конечно, настоящий убийца должен быть найден. Отчего Скотленд-Ярд не принимает никаких мер? Не может быть, чтобы невинный человек пострадал за виновного.

Она лежала однажды после обеда на своей кушетке, когда ей подали карточку Мартина Вейна. Вид этого имени, напечатанного на бумаге, заставил ее на секунду лишиться чувств.

— Я приму капитана Вейна здесь, — сказала она и, приказав подать себе пуховку, напудрила щеки и подвела немного глаза.

Ввели Мартина. Он подошел прямо к Лайле и, глядя ей в лицо, спросил строгим голосом:

— Когда вы, наконец, заговорите, чтобы спасти Робина?

Лайла вздрогнула. Она открыла рот и закрыла его снова, чувствуя одновременно гнев и страх. Наконец, она произнесла:

— Я не понимаю значения ваших слов.

Вероятно, если бы Мартин продолжал вести себя с прежней холодной выдержкой, Лайла потеряла бы голову и рассказала ему правду. Но вид ее напудренного лица, тонких красивых рук, унизанных драгоценными кольцами, вид роскошно обставленной комнаты, составлявшей такой контраст с камерой Робина, заставил Мартина потерять самообладание. Он подошел к ней и сжал изо всех сил ее руки. Лайла увидела синие глаза, смотревшие на нее с бешенством. Она почувствовала сильную боль и решила немедленно упасть в обморок.

Она прошептала:

— Вы делаете мне больно, — и упала на кушетку без чувств.

Проклиная ее, Мартин разжал свои руки и, пройдя через спальню, нашел звонок и сильно нажал кнопку. Вошедшей служанке он сказал сердито:

— Ее сиятельству дурно.

Он не ушел, а обождал в большом вестибюле, пока служанка, похлопотав, ушла из спальни, и тихо сказал:

— Если Робина повесят, знайте, это вы затянули на его шее веревку.

Лайла услыхала, как он сбежал с лестницы и громко зарыдала.

— Трус, грубиян, — шептала она, истерически всхлипывая.

Послали за Гревилем. Он явился, подошел к Лайле и взял ее руки.

— Мартин Вейн был здесь и угрожал мне, — задыхаясь проговорила Лайла.

— Угрожал вам! — проговорил Гревиль тихо.

— Он, кажется, обвиняет меня во всем, — зарыдала Лайла. — Он сказал, что если Робина повесят, то повесят его из-за меня.

Она внезапно взглянула в лицо своего мужа, выражавшее спокойствие. Это придало ей мужества.

— Хюго, — прошептала она, — неужели вы думаете, что Робина в самом деле повесят?

— Если настоящий убийца не будет обнаружен, мне кажется, что его казнят, — отвечал Гревиль серьезно.

— Но ведь он не совершил преступление! — горячо запротестовала Лайла и замолчала, поняв, что выдает себя.

Но Гревиль только спокойно спросил:

— Откуда вы знаете?

— Неужели вы считаете его виновным? — сказала Лайла.

— Я уверен, что он не убил, — отвечал Гревиль. — И сознаю так же ясно, как и вы, что тот, кто может помочь ему спастись и молчит, глубоко перед ним виноват.

Лайла освободила свои руки. Прежнее мучительное отчаянье и бесконечное сомнение охватили ее снова.

— Я посижу у вас еще немного, — сказал ей муж. — Не хотите ли вы, чтобы я почитал вам вслух?

— Да, — ответила Лайла беззвучно. Она не слыхала, о чем ей читал Гревиль, она изучала его лицо, и ей показалось, будто она видит его впервые. Он удивлял и пугал ее в последнее время, хотя был неизменно мягок и предупредителен.

До дня, когда произошло убийство, он был с ней искренним, по крайней мере, — таким, каким он сделался с момента их большой ссоры. Его отношение к ней можно было назвать человечным, что, по мнению Лайлы, выражалось в комплиментах и внешней любезности.

Но со времени того страшного вечера он ни разу не поцеловал и не приласкал ее. Однажды она прижала свою щеку к его лицу, но он очень решительно отодвинул голову.

Она сказала громко, прерывая его чтение:

— Хюго, отчего вы стали таким… другим?

Гревиль поднял голову. У него были светлые серые глаза и короткие, густые, черные ресницы. Эти глаза казались единственной молодой чертой на этом почти аскетическом лице, если не считать озарявшей его по временам улыбки.

Он спросил, устремив взгляд на лицо Лайлы:

— Каким другим?

Он не упрекал ее, но у Лайлы было такое чувство, словно он это сделал, и она сказала поспешно и умоляюще:

— О, я знаю, что вы недовольны мною. Сознаюсь, что я немного виновата, но ведь это не значит… не значит…

— Не значит — чего? — спросил Гревиль.

Лайла очаровательно покраснела — краска залила ее лицо до корней золотистых волос — и стала похожей на маленькую девочку.

Рот Гревиля болезненно искривился, когда он подумал об этом.

Она продолжала тем же нерешительным тоном.

— О, Хюго, не будьте таким суровым. Я так несчастна и измучена. Мне так хочется нежности и ласки. — Она протянула к нему руки и приподнялась.

Гревиль встал.

— В эти дни нам не следует думать о себе, — он вынул портсигар, закурил папиросу и, глядя, как аметистовый дым расплывался по воздуху, добавил:

— Вероятно, в эту минуту Робин Вейн многое бы отдал за возможность закурить папиросу.

Лайла поднялась на подушках. Их взгляды встретились, и она опустила глаза.

— Какая неприятная мысль, — сказал Гревиль и вышел.

Он прошел в свой кабинет и сел в массивное кресло перед письменным столом. Перед ним стоял последний портрет Лайлы — единственная фотография, находящаяся в комнате. Куря папиросу, Гревиль смотрел на него.

Прекрасное лицо и фигура, маленькие ручки, казавшиеся слишком хрупкими из-за покрывающих их тяжелых драгоценностей, но таящие в себе достаточную силу, чтобы «повесить человека за шею до тех пор, пока он не будет мертв»[2].

Гревиль сказал вслух:

— Если у нее хватит мужества спасти его, я облегчу участь им обоим. Но она не сделает этого, она будет лгать до конца. В случае самого неприятного оборота дела я все же окажу Вейну услугу, так как спасу его от нее.

Он совершенно спокойно сделал это циничное заявление. По его мнению, смерть была желаннее, чем жизнь, которую прожил с Лайлой. Он встал и добавил твердо:

— Нет, я принял решение и не изменю его. Я полагался на случай, — и тот факт, что Вейн оказался цельной натурой, не должен влиять на меня. Кроме того, Корстон говорит, что Вейна, по всей вероятности, приговорят к тюремному заключению.

Он подошел к окну и взглянул на улицу. Было еще очень рано, и рабочий люд возвращался домой. Кареты ехали обратно из Ранела. Молодые люди спешили в клубы, к коктейлям. Наступил час отдыха и развлечений, которые приносил с собой вечер.

Гревиль вспомнил о Робине, заключенном в тюрьме, и выражение лица его стало суровым.

Он подумал: «Будь я на его месте, я не просил бы о снисхождении и не желал бы добиться его».

VIII

— В последний раз спрашиваю тебя, Робин, скажешь ли ты правду? — обратился к нему Мартин.

Робин улыбнулся и покачал головой. Мартин отошел от него и отвернулся к стене.

— Это выше моих сил, — прошептал он.

Робин сделал незаметный знак служителю, тот кашлянул и дотронулся до руки Мартина.

— Извините, сэр, но ваш срок уже истек.

Мартин покорно повиновался. Ему не было стыдно показать этому человеку свои красные глаза. Он посмотрел еще раз на Робина и вложил всю душу в этот умоляющий взгляд. Робин побледнел. В это время служитель кашлянул еще раз, и Мартин вышел из камеры.

Робин вздохнул с облегчением, услыхав, как запиралась за ним дверь. Он сознавал, что силы его приходят к концу. Ему было не трудно отвечать на вопросы краснолицего толстого юриста — он так мало считался с его словами. Но лгать Мартину, наблюдать за тем, как Мартин гневается или умоляет, видеть его страдания и даже слезы — было больше, чем он мог перенести.

Он чувствовал бесконечную усталость, хотя и старался не давать воли своим нервам.

Скоро — он ждал ее теперь каждую минуту — должна явиться к нему Лайла. Он был уверен в том, что она придет к нему, так же точно, как в том, что солнце скроется сегодня, окруженное красным пламенем, и пошлет ему завтра через решетки окон золотую стрелу при своем появлении.

Его мучила мысль, что ее могут ввести во время свидания с Мартином. К счастью, их посещения не совпадут. Корстон поклялся, что леди Гревиль пропустят немедленно, а служитель, почти подружившийся с ним за время его заключения, обещал следить за списком посетителей и поручить эту обязанность своему товарищу, когда сменится. Где-то вдали громко пробили часы. Робин поднял голову, так как ему почудился шорох шагов, предвестник чьего-то появления. Он покраснел, встал со стула, пригладил дрожащими пальцами волосы, затянул крепче узел галстука и ждал, прислушиваясь, с бьющимся сердцем. Тишина! Никто не шел в его камеру. Он сел, и время потянулось мучительно медленно.

Но вдруг раздался какой-то звук, прозвучали шаги, и он снова вскочил, улыбаясь в ожидании.

Через минуту ключ повернется в замке, отворится дверь, и Лайла будет с ним — он опять коснется ее руки и заглянет в ее глаза. Эта мысль делала его счастливым. Шаги приблизились, кто-то говорил за дверью. Задыхаясь, Робин воскликнул:

— Лайла!

Но шли не к нему. Он был близок к отчаянью и устремил безнадежный взгляд на каменные стены. Они смутно белели теперь, и он знал, что это означало. Становилось темно, на улицах зажигались огни. Быть может, Лайла не могла прийти днем. Яркий солнечный свет смущал ее, так как она всегда боялась огласки своих поступков. Робин начал думать о прошедших днях. Он думал о нежности Лайлы, когда они целовались во Флондерсе, об их последнем свидании. «Кто-нибудь может увидеть нас», сказала она, и Робин отвечал ей, что тот, кто их увидит, сочтет ее прекраснейшей, а его — счастливейшим из смертных. Он вспомнил также, как добавил, прижимая ее к своему сердцу и заглядывая в ее глаза, подобные звездам: «И это правда: я — самый счастливый человек на земле в эту минуту». Он задумался, боясь заглянуть вперед и направить свои мысли на завтрашний день, день суда над ним, и стараясь найти опору в надежде на будущее, когда они с Лайлой поженятся.

Робин уже составил план их жизни. Мартин разрешит им отправиться на его ранчо, и он немедленно уедет с Лайлой в Буэнос-Айрес. Лайла может взять кого-нибудь с собой в качестве компаньонки, и в тот день, когда развод будет утвержден, они обвенчаются.

Он продаст свою часть небольшого имущества, оставленного ему отцом, и предложит эти деньги Лайле, а затем ему удастся найти службу и зарабатывать на хлеб. Казалось, что нет такой вещи, которой бы он не совершил, будучи свободным, если бы Лайла была рядом.

Неужели уже пробило девять часов?

Если Лайла придет, ее теперь не впустят. Или же всех впустят к нему сегодня ночью? Он старался поверить, заставлял себя поверить этому.

Внезапно отворилась дверь. Робин вскочил — и увидел Дезборо Корстона, своего защитника, улыбающегося ему заученной улыбкой. Тот засунул белый жирный палец за воротник и поправил его. Робин ощутил запах хорошей сигары и чистого белья, и у него почему-то закружилась голова.

Корстон погладил свой выбритый подбородок, пристально глядя на Робина.

Наконец, он заговорил красивым звучным голосом, в котором звучала нотка сожаления.

— Робин, ваш рыцарский поступок может заставить многих покраснеть за себя. Но он чересчур благороден — он может сделать вас если не смешным, то бессердечным и жестоким в глазах людей. Подумайте о Мартине, о Меджи Энн, о ваших друзьях. Робин, вы должны понять, что не имеете права распоряжаться своей жизнью с таким эгоизмом. Я знаю, вам не приходило в голову оценивать ваши действия подобным образом. Но откиньте все рассуждения о средневековом рыцарстве, о самозабвенной преданности, и вы увидите, что совершаете. Вы сделали красивый жест, и вам кажется, что вы не имеете права изменить его, чего бы это ни стоило вашим близким. Благодаря вашему желанию пожертвовать собой, гибнет жизнь вашего брата, пятнается имя, оставленное вам отцом, имя почтенной и гордой семьи, и глубоко страдают все ваши друзья. Ответьте мне только на пару вопросов — больше я ни о чем не прошу вас.

Скажите мне, где вы впервые увидели Кри и при каких обстоятельствах встретились с ним в ночь на пятнадцатое; у него было множество врагов, — и есть целый ряд мужчин и женщин, желавших убить его и имевших причины для этого. Я не прошу вас обвинять кого-нибудь, я просто настаиваю на том, чтобы вы отказались от признания в убийстве. Слушать ваше дело при теперешнем положении вещей или помочь палачу затянуть на вашей шее петлю — одно и то же. Робин, неужели вы желаете умереть? Это невозможно. Даже старики цепляются за жизнь, стремясь прожить лишний час, а вы молоды, и весь мир перед вами. Я заклинаю вас, откажитесь от прежних показаний. Заявите: я не виновен, а остальное предоставьте мне. Согласитесь, Робин. Подпишите эту бумагу. Это официальное заявление об отрицании вами вины.

Он вынул из кармана документ, на котором было напечатано несколько фраз, и держал его в своей полной руке.

Робин сидел, прислонившись к стене, а Корстон молчал, обворачивая бумагой пальцы и разворачивая ее опять. Внезапно он подошел и положил руки на плечи Робина. Его низкий, вкрадчивый, необыкновенно убедительный голос зазвучал снова:

— Я знаю, мой милый, почему вы очутились в комнате леди Гревиль. Вы проводили ее домой и зашли к ней только на одну секунду. Я знаю, что ваши отношения с ней не таили в себе ничего грешного, но как раз в этот момент было совершено убийство, и вы попали в западню. Вероятно, принимая во внимание вашу молодость и горячность, вы захотели выбежать на площадку лестницы, чтобы оказать помощь пострадавшему, но Лайла Гревиль остановила вас. Женщины всегда останавливают нас, когда им этого не следует делать. Итак, вы оказались заключенным в ее комнате, а Гревиль делал обход своего дома, и вы, понимая, что он должен подумать, найдя вас в спальне жены в два часа ночи, решились пожертвовать собой, чтобы спасти честь Лайлы. Мой бедный мальчик, ее честь не стоит ни одной секунды вашего колебания, не говоря уже о…

Он не продолжал, так как кулак Робина закрыл ему рот, Корстон отступил, замолчал и поднес носовой платок к губам.

— Как вы смеете, как вы смеете? — пробормотал Робин.

Корстон смотрел на него, и в его взгляде были гнев, презрение и капля восхищения.

Он сказал, все еще прикрывая рот.

— Я знаю, как следует защищать негодяя, преступника-убийцу или честного человека, но не умею помочь безумцу. Это не в моей власти. Завтра я сделаю то, что смогу. Теперь я ухожу. Скажите, не желаете ли вы меня о чем-нибудь спросить на прощанье?

— Нет, — хрипло ответил Робин.

— Уверены? — уточнил Корстон.

На мгновение Робин заколебался, но затем твердо ответил:

— Уверен.

Корстон ушел, и Робин услыхал, как замолкли в отдалении его шаги. Он продолжал ждать Лайлу, сидя на стуле всю ночь. Когда же наступило утро, он поднялся и прижал свой горячий лоб к холодной каменной стене. Лайла не пришла. Ничто на свете не имело теперь для него никакого значения.

IX

Спустя некоторое время Лайла решила снова появиться в свете и «пощупать почву» среди своих друзей. Результаты этих попыток испугали и разочаровали ее.

Те, которые продолжали с ней встречаться, засыпали ее вопросами и не оставляли так легко в покое, — она сделалась интересной знакомой для любителей сенсаций.

Но она была так богата, а Гревиль так влиятелен, что для нее ничего не значило потерять целый ряд знакомств. Только ее честолюбие немного страдало от этого.

— Чванные, старые глупцы, — определила она их с негодованием и ограничилась обществом любителей происшествий. Дни ей удавалось заполнить развлечениями, но ночи были ужасны. Каждую ночь она решалась, если настоящий убийца не сознается, пойти назавтра к Гревилю, рассказать ему правду и попросить его принять меры к освобождению Робина.

И каждое следующее утро, не найдя в газетах известий о нахождении истинного преступника, она задыхалась в течение нескольких минут от ужаса и откладывала признание на следующий день. Она возненавидела самое имя Робина. Если бы только они не встречались, если бы только у него хватило здравого смысла не поверить несчастному Кри, если бы она не была так слабовольна и не уступила его просьбе поехать за город в тот вечер — проклятый вечер!

Корстон обедал несколько раз у них в доме. Лайла задала ему пару вопросов, так как расспрашивать его подробно боялась. Когда-то она флиртовала с ним и ждала теперь момента, чтобы Гревиль вышел за чем-нибудь. Тогда она сможет заставить Корстона заговорить по-настоящему.

Он отвечал ей с лукавым огнем во взгляде:

— Конечно, молодой Вейн совершает благородный поступок, и это очень хорошо до поры до времени, но если он перейдет в своем упрямстве границу, то развязка будет для него ужасна.

— О, не будьте так мелодраматичны, Дезборо, — шутливо взмолилась Лайла, желая скрыть дрожь побледневших губ, — и скажите откровенно: что угрожает Робину.

— Это зависит исключительно от того, будет ли он считать некоторую нескромность хуже виселицы, — отвечал Корстон прямо, глядя на нее с улыбкой.

Они беседовали в течение нескольких минут наедине, и, услышав шаги приближающегося Гревиля, Корстон добавил торопливо:

— Если вы знаете кого-нибудь, кто может помочь Робину, посоветуйте ему или ей не колебаться. Обстоятельства складываются для него крайне неблагоприятно.

Этот разговор происходил несколько недель тому назад.

Сегодня же был последний вечер перед судом, и Гревиль пришел к ней, чтобы обсудить вопрос о ее показаниях. Лайла собиралась на званый обед и отпустила служанку, услыхав голос Гревиля.

Закат ясного вечера освещал красноватым светом большую комнату. Единственную искусственную нотку в освещении вносили электрические свечи, горевшие по обеим сторонам зеркала Лайлы. Их свет казался тусклым и бледным по сравнению с золотым сиянием, проникавшим в комнату сквозь открытые окна через опущенные шелковистые занавеси.

Лайла взглянула на него, и Гревиль заметил, как сильно заострился ее подбородок.

Он сказал заботливо:

— Боюсь, что это ужасное дело очень потрясло вас. Вы похудели за последние несколько недель.

Лайла тотчас же посмотрела в зеркало. Да, Хюго был прав — ее лицо стало почти изможденным. Она взяла баночку с румянами и подкрасила щеки.

Гревиль мрачно наблюдал за ней. Внезапно он сказал:

— Я хотел поговорить с вами по поводу завтрашнего дня. Корстон уже дал вам указания относительно ваших свидетельских показаний?

Лайла вздрогнула.

— Да, — отвечала она, медленно. — Я знаю, о чем мне нужно говорить.

— И вы дадите такие показания?

Слова эти были произнесены многозначительным тоном.

Лайла подняла глаза. Ее голос звучал резко и испуганно:

— Что вы хотите этим сказать?

Гревиль сделал легкое движение одной рукой.

— Только то, что вы хорошо подготовлены, чтобы правильно сыграть свою роль.

— Да, мне кажется. Вся эта история ужасна, мои нервы совершенно истрепаны, я себя чувствую очень слабой.

— Вероятно, Вейн чувствует себя не лучше сегодня вечером.

Краска залила бледное лицо Лайлы. Увидев это. Гревиль повернулся и ушел. Из своей гардеробной он бросил еще один взгляд на ее золотоволосую, изящную головку. Она держала в руках высокий флакон из венецианского "стекла и обрызгивала духами свои волосы и шею. При виде этого им овладел неукротимый гнев. В эту минуту ему хотелось проявить к ней жестокость, больно уязвить ее, причинить физическую боль маленьким ручкам, оправлявшим складки шифонового платья и приглаживавшим завитки золотистых волос. Он вошел в гардеробную и захлопнул за собой дверь. Взяв чистый носовой платок, приготовленный слугой, Гревиль вытер лицо и сел, тяжело вздохнув, в глубокое кресло.

— Да, таким путем можно дойти до безумия, — прошептал он.

Он заставил себя подняться и пригладить щеткой волосы, но руки его дрожали, а во рту чувствовался вкус извести.

Вошел лакей и доложил, что мистер Стэнтон из Скотленд-Ярда желает его видеть.

— Просите, — приказал Гревиль.

Когда тот появился, он бросил на него испытующий взгляд и почему-то сразу проникся симпатией к этому человеку.

— Прошу прощения за беспокойство, сэр. Я прислан сегодня, чтобы навести справки о подробностях убийства и допросить слуг, если вы позволите. Мое имя Стэнтон, я — один из сыщиков Скотленд-Ярда. Поступил на службу полицейским.

Он казался очень разговорчивым и долго говорил с Гревилем о совершенном преступлении.

— Я служил во Франции вместе с братом обвиняемого, — добавил полицейский. — Он глубоко потрясен происшедшим.

— Несомненно, — согласился Гревиль.

Внезапно, после какого-то незначительного замечания Стэнтон спросил:

— А где находились вы, милорд, когда прозвучал крик убитого?

— Я был в малой гостиной и закуривал сигару.

— Значит, вы не были в одной комнате с гостями, — подчеркнул Стэнтон. — Я так и думал.

Гревиль ничего не ответил, он продолжал тщательно завязывать галстук.

— Итак, я ухожу, — заметил Стэнтон, поблагодарил Гревиля за любезность и отправился беседовать с дворецким. На лестнице он повстречался с Лайлой, она бросила на него, как всегда делала при встрече с мужчинами, долгий взгляд. Это нельзя было назвать улыбкой, но взгляд таил какое-то обещание. Стэнтон посмотрел на нее с восхищением, и Лайла улыбнулась ему уходя.

Когда она исчезла, выражение его лица резко изменилось. Он пробормотал:

— И ради таких женщин мужчины лгут, воруют и даже умирают.

Он думал, идя обратно вдоль Верклей-Сквера и держа во рту незажженную папиросу, о Гревиле, который любил Лайлу так сильно, что совершил из-за нее низость по отношению к своему ближнему, — а Гревиль был безукоризненно честным человеком. Он думал о Робине Вейне, которым овладела такая безумная страсть, что он решился несколько лет тому назад погубить ради нее свою карьеру, а теперь готов был даже умереть. И Лайла, женщина, для которой он жертвовал всем, накануне того события, которое даже для нее должно было быть величайшей трагедией, переглядывалась с ним, человеком не ее круга, случайно и мимолетно встреченным ею.

Стэнтон остановился, зажег спичку, закурил папиросу и сказал вслух:

— Будьте прокляты вы и вам подобные, недостойные одной мысли порядочного мужчины.

X

Перед Мартином Вейном стоял человек, медленно и осторожно пересчитывавший пачки однофунтовых бумажек. Это был невысокий худой мужчина с решительным лицом, украшенным густыми бровями. Пересчитав деньги, — их было две тысячи, — он сложил пачки в маленький чемоданчик, захромал к ожидавшему его такси и поехал в Ватерлоо к пароходу «Беренгария», отплывающему в Нью-Йорк.

Филипп Роджерс, называвшийся Гербертом Пюрви, когда состоял на службе его величества, хорошо устроился в Америке. Он поместил свои две тысячи, после того как осмотрелся на новом месте, в нефтяные акции, и счастье улыбнулось ему, по его собственному признанию.

Он был когда-то хорошо знаком с тюремным порядком, но никогда не заговаривал на эту тему.

В тот день, когда он вышел из комнаты, снятой на вымышленное имя Мартином Вейном, — и Мартин покинул ее вслед за ним. Он направился быстрым шагом к вокзалу Виктория, переоделся там, отклеил бороду и вышел снова на улицу.

Именно в те минуты, когда Мартин наблюдал за ежеминутно усиливающимся уличным движением, за потоком людей, карет и автобусов, грузовое судно, принадлежащее какому-то Жосу Лумису и управляемое им, вышло из Темзы в открытое море. Его матрос, угрюмый на вид юноша, нагнулся над бортом, следя воспаленными глазами за исчезавшей линией берега. Это был высокий, хорошо сложенный человек, со смуглым цветом лица и синими глазами, поражавшими выражением горечи и озлобленности. Жос Лумис наблюдал за ним в течение некоторого времени, затем ударил его по плечу и сказал, сверкнув белыми зубами, выделявшимися на загорелом лице.

— Теперь нам можно выпить, дружище!

В то же самое время тюремный служитель вошел в камеру Робина, увидел, что она пуста, вскрикнул от удивления, осмотрел все стены, словно Робин мог спрятаться в одной из щелей, и побежал обратно по коридору в комнату суперинтенданта Веста.

— Двадцать третий исчез, — проговорил он задыхаясь.

— Не может быть, — отвечал его начальник. — Его должны доставить в десять часов в суд, и он, вероятно, приводит себя в порядок. Думайте о своих словах, Сальтер, прежде чем о чем-нибудь докладывать.

— Надеюсь, что вы правы, сэр, — отвечал Сальтер сконфуженно.

Выходя, он встретил самого мистера Стэнтона, который быстро прошел мимо него и строго спросил у суперинтенданта Веста:

— Суперинтендант, где Вейн?

Тот сделал несколько сбивчивое донесение. Ему казалось, что сам начальник тюрьмы прошел сегодня утром к двадцать третьему…

— Начальник тюрьмы, — повторил Стэнтон. — Майор Паайн лежит в кровати: у него припадок малярии.

— Но мне… — начал заикаться несчастный суперинтендант.

— Вейн бежал, — перебил Стэнтон, — и вы будете отвечать за это. — Понимаете ли вы, по крайней мере, что влечет за собой это бегство?

Вест схватился за голову, слушая эти слова. Многие из тюремной администрации хватались за голову в этот день. Но все эти донесения, отчеты и доклады привели, в конце концов, к появлению в вечерних газетах сообщения о том, что Робин Вейн, содержавшийся под арестом по обвинению в убийстве, суд над которым должен был состояться сегодня утром, бежал из своей тюремной камеры. Мартин, пришедший в тюрьму рано утром, ответил на все вопросы, рассказывая о том, как провел время с момента посещения Корстоном Робина.

Знаменитого Корстона также подвергли допросу. Его алиби и ответы не вызывали никакого подозрения. Покинув тюрьму, он поехал в клуб, а полдюжины членов этого клуба сообщили о времени его появления. Полицейский, стоящий на посту на Чарльз-стрит, удостоверил, что Корстон приехал домой накануне ночью в обычное время.

Мартин также провел вечер в своем клубе, — его друзья рассказали об этом, — уехал оттуда вместе с Кинном и оставался всю ночь в своем доме.

Сыщик пришел рано утром на Виктория-Род и попытался допросить Меджи Энн; но Меджи была готова отвечать на любые вопросы. Он не добился от нее ничего, кроме желания никогда не встречаться с нею снова.

Стэнтон, которому было поручено расследование по этому делу, направил по различным следам своих лучших сыщиков. Он неутомимо работал и все-таки среди самой сильной суеты нашел время сообщить несчастному уволенному суперинтенданту Весту, что добился для него места в полиции в Южной Африке. Вест, глубоко благодарный ему, признался, что, по его мнению, то лицо, которое изображало из себя начальника тюрьмы, провело в тюрьме весь день и что он подозревал кого-то из власть имущих.

— Я запомню ваши слова, — отвечал Стэнтон серьезно. — Возможно, что в них есть доля истины.

— Я никак не могу поверить, — сказал Вест, — что тут замешан Пюрви. Нет, он ни при чем в этой истории. Этот человек не отличался наклонностями авантюриста и не мог помочь скрыться убийце.

Он был так потрясен происшедшим, что уехал, отказавшись от своего права на пенсию.

— Да, Пюрви исчез, — подтвердил Стэнтон.

Когда Вест уехал, он сидел еще некоторое время, глубоко задумавшись, за своим безукоризненно чистым письменным столом. Оставалось еще десять минут до того времени, когда ему приказал явиться один из главных начальников Скотленд-Ярда.

От предстоящего собеседования зависела вся дальнейшая карьера Стэнтона.

Он поднялся с кресла за шесть минут до срока и пошел своей легкой упругой походкой по коридору до двери, переждал, пока прошли оставшиеся четыре минуты. Услыхав бой часов, он постучал в дверь.

Сильвестр Ричмонд поднял голову при его появлении. Это был еще молодой для занимаемого им положения человек, слывший очень проницательным. Его внешность совершенно не соответствовала представлению о знаменитом сыщике. Невысокого роста, стройный, всегда одетый в темно-синий двубортный костюм с цветком в петличке. Он походил скорее на молодого преуспевающего маклера, так как в его движениях была заметна вертлявость, характерная для этой профессии.

— Садитесь, — сказал он любезным голосом.

— Благодарю вас, сэр.

Взгляды их встретились. Ричмонд, единственный сын знатной семьи, учившийся в средней школе и знаменитом университете, смотрел на Мики Стэнтона, никогда не знавшего своего отца и посещавшего когда-то в течение нескольких месяцев начальное училище. Они чувствовали друг к другу уважение и восхищение. Наконец, Ричмонд сказал:

— Я прочел ваше донесение о бегстве Вейна. Насколько мне известно, до сих пор не обнаружено ничего, могущего бросить свет на эту загадочную историю.

— Ничего, сэр, — отвечал Мики решительно.

— Не считаете ли вы, что Вейн скрывается в Лондоне?

— Может быть. В Лондоне легко укрыться.

— Стэнтон, не знаете ли вы об этом происшествии больше, чем пожелали бы предать гласности?

Наконец, был поставлен вопрос, которого он боялся, но на который у него был готов ответ.

Несмотря на то, что вся кровь прилила к его лицу, он не опустил взгляда.

— Да, сэр, знаю, — отвечал он прямо.

Ричмонд испытующе поглядел на него, поглаживая рукой подбородок, и добавил:

— Это бегство причинило много неприятностей нашему учреждению и мне самому, так как подорвало авторитет Скотленд-Ярда.

— Да, сэр, — подтвердил Стэнтон серьезно.

Ричмонд наклонился над столом.

— Я старался взвесить два обстоятельства: с одной стороны, ценность вашей работы и, с другой стороны, вред, причиненный бегством Вейна. Если вы уйдете, я потеряю сотрудника, которого мне не легко будет заменить; если вы останетесь — я нарушу этим дисциплину.

Наступило молчание, и Стэнтону казалось, что он слышит биение своего сердца. С детского возраста он работал для того, чтобы добиться того положения, которое теперь занимал. Его увольнение означало для него гибель карьеры и положения, не говоря уже о необходимости оторваться от любимой работы.

Но он не мог отказать Мартину, когда дело приблизилось к развязке. Любовь к Мартину была тузом, побившим короля, если за короля считать его службу.

Он вспомнил о днях, проведенных во Франций, когда они вместе терпели голод и холод в укреплении № 60; он вспомнил благородство, бескорыстие, мужество Мартина.

— Мики, хотя я знаю, о чем прошу вас, я не отказываюсь от своей просьбы. Это единственный шанс на спасение Робина. Вы сами говорите, что другой надежды нет. Даже вы не можете напасть на след убийцы, не можете предъявить ему обвинение, пока Робин не откажется от своих показаний. А он не откажется! Робин не совершил преступления и, помогая ему, вы спасете невинного человека…

…Ричмонд произнес:

— Я знаю, что вы приятель Мартина Вейна, Стэнтон. Я также его друг.

Стэнтон опустил глаза, так как они были полны слез; он хотел их вытереть, прежде чем взглянуть на своего начальника, и сказал:

— Благодарю вас.

Ричмонд взял портсигар и протянул его Мики:

— По этому случаю, мне кажется, следует выкурить папиросу.

XI

— Я надену черное платье, — обратилась Лайла к Валери Даун.

— Вы будете очаровательны в черном, — сказала Валери своим звонким молодым голосом. — О, Лайла, как вы прекрасны!

— Дорогое дитя, — прошептала Лайла, слегка улыбаясь.

Валери вернулась совершенно неожиданно из Парижа. В том имении, где она гостила, вспыхнула эпидемия кори, и она решила поехать домой. Отношение Гревиля к ней напоминало привязанность Мартина к Робину, хотя она была значительно моложе и приходилась ему сестрой только по отцу. Покойный лорд Гревиль женился во второй раз, и Валери была единственным ребенком от его брака с хорошенькой миссис Килли, убитой на охоте, спустя год после рождения Валери. Гревиль следил за воспитанием Валери, и она была единственным существом на свете, называвшим его ласкательным именем Хюги.

Она упала в его объятия, когда Лайла и он вернулись домой после приема у Эрмунделей; целуя брата и смеясь, Валери сказала:

— Дорогой мой, я должна была приехать. Там началась эпидемия кори, понимаете? А вы ведь не хотите, чтобы я сделалась некрасивой. Не правда ли?

Затем, подойдя к Лайле, она протянула ей руку и добавила:

— Надеюсь, что вы и Лайла ничего не имеете против моего пребывания здесь.

Лайла была очень рада ее приезду. Ей до смерти надоело тесное общение с Гревилем. За последние дни она видела его чаще, чем прежде в течение многих месяцев, так как совершенно не выезжала из дому.

Она благословляла возвращение Валери, которая с первых дней ее брака с Гревилем всегда восхищалась ею.

Валери обожала Лайлу, как могут обожать только очень молодые девушки, — ей было восемнадцать лет, — чувствующие потребность излить на кого-нибудь свою любовь.

Теперь, глядя, как Лайла одевалась, чтобы идти в суд, Валери старалась ободрить ее ласковыми замечаниями. Но среди разговоров о платьях и о том, как оттенял белизну кожи Лайлы черный цвет, Валери часто вспоминала Робина. Она несколько раз встречалась с ним, но не помнила его лица.

— Он не совершил убийства, — сказала Валери горячо. — Как глупы люди! Неужели они не понимают, что Робин Вейн неспособен на подобный поступок?

И добавила наивно:

— Конечно, очень неприятно, что он очутился в вашей спальне в два часа ночи. А где в это время был Хюги?

— Играл в бридж, — отвечала Лайла резко.

Кто-то постучался в дверь, и голос Гревиля спросил:

— Можно войти?

Он вошел, не дожидаясь ответа. Увидев его, Лайла подумала, что он сильно волнуется, так как два красных пятна горели на его щеках.

— Вейн убежал. Суда не будет, — произнес он быстро негромким голосом. В первый раз в своей жизни Лайла лишилась чувств без всякого притворства. Придя в себя, она услыхала голос Валери, говоривший:

— Как это удивительно. О. Хюги. мы живем в век приключений. Я рада, что он убежал, и надеюсь, что его не поймают.

Лайла. лежа в кровати, подкрепившись превосходным вином, кусочком паштета и виноградом, думала о том, как разумно было ее поведение. Она как бы предчувствовала, что все уладится, и что ей следует выжидать, не говоря о себе ничего компрометирующего. Она готова была танцевать от радости при мысли об избавлении от гнета, нависшего над ней. Робин свободен, его не будут судить, ей не придется снова встретиться с ним. Неприятные дни прошли — она могла снова спокойно зажить. Под влиянием чувства освобождения воскресло снова ее прежнее отношение к Робину. Бедняжка! Как он любил ее, если готов был умереть ради ее спасения! Какая преданность! Все рассуждения об эгоизме Робина были забыты — он казался ей теперь верным другом и благородным любовником.

У Лайлы было сознание, что она начинает новую жизнь. Мучительный страх, испытанный в течение последних недель, исчез, как исчезло опасение, что Хюго может потребовать развода. Робин, убежав, разбил не только свои оковы, но также и те, которые опутывали Лайлу.

Она не задумывалась над тем, что его могут поймать, так как принадлежала к натурам, которые живут только настоящей — счастливой минутой и не размышляют о неприятностях, могущих когда-нибудь возникнуть. Робин освободился, и она снова могла следовать всем своим желаниям, не испытывая страха перед будущим. Это было чудесно!

Валери вошла на цыпочках, и Лайла приветствовала ее любезной улыбкой.

— Дорогая, как ваше здоровье?

— Совсем хорошо. Я испытываю чувство облегчения, огромного счастливого облегчения. Вы не можете себе представить, что я перенесла за эти три недели. Меня не так мучила мысль о Робине, как все остальное, и, главное, сознание необходимости давать показания в суде. А теперь гроза миновала, и мы можем, наконец, свободно вздохнуть.

— Надеюсь, что его не поймают, — произнесла Валери задумчиво.

— Вы ничего не имеете против того, чтобы я закурила?

Лайла взглянула на нее с легким недоброжелательством. Как бессердечны стали теперь девушки. Какой смысл обсуждать с ними такой вопрос, как заключение Робина в тюрьме. И она сказала немного колко:

— Вы пополнели, Вал!

Валери рассмеялась.

— Неужели? Нет, мне кажется, что вы ошибаетесь.

Она поднялась, подошла к тройному зеркалу, украшавшему комнату Лайлы, и стала перед ним, выпрямив стройное молодое тело. Улыбнувшись себе, она сказала, обращаясь к Лайле:

— Я кажусь себе довольно хорошенькой, дорогая. Конечно, мне не сравниться с такой необыкновенной умопомрачительной красавицей, как вы, но все же я недурна. У меня густые каштановые волосы, большие черные глаза с синеватыми белками и ровные белые зубы.

— Глупое дитя, — прошептала Лайла. — Конечно, вы очень миловидны.

Валери ушла, так как доложили о приходе массажистки.

Она быстро сбежала по ступенькам и постучалась в комнату Гревиля.

— Вы здесь! — воскликнула она. — Какое счастье! Хюги, повезите меня сегодня кататься. Или вам нужно отправляться в Палату?

— Я буду занят, только гораздо позже, — отвечал Гревиль.

Он поднялся, взял Валери под руку, и они вышли в холл.

— Я сама буду править, — сказала Валери. Гревиль сел возле нее, и его охватили воспоминания о прежних беззаботных счастливых днях. Болтовня Валери, не требовавшей у него ответа на вопросы, успокаивала его.

По городу было расклеено множество афиш с извещением о бегстве Робина Вейна. Валери спросила:

— Хюги, а его не поймают?

Гревиль очнулся от своих мечтаний и вспомнил о печальной действительности. Он отвечал равнодушно:

— Трудно сказать.

— Надеюсь, что нет! — воскликнула Валери. — Робин не обыкновенный преступник. Его бегство, несомненно, задумано умными людьми, — людьми, умеющими предвидеть будущее и обладающими большой предприимчивостью.

Наступило короткое молчание, и затем Валери продолжала задумчиво:

— Знаете, Хюги, Робин Вейн благородная личность. Не всякий бы обвинил себя, чтобы спасти Лайлу от сплетен и скандала, который мог возникнуть в обществе из-за глупости людей. В его поступке есть что-то рыцарское. Жаль, что я не была с ним поближе знакома. Мне говорили, что он очень красив. Я видела однажды капитана Вейна и нашла его интересным.

Гревиль перебил ее:

— Моя дорогая девочка, не идеализируйте этого глупого Робина Вейна. Я не часто стараюсь оказать влияние на ваше отношение к людям. Но в данном случае, считаю необходимым вас предупредить. Основываясь на личном опыте, могу уверить вас, что Вейн совсем не мечтательный рыцарь без страха и упрека, за которого вы его принимаете. Мне известно, что он сделал однажды подлый позорный поступок, доведший до преступления и позора человека, которого все уважали и ценили.

Он колебался в течение минуты и затем добавил изменившимся голосом:

— Если бы я встретил Вейна где-нибудь у обрыва, то ощутил бы желание столкнуть его вниз.

— Хюги! — воскликнула Валери. Он чувствовал, что она глядит на него, но не попытался изменить выражение ненависти и горечи на своем лице.

Много времени спустя Валери вспомнила о дикой злобе, сверкнувшей в его глазах, когда он проговорил «столкнуть вниз».

В течение некоторого времени они ехали молча. Потом Гревиль попросил Валери свернуть на боковую извилистую дорогу, ведущую к небольшой лужайке, окруженной сосновыми деревьями.

— Вал, если что-нибудь случится со мной — у меня нет сейчас основания бояться скоропостижной смерти, сумасшествия или какого-нибудь другого несчастия в этом роде, — но если я внезапно умру, то не оставайтесь жить с Лайлой. Я хочу, чтобы вы поехали в Париж к тете Гонории. Знаю, вам не улыбается мысль жить со старухой, но она очень умна, и у нее благородное сердце. Дайте слово, что исполните мою просьбу.

В глазах Валери был виден испуг. Схватив его руку, она обвила ее вокруг своей талии и прижалась к нему; спрятав лицо в складках его пиджака, спросила:

— Хюги, в чем дело? Вы когда-то посвящали меня в свои неприятности. Я никому не сказала ни одного слова о Лионском договоре, над которым вы работали ночи напролет, когда я случайно прочитала одну из бумаг, и вы объяснили мне необходимость держать все прочитанное в тайне. Я умею хранить секреты, мой дорогой. Расскажите, в чем дело, я чувствую всем своим сердцем, что у вас большое горе. Конечно, я даю вам слово жить с тетей Гонорией, хотя гораздо охотнее поселилась бы с Лайлой. Таково ваше желание, и я его исполню. Скажите, почему вы так несчастливы? В прошлом году, до моей поездки за границу, у вас часто бывал огорченный вид, но никогда вы не казались таким убитым, как сейчас. Если вы откроете мне свою душу, вам станет легче. Ведь я так сильно люблю вас и готова на любую жертву, чтобы помочь.

Прижимая ее к себе и прислушиваясь к нежному, дрожащему от волнения голосу, Гревиль смотрел вдаль. Подул легкий ветерок, и один из локонов Валери коснулся его подбородка. Это мимолетное прикосновение заставило его вздрогнуть.

Он чувствовал полную безнадежность своего положения. И не потому, что Робин убежал, так как, с одной стороны, был даже рад его освобождению, а потому, что не видел перед собой ничего, кроме бесконечного пути, по которому должен был идти с измученным сердцем. Этот колеблемый ветром локон, коснувшись лица, напомнил о времени, когда он впервые встретил Лайлу и без памяти полюбил ее. Он увидел ее в первый раз, отправившись специально для этой цели в какой-то дом, так как до него дошли слухи, что его племянник Кэррингтон показывается повсюду с мисс Легранд. Гревиль спросил: «Она актриса?» — и ему сказали, что это дочь женщины, имеющей прозвище Пышка.

Один приятель повел его в небольшую надушенную квартирку, в которой, как он узнал, помещался частный игорный клуб. Он сразу почувствовал отвращение к хозяйке, говорившей любезным тоном, с устремленными на него сильно подведенными глазами, и пытавшейся привлечь его внимание.

Пышка — одна из полускромных и полуприличных вечно нуждающихся обитательниц лондонских дешевых квартир, была матерью Лайлы.

Лайла вышла в гостиную Мэрчинктонов, где находился Гревиль, в сопровождении Кэрра. Гревиль пришел с намерением осудить племянника, но был поражен ее красотой. Он увлекся ею и вначале сам удивлялся этому обстоятельству. Борясь со своим чувством, стараясь уверить себя, что это мимолетное увлечение, Гревиль сознавал с каждым днем все яснее свою слабость, беспомощность и неспособность сопротивляться. Лайла сказала ему, что не любит Кэрра, и он спросил, замирая от волнения, не выйдет ли она замуж за него. Это произошло на небольшом лугу за городом, и Лайла прижалась к нему, прошептав:

— Да.

Он думал, несмотря на свой здравый смысл, несмотря на умение разбираться в людях, что Лайла, нежная и бескорыстная, является идеалом его жизни, вернее второй половины жизни. В самом начале их брака он задал ей вопрос о Робине Вейне, и Лайла рассмеялась, назвав мужа ревнивым безумцем, и объяснила:

— Робин, конечно, симпатичный юноша, но люблю я только вас.

«Нет большего глупца, чем старый глупец», — подумал Гревиль. Тогда он поверил ей. Теперь, когда Вейн убежал и ему не грозила ни виселица, ни тюремное заключение, прошло напряжение последних недель, и Гревиль почувствовал себя вправе подумать о вещах, не имеющих отношения к этому преступлению. До этого часа он не разрешал себе думать ни о чем другом.

Письма, переданные ему Кри, донесения, сообщенные им подробности о месте и времени встреч Лайлы и Робина, все, что тот рассказал, снова всплыло в памяти Гревиля и разожгло погасшее на время пламя. Он глубоко вздохнул, и Валери повторила настойчивее:

— Хюги, расскажите, в чем дело; я знаю, что смогу помочь вам.

Гревиль прижал ее к себе крепче и ответил:

— Никто не может спасти человека от самого себя. Я не думал об этом раньше, а теперь уже поздно. Между прочим, нам пора вернуться домой.

Валери крепко сжала его руку:

— Хюги, я люблю вас больше всех на свете и знаю, что вы глубоко несчастны. Не отталкивайте меня от себя.

На мгновение Гревиля охватило желание поделиться с ней, но он тотчас же отогнал от себя эту мысль.

— Не могу, — отвечал он просто. — Я бы рассказал, если бы секрет принадлежал только мне. Теперь вы понимаете причину моего молчания. — И через некоторое время добавил: — Но вы не представляете, как целительны для меня ваши любовь и сочувствие.

XII

Жизнь шла своим чередом. Всем известно, что происшествия и сенсации забываются обществом с удивительной быстротой. Какие бы чувства ни питал Гревиль к Лайле, он был по-прежнему щедр к ней и по-прежнему предоставлял ей право управлять их домом и именьем, подчиняясь во всем ее желаниям.

Валери же начала казаться Лайле менее симпатичной. Прежде всего, она сделалась необыкновенно привлекательной. Мужчинам нравилось соединение мальчишества и грации, коротких вьющихся волос и красивых дорогих туалетов, которые носила Валери. Помимо этого, Лайла заметила, что со времени своего появления в свете, Валери заняла в нем определенное положение. Все родственники и друзья окружали ее вниманием. Валери бывала во многих домах, куда Лайлу не приглашали.

Быть может, Лайла простила бы ей эти два обстоятельства, но не могла простить того, что Валери перестала слепо обожать ее. Она по-прежнему восхищалась внешностью и платьями Лайлы, но делала это без прежнего энтузиазма, мимоходом, бросая мимолетное замечание:

— Удачно, Лайла! Этот пеньюар от Калло? Сколько вы заплатили за него?

Она говорила короткие фразы, выражающие вежливое безразличие, вместо:

— Лайла, как вы прекрасны! Вы похожи на золотую розу, а ваша шляпа на зеленые листья. Вы всегда одеты лучше всех, но хороши в любом наряде.

У Валери были свои отдельные комнаты, в которых она часто принимала молодых девушек и юношей, и где танцевали до утра под звуки граммофона.

Лайла завидовала ее торжествующей молодости, завидовала ей потому, что Валери без всякого труда получила все то, чего она добивалась всю жизнь и все же не могла добиться.

Когда Лайла жаловалась, что наиболее известные хозяйки не приглашают ее на свои интимные приемы, Валери небрежно замечала:

— Какая досада, моя дорогая! Как нелюбезно с их стороны!

И, наконец, что было хуже всего, Валери начала делать неприятные замечания.

— Лайла, вы должны потребовать объяснения у Вайолет Фрир. Она повсюду говорит, что Робин очутился у вас в комнате, благодаря вашему приглашению. Я сказала бы об этом Хюги, но он перегружен работой, и вам удобнее самой уладить подобный вопрос. Я сделала попытку заставить ее замолчать, но она только насмешливо улыбнулась и пробормотала что-то насчет слепой преданности, свойственной молодости.

Лайла хотела, чтобы Валери вышла замуж, так как устала от ее вмешательства в свою жизнь.

Однажды вечером в Ранела она встретила Валери, гулящую с Мартином Вейном. Валери посмотрела на нее с любезной улыбкой, а Мартин прошел мимо, не наклонив головы.

Мысль о том, что Валери и Мартин Вейн были друзьями, особенно раздражала ее. Сидя под сиреневым шифоновым зонтиком, она прислушивалась к разговору молодого человека, с которым поехала в Ранела, но не могла забыть холодного презренья, замеченного в глазах Мартина.

Эта встреча напомнила ей о Робине. Где он теперь? Она часто вспоминала о нем. Как он любил, как обожал ее! Молодой человек, сидящий подле нее, которого Лайла считала до этой минуты интересным, показался ей совершенно бесцветным по сравнению с Робином. Если бы он вернулся! В конце концов, она также принесла себя в жертву, оставшись с Гревилем и ведя пустую, лишенную любви, жизнь.

Она уверяла себя, что ее поведение во время заключения Робина в тюрьме не было вызвано позорной трусостью, а произошло из-за понятной слабости женской растерявшейся души. Теперь она могла утверждать без всякого риска, что ждала все время обнаружения настоящего преступника.

Если бы этот закоренелый злодей не сознался в своей вине, она перед судом в черном платье, подчеркивающем матовое золото ее волос, воскликнула бы: «Робин Вейн невиновен. Я полагала, что капля совести есть у каждого человеческого существа, но молчание преступника в эту минуту показывает, что я ошиблась. Итак, раз убийца молчит, то говорить буду я!» И за этим последовал бы короткий трогательный рассказ о рыцарской, полудетской привязанности Робина, о ее верной любви к мужу, — быть может, в этом месте ей следовало коснуться вопроса о прекрасных взаимоотношениях, существовавших между нею и Хюго. Хотя, впрочем, принимая во внимание его странности, можно было обойти это скользкое место молчанием! — Она выступила бы в роли современной Порции[3], судьи были бы растроганы, а в зале суда наступило бы молчание, прерываемое приглушенными рыданиями.

Робина, конечно, тотчас же оправдали бы, и она приветствовала бы его рукопожатием, отвечая на бурную благодарность жестом легкого протеста.

Они встретились бы потом, чтобы поговорить обо всем происшедшем. Теперь, когда Робин был свободен и не требовал никаких жертв с ее стороны, воскресло снова прежнее отношение к нему. Приятно было вспоминать о прошедших днях, когда ей не угрожал ни развод с Хюго, ни опасность позора. Лайла была твердо уверена, что является хотя и любящей другого, но верной женой своего мужа, несмотря на то, что тот совершенно не понимал ее. Она думала о Робине, как о обожающем любовнике, готовом пожертвовать жизнью ради ее счастья. Гнев, который она чувствовала из-за того, что он поставил ее в щекотливое положение, озлобление, заставлявшее называть его «глупец» и «эгоистичный безумец» исчезли, и теперь все недовольство она перенесла на Хюго.

С момента бегства Робина он стал холоднее и сдержаннее, чем когда-либо. Лайла больше не боялась его. Она злилась на Хюго за его власть над нею, за его ледяную вежливость и за презрение, питаемое к ней, о котором она подозревала, но которое Гревиль никогда не выказывал.

Когда он заявил, что не поедет с ней в Каус, их именье в Сюссексе, она искренне обрадовалась и ответила только для того, чтобы прервать молчание:

— Вы плохо выглядите, Хюго, и нуждаетесь в отдыхе.

Гревиль зажигал сигару. Они обедали вдвоем, и им в эту минуту подали кофе.

Был жаркий вечер. В маленькой столовой жужжали электрические вентиляторы. Лайла равнодушно взглянула на Гревиля, подошедшего к окну. Его голова отчетливо вырисовывалась на сапфировой синеве неба, перерезанной черными силуэтами деревьев. Конец сигары горел красноватым огнем в полутьме, когда он сказал:

— Я собираюсь отдохнуть.

Нотка, прозвучавшая в его голосе, казавшемся внешне спокойным, заставила Лайлу вздрогнуть, словно от порыва холодного ветра.

Она встала и ответила с веселым смешком, стараясь скрыть свой страх:

— Я думаю поехать в посольство и встретиться с Вал. Обещала быть там в одиннадцать часов, надо спешить.

Гревиль поднялся и отворил перед ней дверь. Лайла взглянула на него и вышла. Он стал таким серьезным за последнее время.

Гревиль снова подошел к окну. Лайла ушла, но запах ее духов все еще наполнял душную комнату. Гревиль высунулся из окна и почувствовал тотчас же чистый горьковатый аромат гераний. Тяжело вздохнул и вернулся к столу. Было одиннадцать вечера. Он сел, подперев рукой подбородок, и бросил недокуренную сигару. Вошел слуга, сопровождаемый Тревором, секретарем Гревиля, молодым человеком с наивным лицом. Тревор был сын одного из лучших друзей Гревиля и искренне любил последнего. Гревиль испытывал каждое утро чувство удовольствия, когда Тревор появлялся с методичной пунктуальностью в дверях его кабинета, стараясь придать своему лицу серьезное деловое выражение, мгновенно сменявшееся радостной улыбкой.

Он извинился за беспокойство, причиняемое своему начальнику:

— Простите меня, сэр, но мистер Эварт грозил, что явится сюда лично, если я не передам вам его записку. Это по вопросу об избрании Гуля.

Они пошли вместе в большой кабинет Гревиля, и Тревор сел на свое обычное место, собираясь записать распоряжения Гревиля.

Глядя на светлую голову Тревора, Гревиль почувствовал сильное волнение. Он думал не о самом Треворе, а о том, что тот представлял собой для своего отца — друга Гревиля. Он был сыном, о котором нужно было заботиться, которого любили и который отвечал на эту любовь.

…Однажды, через два года после их свадьбы, Лайла пришла к нему и сообщила с отчаяньем о том, что, кажется, ждет ребенка. Ее пугали боли, опасность родов и риск испортить свою фигуру.

«И я любил ее», — сказал себе Гревиль.

Голос Тревора вернул его к действительности.

— Вы плохо выглядите, сэр, — сказал Тревор голосом, полным беспокойства. — Вы слишком много работаете. Поедемте завтра к нам за город. Отец поручил мне пригласить вас, но не настаивать, если вы откажетесь от его приглашения. Но я настаиваю, поедемте, сэр. Вы отдохнете немного. У нас будут только Сесили, Гай, мать и отец.

Внезапная светлая улыбка озарила лицо Гревиля.

— Мне хочется исполнить вашу просьбу, но я не могу. Что же касается ответа, который я должен дать…

Он быстро продиктовал несколько фраз. Работа была скоро закончена.

— Теперь отправляйтесь, — сказал Гревиль. — Где собираются сегодня вечером все ваши друзья?

— Кажется, в посольстве, — отвечал Тревор.

— Валери тоже будет там, — произнес Гревиль задумчиво и заметил, как лицо Тревора залилось пунцовой краской. Гревиль кивнул ему на прощанье и добавил:

— Веселитесь, мой друг.

Когда Тревор закрыл за собой дверь, Гревиль снял телефонную трубку и вызвал Скарделя, своего поверенного.

— Скардель, может быть, вы заедете ко мне еще сегодня?

Он учился со Скарделем в одной школе. Тот ответил ему дружеским тоном:

— Конечно. Я попрошу одного из моих мальчиков подвезти меня и буду у вас через десять минут.

Все люди, с которыми ему приходилось сталкиваться сегодня ночью, были окружены близкими и родными. Только он одинок.

Через короткое время к дому подъехал экипаж, и Гревиль услыхал чей-то голос:

— Прощайте, отец. Я заеду за вами позже.

И низкий голос Скарделя отвечал:

— Не нужно, я найду такси. Не беспокойтесь, мой милый. Спокойной ночи.

Лакей доложил о Скарделе. Это был высокий худой человек, с серьезными глазами и насмешливым ртом. Он любезно приветствовал Гревиля:

— Добрый вечер, Хюго!

Они закурили сигары и выпили по рюмке коньяку.

— Я хочу изменить свое завещание и надеюсь, что вы оформите мои распоряжения завтра же, — тихо сказал Гревиль. — Вот вам краткая запись всех изменений, которую я составил.

Он отпер ящик письменного стола и вынул из него несколько исписанных листков.

— Прочтите, пожалуйста.

Скардель притушил сигару и нагнулся над бумагами. Когда он кончил чтение и поднял глаза, Гревиль увидел в них огорчение и испуг. Скардель молчал в течение некоторого времени, но видя, что Хюго тоже не заговаривает, сказал:

— Итак, ваше желание будет исполнено завтра.

Он поднялся и положил бумаги во внутренний карман пиджака.

Гревиль тоже поднялся.

Внезапно Скардель сказал изменившимся голосом:

— Помните ту ночь, Хюго, когда мы с вами говорили о правах и обязанностях, налагаемых дружбой. Я мог тогда назвать этим словом связывавшие нас отношения, но боюсь, что не могу этого сделать теперь. — Он протянул руку, и Гревиль пожал ее.

Скардель продолжал:

— Я ценю вашу дружбу выше всего на свете, Хюго. Вы всегда тепло относились ко мне, и я у вас в неоплатном долгу. С вашей помощью я начал свою карьеру, а вы знаете, как важно во всяком деле начало. Я… я хочу просить вас, Хюго, что бы вы, если вам когда-нибудь понадобится помощь, обратились ко мне.

Гревиль улыбнулся и отвечал:

— Разве я не обратился к вам?

— По делу, — возразил Скардель.

— О, нет, я мог бы написать вам обо всем, но мне хотелось видеть вас. Исполнение моего желания зависит в большой степени от вас, Алек. Но я знаю, вы будете защищать мои интересы, как свои собственные. И мне приятно это сознание, так как, благодаря ему, я приобретаю уверенность, что просьба моя будет выполнена.

Полчаса спустя, идя домой, Скардель спрашивал себя:

«Что он подразумевал, говоря о защите его интересов? Или у меня просто разыгралось воображение и не стоит искать скрытый смысл в его словах?»

Он жил на Авеню-Род и решил пойти домой пешком через Берклей-Сквер. Скардель не порицал Хюго за изменения, которые тот хотел внести в завещание, но находил, что они бросят тень на жизнь Гревиля и обнажат те ее стороны, которые следовало скрыть.

Он тихо вошел в свою квартиру, но нежный голос тотчас же окликнул его.

— Это вы, дорогой. И, вероятно, очень устали?

— Виновен по обеим статьям, — ответил Скардель и прошел в комнату своей жены.

XIII

«Хюго тоже решил приехать в Каус», прочитала Лайла и нахмурилась. Это было похоже на Хюго — неожиданно появиться и испортить настроение у всей веселой компании. У нее в имении гостила публика, которая ему, несомненно, не понравится. Здесь была ее мать Пышка, привезшая с собой двух молодых людей, явно южно-американского происхождения. Их главные достоинства заключались в умении пить, не пьянея, и танцевать сложные модные танцы, что они и проделывали каждую ночь.

Хюго, несомненно, не понравятся Билли и Педро, так же, как и появление у них в доме Пышки. Тот факт, что Валери уехала гостить к Косгревам, желая избежать их общества, также не склонит его к примирению.

— Почему он не сказал с самого начала о том, что хочет приехать? — злилась Лайла.

Она отправилась встречать Хюго. Первым его вопросом было:

— Где Валери?

Объяснение было неминуемо.

Обед прошел натянуто, и заявление Хюго о том, что он поедет кататься на лодке, было встречено с вежливыми сожалениями и тайным восторгом.

Прежде всего он направился в тот большой помещичий дом, где гостила Валери. Она обрадовалась, увидя его:

— О, Хюго, вы ангел! Заходите и потанцуйте со мной. Вы должны исполнить мою просьбу.

Они начали танцевать и Хюго упомянул в разговоре о своем желании покататься на лодке.

— Мне хочется немного поупражняться. Гребля — хороший спорт.

Вскоре он ушел, а Валери продолжала танцевать с Тревором.

— Хюго выглядел сегодня лучше, чем обычно. Он мне показался как-то спокойнее. Я так счастлива, — сказала она ему.

— Я — также, — отвечал Тревор.

Впрочем, он был согласен со всем, что говорила Валери.

Пока они танцевали, Хюго выехал в море в маленькой лодке. Ночь была великолепна. Звезды отражались в темных волнах. Непрерывная песня моря успокаивала его возбужденные нервы. Он положил весла и посмотрел на небо. Страх смерти был ему незнаком, он радовался при мысли, что найдет ее в море. Он не сожалел, что умирает, так как сознавал, что кончает таким образом все счеты с любовью, с честью, со славой, с горем и мучительными разочарованиями. Ему было много дано, но он ничего не сумел сделать из того, что имел. Он пожертвовал самым дорогим для недостойной. Лодку сильно качало. Где-то вдали закричала чайка. Время шло. Хюго сел на весла и начал грести. Лодка полетела стрелой. Он снял пиджак и напряг все свои силы. Когда остановился, огни, горевшие на пристани, казались чуть заметными искрами. Гревиль закурил сигару и выкурил приблизительно около трети ее. Затем, бросив окурок за борт лодки, встал и нырнул.

XIV

— А я говорю вам, что буду работать, — произнес Робин громко.

— Хорошо, работайте, черт бы вас побрал, — заворчал Жос.

Он нахмурил лоб, а его зеленые глаза прищурились. Эта улетевшая тюремная птичка отличалась скверным характером, но он, Жос, постарается сделать его любезнее.

Он наблюдал за энергичными неуклюжими попытками Робина вымыть дощатую палубу грузового судна и почувствовал презрительную жалость, смягчившую его гнев. Вероятно, тюремное заключение наложило на него свой отпечаток.

Жос высказал это предположение помощнику, и тот вполне согласился с его мнением.

— Прямо не знаешь, как держать себя с ним, сэр. Какой-то придурковатый человек! Женщин совсем не замечает.

Робин услыхал эти лениво произнесенные слова.

Он лежал на скамье, подложив руки под голову, и насмешливо улыбнулся. Старый Стив был прав, говоря так. Женщины! Он поднялся, ударившись головой о гвоздь, торчавший сверху. Женщины! Кровь прилила к его лицу, а глаза загорелись от волнения.

Его снова охватило прежнее дикое желание — желание сжать шею Лайлы обеими руками и душить ее, пока она не умрет.

Он задрожал, несмотря на жару, и отвлек свои мысли от картины убийства, преследовавшей его. Робин понимал, что давая волю воображению и разжигая в себе гнев и ненависть, он мог раньше или позже сойти с ума. Но эта мысль была ему безразлична, все было ему безразлично теперь.

Особенно мучила его жажда мщения, когда он пил. Но вино приносило забвение. Он снова переживал последний день в тюрьме, те часы, когда ожидал прихода Лайлы.

А она не пришла, даже не собиралась прийти. Для того, чтобы спасти свою подлую грязную репутацию, готова была дать ему умереть, — а он еще думал, что она любила его! Он держал ее в объятиях, прижимал ее губы к своим губам, и она повторяла без конца: «Я люблю вас».

Вспомнил о последнем дне, проведенном в тюрьме, о его глупых бессмысленных мечтах, в которых он рисовал себе их будущую счастливую жизнь, завоеванную с таким трудом.

Лайла держала в руках священный цветок его чувства и обрывала лепесток за лепестком, пока не втоптала в грязь самую сердцевину. Даже в начале их знакомства, во время войны, в те дни отпуска, которые он считал крадеными, так как скрыл их от Мартина и всех близких, даже тогда его любовь ничего не значила для нее. А он обожал ее, доходил до безумия, считая прекрасным и благородным всякий ее трусливый и низкий поступок. Жалкий, ничтожный глупец!

Когда Корстон, желая помочь ему, просил заговорить, протянул ему руку спасения, он пришел в бешенство из-за одного легкого намека на то, что Лайла не заслуживает такого героического самопожертвования.

Но Робину этот намек показался оскорбительным, и он ударил Корстона, желавшего помочь. Корстон с гримасой вытер пораненную губу, посмотрел на него с насмешкой и жалостью, пожал плечами и ушел. Смешно подумать, что он добровольно оскорбил единственного человека, который мог облегчить его участь в суде, и оскорбил из-за Лайлы. Смешно и страшно подумать.

Он пытался разрешить загадку, зачем существовали на свете подобные женщины, для которых мужчины готовы пожертвовать своим состоянием, честолюбием и даже жизнью. Они всегда доводили людей до отчаянья и гибели.

Жизнь Мартина, Гревиля и, наконец, его собственную погубило прикосновение маленьких, нежных рук Лайлы. Было время, когда он почувствовал недоверие к Мартину, своему брату, не оставившему его в горе, когда услыхал недовольный оттенок в голосе Лайлы, произносившей его имя. Даже теперь, в пылу гнева, чувствуя бесконечную усталость и озлобление, он вспомнил с нежностью о той минуте радости и спокойствия, которую испытал, получив на свое письмо ответ от Мартина, поставивший точку в их ссоре из-за Лайлы.

Это произошло около трех лет тому назад, а за год до этого Лайла отказалась встречаться с ним и написала письмо, которое он нашел удивительным и носил с собой до их новой встречи, пока она не забрала его и не разорвала на кусочки, говоря с улыбкой:

— О, Робин, как безумны, как очаровательно безумны и неосторожны мужчины. Подумайте, что было бы, если бы с вами произошел какой-нибудь несчастный случай! Посторонние люди, найдя это письмо, показали бы моему мужу. Правда, в нем нет ничего особенно компрометирующего, но Хюго мог бы найти странным, что вы носите письмо с собой в течение стольких лет. И зачем я только пометила число?

Слушая ее, он чувствовал стыд и угрызения совести, упрекая себя в том, что подверг ее опасности. Каким слепым безумцем он был тогда! Вспомнилось, как выглядела Лайла в тот день, когда произошел этот разговор. Они сидели в Ранела у маленького озера, на котором качались небольшие лодочки, окрашенные в белый и красный цвет. Слуга в красной ливрее принес им чай и пирожные.

— Я хочу съесть еще одно пирожное, хотя это неразумно, — сказала она и рассмеялась. — Робин, отчего все неразумные вещи так привлекательны?

Погода была прекрасна, хотя в городе казалось слишком жарко. Но в Ранела над площадкой для поло дул ветерок, а деревья отбрасывали густую тень, образовывая прохладные оазисы.

Лайла обнаружила совершенно случайно, что он сохранил ее прощальное письмо, написанное, по ее словам, только под влиянием угроз Мартина. И тотчас же Робин почувствовал глухую злобу к брату, несмотря на то, что уже помирился с ним и с нетерпением ждал его возвращения. Недовольный оттенок в голосе Лайлы. когда она заговорила о Мартине, пробудил в душе Робина никогда не дремлющее чувство рыцарства. Слеза нависла на ее ресницах при мысли о жестокости неумолимого Мартина.

Робин вынул из кармана носовой платок, и его портсигар упал на траву. Лайла увидела пожелтевший конверт. Тогда он, смущаясь, объяснил, что хранил ее последнее письмо, в котором она отказывалась встречаться с ним.

— Позвольте мне прочитать его, — попросила Лайла.

Робин молча вынул маленький листок из конверта. Он был сильно потерт, и Лайла, взяв в руки, случайно разорвала его. Одна половина письма упала на землю, и Робин мог со своего места прочесть слова «конечно, это очень приятно и заманчиво, но так же и немного безумно», и подумал о волнении, охватившем его, когда впервые прочитал «заманчиво, безумно».

Даже тогда, несмотря на ее поведение, он не прозрел, забыл об унижении и горе, испытанном им, когда Лайла коснулась его руки и, глядя прямо в глаза, прошептала: «О, Робин!» Воспоминания нахлынули на него и растравляли, словно солью, раны, не перестававшие болеть. Он нарочно усиливал мучения, так как хотел убить в себе всякую способность чувствовать. Его воображение вновь нарисовало картину прошлого. Он снова видел себя в Ранела вместе с Лайлой, платье которой напоминало цветом морскую пену. Ее маленькие уши украшали большие изумруды. Зеленая шляпа бросала тень на золотые волосы. Он видел в ее руках кусок пожелтевшей бумаги и слышал голос, произносивший фразы, которые Робин знал наизусть. Внезапно она разорвала письмо на мелкие клочки.

— Дорогой мой, никогда не храните писем. Это опаснейшие свидетели при бракоразводных процессах.

— Вы смотрите на любовные письма только с этой точки зрения? — спросил Робин резко, и Лайла тотчас же ответила:

— Не будьте так жестоки со мной. Я сказала небольшую глупость, а вы придираетесь к словам. Как плохо вы ко мне относитесь!

И Робин тотчас же извинился. В его отношении к Лайле не было места для критики.

Однажды ночью, возвращаясь из театра, Робин прижал ее к себе и покрыл лицо поцелуями, а Лайла впервые не заговорила о том, что их могут увидеть. Она поддалась обаянию страсти Робина, так как сама, вероятно, испытала мимолетное желание любить кого-нибудь кроме себя.

Робин думал о других минутах, он вызывал в своей памяти ласки, поцелуи, случайные прикосновения. Никогда Лайла не была так прекрасна и никогда Робин не любил ее так сильно, как в ту весну, когда произошло их примирение.

Лайла несколько раз приходила к нему домой выпить чашку чая. Ей доставляла удовольствие мысль о любви Робина, — молодого, красивого, мужественного. Лайла не считала себя виноватой в том, что Робин верил в ее полную взаимность. Она не могла себя упрекнуть за то, что называла полетом ее фантазии.

Она действительно чувствовала к нему некоторую привязанность, поскольку он не мешал ее планам и покорялся каждому желанию. Она встречалась до него с мужчинами, с которыми было труднее ладить и которые, уходя, продолжали питать к ней злобу и ненависть.

— Мужчины так эгоистичны и грубы, — было ее любимой фразой. Этим объясняла она их поведение, когда влюбленные и верящие в ее любовь безумцы надоедали ей. Устав от встреч с ними, она пыталась отделаться от них каким-нибудь образом, а они высказывали свое мнение о ней.

Прислушиваясь к плеску воды за бортом, Робин поражался своей слепоте и безумию.

Он держал в руке стекло в простой и дешевой оправе, а полагал, что хранит драгоценнейший камень чистой воды, красоте которого поражаются люди.

Он повернулся на раскаленной скамье и закрыл глаза руками. Каждая волна, казалось, шептала ему: глупец, глупец, глупец. Но все волны моря не могли стереть в памяти позорные, приводящие в бешенство воспоминания.

Мартин сказал ему, прощаясь в то туманное холодное утро:

«Когда приедешь в Ражос, постарайся забыть обо всем, а через год, как только Мики найдет это безопасным, я последую за тобой».

Вся картина бегства вставала перед глазами Робина и напоминала фантастический сон. Он смотрел в окно своей камеры, прислушиваясь к стуку шагов, так как надеялся узнать знакомую походку Лайлы. Его ни на минуту не покидала надежда увидеть ее. Когда, наконец, действительно прозвучали шаги, он был слишком измучен, чтобы взглянуть на открывающуюся дверь. Робин готов был плакать от радости, что его мечта сбылась и Лайла явилась к нему. Рука Мартина притянула его к себе, и он увидел в камере двух мужчин. Итак, Лайла все-таки не пришла! Чувствуя беспредельную апатию и усталость, он позволил сделать с собой все, что они пожелали. Его побрили, остригли, переодели и вывели из тюрьмы через секретный выход. На улице ждал автомобиль, в который его усадили.

А теперь его звали Лео Васка, и он направлялся в маленький аргентинский порт. Размышляя о прошлом, Робин почувствовал сильное желание выпить. Достал бутылку и жадно начал глотать жидкость прямо из горлышка. Лицо его покраснело, глаза заблестели, и он задремал. В двадцать семь лет он был хорошим спортсменом и перед ним открывалась блестящая перспектива. Он был так красив, что любая мать гордилась бы внешностью такого сына, а каждая женщина могла бы его полюбить. Между тем, он лежал теперь на палубе, пьяный, грязный, с разбитыми иллюзиями, без всяких надежд на будущее. Он был наказан не по заслугам, так как вел себя благороднее, чем многие мужчины, влюбленные в чужую жену.

«Я не хотел полюбить Лайлу, — оправдывался Робин перед самим собой в начале их знакомства. — Но ничего не мог поделать со своими чувствами. Нельзя остановить любовь, когда она приходит. Я никого не оскорблял своей страстью, ни Лайлу, ни Гревиля. Не могу понять, отчего жизнь так нелепо складывается — отчего двое людей встречаются, любят друг друга, но счастье бежит от них. Но раз так случилось, мы должны постараться выпутаться из этой истории, стараясь честно вести себя по отношению ко всем окружающим. Мне противно прятаться за углом, меня оскорбляют случайные встречи, во время которых мы делаем удивленные лица. Я ненавижу эту таинственность. И поэтому мне следует немедленно пойти к Гревилю и сознаться ему во всем. Мы обязаны это сделать ради него, а также ради нашей любви». Вначале все казалось ему очень простым. Он собирался сказать Гревилю, что Лайла и он полюбили друг друга, и надеялся, что Гревиль немедленно даст ей свободу. Со свойственной ему бесхитростной прямотой он заговорил об этом с Лайлой и поразился при виде ее бешенства.

— Глупец! — воскликнула она, и лицо Робина покрылось пунцовой краской.

Лайла смягчилась, объяснила свое поведение, проявила нежность и даже раскаялась.

— Дорогой мой, вы испугали меня! Мне показалось, что вы уже говорили с Гревилем, поэтому я так вспылила. Пожалуйста, простите меня.

— Я, должно быть, неясно выразил свою мысль, — объяснил жалкий Робин. — Вы имели право назвать меня еще большим глупцом. Мне даже не приходило в голову предпринимать что-нибудь без вашего разрешения.

— Поклянитесь мне в этом, — настаивала Лайла, и Робин, конечно, поклялся.

И, наконец, наступила развязка. Как глупо и позорно все окончилось! Робин застонал во сне, и Сэм, проходящий мимо, взглянул на него и позвал Жоса Лумиса.

— Идите сюда, сэр.

Лумис вошел в маленькую, мрачную каюту. Его белые зубы ослепительно сверкали на загорелом лице. Он насмешливо улыбнулся, увидев Робина, мертвецки пьяного, лежащего наполовину свесившись со скамейки.

— Он не только пьян, сэр, — заметил Сэм, извиняясь. — Пощупайте его голову.

Лумис положил большую загорелую руку с двумя кольцами, блестевшими на указательном пальце, на лоб Робина.

— Кажется, у него лихорадка, — произнес он.

— Я тоже об этом подумал, — проворчал старый Сэм. — Бедняга едва ли выдержит.

Лумис отдернул руку. Он был приятелем Мартина. Когда-то они вместе проделали путешествие в поисках золотоносной жилы и знали цену друг другу. Робин не нравился Жосу, но он чувствовал ответственность перед Мартином.

— Перенесем его, — сказал он и взял Робина за плечи.

Вместе с Сэмом они уложили Робина в маленькой пассажирской каюте. На этом судне не было врача. Но первый матрос, выросший на островах Тихого океана, понимал кое-что во врачевании, и Жос послал за ним. Тот внимательно осмотрел Робина.

— Лихорадка, — лаконично определил он.

Подвижное лицо Жоса сложилось в гримасу.

— Об этом мне было известно до вашего прихода, — отвечал он насмешливо.

— Он заболел лихорадкой, — спокойно подтвердил матрос. — И если даже выживет, то может лишиться рассудка. Вынув из кармана термометр, измерил температуру больного. — Бедняга, — проговорил он мягко. — Здорово намучается, пока лихорадка прикончит его.

Жос Лумис взглянул на него и спросил нетерпеливо:

— Но что же делать? Что нам делать с ним?

— Надо лечить его старым способом, — отвечал матрос. — Пустите ему кровь. Заставьте пропотеть, положите лед на голову. Таким путем я попытаюсь поставить его на ноги еще до конца плавания.

Он поднял руку и одобрительно похлопал Робина по плечам и груди:

— Хорошо сложен парень. Крепче любой лошади.

XV

В одной из комнат уорингтоновского дома вокруг стола собрались Честер Кинн, Пэнн, Де-Сали, Алек Скардель и Губерт и Чарльз Форсайты.

На столе лежали два запечатанных письма, причем на каждом конверте было написано семь имен.

Стояла ранняя осень. Темно-красные и лиловые астры наполняли высокие вазы. В большом красивом камине потрескивали горящие дрова. Повернувшись спиной к огню, Уорингтон сплетал и расплетал дрожащие пальцы. Все присутствующие ожидали его объяснений. Обращенные к нему лица выражали сочувствие и боязливое любопытство. Наконец, он прервал молчание:

— Я был вторым отцом для Хюго Гревиля, и поэтому он поручил именно мне, зная мою любовь к нему, выполнить его последнюю просьбу.

Замолчав. Уорингтон обвел взглядом всех собравшихся, и из его груди вырвался усталый вздох старого человека.

Кинн заерзал на стуле, вынул носовой платок и положил его обратно в карман. Глаза Уорингтона, еще не потерявшие своего блеска, остановились на нем с выражением терпения. Когда Кинн успокоился, Уорингтон продолжал:

— Двадцать второго июня мы всемером собрались в доме Хюго Гревиля, чтобы поиграть в бридж. Он был восьмым. В ту ночь в его доме было совершено убийство. Во время обыска, произведенного полицейским, в комнате леди Гревиль обнаружили спрятанного Робина Вейна. Он объяснил свое присутствие тем, что, совершив убийство, бросился в первую попавшуюся комнату, желая укрыться. Он был арестован, но накануне суда бежал из тюрьмы.

Уорингтон внезапно поднялся из своего кресла. Вид его напоминал всем присутствующим те минуты, когда он выступал в палате, произнося речь в защиту какого-нибудь закона, или же его фотографию в политическом журнале, где он обычно изображался в позе, принятой им в данную минуту — одна рука засунута за борт пиджака, а другой он делал легкие, подчеркивающие слова движения. Он овладел вниманием присутствующих. В комнате не было ни одного человека, который бы не питал к нему глубочайшего уважения.

— Друзья, — произнес он глубоким, прочувствованным голосом. — Друзья! Есть два закона, которые никто из нас не решится преступить. Если же я выступаю против них в каком-нибудь отношении в данный момент, то только по просьбе Хюго Гревиля. — просьбе, которую считаю необходимым исполнить, так как уста, произнесшие ее, сомкнулись навеки. Гревиль вкратце изложил ее в письме, оставленном на мое имя, но я не сомневаюсь, что он более подробно объясняет свое желание в послании, адресованном нам семерым. Я снова повторяю, что Гревиль сознался в добровольном нарушении им закона, так как считал, что имел право нарушить его. Он полагал, что человек, унаследовавший честное имя и занимающий почетное положение в своей стране, должен высоко держать знамя, врученное ему. Он почувствовал, — быть может, даже без оснований, — что ему угрожает позор. Этот Кри пришел к нему накануне убийства и рассказал историю, пятнающую честь Гревиля. Он заявил, что хочет продать вещественные доказательства правдивости своих слов. Гревиль поехал в Скотленд-Ярд и навел справки о жизни этого субъекта. Ему сказали, что это низкий и подлый человек. Тогда он воспользовался им, как орудием, для защиты своей чести и для нападения на врага. Гревиль убил этого человека, чтобы тот не опозорил его честное имя. Признание Хюго изложено в этом письме.

Уорингтон разорвал запечатанный конверт, взглянул на содержание письма и протянул его Кинну, сидящему рядом.

Он продолжал стоять, пока письмо не попало к нему обратно. Тогда сел и заговорил снова:

— Гревиль преследовал две цели: старался сохранить чистым свое честное имя и отомстить за нанесенное оскорбление. Я лично не верю тому, что он был обманут, хотя это предположение высказывалось многими из наших друзей. Вы обратили внимание на то место письма, где говорится, что, если бы Робин Вейн не скрылся от суда и был приговорен к казни, он дал бы этой казни свершиться?

— Бесчеловечно! — воскликнул Кинн; лицо его побледнело и стало подергиваться. Затем добавил хриплым голосом: — Робин Вейн честный человек, сэр, а Гревиль помешался на вопросе о… своей чести.

— Гревиль был человеком, занимавшим высокое общественное положение, и я считаю, что, несмотря на испытываемые им чувства озлобления и унижения, он должен был считаться с могущим возникнуть скандалом, — возразил Уорингтон серьезно.

Кинн сделал резкий жест протеста.

— Заставить молодого человека страдать, задумать подобный план…

Он не мог продолжать.

Де-Сали встал и сказал без всякого иностранного акцента:

— Может быть, как француз, я могу скорее понять то, что у нас зовется crime passionel[4]. В моей стране существует только один ответ, когда честь человека задета. Но я вижу, что лорд Гревиль не мог прибегнуть к такому прямому ответу. Он должен был сделать выбор между боязнью скандала и своими личными чувствами. И он совершил этот ужасный поступок, так как не нашел для себя иного выхода.

— Я согласен с вами, — подтвердил Уорингтон печально.

Алек Скардель вмешался:

— Я любил Хюго и дружил с ним. Это был лучший из людей. Как бы он ни согрешил, я стану на его защиту, так как знаю, что за всю жизнь он не сделал ни одного бесчестного поступка. Если убил, значит, у него была серьезная причина, чтобы совершить убийство. Доведенный до отчаянья, он взялся за то оружие, которое было у него под рукой. Он гордился своим честным именем и общественным положением и боялся оказаться обесчещенным не только перед своими друзьями, но и перед всей страной. Он убил, чтобы спасти себя от позора. И покончил затем с собой по той же причине.

Скардель поднялся и продолжал горячо:

— Каждый из нас знает истинную причину его поступка и смерти. Она была расплатой за единственный совершенный им грех. Друзья, хотя лорд Уорингтон не сообщил нам содержания другого письма, а я не обладаю вторым зрением или даром пророчества, но скажу вам, о чем нам пишет Гревиль. И я, со своей стороны, обещаю исполнить всякую просьбу Хюго Гревиля, даже до того, как буду знать, в чем она заключается.

Он обратился прямо к Уорингтону.

— Быть может, вы сообщите нам о том, что изложено во втором письме?

Уорингтон кивнул, вскрыл второе письмо, оказавшееся очень кратким, и взглянул на Скарделя.

— Вы правы, — сказал он. — Когда вы все прочтете это письмо, пусть каждый напишет свое мнение на бумажке и даст ее мне. Вы ответите на просьбу Гревиля, повинуясь голосу совести, и поэтому, конечно, имеете право отказать ему. Если кто-нибудь из вас почувствует, что не может исполнить желание Гревиля, не видит для этого достаточно оснований, и напишет мне об этом, то имя этого человека буду знать я один, а выраженное им мнение не подвергнется общему обсуждению. Если хотя бы один голос выскажется против желания Гревиля, то мы немедленно сообщим обо всем полиции. Если же среди нас не возникнет разногласий, то мне дана возможность оправдать Робина Вейна и в глазах властей снять с него позорное пятно. Мне кажется, что на этом решении нам следует остановиться, и не только из желания единодушия, а для того, чтобы спасти от публичного позора и осуждения имя честного и несчастного человека.

— Вы можете продолжать свою речь с тем же беспристрастием, сэр, — произнес Кинн с горькой усмешкой, — но хочу знать, будет ли влачить из-за нашего молчания Робин Вейн всю свою жизнь жалкое существование. Он был невиновен…

— Не вполне, — перебил Уорингтон мрачно.

— Но, — возразил тот взволнованно, и Уорингтон поднял руку. Его лицо как-то сразу постарело; он произнес мягко, но с непреклонной твердостью:

— Вейн не убил, но я не назову невиновным человека, который совершил поступок, повлекший за собой преступление. Если вы решите исполнить просьбу Гревиля, я, как было сказано прежде, берусь выхлопотать у властей помилование Робину Вейну. В глазах же общества он никогда не был убийцей: одни называли его рыцарем, а другие человеком, на которого напали из-за угла и который защищался. Для пояснения своей мысли я могу напомнить вам простую, но непреложную истину: что посеешь, то и пожнешь. В применении к данному случаю эту сентенцию можно переделать так: если вы попытаетесь бросить тень на честное имя какого-нибудь человека, то ваше имя тоже не останется чистым. Это все, что я могу вам ответить.

Де-Сали улыбался с непроницаемым видом. Лицо Алека Скарделя ясно выражало его чувства к Гревилю и его благоговение перед памятью покойного. Пэнн и двое Форсайтов молча глядели вдаль. Уорингтон сказал утомленным голосом:

— Мне кажется, что мы упростим эту процедуру, если дадим ответ, когда пробьют часы.

Каждый из присутствующих посмотрел на часы и затем отвел взгляд. Уорингтон откинулся в кресле и закрыл глаза. Де-Сали вспомнил о Лайле Гревиль и подумал о том, что недостойные женщины, причиняющие людям большие страдания, всегда добиваются успеха в жизни. Эгоистичные женщины всегда побеждают, а благородные остаются в проигрыше и никогда не получают того, что так легко достается их соперницам. Он давно решил исполнить просьбу Гревиля, так как понимал, что угодит этим Уорингтону, который, несмотря на глубокую старость, имел влияние в дипломатических кругах. Де-Сали презирал Честера Кинна за то, что тот не был светским человеком и часто давал волю своим порывам.

Раздался бой часов. Де-Сали написал: «Я храню молчание; надеюсь, что совещание скоро окончится». У него было назначено на этот вечер интересное свидание, и он боялся опоздать.

Кинн, сжав губы и опустив глаза, написал: «Молчание». Борьба казалась ему напрасной. Уорингтон был против него, и он знал, что для остальных это обстоятельство будет иметь решающее значение.

Каждый из присутствующих протянул Уорингтону узкую полоску бумаги, и тот, прочитав записки, произнес:

— Благодарю вас, друзья, от лица Гревиля за то, что вы сохраните чистым имя, которое он вам доверил. — Он поднялся и обменялся с каждым гостем рукопожатием.

— Надеюсь, вы извините меня, если я теперь удалюсь. Я очень утомлен. Быть может, вы, Кинн, исполните вместо меня обязанности хозяина?

Проходя мимо Кинна, он положил на мгновение руку на его плечо.

— Конечно, сэр, — отвечал Кинн хрипло.

XVI

«Он пытался поймать упущенное весло, но его схватили судороги или он упал в обморок», — говорили люди, обсуждая внезапную смерть Гревиля.

Валери ничего не говорила. Ее разбудила Лайла, вбежавшая в комнату с истерикой, проведенной по старым классическим образцам.

Валери села в кровати и откинула назад короткие вьющиеся волосы, упавшие ей на лоб. Она поднялась, схватила Лайлу и начала трясти ее. Под конец она прибегла к помощи кувшина с водой, и Лайла перестала рыдать.

— О, Хюго, Хюго, — шептала она, прижимая носовой платок к губам.

— В чем дело? Что с Хюго? — спросила ее Валери. — Он заболел?

И Лайла ответила резко: «Он умер».

Теперь, много недель спустя, Валери все еще не могла привыкнуть к этой мысли. Она казалась ей дикой, невероятной. В ту самую ночь Хюго танцевал с ней, болтая и строя различные планы на будущее. Она решила провести некоторое время с Лайлой в их лондонском доме, так как имение в Сюссексе переходило по наследству к дальнему родственнику, старому, вдовому, бездетному отставному адмиралу. Тревор утешал Валери в эти первые страшные недели, как мог. Он страдал так же, как и она, безмолвно и искренне. Если бы Валери могла полюбить его, это должно было случиться в данное время. Но когда Тревор, невнятно бормоча, сделал попытку рассказать о своем чувстве, она отвечала: «Не надо, пожалуйста, не надо».

Они оба очень обрадовались, узнав, что тетка Гонория приезжает из Парижа в Лондон и предполагает отправиться вместе с Валери в путешествие по Южной Америке.

— Жизнь моя станет ужасной без вашего присутствия, — сказал ей Тревор, и сказал правду. Но, с другой стороны, он чувствовал облегчение при мысли о возможности вырваться из этой атмосферы отчаяния и вернуться в уют родного дома. Он поехал провожать Валери. Увидев загорелого человека, радостно подошедшего к ней, Тревор спросил ревниво:

— Кто это такой?

— Мартин Вейн, — отвечала Валери. — Не правда ли, он симпатичен?

Она посмотрела на Мартина, и Тревор уловил ее взгляд.

— Я был знаком с его братом Робином, из-за которого заварилась вся эта каша… — начал он и остановился, покраснев до корней волос.

Перед тем как уйти, Мартин еще раз подошел к Валери.

— Счастливого пути, леди Валери. Надеюсь, что вам понравится моя новая родина.

Он попрощался с ней, и его высокая стройная фигура затерялась в толпе.

— Кто был этот молодой человек с красивыми зубами и доброй улыбкой? — спросила тетка Гонория и, услыхав ответ Валери, воскликнула: — О, неужели? Я встречалась, кажется, с его братом, — добавила она и раскрыла книгу.

Но она не стала читать, а предалась размышлениям о том, как изменились взгляды на приличия с того времени, когда она была молодой девушкой. В те времена ей показалось бы недопустимым заговорить с братом человека, разрушившего семейное счастье ее родных, не говоря уже о том, что он был арестован по обвинению в убийстве. Валери же не видела ничего предосудительного в этой беседе и даже выражала симпатии к этому человеку.

— Удивительно, удивительно!

Тетка Гонория поднесла к глазам лорнет и посмотрела на Валери.

— Как она похудела — бедное дитя! Она всегда была стройной, а смерть несчастного Хюго так сильно повлияла на нее. — Тетка Гонория почувствовала легкое желание вздремнуть и перестать думать о печальных вещах.

«Почему не мог Робин, — спрашивал себя Мартин, направляясь через Элдгэт к Вест-Энду, — почему не мог Робин влюбиться в эту девушку? Она миловидна, добра и свободна. Почему из всех окружавших его женщин Робин должен был выбрать пустоголовую, бездушную Лайлу Гревиль? Отчего случаются в жизни подобные дикие вещи?» Ему не приходила в голову мысль, что на свете существует порода мужчин, легко поддающихся на удочку женщин, подобных Лайле. Если бы он подумал об этом, то понял, что Робин не начал бы встречаться с Лайлой, если бы она этого не желала. Ему бы стало ясно, что молодой, простодушный Робин никогда не посмел бы полюбить Лайлу, если бы она сама не заставила подумать об этом. Мартин с таким же успехом мог обвинить ребенка в слепом доверии к Лайле.

Расплачиваясь за свою любовь и доверие, Робин лежал в эту минуту на скамье маленькой темной каюты, а Сэм взбивал грубой, большой рукой его жесткую подушку.

— Как сильно он похудел, — проговорил Сэм задумчиво, с сочувствием глядя на больного. Казалось, что сострадание, звучавшее в голосе Сэма, заставило Робина открыть глаза и улыбнуться. Сэм часто говорил впоследствии, что с этой минуты всякая опасность для жизни Робина миновала. Во всяком случае, две недели спустя, сильно похудевший и смертельно бледный, Робин поднялся на палубу судна и растянулся под тентом.

Лумис улыбнулся ему, оскалив зубы.

— Поправились, дружище. Чертовски плохая штука лихорадка.

— Похоже на то, — отвечал Робин слабым голосом.

Он проводил время, засыпая, просыпаясь и размышляя о прошлом. Когда судно подходило к Ражосу, Робин был еще очень слаб. Он молча посмотрел на крутой скалистый берег, на ряд видневшихся вдали железных крыш, на огромную вывеску над сараем — Жозе Кальвадос Луминг, — красные буквы которой ослепительно сверкали на солнце. Здесь ему придется жить, а в этом амбаре работать, подумал Робин апатично.

Ничто не волновало его теперь. Ничто не имело значения. Он потерял всякий интерес к жизни, так же как и физические силы. Лайла отняла у него надежды на счастье, подобно тому, как лихорадка иссушила и ослабила его тело.

Робин поблагодарил Сэма, пожал руку Лумису и спустился в лодку, ехавшую к пристани, так как судно причаливало немного дальше из-за наступившего прибоя. Он не оглянулся назад, а. взяв с утомленным видом чемодан, пошел прямо по направлению к огромному сараю.

XVII

В тот час на заре, когда он принужден был признать, что Лайла ничего не скажет в его защиту, что она даже не попытается спасти его от сурового суда, так как ей совершенно безразлично, жив он или мертв, — в тот час Робин Вейн, работавший и любивший, о котором говорили, как о молодом человеке, подававшем большие надежды, перестал существовать. Его место занял человек, переступивший грань молодости с жестокой, озлобленной и мрачной душой.

Спустя месяц после прибытия в Ражос все окружающие ненавидели и боялись Робина. Здоровье его восстановилось, а нелюбовь к людям еще усилилась. Он затевал ссоры из-за малейших пустяков и старался вызывать к себе враждебные чувства. И успел добиться исполнения своего желания.

Каллос, надсмотрщик, прогнал бы Робина во время первой недели пребывания его в Ражосе, если бы не получил слишком определенные приказания не делать этого. Поэтому Каллос решил прибегнуть к хитрости, чтобы заставить Робина отказаться от работы и уйти.

Он обнаружил, что Робин боялся или ненавидел женщин.

— Посмотрим, посмотрим, — молча издевался Каллос, прижав желтый палец к своему ястребиному носу. Он надел широкополое сомбреро, пестрый галстук, сверкающий медными украшениями кожаный пояс, рукавички и поехал верхом в Салтандар, расположенный поблизости города, в большом кафе которого мужчины, живущие во всей округе, проводили воскресные дни.

Каллос побеседовал с Коридой, испанской танцовщицей, отличающейся жгучим темпераментом и красотой. Корида выслушала коварный план Каллоса, и они обсудили сроки его выполнения. Наконец, выманив у него достаточное количество денег, Корида небрежно обещала обдумать его предложение.

— Быть может, он поставит меня в смешное положение, — заявила она. — Я должна прежде взглянуть на него.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, — воскликнул Каллос, теряя терпение. — Его внешность даже можно назвать красивой, с точки зрения англичан. Он высок, строен, чистоплотен, как девушка, у него светлые волосы и странный взгляд — вы поймете, что я хочу сказать, когда сами увидите его. Одевается, конечно, по английской моде.

— Кто он такой? — спросила Корида.

Каллос с таинственным видом приложил палец к губам и покачал головой.

Корида выпустила дым от папиросы прямо ему в лицо и сказала решительно:

— Пока не ответите на мой вопрос, я ничего не могу сделать. А те несколько песет, которые вы дали мне, оставлю себе, как плату за даром потраченное время.

Каллос криво улыбнулся. Он знал, что Корида не уступит, пока он не расскажет правду; деньги окажутся выброшенными на ветер, а Робин будет продолжать вести себя по-прежнему заносчиво, роняя этим престиж Каллоса среди остальных рабочих.

Проклиная всех женщин вообще, а Кориду в частности, он натянуто улыбнулся и сказал:

— Разве можно от вас что-нибудь скрыть?

— В таком случае, говорите скорее, — был ответ, — и одну правду, так как я знаю, что вы охотнее солжете.

Каллос театральным жестом прикрыл дверь, оглянулся кругом и подсел поближе к Кориде.

— Голубка моя, поклянитесь сохранить эту тайну. То, что я расскажу, предназначено только для ваших ушей.

— Хорошо, — произнесла Корида, пуская ему прямо в лицо кольца дыма и думая о том, какой он надоедливый человек и сколько употребляет скверного бриллиантина для волос. — Хорошо, но говорите скорее, черт возьми!

Каллос придвинул еще ближе свой стул и начал шептать о том, что ему было известно о Робине. Корида прищурила черные глаза, обрамленные удивительно длинными ресницами, и посмотрела на него.

— Кто поверит вам? — произнесла она гневно. — А если то, что вы говорите, правда, то как вы смеете пытаться разгневать этого сеньора?! Все знают, что вы глупы, — это очевидно, — но ваша глупость не доходит до таких пределов, чтобы отрезать уродливый нос, торчащий на вашем еще более уродливом лице или рисковать хорошей службой. Нет, я не верю тому, что вы мне рассказали. Вы — глупец, а так как глупцу не нужны деньги, то я пойду отдыхать, захватив с собой ваш кошелек, и не стану танцевать с этим англичанином. Впрочем, надеюсь, что он вымажет грязью ваше противное лицо. Agios[5], Каллос, я ухожу домой, а вы постарайтесь немного успокоиться.

Каллос удержал ее, ухватившись за бахрому шелкового платья.

— Взгляните, — прошептал он. Корида повернула свое красивое лицо и увидела молодого человека, привязывавшего лошадь у входа в кафе. Спустя минуту тот вошел в помещение и снял шляпу.

Он сделал вид, что не замечает Каллоса, кивнувшего ему.

Корида увидела, как покрылось краской лицо Каллоса в эту минуту, и поверила его словам. Она прекрасно понимала, что молодой человек в синей рубахе и коротких штанах мог быть героем приключения, о котором только что рассказал ей Каллос. Она не была твердо уверена в том, что история Каллоса соответствует действительности, но слова его показались правдоподобными. Во всяком случае, Каллос не солгал, говоря о его внешности. Этот молодой человек был на самом деле очень красив. Корида прищурила глаза, рассматривая его. Как ровно загорает белая кожа. Его загар не имел желтого оттенка, свойственного смуглым от природы людям. Это был молодой человек с бронзовым цветом лица, правильным носом, равнодушными синими глазами и жестоким насмешливым ртом. Он ни разу не взглянул на Кориду.

Она встала и прошла мимо того столика, за которым он пил коньяк и кофе, и улыбнулась ему.

Он сурово посмотрел на нее, и смех погас в красивых томных глазах Кориды. Они перестали быть томными и сверкнули гневом. Она вышла из комнаты, незаметно кивнув Каллосу, поспешившему за ней. Корида сказала четко:

— Я согласна. Прощайте, — и удалилась, оставив после себя запах белых роз.

— Мне сказали, что этот пароход привез вам письмо, — обратился Каллос к Робину. — Поезжайте получить его в кафе «Куба» в полночь. Верховой доставит его из Триена.

Робин немного удивился. Письмо… ему… от кого?

Он пожал плечами и подумал, что Мартин, вероятно, адресовал письмо на его вымышленное имя. «Вы не можете привезти мне его оттуда?» — спросил Робин.

— Нет, — отвечал Каллос и добавил: — если вы не спешите получить известия из дому, то пусть оно полежит там немного, — повернулся на каблуках и вышел.

Робин поехал в Салтандар поздно вечером. Кафе было открыто всю ночь, и поэтому он не спешил.

Ехал медленно, говоря себе, что глупо сделал, отправившись за этим письмом. В Ражос не прибывали английские газеты, и он не читал их со времени своего приезда туда.

Англия… Лондон… Близкие?.. Какое это имело значение? Он был отщепенцем общества и не испытывал желания увидеть кого-нибудь. Мартин? Прямой и честный Мартин когда-то сказал ему: «Ты глупец, и тебя одурачат. Лайла Гревиль не любит тебя и в конце концов пожертвует тобой ради своего тщеславия. Она поощряет твое ухаживание, пока не подвернется кто-нибудь другой, который покажется ей более достойным. Любовь? Лайла не понимает значения этого слова. Робин, послушай меня. Возьми себя в руки и покончи с этой историей».

Каждое слово Мартина было правдой, но Робин не послушал его. Теперь он не чувствовал желания увидеть кого-нибудь, даже Мартина. Одиночество было ему приятно. Кафе в Салтандаре издали бросалось в глаза своим ярким освещением.

Робин привязал лошадь и вошел. Помещение было переполнено. Мексиканский оркестр играл танго, и мужчины танцевали с мужчинами, так как в комнате присутствовало женщин двадцать, а рудокопы собрались из всех поселков, разбросанных на протяжении двадцати миль. Облака табачного дыма расплывались над головами танцующих. Их торжественные и гримасничающие лица то появлялись, то исчезали в сиреневом и сером тумане. Воздух был полон запахов: жареного мяса, вина, духов и кожи.

Робин различил в конце комнаты, глядя через головы присутствующих, прилавок с напитками, за которым сидел хозяин. «Вероятно, там можно будет получить письмо», — решил он и попытался проложить себе дорогу. Внезапно его окружила толпа, и испанская танцовщица подошла к нему и шепнула:

— Сеньор, потанцуйте со мной.

— Я не танцую, — сказал Робин сухо.

— А если я буду настаивать?

Он заметил, что все присутствующие наблюдали за этой сценой, а оркестр перестал играть. Робин прямо-таки вспыхнул от гнева и прошел мимо Кориды, не замечая ее, но почувствовал прикосновение маленьких сильных пальцев к своей руке и одуряющий запах жасмина. Ему стало дурно, так как пожатие этой руки заставило его вспомнить о той ночи, когда Лайла приникла к нему точно таким же образом.

Забыв обо всем на свете, почти не сознавая, где находится, Робин резко оттолкнул женщину. Раздался крик ярости, и острые зубы вонзились ему в запястье руки. Молодой мексиканец со сверкающими глазами ударил его, крича: «Трус! Трус!»

Робин увидел дуло револьвера и отскочил в сторону, пуля попала ему в левое плечо. Несмотря на испытываемую боль, он сбил с ног несколькими ударами мексиканца, который, скорчившись, остался лежать на полу. Когда туман в глазах Робина рассеялся, он увидел Каллоса и Кориду, стоящих среди толпы знакомых мужчин. В голове мелькнула мысль, что следует извиниться, но, вспомнив прикосновение ее пальцев, он снова поддался безрассудному гневу. Подошел к стойке, поддерживая здоровой рукой раненую, и велел подать себе коньяку. Выпив, повернулся, чтобы уйти, но вспомнил о цели своей поездки.

— На мое имя было получено письмо. Меня зовут Лео.

Хозяин кафе удивленно взглянул на него и ответил:

— Для вас нет писем.

Робин кивнул и вышел в темноту ночи.

Корида наклонилась над лежащим мексиканцем и приподняла его голову. Его лицо было сильно разбито. Корида прижала обезображенную голову к груди и прошептала:

— Я отплачу ему ударом за каждый удар, обещаю тебе, мой дорогой Кастан. А если Корида дает слово, то она сдержит его, можешь поверить.

XVIII

Уорингтон ожидал прихода Мартина Вейна в той же самой высокой комнате, в которой читал завещание Гревиля. Мартин вошел в ту минуту, когда раздался бой часов; Уорингтон поднялся ему навстречу.

— Рад видеть вас, капитан Вейн, — сказал он. — Из вашего письма я понял, что вы живете за городом.

— Я снял маленький домик возле Нью-Фореста, — отвечал Мартин. — Мой брат, вернее — эта история, в которой был замешан брат, сильно отразилась на здоровье старой няньки, воспитавшей нас. Поэтому я и решил на время уехать из Лондона. Но бываю в городе раз или два в неделю по делам.

— Понимаю, — прошептал Уорингтон.

Он почувствовал большую жалость к молодому человеку, а также к самому себе, так как находил, что ему предстоит сейчас наиболее неприятная часть поручения, оставленного Гревилем.

Он задумчиво взглянул на Мартина. Честные глаза, открытый взгляд, — хороший, симпатичный человек.

Уорингтон спросил:

— Чем вы занимаетесь сейчас, капитан Вейн? Что вас особенно интересует?

— У меня есть ранчо в Аргентине, и я недавно начал разводить табак на своих плантациях.

— В Аргентине, — повторил Уорингтон. Значит, не было смысла предлагать ему какую-нибудь должность.

— Ваш брат работал на политическом поприще? — спросил он.

— Да, — подтвердил Мартин. — Его патроном был сэр Ревиль Больдертон.

Наступило молчание. Уорингтон подумал о том, что имеет дело с человеком скрытным, замкнутым и не спрашивающим совета у других. Придется как-нибудь иначе начать этот разговор, решил он под конец.

— Я пригласил вас сюда для того, чтобы обсудить один вопрос, имеющий отношение к вашему брату, капитан Вейн, — произнес он.

Мартин не спускал с него упорного взгляда. Он ждал.

— Вопрос, о котором я упомянул, касается виновности вашего брата, — продолжал Уорингтон.

Мартин воскликнул горячо:

— Мой брат невиновен, в этом нет никакого сомнения.

— Я согласен с вами, — заявил Уорингтон и остановился, не зная, как продолжать. Затем резко переменил тему их беседы. — Вы храбро сражались во время войны и принесли большую жертву для своей страны. Теперь я прошу вас принести еще одну жертву.

Наконец он почувствовал, что правильно подошел к делу и сумеет довести разговор до конца. Мягким, но в то же время решительным голосом изложил Уорингтон всю правду. Он поведал Мартину о том, как Кинн колебался вначале и как потом решил подчиниться общему решению.

— Кинн это сделал не потому, что хотел хранить молчание и считал такой поступок справедливым по отношению к вашему брату, а потому, что понимал, какие бесконечные осложнения повлечет за собой раскрытие истины. Гревиль. несмотря на совершенное им преступление, был честным человеком и имел много заслуг перед родной страной. Если вы решитесь теперь заговорить, то опозорите память благородного человека. Если же пообещаете хранить молчание, я, со своей стороны, постараюсь помочь вашему брату восстановить, по прошествии трех лет, свое положение. В течение этого времени мы пустим в обществе слух, что настоящий убийца Кри сознался в своей вине, а затем умер. Даю слово, что ваш брат, спустя три года, займет свое прежнее положение. Мне ясно, что награда, предлагаемая мною, вам кажется ничтожной, но вы не должны забывать о признании, сделанном вашим братом, в том, что он совершил убийство. Я считаю нужным упомянуть о той помощи, которую Гревиль сам оказал ему вскоре после бегства. Его выследили, его местопребывание было открыто, и он был бы снова арестован и водворен обратно в тюрьму, если бы не заступничество Гревиля.

— Заступничество, — повторил Мартин горько.

Уорингтон взглянул на него с печальной улыбкой.

— Вас оскорбили, а вашему брату незаслуженно причинили большое зло; но скажите мне, какая вам будет польза, если расскажете об истинном положении вещей? Что касается вашего брата, то невиновным его назовут только в отношении убийства Кри, в остальном же его поведение признают достойным полнейшего осуждения. Его будут считать косвенным виновником смерти Гревиля, его обвинят в том, что он разбил семейную жизнь достойного уважения человека. Поступки, которые до сих пор считались многими проявлением рыцарства, предстанут в совершенно ином свете. Он не в состоянии теперь отомстить самому Гревилю, а может только поднять шум вокруг его имени, опозорить память известного государственного деятеля, причинить таким образом моральный ущерб всей стране. Неужели вы захотите удовлетворить жажду личной мести, не считаясь со всеми этими соображениями?

— Насколько я понял из вашего красноречивого объяснения, моему брату приходится выбирать между именем убийцы или негодяя. Ведь к этому сводятся ваши слова, не правда ли? Если я буду молчать, Робин будет считаться убийцей, если же расскажу о его непричастности к смерти Кри, — его назовут негодяем, разрушившим семейную жизнь Гревиля, опозорившим его имя и доведшим до самоубийства. Ведь Робин — незаметный, начинающий политический деятель, а Гревиль был министром и влиятельным человеком.

Мартин встал и добавил с возрастающей горечью:

— Исход нашей беседы был предрешен до того, как я вошел в эту комнату. Прекрасно понимаю, какая сила восстанет против Робина, если я заговорю. Его молодость была безжалостно и безвозвратно погублена, и мне кажется, что я не имею права губить также его будущее. Но, — он наклонился над столом и гневно взглянул Уорингтону прямо в глаза, — если он, вернувшись в Англию, не будет восстановлен во всех своих правах и не получит все те привилегии, которые вы мне обещаете, тогда заговорю я, сэр. И, поверьте, что пресса узнает о всей этой истории, начиная с первой встречи Робина и Лайлы Гревиль и кончая нашим собеседованием. Прощайте, сэр!

Уорингтон остановил его движением руки.

— Еще одну минуту, пожалуйста, — произнес он с неизменной мягкостью. — Лорд Гревиль оставил мне письмо, которое, согласно его желанию, должно быть передано леди Гревиль вами.

— Мною? — удивленно повторил Мартин.

— Такова была его воля, — отвечал Уорингтон. Он взял в руки маленький серый конверт и спросил: — Вы согласны?

— Я передам письмо, — произнес Мартин коротко. Он колебался в течение минуты, затем повторил еще раз «прощайте» и вышел или вернее выбежал через холл на улицу. Был туманный теплый октябрьский день, располагавший к лени, но Мартин шел с невероятной быстротой по Врэтон-стрит. В душе его царили смятение и злоба ко всему окружающему.

У него было чувство человека, попавшего в западню, и его мучила мысль, что он не сумел отстоять интересы Робина.

Только одно обстоятельство радовало. Он мог теперь поехать в Ражос к Робину, который не должен был дольше жить под вымышленным именем.

Там они смогут в течение нескольких лет, пока Робин вернется в Англию — если только он пожелает вернуться, — восстановить их состояние.

Мартин остановился и горько рассмеялся. Как будто человек, испытавший такую несправедливость, как Робин, мог вернуться к прежней жизни. Старик, вероятно, издевался над ним, говоря о преимуществах, связанных с его молчанием.

Мартином овладела такая безумная ярость, что он был готов ударить первого попавшегося ему навстречу прохожего, чтобы облегчить душу. Он поднялся по ступенькам красивой тихой лестницы того дома, где жила теперь Лайла. Швейцар в ливрее указал ее квартиру. Мартин хотел отдать письмо служанке, но Лайла сама отворила ему дверь. Она как раз собиралась уйти. Бледное золото волос резко выделялось на темном фоне укутывающих ее мехов. Мартин последовал за ней через холл, большое полуосвещенное помещение, одна стена которого была заставлена розовыми деревьями и желтыми и лиловыми хризантемами, — и попал в гостиную. Его взгляд упал на фотографию Робина в военной форме. Робин улыбался ему среди этой роскошной обстановки, и вид его счастливых улыбающихся глаз больно кольнул Мартина. Он почувствовал сильное волнение и побледнел, так как вспомнил о том дне, когда в последний раз видел Робина, похудевшего, небритого, доведенного до отчаянья.

Мартин протянул письмо и сказал гневным, дрожащим голосом:

— Лорд Уорингтон поручил мне передать вам письмо, так как ваш покойный супруг выразил желание, чтобы именно я выполнил это поручение. — Он молча ждал минуты, когда можно будет уйти из нарядной, надушенной гостиной.

Лайла тихо подошла к нему и положила руку на его плечо.

— Пожалуйста, простите, — прошептала она.

Мартин взглянул на нее и увидел в ее глазах слезы. Его охватило странное чувство: хотелось подойти к ней и сказать «не плачьте» и в то же время — обхватить эту нежную шею руками и душить ее изо всех сил. Кровь прилила к его лицу, он снял с плеча руку Лайлы и поспешно вышел из комнаты.

Мартин остановился на темной улице под мелким осенним дождем, чувствуя стыд и отвращение к самому себе.

… Робин, молодой и неопытный, должен был все время бороться с ее чарами и, конечно, не устоял. Мальчик, только что вернувшийся с войны, после всех перенесенных им потрясений, не мог противиться этой обольстительнице.

Мартин овладел собой и решил отправиться в клуб к ожидавшим его друзьям. Он быстро пошел вперед, думая: «Бедный, бедный Робин! А я осуждал его за то, что он не порывал знакомства с Лайлой, не ушел от нее».

Ему делалось страшно, когда он вспоминал о ее нежном прикосновении, о чувстве, которое охватило его в ту минуту. Он, имевший тысячи причин ненавидеть Лайлу, был очарован ею с такой легкостью. В таком случае, нечего было удивляться тому, что Робин, которого она уверяла в своей любви, не имел мужества уйти от нее и готов был ради нее пожертвовать жизнью.

XIX

Лайла разорвала конверт дрожащими пальцами. Ей было неприятно увидеть почерк Гревиля через столько месяцев после его смерти. Она подошла к лампе и начала читать:

«Дорогая Лайла!

Следуя моим приказаниям, Алек Скардель, мой поверенный, будет выплачивать Вам, начиная с тридцать первого декабря этого года, шестьсот фунтов вместо шести тысяч. Таким образом, Ваш доход с этого времени уменьшится в десять раз, если до тех пор Вы не выйдете замуж за Робина Вейна. Уверен, что Вы не обратили никакого внимания на формулировку завещания. Но если бы Вы даже попросили разъяснить его, то все равно ничего не узнали бы. Скардель дал клятву не говорить Вам правду, пока не пройдет двух месяцев со дня моей смерти. Я внес эту поправку в свое завещание, потому что знаю, как сильно Вы любите деньги, и еще потому, что, по моему мнению, каждый человек должен расплачиваться за полученное удовольствие. На эту аксиому я обращаю внимание Робина Вейна».

Затем следовала его полная подпись: Хюго Кортней Гревиль.

Лайла инстинктивно подошла с этим письмом к камину, в котором горел огонь, но в последнюю минуту остановилась. «Не стоит сжигать такую важную бумагу», — подумала она.

Разные мысли мелькали у нее в голове. Шесть тысяч — шестьсот! Как злы и мстительны все мужчины! Они всегда думают только о себе. Если заденешь их самолюбие, они никогда этого потом не простят. Итак, Хюго покончил с собой. Быть может, этот факт поможет ей обойти его бессмысленное распоряжение.

Ведь она не могла выйти замуж за Робина. Хюго прекрасно знал об этом и просто хотел ей причинить страдание.

Она подошла к телефону и вызвала Алека Скарделя. Он отвечал ей любезным голосом:

— Конечно, леди Гревиль, я скоро приеду к вам. Приблизительно через час. До свидания.

Лайла повесила трубку и позвала служанку.

— Дайте мне мое серое визитное платье! — приказала она резко.

Даже в ту минуту, когда она действительно сильно волновалась, так как был затронут вопрос ее будущей жизни, Лайла не забыла о нарядах. Наоборот, вид мягко ниспадавших шифоновых складок, отороченных шиншиллой, отвлек ее мысли в другую сторону.

— Дайте мне духи — жасмин, Луиза, — произнесла она мечтательно.

Служанка взяла высокий флакон из венецианского стекла и обрызгала духами платье Лайлы. Воздух наполнился запахом цветущего жасмина.

— Надушите еще уши, — приказала Лайла. — Довольно, я боюсь утонуть. — Одевшись, она улеглась на обитой розовой парчой кушетке и положила шелковую подушку под голову.

Возле нее стояло кресло, большое комфортабельное кресло, рядом со столом, на котором она велела приготовить коньяк, виски и несколько сандвичей.

Луиза доложила о приезде Скарделя. Он вошел и с любезной улыбкой наклонился над рукой Лайлы.

Она подняла на него свои прекрасные печальные глаза и коснулась его руки:

— Дорогой, милый мистер Скардель, я получила устрашающее письмо Хюго.

— Устрашающее? — спросил Скардель, тихонько освобождая руку и садясь в глубокое кресло.

— Да, это так, но я ничего не скажу больше, пока вы не подкрепитесь сандвичами и коньяком после длинного дня утомительной работы.

— Вы очень внимательны, — сказал Скардель. Он смешал виски с содовой водой и взял сандвич. — А теперь говорите, в чем дело, — попросил он.

— Еще нет, — возразила Лайла. — Вы должны выкурить сигару — вот коробка — и удобно усесться в кресле, — только тогда я открою вам свою душу.

— Как вы уютно устроились, — сказал Скардель.

— Мне было нелегко отказаться от большого дома и поместиться в нескольких комнатах. Все тяжелые потери имеют также и материальную сторону. Я надеюсь, что вы не станете считать меня легкомысленной за эти слова.

Скардель взял сигару. Он не отвечал ей — он просто ждал. Его лицо выражало приятную улыбку, но насмешливые глаза не улыбались.

Тогда Лайла начала свой рассказ, сопровождая его искренними слезами. Она была потрясена тем, что ее поведение было превратно понято, и клялась в своей полнейшей невиновности.

— Я была всегда верна Хюго, мистер Скардель. А скажите, это изменение в завещании имеет законную силу?

Тогда заговорил Скардель.

— К сожалению, да. Я захватил с собой копию завещания, так как считал возможным, что вы зададите мне какой-нибудь вопрос о нем. Он вынул бумагу и держал ее в руке. Голос Лайлы сделался резким.

— Вы хотите сказать, что если желание Хюго не будет исполнено, то я лишусь всего моего дохода за исключением шестисот фунтов.

— Если вы не выйдете замуж за Робина Вейна в течение двух ближайших месяцев, ваш доход будет сведен к шестистам фунтам. Что ж, это вполне приличный доход. Когда я женился, мы имели только триста фунтов. Жена моя и я считали, что шестьсот — это целое богатство, — серьезно проговорил Скардель.

Лайла резко поднялась с кушетки, разметав складки шифонового платья и распространяя аромат духов.

— Это чудовищно, это ужасно, это низко! — воскликнула она. — Подобный поступок мог совершить только Хюго!

Скардель поднялся. Прием Лайлы не оказал на него никакого впечатления. Теперь, услыхав, как она отзывается о Гревиле, он решил изменить свой любезный тон.

— Неужели перспектива потерять богатство так страшна для вас, леди Гревиль?

Лайла открыла рот, желая осыпать его градом гневных упреков, но чувство самосохранения заставило ее вовремя остановиться. Она понимала, что всецело зависит от Скарделя и что ссориться сейчас неразумно.

Даже он был немного удивлен, когда она мягко ответила ему:

— Вы можете мне не поверить, но дружба моя с Робином Вейном носила совершенно невинный характер. Хюго скоро разлюбил меня. Я не упрекаю его за это, так как знаю, что не отличаюсь ни умом, ни образованностью. Быть может, в противном случае мне удалось бы дольше удержать его. Когда он разлюбил меня, я поняла, что должна вести пустую, бессодержательную жизнь. Робин Вейн стал питать ко мне бескорыстную дружбу, и я была ему благодарна за это. Теперь мне предстоит совершить невозможное или остаться нищей. А вы, как я вижу, считаете такое положение вещей правильным?

— Я не имею права рассуждать о правильности данных мне распоряжений, я только должен выполнять их, леди Гревиль, — отвечал Скардель.

— Совершенно верно, но вы не можете исполнить бессмысленное приказание. А приказание выйти замуж за Робина или потерять все мое состояние — бессмысленно. Могу я выйти замуж за убежавшего преступника? Для этого нужно узнать, где он находится, а если об этом узнают, то его опять арестуют.

Скардель пристально посмотрел на нее.

Итак, весь тщательно продуманный Хюго Гревилем план мщения не будет приведен в исполнение. Несмотря на его любовь к точности, он не предусмотрел того, что, если имя настоящего убийцы не будет опубликовано, Робину придется скрываться от правосудия, и Лайла получит возможность оспаривать его завещание и выиграть процесс.

Помимо всего, во время судебного процесса стали бы известны все те подробности его жизни, которые Хюго хотел держать в секрете, открылась бы тайна, ради сохранения которой он пожертвовал жизнью.

Скардель понимал, что должен тотчас же прийти к какому-нибудь решению. Он вспомнил о своем визите к Гревилю и об улыбке Хюго, сказавшего ему: «Я доверяю вам».

Что бы ни случилось, ему следовало исполнить желание Гревиля. И он сказал сухим, деловым тоном:

— Я завтра скажу адрес Вейна, леди Гревиль. Вам придется хранить его в тайне некоторое время, так же, как и то, что истинный виновник убийства Кри сознался в своем поступке. Он совершил преступление в целях самозащиты и вскоре после этого умер. Я не имею права называть его имя, так как вся эта история связана с политическим шантажом и сейчас не время вдаваться в подробности. Я рассказал об этом только для того, чтобы вы могли предпринять шаги для выполнения условия, поставленного Хюго в завещании. Если же, — он передернул плечами, — если вы разгласите то, о чем я сообщил, то лишите себя последней надежды на успех.

Лайла смотрела в течение минуты на портрет Робина и перевела взгляд на Скарделя:

— Я надеюсь добиться успеха, мистер Скардель. Мне кажется, что я умею устраиваться в жизни, — ответила она, протягивая ему на прощанье руку.

XX

— Это судно, вероятно, никогда не причалит к берегу, стонала миссис Хиль.

Валери рассмеялась. Она сидела рядом со своей распростертой на плетеной кушетке теткой, ела шоколад, читала роман и… наслаждалась жизнью.

В ответ на ее смех тетка застонала еще громче и с отвращением отвернула голову от той прелестной картины, которую представляла собой Валери.

— Вы кажетесь мне безумной. Я не могу понять, как может человек есть шоколад при таком бурном море.

— Дорогая моя, извините, — отвечала Валери. — Мой поступок бессердечен — есть шоколад, когда вы так страдаете. Впрочем, я его уже съела.

— Одно это слово вызывает у меня тошноту, — заявила миссис Хиль, — одна мысль о еде пугает меня, когда море бушует и волнуется.

Валери подавила улыбку.

— Какое ужасное ощущение, — возмущалась тетка. — Боюсь, что нам грозит опасность.

— О, дорогая, мы здесь в такой же безопасности, как и на берегу. Это хорошее старое судно, и его единственный недостаток заключается в том, что его немного качает.

— Не будем спорить на эту тему. Я сейчас не в состоянии обсуждать какие-либо вопросы, — заявила миссис Хиль решительно, чувствуя слабый прилив энергии. — Я думаю высадиться в Эль-Рио и поехать на автомобиле в Перец. Надеюсь, что Норманы живут там в культурных условиях. Биби Норман — как бессмысленны эти детские прозвища, особенно, когда они относятся к женщине пятидесяти лет, усиленно старающейся похудеть. Так вот, Биби Норман была очень толста год назад, когда я с ней встретилась в Каннах, а я не думаю, что южно-американская кухня — жиры и жирные соусы — помогли ей стать изящной. Впрочем, о чем я говорила? Да, об условиях жизни в их ранчо. Биби слыла за прекрасную хозяйку — их имение в Винче славилось удивительно удобными кроватями, и жизнь там была комфортабельна и налажена, как в гостинице. Но трудно надеяться найти что-нибудь подобное в Аргентине. Удивительно, как она может жить там после Винча.

— Отчего они уехали? — полюбопытствовала Валери.

— Не могли оставаться в Англии, — отвечала миссис Хиль. — После того, как Джордж уплатил все причитающиеся налоги и пожертвовал на благотворительные цели ту сумму, которую должен был дать человек, занимающий его положение, у них не осталось ни гроша. Полнейшее разорение. Им был предоставлен выбор между Аргентиной или домом призрения бедных, и, конечно, они остановились на Аргентине. Они поехали туда, главным образом, ради своих детей, так как надеялись, что смогут привыкнуть к новой жизни и их сын Джордж унаследует незаложенное имение. Должна признать, что Биби держала себя превосходно. Впрочем, она всегда принадлежала к числу женщин, находящих своего мужа безупречным и заботящихся о нем, как о ребенке. Удивительно, как Джордж не стал из-за этого несносным эгоистом. Это симпатичный добряк и неумный человек, но знает толк в лошадях. Поэтому они решили купить ранчо.

— По описанию они мне нравятся, — заявила Валери.

— Они действительно славные люди… — начала миссис Хиль, но в эту минуту судно закачало с такой силой, что все, кроме самых закаленных матросов, почувствовали себя дурно. Миссис Хиль патетически вздохнула и сказала слабым голосом: — Еще одна такая волна… и я… — Она сделала знак проходившему в это время слуге и добралась с его помощью до каюты.

Валери осталась лежать в плетеном соломенном кресле. Закинула руки за голову и глядела на небо, яркая синева которого резала глаза.

Она находилась за тысячу миль от Англии, но ей не удалось пока уйти от своего горя. Не могла забыть о смерти Хюго. Ее мучило воспоминание о том вечере, когда они танцевали и смеялись и который был вечером его смерти.

Хюго был прекрасным пловцом, и ей казалось непонятным, что он, уронив весло и стараясь поймать его, не мог установить равновесие в лодке. Валери вспомнила об уроках плавания. Он давал ей их летом, которое они провели вместе еще до свадьбы с Лайлой — на маленьком французском приморском курорте. Он славился умением нырять и плавать в различных положениях; небольшая толпа всегда собиралась на берегу, когда Хюго входил в воду. Ее мысли коснулись прошедшего лета. Какое ужасное время ей пришлось пережить! Вначале эта история с убийством и потом смерть Хюго.

Она встала и начала ходить по палубе, невзирая на жару. Движение успокаивало ее.

В Эль-Рио миссис Хиль высадилась на берег. Мнение, высказанное ею об удобствах отеля, немногим отличалось от комментариев об океане; но все же отель имел одно значительное преимущество: она могла покинуть его в любую минуту.

После первого обеда, на который миссис Хиль возлагала надежды, понятные только человеку, страдавшему морской болезнью, она категорически заявила, что уезжает на следующий день.

— Цыплята со сладкими огурцами не так уж плохи, — запротестовала Валери, интуитивно чувствуя причину высказанного теткой желания. Но даже цыплята со свежими огурцами и почки под густым сметанным соусом не повлияли на решение миссис Хиль.

Они уехали рано утром, чтобы путешествовать до наступления жары в автомобиле, напоминающем карету Красного Креста или грузовик. Внутри его были две расположенные по бокам скамьи, а верх оказался сделанным из полосатого полотна. Шофер не был, конечно, виноват в том, что одно колесо сломалось в нескольких милях от начала пути. К счастью, в это время повозка медленно взбиралась на холм, и миссис Хиль почувствовала небольшое сотрясение, но нисколько не пострадала от катастрофы.

— Быть может, мы пока позавтракаем, — вздохнула она покорно.

Лоренцо, шофер, кивнул и улыбнулся, показав свои ослепительно белые зубы.

— Я с вами совершенно согласен, — сказал он. — Вы правы.

Впоследствии миссис Хиль узнала, что эти несколько слов были единственными, которые он знал из английского языка, несмотря на объявление «говорят по-английски», красовавшееся на его оригинальном автомобиле, и невзирая на заявление хозяина отеля, подтвердившего эту ложь.

На вершине холма было очень жарко, но Валери разложила припасы под деревом. Они уселись, закурили и начали наблюдать за работой Лоренцо. Прежде всего он позавтракал, причем его еда так изобиловала чесноком, что вести с ним переговоры приходилось, находясь на почтительном расстоянии. Время от времени он зевал и улыбался, показывая белоснежные зубы. Между тем, колесо лежало в пыли, и время шло.

Валери подошла к нему, предлагая свою помощь. Она взяла в руки ключ от гаек и попросила Лоренцо надеть колесо. Но вместо ответа он указал трагическим жестом на поломанную ось.

Оглянувшись, Валери к величайшей радости убедилась, что миссис Хиль спала глубоким сном. Она закурила папиросу, а Лоренцо, постелив холст, лег и закрыл лицо шляпой. Наступило молчание, прерываемое только легким, равномерным похрапыванием миссис Хиль.

Педро Каллос, направлявшийся в Салтандар на телеграф, остановил машину и вышел из нее, приветствуя Валери низким поклоном; он растолкал Лоренцо. Его поступками руководили не вполне рыцарские соображения.

«Тут, — говорил себе Педро, — сидит молодая барышня, прекрасная, как солнце, вместе со старой наседкой, своей родственницей, и у них, вероятно, есть деньги. Я, кажется, набрел на удачное дело и смогу возместить потери от игры в карты».

Валери разбудила миссис Хиль, та начала разглядывать Каллоса в лорнет и спросила;

— Кто это такой?

Каллос сделал великолепный приветственный жест своим сомбреро и произнес с сильным акцентом, но на вполне понятном английском языке:

— Ваше сиятельство, я надсмотрщик за рабочими на плантациях и довезу вас, если желаете, до ближайшего города.

Тот факт, что он говорил по-английски, окончательно успокоил миссис Хиль. До этой минуты она питала твердое убеждение, что все мужчины в широкополых шляпах и с черными усами были бандитами. Они добрались к заходу солнца в Салтандар, и Каллос подвез их к самой большой гостинице в городе, носившей название «Куба».

— Если я не получу десять процентов со счета, то увезу их в другое место, — сказал он Гонессу, хозяину отеля. — Это две англичанки, одна старая, похожая на ночной кошмар, а другая молодая, напоминающая прекрасный сон. Остроумная шутка, не правда ли! Что ж, вы согласны?

Миссис Хиль в течение всего пути объясняла Каллосу, что не выносит пищи, жареной на сале. Теперь он упомянул об этом факте Гонессу, тот проворчал в ответ «сумасшедшая», — но приготовил прекрасный обед, следуя правилам тонкой французской кухни.

Миссис Хиль оказала ему честь с таким рвением, что вскоре почувствовала желание вздремнуть и решила лечь в кровать.

Валери вошла в комнату, но ей не хотелось спать. Она села у окна, вдыхая ароматный, бодрящий, как шампанское, воздух, и с удовольствием подумала о том, что поездка их полна забавных приключений. Снизу, из кафе, доносились звуки оркестра.

Валери противилась искушению сколько могла. Но настойчивые, манящие звуки настоящего танго и голоса мужчин, подпевающих в такт, заставили ее решиться.

Она сказала себе:

«Ничего не случится, если я спущусь вниз и закажу чашку кофе. Хозяин знает меня, и я объясню, что пришла взглянуть на его кафе». Она не надела шляпы, а только напудрила лицо и надушилась. С папиросой в зубах, в белом костюме и белой шелковой блузке, с вышитыми на ней синими инициалами, вошла она в кафе. Оркестр продолжал играть, но все находящиеся в помещении мужчины и женщины перестали танцевать, болтать и смеяться, увидев Валери. Она почувствовала легкое смущение, остановилась на мгновение в нерешительности, краснея и бледнея попеременно. Заметив свободный зеленый столик, подошла к нему и села.

В следующем номере выступала Корида. Она тоже только что вошла в кафе и стояла у стойки, враждебно глядя на Валери.

«Это англичане! У них у всех один и тот же вид». Как она ненавидела их! Чванные гуси! Кроме того, не следовало забывать о мщении за разбитую челюсть Кастана. Корида пила коньяк со льдом и думала о Робине. Как бы она хотела, чтобы он и эта девушка были родственниками. Тогда удалось бы осуществить прекрасный план мщения, возникший в ее возбужденном мозгу.

Корида была неглупа и обладала здравым рассудком, помогавшим разбираться в чувствах других людей. Она ясно видела, что Валери, несмотря на самоуверенный вид, была сильно испугана.

«Она считает, что переживает приключение, — подумала Корида с презрением, — что совершает отважный поступок. Впоследствии, вероятно, будет рассказывать о страшных ночных кафе в Аргентине. Как глупы эти белолицые заносчивые англичане!»

— Чем вы так недовольны сегодня, моя красавица? — прошептал ей Кастан прямо в ухо.

Корида не повернула головы. Она никогда не оглядывалась, когда заговаривал влюбленный в нее мужчина. Зачем баловать его, отвечая взглядом на взгляд?

— Меня злит та благородная сеньора, которая сидит слева от вас, — сказала она. — Я смотрю на нее, на ее жемчужное ожерелье, на чулки, на ее носовой платок из тончайшего полотна и не могу понять, почему одна девушка имеет все, а другие должны довольствоваться крохами и трудиться, чтобы зарабатывать на существование.

Черные, удивительно блестящие глаза Кастана сверкнули.

— Что вы хотите этим сказать? — шепнул он. — Объясните мне, мое сокровище, и я тотчас же исполню ваше желание.

Корида повернула к нему красивое смуглое лицо с синими глазами и красными губами и прислонилась плечом к плечу Кастана, глядя на него в упор.

— Кастан, хотелось бы получить это жемчужное ожерелье. Я ведь только женщина, а все женщины любят красивые вещи. Но знаю: этот жемчуг не предназначен для бедной танцовщицы Кориды. Ей достаточно янтарных бус.

Лицо Кастана выражало колебание — он обожал Кориду и боялся ее. И в данную минуту не был уверен, желает Корида, чтобы он раздобыл для нее этот жемчуг, или нет. Кастан нерешительно дотронулся коричневым пальцем до черного блестящего локона, касавшегося его плеча.

— А если мне удастся достать для вас это ожерелье, что я получу в награду?

— Это будет зависеть, — отвечала Корида задыхаясь, — от вашего желания!

Кастан потерял власть над собой. Он обнял дрожащей рукой талию Кориды и сказал хриплым голосом:

— Вы знаете, вы знаете!..

Корида действительно прекрасно знала. Она боялась только того, чтобы Кастан не поднял большой шум, доставая этот жемчуг. В таком случае Гонесс очень рассердился бы на нее, а Корида не хотела ссориться с Гонессом. Если бы Кастан завладел жемчугом так, чтобы никто не заподозрил его в краже, Гонесс мог бы предположить, что англичанка потеряла ожерелье или что его похитил какой-нибудь пьяный посетитель кафе. Тогда он только посмеялся бы и пошутил над очаровательностью Кориды и над щедростью ее поклонников. Поэтому в ответ на пламенное признание Кастана она отвечала томным шепотом: «Безумец». Кастан был влюблен по уши, но не терял способности здраво рассуждать. Он прямо спросил:

— Что я получу от вас?

— Во-первых, по поцелую за каждую жемчужину, — отвечала Корида. — И один сейчас в задаток.

Ее губы коснулись на одну секунду его губ и, сделав грациозный поклон, она убежала. Кастан наблюдал за ней, И его черные глаза горели, как угли, на бледном лице. От каждого движения обутых в красные туфли ножек Кориды, от каждого ее взгляда кровь начинала бурлить в его жилах. В течение года она кокетничала с ним, а он обожал ее, перенося неверность, жестокость и эгоизм без слова упрека. Она несколько раз давала согласие выйти за него замуж, но на следующий же день отказывалась от своего слова. Он смутно надеялся, что, получив жемчуг, сумеет добиться смуглой ручки Кориды.

Он отвел от нее восторженный взгляд и посмотрел на англичанку. Светлая кожа Валери, ее темно-бронзовые волосы не нравились ему. По его мнению, она была похожа на мальчика — та же чрезмерная стройность и те же короткие волосы.

Подойдя к ее столику, он почтительно поклонился и спросил, не окажет ли она высокую честь протанцевать с ним. Валери взглянула на него. Ей никогда еще не приходилось танцевать с профессионалами. Но сегодняшняя ночь не была похожа на все остальные. Звезды сияли так ярко, и она выпила бокал крепкого золотистого вина. С другой стороны, Кастан был представительный молодой человек высокого роста, одетый в белую шелковую ослепительно чистую рубаху и брюки, вышитые шелком, как у гвардейцев, с великолепным пестрым поясом. Кастан умел также удачно выбирать духи. Он не питал пристрастия к резким ароматам мускуса и шипра, излюбленным запахам его земляков, а надушился чем-то вроде сандала. Валери решилась протанцевать с ним. Она встала, — и они медленно пошли, сразу попав в такт музыки. Кастан имел много пороков, но его бесспорным достоинством было умение прекрасно танцевать. Он танцевал легко, без всяких усилий, и Валери решила, что это лучший танцор из всех, с которыми ей до сих пор приходилось встречаться. Она сказала ему об этом, и Кастан кивнул в ответ головой, показав безукоризненные зубы. Он говорил только на своем родном языке и не имел ни малейшего желания развлекать эту англичанку, которая, по его мнению, танцевала недурно, но без достаточного увлечения. Кастан отвел ее обратно к столику, и Валери, покраснев, порылась в сумочке и протянула ему бумажку в пять долларов; она почувствовала огромное облегчение, когда Кастан с благодарностью взял деньги. Он, со своей стороны, счел ее полнейшей дурой и находил, что чем скорее расстанется со своими драгоценностями особа, дающая за один танец бумажку в пять долларов, тем лучше.

Он направил к ней двоюродного брата Мигуэля, посоветовав тому пригласить ее на танец, и с удовлетворением отметил, что Валери дала согласие. Кастан не любил Мигуэля и от всей души надеялся, что когда обнаружится пропажа жемчуга, подозрение падет на последнего. Он следил все время за Валери и, увидев, что она направилась к выходу, выскользнул на лестницу и стал поджидать ее. Услыхав ее шаги, он подошел к ней и поклонился.

— Еще один, последний танец, сеньорита. — Валери колебалась мгновение, но все же согласилась.

Она отпрянула, когда он открыл дверь в коридор, ведущий из кафе.

— Дорога в сад, — улыбнулся он.

И Валери позволила увести себя в бархатную темноту ночи. Звуки музыки доносились до них то громче, то тише, по мере того, как отворялась или затворялась дверь. Та часть сада, в которой они находились, была погружена во тьму. Внезапно Кастан наклонился и поцеловал Валери. Он прижал ее к себе с такой силой, что она не могла вырваться, но свободной рукой ударила его по лицу. Кастан рассмеялся. Его трудно было испугать пощечиной, и он ничего не имел против нескольких царапин, только бы Валери не кричала.

Ему было очень нелегко, так как для того, чтобы взять жемчуг, нужно было освободить руку, а между тем одной рукой он закрывал рот Валери, а другой прижимал ее к себе.

Он решил выпустить ее на мгновение и схватил жемчуг. Зажав ожерелье в горячей потной руке, Кастан немедленно сунул его в карман.

Теперь следовало подумать о бегстве. Когда он отошел, Валери снова ударила его по лицу. Но Кастан был уверен в том, что она не станет его преследовать. У него было одно желание — спрятать куда-нибудь жемчуг и вернуться незаметно обратно в кафе. В случае, если бы Валери обвинила его в краже, он мог бы спокойно отрицать вину. Нет никаких доказательств, и было ясно, что станет думать Гонесс об английской девушке, согласившейся танцевать в его кафе. Но часто неожиданность нарушает все планы. Кастан не имел представления об англичанках. Он никогда не слыхал о занятиях спортом.

Валери лишь год тому назад окончила школу. В Париже она упражнялась в игре в теннис и хоккей, а несколько месяцев тому назад занималась в имении плаванием, греблей и стрельбой в цель. Она пошла за Кастаном, схватила его руку и сказала спокойно:

— Отдайте жемчуг!

Кастан оглянулся кругом и ударил ее, но Валери не закричала. Ее охватила холодная ярость, она не почувствовала боли. Ничто не имело теперь значения, кроме желания получить обратно свой жемчуг, который Хюго подарил ей незадолго до смерти.

Она думала не о ценности его, хотя каждая жемчужина была редкостью, а только о том, что это был подарок Хюго.

Кастан попытался вырваться, но Валери начала бить его по смутно белевшему в темноте лицу.

Тогда он пришел в бешенство и больно ударил ее. Она вскрикнула, и в эту минуту Робин Вейн, медленно подъезжавший к кафе, увидел их борьбу. Он спрыгнул с лошади и бросился на Кастана. Валери хотела предупредить Робина, так как заметила в руках Кастана нож, но от ужаса не могла произнести ни слова. Кастан нанес сильный удар, и Робин упал на землю, издав глухой стон.

XXI

Ударив, Кастан отскочил от Робина. Он колебался в течение секунды, а затем бесшумно исчез во тьме ночи. Робин, корчась от боли, лежал на земле, а лошадь его, почуяв запах крови, заржала.

Валери стала на колени возле Робина. Она увидела, что одну руку он прижимает к боку, и с ужасом заметила нож, вонзенный в тело.

— Лежите спокойно, — прошептала она взволнованно и повторила эти слова по-французски.

— Вытащите нож, — простонал Робин. — Тащите смело!

Английская речь и тон, которым он произнес слово «смело», вернули ей бодрость. Она поборола страх и, взяв в руки гладкую рукоятку ножа, ловко и решительно выдернула его из раны и бросила на землю.

— Что делать дальше? — спросила она у Робина, испытывая мучительное волнение.

— Остановите кровь, — отвечал Робин еле слышно. — Достаньте носовой платок, сверните его комочком и положите на рану… — голос его замирал. Он был близок к обмороку. — Позовите на помощь…

Валери крикнула, но музыка заглушила зов. Девушка стала кричать еще громче. Робин лишился чувств, и она осталась стоять, прижимая одной рукой его голову к своим коленям, а другой — носовой платок к ране. Ее пальцы вскоре стали мокрыми, так как кровь непрерывно продолжала течь.

— Помогите, помогите! — кричала она отчаянно.

Гонессу, задремавшему было в кафе, почудился крик. Он различил английские слова и поспешил по коридору в сад.

Валери увидела его и воскликнула с отчаянием в голосе:

— Он умирает!.. Его убили!

Гонесс позвал, и двое мужчин прибежали из гостиницы. Валери ничего не поняла из их разговора, но спустя короткое время Робина перенесли в отель, где он пришел в себя и открыл глаза.

Маленький смуглый человек с огромными усами поспешно вошел в комнату, ловко перевязал больного и ушел, после чего Гонесс сказал Валери:

— Рана его находится — как бы это объяснить? — между двумя костями, — он дотронулся до своих ребер, — и очень болезненна. Но сеньор доктор, известный своей ученостью, заявил, что он не умрет.

«Сеньор доктор» вернулся обратно и дал Робину какое-то питье, вероятно, снотворное, так как тот немедленно уснул глубоким сном.

Гонесс спросил, устремив умные маленькие глаза на Валери:

— Кто это сделал, сеньорита?

Валери снова вспомнила о своем жемчуге и рассказала Гонессу о краже. Она объяснила, что украл его Кастан, но при упоминании о танцах подвижное лицо Гонесса изменило выражение, и он только улыбнулся в ответ.

— Этот человек украл мой жемчуг, — повторила она.

— А, между тем, он утверждает, что вы подарили ему ожерелье.

— Это глупая ложь. И этот же самый человек ранил англичанина.

— Да, но я не понимаю причины его поступка, — и снова Гонесс улыбнулся, разводя руками с видом полнейшего недоумения.

Валери с трудом сдерживала слезы. У нее было чувство человека, наткнувшегося на неожиданное препятствие. Причина перемены в поведении Гонесса ускользала от ее понимания.

Вначале он был вежлив, услужлив и предупредителен, но внезапно изменил тон. И теперь стоял, куря сигару и насмешливо, словно с издевкой, улыбаясь.

Валери, сама не понимая почему, сильно покраснела, повернулась и пошла в комнаты, которые занимала со своей теткой. Гонесс же вернулся в кафе и, окинув взглядом толпу, увидел Кастана, Мигуэля и многих других молодых людей.

— Красотка моя, — обратился он к Кориде, — может быть, вы обратили внимание на англичанку, посетившую кафе?

— О, конечно. Ее заметили все. Она танцевала с Кастаном, Мигуэлем и еще одним рудокопом.

— С кем? — тотчас же спросил Гонесс.

Корида надеялась услышать этот вопрос.

— Он уже ушел. Обещал потанцевать со мной тоже, но не вернулся.

— Где он работает?

— На Большом Ферале.

Гонесс подошел к группе рудокопов и начал их расспрашивать, но не мог ничего узнать.

Каллос нарушил общее веселье, ворвавшись в кафе и воскликнув, вращая круглыми от ужаса зрачками:

— Была пролита кровь, а лошадь проклятого Лео бродит без хозяина!

— Что ж, разве вам это неприятно? — прошептала Корида и добавила еще тише: — Не поднимайте шума, безумец!

— Но где же он? — отвечал Каллос с выражением гнева и страха на лице. — Если с ним что-нибудь случится, я лишусь своей службы.

Гонесс подошел к нему и вызвал его на улицу.

— Ваш новый служащий лежит наверху с раной между ребрами. А английская мисс хорошо с ним знакома. Между ними, кажется, произошла ссора. Не болтайте лишнего, а идите лучше и выпейте за мой счет стаканчик. Но только красного вина, — добавил он поспешно, боясь, что Каллос потребует дорогой коньяк.

— Благодарю вас, друг мой, — отвечал Каллос с признательностью и похлопал пальцем по носу. — Я не стану огорчаться из-за его смерти, если при убийстве присутствовала английская мисс, которая может объяснить в чем дело. Я заметил точно так же, как и вы, вероятно, что англичане доверяют только англичанам.

Гонесс кивнул. Он был общительнее обычного в этот вечер и сказал Каллосу многозначительно:

— Вот увидите, что английская мисс приехала сюда со специальной целью увидеть этого парня Лео.

XXII

«Этот парень Лео», проснувшись, почувствовал острую боль в боку. Рана причиняла сильные страдания, а тело горело, как в огне. На зов никто не явился. Позвал снова, изнемогая, так как малейшее напряжение лишало последних сил. В течение некоторого времени он глядел на грязный потолок, затем закрыл глаза и попытался уснуть, но сон бежал от него. Жажда мучила все сильнее. Позвал снова, и снова никто не ответил. В углу комнаты стоял графин с водой, и он решил добраться до него, чего бы это не стоило.

Он спустил уже одну ногу на землю, когда отворилась дверь и вошла Валери.

— Вы звали? — спросила она.

— Да, — отвечал Робин с трудом и добавил, указывая головой на графин: — Пить… воды!

Валери дала ему напиться.

— Обождите, — сказала она. — У меня в комнате есть лимоны и бутылка минеральной воды. Пойду за ними и захвачу также спиртовую машинку, чай и все остальное.

— Чай… — повторил Робин.

Она кивнула ему, слегка улыбаясь, и исчезла из комнаты. Он слышал, как легкие шаги затихли в отдалении. Но через короткое время она вернулась с маленьким чемоданчиком, который оказался настоящей походной кухней. Она вынула из него чай, концентрированное молоко, лимоны и бисквиты.

Валери зажгла спиртовую машинку, поставила на нее чайник и накрыла на стол, не забыв о бисквитах и маленькой банке с вареньем.

Тогда она сказала, размахивая пустым чемоданом:

— Одна из приятных сторон каждой болезни заключается в возможности выпить чай среди ночи. Благодаря этому болезнь кажется менее мучительной.

— Вы правы, чай подкрепляет, — отвечал Робин, и его мысли, подобно возвращающимся домой птицам, понеслись на Виктория-Род. Он увидел Меджи Энн, входящую в их комнату, когда он или Мартин бывали нездоровы, с чашкой чаю и куском обильно смазанного маслом хлеба в руках.

— Рана сильно болит? — спросила Валери.

— До известной степени, — сказал Робин коротко.

— Вы англичанин?

Он повторил со слабой улыбкой:

— До известной степени.

Какой другой ответ мог дать он?

И добавил торопливо:

— Меня зовут Лео.

В это время закипел чайник, и Валери, заваривая чай, подумала о том, что этот человек был, вероятно, наполовину француз по происхождению.

Они выпили по чашке чаю, а Робин кроме того съел бисквит с вареньем. После этого они выкурили по папироске.

Внезапно занялась заря. Небо окрасилось в сиреневые и розовые цвета, постепенно перешедшие в ярко-оранжевые. После этого на ясной синеве засияло ослепительное золото солнца.

— Какая тишина кругом, — произнесла Валери. — Можно подумать, что, кроме нас двоих, на свете нет ни одного человека.

Она стояла у открытого окна, и ее темный силуэт вырисовывался на фоне яркого солнечного света, золотившего каждый завиток волос.

Робин произнес неожиданно:

— Я где-то уже видел вас.

Он, действительно, встретился с ней один раз пять лет тому назад, когда она была маленькой девочкой и носила длинные локоны.

— И я также видела вас, — медленно проговорила Валери, внимательно глядя на него. — И, главное, недавно, а, между тем, не могу вспомнить — где. Вероятно, это было в Париже, Лондоне или в английской деревне, так как лето я провела в Лондоне, а последнее время гостила в Сюссексе в имении моего брата. Где жили вы все это время?

— В Ражосе, — отвечал Робин, покраснев, и добавил: — Я работаю тут поблизости, в городе, называющемся Ражос.

— О, как странно! — воскликнула Валери. — Последний человек, с которым я говорила перед отъездом в Америку, имеет какие-то дела в Ражосе. Его зовут Мартин Вейн. Быть может, вы случайно знакомы с ним?

— Да, — сказал Робин, сознавая, что не может больше отвечать на вопросы, так как жар усиливается и чувствуется огромная слабость и усталость. Как странно, что здесь, в Салтандаре, за тысячу миль от Англии, встретилась девушка, знающая Мартина.

С утомленным видом откинул он голову на подушку.

— Вы устали, — тотчас же сказала Валери с раскаяньем. — А я болтаю с вами в то время, когда вам следует спать. Лежите спокойно, я буду массировать вашу голову, как делала это моему брату во время припадков невралгии.

Она подошла к узкой кровати, и ее нежные, прохладные пальцы с необычайной легкостью коснулись горячей головы Робина. Он закрыл глаза и начал думать о цветах, которые ему напоминала эта девушка, о лесных лилиях, растущих в прохладных уголках леса и защищенных от солнца широкими листьями. Красивые женщины охотно прикалывали их к своим мехам. Лайла часто носила их…

Робин снова очнулся, чувствуя мучительную боль в голове, разволновавшись от нахлынувших воспоминаний.

И тут же услышал голос Валери, баюкающий его, как малого ребенка; ее пальцы нежно закрыли веки Робина.

Он думал о Меджи Энн, об огне, горевшем в камине их детской, о поджаренном хлебе, горячих каштанах и, наконец, о том тенистом месте в весеннем лесу, где растут лилии. Он спал.

XXIII

— Это, — сказала Валери вслух, сидя на следующее утро у маленького зеленого столика в кафе и пробуя прекрасное какао, поданное ей, — это настоящее приключение.

— Может быть, — отвечала ее тетка холодно. — Но это обстоятельство только увеличивает мое недовольство, вызванное нашей задержкой здесь. Вот и жемчуг пропал — хотя вы вполне заслужили такое наказание! Как будто добивались того, чтобы его украли, так как пошли одна в полночь в ужасное кафе и танцевали там с отвратительными туземцами. Помимо этого, мне кажется, что хозяин отеля задерживает нас нарочно и что вся эта бандитская шайка готовит против нас заговор.

Валери зажгла папироску и ласково улыбнулась в ответ. Миссис Хиль, державшая в руках лорнет, со стуком положила его на край стола.

— Вы не слыхали ни одного слова из того, что я сказала, — заявила она. Валери взглянула на нее, и в ее серо-голубых глазах появилось виноватое выражение.

— Мне кажется, — продолжала миссис Хиль с понятным раздражением, — этот город околдовал вас. Вы не принимаете никаких мер, чтобы ваш жемчуг был найден, и соглашаетесь с этим Гонессом, Гомессом, — или как его там зовут, — что нам следует без конца ожидать прибытия более удобного автомобиля. Он ведет разговоры в таком тоне, как будто делает нам одолжение, а в то же время берет чрезмерно высокую плату за свое отвратительное помещение. Вы же любуетесь этим садом и восхищаетесь едой, которую нам подают и которая большей частью неудобоварима.

— А, между тем, она вам нравится, моя дорогая, перебила ее Валери. — Крем с вином и орехами не был плох, хотя у меня от него закружилась голова; я съела только две порции, тогда как вы взяли три.

— Все время, — продолжала миссис Хиль, совершенно игнорируя замечание Валери, — все это время я думаю о том, что именно в таком месте могут ночью зарезать в кроватях. И никто не вступится за нас, за исключением этого симпатичного молодого человека Лео. Между прочим, кто он такой? Похож на англичанина, и я удивляюсь, отчего у него иностранное имя. Вероятно, искупает здесь свою вину, как в рассказах Брет Гарта.

— Что? — спросила Валери. — Искупление вины, Брет Гарт, что вы хотите этим сказать?

— Полагаю, что этот молодой человек принужден был уехать из Англии и живет здесь на деньги, получаемые от матери. Так поступают все герои Брет Гарта или какого-то другого автора — я право забыла.

— Не сказала бы, что мистер Лео чем-нибудь напоминает этих несчастных героев, — запротестовала Валери. — Он имеет прекрасную службу в торговом деле, принадлежащем, как это ни странно, Мартину Вейну.

Миссис Хиль закрыла глаза и вздохнула. Имя Вейнов всегда вызывало у нее чувство смущения, и она удивлялась, почему Валери так часто упоминала о них.

Она снова открыла глаза и посмотрела с явным неодобрением на двух безобидных, проходивших мимо молодых людей, единственным проступком которых были чрезмерно широкополые шляпы и очень пахучий бриллиантин для волос.

В это время Валери воскликнула:

— Он похож — я говорю о мистере Лео — на портреты Робина Вейна, которые были напечатаны этим летом в газетах. Вполне вероятно, это какой-нибудь родственник Мартина Вейна.

Миссис Хиль поднялась со стула.

— Валери, — сказала она тихим голосом. — Я нахожу, что эти разговоры о Робине Вейне крайне бестактны с вашей стороны. Он…

— Отчего мне нельзя упоминать о нем? — спросила Валери. — Вы ведь не считаете, тетя Гонория, что он настоящий убийца. Он очутился в комнате Лайлы оттого, что она, вероятно, попросила его зайти. Такой сентиментальный поступок характерен для Лайлы. Ей захотелось, чтобы он увидел, как она снимает шляпу, поправляет волосы или еще что-нибудь в этом роде. Не улыбайтесь, моя дорогая. Поверьте, я не такая глупая и наивная девочка, как вы думаете. В наши дни девушки умеют прекрасно разбираться в людях. Я хорошо знаю Лайлу и понимаю, что женщины, подобные ей, не совершают дурных поступков только потому, что неспособны на сильные чувства. Не возмущайтесь, ведь я говорю правду. Такие женщины видят центр вселенной в себе самой. Они могли бы пойти на преступление, если бы им угрожала опасность подурнеть, но не скомпрометируют себя из-за любви. Между тем, из-за них, а не из-за искренних, преданных жен и подруг погибают мужчины, они сводят людей с ума и заставляют их потом расплачиваться за свое безумие, сами же выходят, сухими из воды.

— Быть может, вы правы, не знаю, — сказала миссис Хиль беспомощно.

— Вы, несомненно, ничего не знаете о них. Но я знаю! Он испытал невероятные мучения, его карьера погублена, и он стал теперь беглым преступником, — а такое положение довольно неприятно.

— Более чем неприятно, — подтвердила миссис Хиль, содрогаясь.

На веранде появился Робин, приветствовал их поклоном и подошел ближе. Он казался бледным, худым и несчастным.

«Наверное, он искупает грехи прошлого», — решила про себя миссис Хиль и сказала вслух:

— Вы англичанин, мистер Лео?

Робин опустился в кресло. Он вздрогнул и с легкой гримасой боли ответил:

— Да.

— Я говорила Валери, — заявила миссис Хиль с ноткой торжества в голосе.

Валери переменила тему и спросила:

— Как ваша рана?

— Спасибо, скоро заживет.

— Но пока еще не зажила?

Робин не пытался присоединиться к их беседе о незначительных событиях, происшедших в отеле. Он только отвечал на поставленные вопросы.

— Быть может, вы хотите просмотреть английские газеты, — сказала миссис Хиль, предполагая, что спаситель Валери интересуется новостями из Англии. Она обыскала все свои сундуки, желая найти ряд иллюстрированных газет, которые везла Норманам.

Поиски окончательно измучили ее, так как она не привыкла делать что-либо самостоятельно, а Сарра, ее неизменная камеристка, продолжала путешествие на пароходе, опасаясь, что в автомобиле не окажется свободного места. Добрая миссис Хиль была очень разочарована, когда в ответ на свои старания увидела выражение неудовольствия в глазах молодого человека и услыхала короткий ответ:

— Очень вам благодарен!

Робин не понравился миссис Хиль, впервые познакомившейся с ним накануне, когда он лежал в кровати. Только то обстоятельство, что Робин спас жизнь Валери (но, увы, не ее жемчуг!) заставило ее вступить с ним в беседу.

Она не чувствовала беспокойства, думая о Валери. По-видимому, молодой человек знал свое место. Во всяком случае он был очень сдержан и совершенно не напоминал развязных молодых людей, с которыми миссис Хиль познакомилась через посредство Валери.

Встав со стула, она произнесла покровительственным тоном:

— Возьмите эти газеты и журналы к себе в комнату. Вы найдете в них все последние новости и увидите несколько портретов моей племянницы. — Она удалилась к себе, а Валери и Робин остались сидеть под парусиновым пологом, глядя на синее небо, залитое солнечным светом. Валери убедилась, что Робин сильно интересует ее, а он чувствовал безмерную усталость и досаду из-за того, что ему снова пришлось встретиться с женщиной, да еще и англичанкой. Он подумал о том, что не знал ее имени, но не спросил о нем. Ему стало неприятно при мысли, что он солгал, называя ей свое.

Вошла служанка с подносом, на котором стоял кофе.

Валери наполнила чашку душистым напитком и протянула ее Робину.

Он спросил внезапно:

— Когда вы уезжаете?

Валери пожала плечами:

— Не знаю. Моя тетка вызвала из соседнего города более мощную машину.

Робин кивнул:

— Понимаю.

Снова наступило молчание.

Валери сказала:

— Вы не можете поехать верхом в Ражос, так как этот городок расположен на расстоянии двадцати миль отсюда, по словам горничной. Кажется, что произнесенное ею слово означало «двадцать». Мы довезем вас.

— Не стоит беспокоиться. Спасибо.

Его ответ нельзя было назвать невежливым, но ответ этот ясно выявил равнодушие и усталость Робина.

Тогда Валери, не задумываясь, спросила:

— Отчего вы так грустны?

Робин посмотрел на нее внимательно и понял, что перед ним находится человеческое существо, впервые за все это время проявившее к нему интерес.

Он слегка покраснел и отвечал с некоторой теплотой в голосе:

— Боюсь, что не сумею объяснить вам причину.

Валери не упала духом, а продолжала мужественно:

— Если бы вы даже сумели, то тоже не сделали бы этого, вы выглядите таким одиноким, таким покинутым.

После паузы девушка добавила:

— А между тем, вы спасли мне жизнь… а я пыталась ухаживать за вами. Неужели мы не можем стать друзьями?

— Разве мы не друзья? — отвечал Робин неуверенно.

Его равнодушие было так очевидно, что Валери побледнела, встала и пошла по направлению к отелю.

Робин смотрел ей вслед в течение некоторого времени и подумал о том, как часто он следил за уходящей Лайлой. Им овладело беспокойство, он откинулся в кресле и начал разглядывать лежащие на столе газеты и журналы. Внезапно увидел портрет женщины и тяжело перевел дыхание. Лайла глядела ему прямо в лицо; Лайла, в черном платье, с ниткой крупного жемчуга на шее. Ему был знаком каждый поворот этой гордой головы, он целовал эти прекрасные губы, эти стройные руки… Воспоминания нахлынули на него, заставляя задыхаться и дрожать от ужаса. Он снова перенесся в свою камеру, где надеялся услышать ее шаги и скрип ключа в замочной скважине, где шептал с безумной надеждой: «Она придет, моя любимая, моя дорогая…»

Дрожащими руками отодвинул от себя газету и, почти не сознавая что делает, раскрыл другую. Он увидел удачную фотографию Валери. Леди Валери Даун, прочел он, сестра лорда Гревиля. Под портретом была помещена заметка, в которой сообщалось, что она дебютировала в этом году в свете.

Робин поднялся, не обращая внимания на боль, причиняемую ему раной, и на палящий зной. Подошел к стене, окружавшей сад, стукнул по ней сжатыми кулаками и начал громко смеяться, для того, чтобы не плакать и не проклинать.

XXIV

Миссис Хиль, с нетерпением ожидавшей прибытия автомобиля, появление которого Гонесс откладывал со дня на день, — миссис Хиль начало казаться, что, кто бы ни был этот «раскаивающийся человек», он, несомненно, нравился Валери. Миссис Хиль сделала это открытие на пятый день их пребывания в отеле «Куба». Несмотря на свою природную лень, усилившуюся благодаря жаркому климату, она решила немедленно уехать и накинулась на снисходительно улыбающегося Гонесса с неожиданной энергией, поразившей и испугавшей его.

— Автомобиль приедет сегодня, — сказала она очень громко и очень медленно. — Если же вы не примете для этого никаких мер, то я протелеграфирую британскому консулу, что меня и мою племянницу задерживают тут незаконным путем.

Гонесс меньше всего на свете желал привлечь к себе внимание консула. Его лицо расплылось в улыбке, он, проклиная в душе миссис Хиль. вытащил из кипы бумаг телеграмму, полученную им неделю тому назад и написанную по-испански. Так как миссис Хиль не понимала ее значения, он сделал вид, что переводит: «Автомобиль прибудет в 4.30».

— Вот видите, сеньора, — воскликнул Гонесс снисходительным тоном божества, дарующего милость. — Вам стоило только приказать!

— Я вижу, — отвечала миссис Хиль с выражением, которое, по ее мнению, должно было произвести впечатление на Гонесса. но только рассмешило его.

Что бы ни рисовало миссис Хиль ее встревоженное воображение, она отличалась прекрасным зрением и, идя по каменной лестнице к себе в комнату, могла беспрепятственно наблюдать за своей племянницей, беседующей с «раскаивающимся человеком» под тенью большого апельсинового дерева.

Миссис Хиль остановилась и прислушалась. До нее донесся смех Валери, она увидела, как «раскаивающийся» наклонился к Валери, а та отвечала ему. Порывистость ее движений заставила миссис Хиль почувствовать беспокойство. Она убедилась, что дружба между молодыми людьми крепла с каждым днем.

— К счастью, мы уезжаем сегодня, — вздохнула она, уходя.

В эту минуту Валери подняла глаза, и Робин, проследивший за ее взглядом, заметил почтенную, явно чем-то недовольную старую даму. Робин сказал:

— Миссис Хиль недолюбливает меня. Не знаю почему.

Валери тихо рассмеялась: «раскаивающийся человек» всегда говорил неожиданные и резкие вещи в те минуты, когда она уже думала, что их отношения стали дружескими.

Она вздохнула и зажгла папиросу.

— Ведь для вас не имеет значения, любят вас или нет? — спросила она.

Робин кивнул головой:

— Вы правы!

— Кто-то, вероятно, сильно обидел вас, и потому вы так озлоблены против всего мира. Только жестоко обманутые люди могут относиться с таким недоверием к своим ближним.

— Я не питаю недоверия или злобы, — возразил Робин. — Они мне просто безразличны.

Валери взглянула на него. Подобно всем тем, кого много любили и баловали, она обладала некоторой долей самоуверенности. И не могла себе представить, что найдется кто-нибудь, кто захочет ее обидеть.

Накануне ночью она откровенно призналась себе, что печальный и странный человек, спасший ее жизнь и бывший первым мужчиной, для которого она что-либо сделала, сильно нравится ей. Сидя в кровати, обхватив руками колени, устремив глаза на сине-черное небо, усеянное золотыми звездами, Валери постаралась обдумать положение вещей. Она была влюблена в этого человека, и это чувство казалось ей удивительным, странным и радостным в одно и то же время. Хотелось сделать его счастливым. Валери предполагала, что он любил кого-то и был безжалостно отвергнут и оскорблен. Она считала, что большинство людей должны перенести что-либо подобное в жизни.

Неприступность Робина, его безучастность ко всему, ледяная вежливость, граничащая с равнодушием, только возбуждали интерес Валери. Робин казался маленьким мальчиком, нуждающимся в утешении и любви. Хотелось разрушить лежащие между ними преграды и заставить его полюбить себя.

Она сказала, стараясь уловить его взгляд:

— Неужели вы думаете, что вас не растрогает любовь другого человека?

Робин насмешливо улыбнулся.

— Не знаю, кого из двоих я жалел бы больше. Впрочем, — добавил он с прежним мрачным видом, — я не поверил бы в искренность любви женщин; считаю, что мужчина, питающий подобные надежды, — глупец.

Миссис Хиль подошла к ним и прервала наступившее неловкое молчание. Разговор перешел на обычные темы.

— Автомобиль прибудет сегодня после обеда, — заявила она спокойно. — Я полагаю, что вам следует пойти и упаковать вещи, Валери.

— Сегодня, после обеда, — повторила Валери и поправила растрепавшиеся на затылке локоны нервным жестом, явно выражавшим недовольство.

Она неуверенно взглянула на Робина и добавила поспешно:

— Мы можем довезти мистера Лео до Ражоса, не правда ли?

— Я могу добраться сам, благодарю вас, — заявил Робин.

— Да, — перебила его Валери, — конечно, можете поехать верхом, но рана снова откроется. Я полагаю, что вам следует поехать с нами.

Между тем, она непрестанно повторяла себе: «Сегодня после обеда! Еще несколько часов вместе — а он нисколько не сожалеет о том, что я уезжаю. Что же мне делать?»

Она пошла в свою комнату, чтобы упаковать вещи, но стала на колени возле чемодана и задумалась. Если то, что она испытывала, называлось любовью, то это чувство было ужасно и совершенно подобно горю. Оно означало сознание одиночества, сознание неудовлетворенности и беспомощности.

Она сошла вниз к завтраку, который подавался ровно в полдень, и окинула взглядом комнату, надеясь увидеть Робина. Его еще не было, но в кресле сидел высокий мужчина в сером фланелевом костюме, определенно английского покроя. Он повернул голову, и Валери узнала Мартина Вейна.

Тот сейчас же встал и подошел к ней:

— Леди Валери, какая встреча!

Валери улыбнулась:

— Не правда ли, удивительно? Тетю Гонорию и меня маринуют тут уже пять или шесть дней, так как не могут найти подходящего автомобиля. Мы направляемся в ранчо к знакомым, поселившимся где-то в горах, их фамилия Норман. И знаете, тут живет человек, похожий на англичанина, который спас мне жизнь…

Она замолчала, так как заметила, как резко изменилось выражение лица Мартина, и, оглянувшись, поняла причину этого. Мартин поспешил вперед, воскликнув:

— Робин!

Валери задумчиво произнесла:

— Вот почему мне было знакомо его лицо.

XXV

Все время, пока ехали в ранчо к Норманам, миссис Хиль рассуждала о том, какие бывают случайности на свете:

— Неудивительно, что слова о том, как мал мир, стали теперь аксиомой, — произнесла она решительно. — Подумать только, что мы, уехав за тысячу миль от Англии, встретили Робина Вейна и его брата. После всего случившегося в течение этих последних дней, Валери, дорогая моя, я склонна поверить, что есть беспроигрышные системы игры в Монте-Карло и что чудеса еще не перевелись на земном шаре.

Валери делала вид, что слушает, вовремя отвечала «да» и «нет», но слова тетки почти не доходили до ее сознания. Когда она узнала, что «раскаивающийся человек» был Робин Вейн, то девическое сентиментальное увлечение переродилось в нечто более серьезное.

Стало понятно, почему он был так несчастен. Сделалась ясной причина его горечи и равнодушия ко всему окружающему. Теперь из странного чудаковатого молодого человека, с привлекательной внешностью и безукоризненными манерами, он превратился в рыцаря, оскорбленного и самоотверженного поклонника. Она сравнивала его со знаменитыми любовниками Паоло, Тристаном, Данте. Воображение Валери разыгралось, и в ее любовь к нему вкралось еще и чувство преклонения перед героем.

Валери не приходила в голову мысль об отношениях Робина и Лайлы. Она инстинктивно разгадала характер Лайлы. Робин же был, по ее мнению, прямым, честным и чутким человеком. Мартин сказал ей:

— Я не имею права объяснить всего, что произошло с Робином, леди Валери, но могу сказать следующее: человек, убивший Кри, умер. Существуют причины, по которым Робин не может поехать сейчас в Англию, но со временем он уедет туда.

Мартин, прямодушный и добрый, всегда хорошо относился к Валери, и тот факт, что она была сестрой Гревиля, не повлиял на его отношение к ней.

— Я знал, кто она такая, — заметил Робин коротко. — Странно, что мы встретились с ней здесь.

Он ничего не сказал о том, что спас ей жизнь и был ранен. Робин стал совершенно другим человеком, решил Мартин, — более взрослым, озлобленным, молчаливым.

Но теперь, когда горизонт прояснился, он воспрянет духом, следует только вооружиться терпением.

Мартин и он поехали в Ражос в тот же вечер. Каллос, угодливый и взволнованный, отворил дверцу автомобиля. Робин ясно видел, что переживает этот человек, и успокоил его легким движением руки. Он не думал о причиненных ему неприятностях, так как ничто на свете не имело теперь значения для него.

XXVI

— Я напишу им и приглашу их приехать сюда, — сказала миссис Норман. — Каждое новое лицо здесь — это находка. Я чувствую волнение, даже когда вижу нового почтальона. Впрочем, подобное чувство вполне понятно, когда живешь в ранчо, находящемся в шестидесяти милях от ближайшего городка.

— Как вы похудели! — воскликнула миссис Хиль с восторгом. — Если бы Мэри Глосестер или Катерини Медвей увидели вас, они не задумываясь купили бы себе по ранчо. Поверьте мне! Можете смеяться! Вы не представляете, сколько миль они проходят пешком в день. А затем сидят в турецких банях на прикрепленном к полу велосипеде и, как сумасшедшие, нажимают педали в течение нескольких часов. И при этом ничего не едят. Банан или кусочек яблока — вот вся их пища в течение дня.

Биби Норман добродушно рассмеялась.

— Дорогая Гонория, я не прилагала для этого никаких усилий. Меня заставила похудеть ограниченность наших средств. У бедного Джорджа не осталось ни гроша, и нам неоткуда было ожидать помощи. А теперь — какая ирония судьбы: Джордж огорчается и говорит, что я стала слишком стройной.

Она снова радостно рассмеялась. Вдали раздался звук выстрела, и Биби заметила:

— Думаю, два лишних ружья во время охоты нам не помешают.

Миссис Хиль беспокойно заерзала на стуле:

— Биби, я не хочу показаться вам отсталой и чопорной. Но считаете ли вы удобным пригласить этого человека, Робина Вейна, в то время, как мы гостим у вас.

— Отчего же нет? — спросила миссис Норман. — Все его преступление заключатся в том, что он сделал красивый жест, на который способен только чрезвычайно порядочный человек. Я право не могу понять, Гонория, как вы можете упрекать его за то, что он солгал, желая оградить от сплетен честное имя Лайлы, которое, впрочем, никогда не было особенно честным, так что жертва была принесена им напрасно. Напротив, я считаю, что вам следует питать к нему благодарность. А Джордж буквально обожает Мартина Вейна.

— Что же, хорошо, — вздохнула миссис Хиль.

Биби ушла на кухню, а миссис Хиль задумалась о том, какая странная вещь жизнь. Ее старая подруга Биби не умела вдеть головную булавку в прическу в то время, когда жила на Брук-стрит, а теперь готовила, как повар (суфле, поданное вчера на обед, было превосходно), ездила верхом, как мужчина, умела ухаживать за рогатым скотом и казалась совершенно счастливой.

Миссис Хиль снова подумала о том, что чудеса не перевелись еще на свете.

С Биби. по ее мнению, несомненно, произошло чудо.

В это время она увидела в окно Валери в белой блузке и штанах для верховой езды, похожую на мальчика, и услыхала ее голос, говоривший:

— Как это чудесно! Надеюсь, что они скоро приедут.

Миссис Хиль поднялась и села снова. Нотка, прозвучавшая в голосе Валери, пробудила в ее душе беспокойство. Она не хотела допускать мысль, что Валери могла полюбить этого молодого человека, который, несмотря на все свое благородство и честность, открыто обожал Лайлу Гревиль.

XXVII

Мартин шел по раскаленному от зноя пляжу. Он купался, или, вернее, плавал в течение часа, ни на минуту не переставая смотреть на берег. Робин обещал последовать за ним, и Мартин, направляясь теперь к нему, испытывал чувство легкого беспокойства.

Он догадывался, почему Робин не пришел, и боялся, что его догадки окажутся правильными.

Мартин вошел к себе в комнату, закурил папиросу, снял купальный халат и позвал слугу.

Войдя в комнату Робина, он подошел к окну и распахнул тяжелые деревянные ставни. Кристально чистый, напоенный солнечным светом воздух ворвался в помещение, а Робин заворочался в кровати, проклиная охрипшим голосом брата, эту страну и свою жизнь.

Мартин, стоя у окна, продолжал курить в течение минуты. Потом произнес обычным ласковым тоном:

— Итак, ты не сдержал свое слово.

Робин не отвечал.

Мартин подошел к кровати и положил руку на плечо брата:

— Роб!

Робин приподнялся и воскликнул:

— Занимайся, если хочешь, спортом и купайся в «исцеляющем море», но оставь меня в покое. У меня нет желания показывать окружающим свою мускулатуру. И когда ты отправишься завтра утром демонстрировать свое умение плавать и нырять, не стучи, пожалуйста, так громко в мою дверь.

Мартин сел на краю кровати. Он не чувствовал гнева, но глаза его выражали горечь.

— Ты представляешь собой отвратительную картину — грязный, небритый и пьяный, я не могу дольше выносить твое поведение. Неужели ты думаешь, что мне приятно находиться в этой душной затхлой атмосфере! Если ты не встанешь сейчас же и не примешь ванну, то я расправлюсь с тобой по-своему.

Он стянул одеяло и вытащил брата из кровати. Робин упал на пол и лицо его побагровело. Он сделал неудачную попытку подняться и сказал резким голосом:

— Отчего ты не продолжаешь упрекать меня? Ведь я снова пьян!

Выражение лица Мартина смягчилось, и на глаза навернулись слезы. Он поднял Робина за плечи и с трудом водворил его обратно на кровать. На Робина нашло какое-то оцепенение, в которое он всегда впадал, когда, напившись, пробовал делать малейшее усилие.

Мартин вышел из дому. Он пошел в контору и постарался сосредоточиться, занимаясь делами. Но не мог. Новая трагедия в жизни Робина не выходила у него из головы. Они приехали несколько недель тому назад в Ражос и в течение всей дороги Мартин радовался перемене, происшедшей в брате. Он казался более похожим на прежнего Робина: задавал мало вопросов и ничего не сказал, когда узнал о привилегиях, обещанных ему после возвращения в Англию.

Только услыхав о смерти Гревиля, произнес:

— Как глупо! Два месяца, восемь коротких недель, — и рассмеялся.

Мартин выждал еще немного, не обращая внимания на странный образ жизни брата. А когда, наконец, возмутился, Робин сердито возразил:

— Я считаю, что могу вести себя как вздумается. Ты требуешь власти над моим телом и душой только потому, что привез меня сюда, удачно выполняя декоративную роль спасителя своего брата. Говорю тебе решительно: оставь меня в покое!

Когда Робин бывал трезв, то бродил без дела, вызывая на ссоры людей, с которыми приходилось встречаться.

Мартин начал приходить в отчаяние, потому что не знал, как бороться с этим новым несчастьем. Поблизости не было ни одного опытного врача и кроме того Робин отказывался от медицинской помощи. Записывая счета, Мартин снова и снова спрашивал себя, что делать. Отправить Робина из Ражоса? Но он будет напиваться повсюду. Вошел слуга и принес почту. Мартин рассеянно просмотрел ее. Там были деловые письма, несколько писем для него и одно — адресованное на вымышленное имя Робина. Он отложил его в сторону и распечатал первое из своих писем.

Прежде всего ему бросилась в глаза подпись — «Д. Норман».

О чем мог писать Джордж? Он прочитал короткое послание, затем взглянул на число, помеченное на листке, и, поднявшись, позвал слугу.

Джордж обещал приехать к нему на завтрак в новом фордовском автомобиле, о котором он с гордостью упоминал в письме.

Дурное настроение Мартина мгновенно рассеялось. Джордж был его товарищем по школе, сражался с ним во Франции во время воины. Он любил Джорджа, его жену и детей и надеялся, что Джордж поможет ему выпутаться из беды. Он расскажет ему о Робине и — такой была его вера в друга — Робин послушается старины Джорджа и изменит свой образ жизни.

Он снова вошел в комнату Робина.

— Слушай, Робин, — заявил он, — ты должен встать и выкупаться. Джордж Норман сейчас приедет к нам.

Робин расхохотался:

— Пусть едет, — сказал он. — Старый глупец, — и продолжал смеяться.

В эту минуту Мартин в первый раз обратил внимание на странный свинцовый блеск в глазах Робина. Они не горели, как глаза пьяного человека, а были широко раскрыты, хотя и имели нормальный вид. Но зрачок был неестественно расширен, а взгляд казался безжизненным.

У Мартина не было времени рассматривать глаза Робина. Убедившись, что его не заставишь подняться с кровати, просто вышел из комнаты.

Он решил устроить маленькое пиршество в честь старого друга: велел приготовить хороший завтрак и подать бутылку вина 1911-го года. Джордж немного опоздал и вышел из автомобиля, весь разгоряченный от долгого пути.

За торжественным завтраком Джордж заявил: «Я получил распоряжение от своей хозяйки привезти с собой вас и Робина к нам на ранчо. Между прочим, где он, Мартин?»

Когда Мартин рассказал обо всем, Джордж сразу стал серьезным.

— Позвольте взглянуть на него, — сказал он решительно.

— Боюсь, что он будет очень невежлив, — произнес Мартин смущенно.

— Я сумею ответить тем же.

Они вошли вместе в комнату Робина, в которой были закрыты ставни. Тяжелый сладковатый запах наполнял ее. Джордж подошел к окну и раскрыл его. Робин хрипло выругался.

— Что вам нужно здесь? Уходите отсюда.

— Хорошо, — сказал Джордж спокойно. — Я сейчас уйду, так как пребывание здесь не доставляет мне удовольствия, но, уходя, захвачу и вас с собой. — Он обратился к Мартину: — Пойдем.

Возвратившись в столовую, они закурили трубки и обсудили положение вещей.

— Вы когда-нибудь слышали, — спросил Джордж, — о снадобье, называемом туземцами «сладкая кислота»? Это препарат опиума, приготовление которого карается законом. Бедный Робин употребляет его.

— Наркотики! — воскликнул Мартин.

— Да, наркотики. Неужели вы до сих пор не наталкивались на подобные картины? Они чрезвычайно обычны в здешних краях, но белые редко употребляют этот яд. Увидев глаза Робина, я тотчас же понял, что с ним происходит.

— А можно от этого излечиться? — спросил Мартин тихим голосом.

— Мы вылечим его, — отвечал Джордж медленно. — Прежде всего его следует отвезти в наше ранчо. Там он не достанет этого снадобья — об этом я сам позабочусь. Нельзя вполне доверять туземцам, так как многие из них умеют приготовлять его. Но я ручаюсь, что Робин не сумеет получить у нас и понюшки. Вначале он заболеет, но лихорадка только приведет в порядок его нервную систему. Наше лечение будет суровым, но он перенесет его, так как недолго предавался этому пороку. Теперь, если вы готовы, отправимся в путь. Я обещал Биби вернуться домой в полночь и не смогу сдержать слово, если мы не поспешим.

Они внесли Робина в автомобиль, связав ему руки и ноги.

— Он скоро выздоровеет, — произнес Джордж, с удовлетворением замечая, что пыхтение автомобиля заглушало проклятия Робина. Последний был бледен, как призрак, когда они развязали его и помогли войти в ранчо Норманов.

— Подкрепитесь, — сказал ему Джордж, протягивая стакан коньяку, — и ложитесь спать.

Он сам помог ему улечься в кровать, обложил горячими бутылками и унес с собой всю одежду Робина.

— Он проспит несколько часов, а затем начнется борьба, — заявил он Мартину. — Но я послал за врачом, нашим хорошим другом и опытным специалистом. Он поставит на ноги Робина. Не унывайте, Мартин!

XXVIII

— Он болен лихорадкой, — отвечал Джордж на вопрос Валери, и миссис Хиль, следуя за племянницей, направляющейся в свою комнату, произнесла сурово:

— Дорогая, неужели вы считаете приличным справляться о Робине Вейне? Ваше поведение кажется мне вызывающим.

— Приличным? — резко повторила Валери. Она взглянула на тетку серо-голубыми глазами и продолжала: — Милая тетя Гонория, что вы хотите этим сказать?

— Только то, — отвечала миссис Хиль. чувствуя прилив мужества из-за холодной нотки, прозвучавшей в голосе Валери. — Только то, что с моей старомодной точки зрения молодой девушке следует выказывать меньше интереса к человеку, который не обращает на нее никакого внимания.

Они дошли до комнаты Валери, и миссис Хиль величаво продолжала свой путь, но почувствовала, что Валери нежно пожимает ее руку.

— Я не хочу спорить с вами, — она замолчала и затем добавила: — Неужели вы думаете, что он действительно не обращает на меня никакого внимания?

Миссис Хиль взволнованно отвечала ей:

— Дорогая моя, не советую вам даже думать об этом, — и она исчезла в своей комнате с удобной кроватью, где предалась размышлениям о необыкновенной прямолинейности современных девушек.

«Для них нет ничего недозволенного, — думала она. — Они не обращают никакого внимания на то, что могут подумать окружающие. Удивительно!»

Спустя неделю, в результате лечения Вильсона Гавра, опытного врача, а также благодаря здоровому организму, Робин почувствовал себя лучше, чем в течение многих последних месяцев.

Он впервые вышел к обеду, сильно похудевший и смертельно бледный. Мартин был счастлив, глядя, как брат, сидевший возле Валери, беседовал с ней и смеялся. Робин же убеждал себя, что опасность увлечься ею, начавшая угрожать во время их пребывания в Салтандаре, была несомненно преувеличена из-за его возбужденного состояния. Теперь, глядя на нее и находя ее очаровательной, он не испытывал никакого волнения. Время шло. Робин быстро окреп, и душевные раны его зарубцевались. Биби Норман проявляла к нему материнскую нежность, Джордж искренне любил его, а Мартин испытывал чувство радости и огромного облегчения при виде этого. Три года, убеждал себя Мартин, промелькнут незаметно, и это изгнание, быть может, даже принесет Робину пользу. Обстоятельства могли сложиться гораздо хуже.

Мартин ездил верхом с Валери, ходил вместе с ней на охоту и восхищался ее пением. Он прислушивался к звукам ее голоса, облокотившись на пианино. Джордж, присутствовавший раз при этом, попросил Валери исполнить его любимые романсы, бывшие в моде пять лет тому назад.

Робин лежал в удобном кресле и слушал пение, вспоминая то время, когда впервые услыхал эти романсы. И вдруг до него донесся смех Валери и ее слова:

— Я помню, как мы учились этому в школе.

Он поднялся и увидел темную головку Валери, склонившуюся над нотами, и понял в эту минуту, как она молода.

Как-то Валери, Мартин и Джордж возвращались ночью домой после поездки верхом, и Робин вышел навстречу, услыхав приближающийся стук копыт. Внезапно прозвучал выстрел, затем послышалось дикое ржание. Очевидно, одна из лошадей понесла. Он побежал к калитке, потому что не мог перепрыгнуть через проволочную изгородь — высота ее была шесть футов. И подоспел как раз вовремя — в ту минуту, когда Валери перелетела через забор, Робин успел подхватить ее, не дав упасть на землю. Он прижимал ее к себе и чувствовал биение сердца девушки.

— Ударились? — спросил он нежно.

Валери взглянула на него, и они поцеловались. Впоследствии Робину, вспоминавшему об этой сцене, казалось, что Валери поцеловала его совершенно бессознательно. Он сам ничего не сознавал в ту минуту, так как кровь закипела в его жилах. Вернувшись в свою комнату, Робин почувствовал волнение, несмотря на свое желание остаться равнодушным. Валери же, лежа в кровати, говорила себе:

— Он любит меня, иначе не стал бы целовать. Как это удивительно, о, Робин, Робин!

Она была молода и надеялась вознаградить его за все перенесенные им страдания. Валери считала, что сумеет заставить его забыть о жестокости Лайлы. У нее было желание доказать ему, что значит истинная любовь, не имеющая никакого сходства с эгоистичной привязанностью, которую питала к нему Лайла.

Валери ревновала Робина к ней, однако ее утешала мысль, что «Лайла была замужней женщиной и Робин поэтому не мог ее любить по-настоящему».

Они встретились утром при ярком солнечном свете. Валери покраснела, а Робин снова испытал сладостное волнение, за которое презирал себя.

— Вы не ушиблись? — спросил он ее.

— Нет, вы спасли меня во второй раз.

Воздух казался необыкновенно мягким и прозрачным в этот солнечный день.

— Давайте устроим пикник, — предложила Валери. — Возьмем с собой завтрак и отправимся в лес.

Они медленно поехали по узкой тропинке…

— Как здесь хорошо, — произнесла Валери, спешившись на опушке леса и направляясь в прохладную тень. Она вскипятила воду для чая на спиртовой машинке, пламя которой ровно горело в тихом воздухе.

— Вы счастливы теперь? — спросила она Робина.

Он рассмеялся, стоя возле нее и глядя в светлые глаза. В смехе его звучала нежность, но Робин не сознавал этого.

— Да, — отвечал он ей.

И Валери сказала серьезным тоном:

— А это самое главное.

Они честно поделили завтрак, по окончании которого Валери легла на стволе срубленного дерева и закурила папиросу, глядя на Робина из-под полуопущенных ресниц.

— Садитесь возле меня.

Он подошел к ней, взял ее за руку и начал говорить прерывающимся голосом:

— Валери, вы знаете…

— Я знаю только то, — прошептала Валери, — что люблю вас, Робин, всем сердцем. — Она прижала свою молодую, прохладную, доверчивую щечку к его щеке. Робин обнял ее и покрыл бесчисленными, яростными поцелуями маленький ротик.

Наконец, он отошел от Валери, чувствуя ненависть к ней и к самому себе. Он целовал ее, надеясь испытать снова то, что когда-то чувствовал к Лайле, но не испытал ничего подобного. Он понимал, что не любит Валери, и считал себя негодяем.

— Нам пора вернуться домой, — сказал он тихо.

Они молча поехали верхом, и через некоторое время Валери произнесла:

— Я заставлю вас забыть о прошлом, Робин; это мое самое сильное желание.

Тогда он посмотрел ей прямо в лицо и сказал решительно:

— Валери, я недостоин вашей любви и не имел права целовать вас. Но болезнь и переживания последних месяцев выбили меня из колеи, и я…

Джордж ехал им навстречу.

— Для вас получено письмо из Ражоса, — обратился он к Робину. — Мартин сказал мне, что сам получил его, но забыл. Письмо ждет вас дома. Поедем дальше, Вал, — вам следует немного поупражняться.

Он ударил рукой по лошади Валери, и они помчались вперед.

Робин следил за ними взглядом. Опустил поводья, закурил папиросу и попытался разрешить мучивший его вопрос. Он не любил Валери. Отношение к ней было так же похоже на чувство к Лайле, как небо на землю. Он не знал, как выпутаться из создавшегося положения. Валери любила его. Эта мысль была ему неприятна, но в то же время волновала. Он отвел лошадь в конюшню, вытер ее и покрыл попоной.

Ему хотелось заняться чем-нибудь, чтобы не думать о принятом решении — пойти и честно объясниться с Валери.

Джордж снова позвал его, и Робину нужно было ответить.

— Идите сюда и выпейте коктейль домашнего приготовления, — кричал Джордж.

Робин пошел по выгоревшей от солнца траве, перепрыгнул через низкую ограду и увидел письмо, лежащее на столе, адресованное на его имя. Он узнал почерк Лайлы.

XXIX

Глядя на письмо Лайлы, Робин испытал странное ощущение.

— Попробуйте коктейль, — произнес Джордж любезно. — Я сам изобрел эту смесь, она всем очень нравится.

Робин осушил стакан, и алкоголь, содержащийся в напитке, согрел его, так как несмотря на жаркий день ему было холодно.

Он говорил в течение нескольких минут с Джорджем, чисто механически отвечая на вопросы. Наконец, ему удалось ускользнуть и пробраться в свою комнату. Он стоял, держа в руке письмо и глядя невидящими глазами на полосу света, пробивающуюся через щели в закрытых ставнях.

Почерк Лайлы воскресил в одну минуту в его памяти то время, когда он подходил с бьющимся сердцем к почтовому ящику, надеясь найти письмо.

Она часто обещала написать ему и затем нарушала данное слово. Робин, помня об их условии, дожидался с нетерпением прихода почтальона, после чего Меджи Энн приносила ему пару счетов, деловые письма, — и мучительное ожидание начиналось снова.

Единственное послание от нее, которое он всегда носил с собой, Лайла сама разорвала в тот незабываемый летний вечер, когда объяснила ему, как неразумно хранить письма.

Он помнил еще теперь каждую фразу этого письма, его внешний вид — бледно-зеленая бумага с маленькой серебряной коронкой. Бумага стала такой тонкой, что оно начало распадаться на куски.

Когда Лайла изорвала письмо, он испытал чувство человека, присутствующего при преступлении.

С веранды до него донесся смех Джорджа. Робин услыхал ответный смех Валери и кроткий голос миссис Хиль. Он очнулся и, вынув письмо из конверта, раскрыл ставни и начал читать. Его лицо покраснело, стало пунцовым и затем приобрело землистый оттенок. Он прочел письмо вслух сдавленным монотонным полушепотом:

«Робин, мой дорогой!

Наконец, я могу написать Вам. И не для того, чтобы выразить Вам благодарность. Это нельзя сделать на словах. Я пишу, чтобы сообщить о своем намерении доверить Вам за Вашу благородную самоотверженную любовь свою жизнь. Я свободна. Робин, я могу принадлежать Вам, выйти замуж за Вас. И мне кажется, что наш брак должен быть счастливым, так как мы оба много страдали до него. Я не могу писать об этом. Эти воспоминания слишком священны для меня, и я их храню в своем сердце. Письмо я посылаю вперед, как вестника, объявляющего о моем появлении. Я буду в Ражосе ровно через месяц после того, как Вы получите это письмо. Шлю Вам свой привет.

Ваша Лайла».

Он шептал снова и снова слова подписи: Ваша Лайла.

Робин сжал руками голову. Письмо упало на пол. Он спрашивал себя — не сошел ли с ума. Безумный гнев овладел им, он задыхался.

Хлопнула дверь, раздались голоса Мартина и Джорджа; шаги приблизились, в дверь постучались.

— Войдите, — произнес Робин.

Джордж вошел первым. Взгляд Мартина упал на письмо, лежащее на полу, и затем перешел на Робина.

Он спросил:

— Итак, ты уже знаешь.

Робин молчал. Тогда заговорил Джордж:

— Робин, я меньше всего на свете люблю вмешиваться в чужие дела. Но, к несчастью, я добровольно впутался в эту историю. Одним словом. Биби получила письмо от леди Гревиль. Она сейчас находится в Ражосе и написала Биби, что беспокоится о вашем здоровье, так как узнала, что вы были больны.

Он замолчал, нервно куря сигару, и посмотрел на Мартина.

Мартин сказал неузнаваемым безжизненным голосом:

— Джордж не договорил тебе, что леди Гревиль может прибыть сюда с минуты на минуту и что она упоминает в своем письме о вашем браке, который должен состояться в ближайшем будущем.

Он посмотрел на Робина, так как его мучило сознание невозможности нарушить данное им Уорингтону слово и рассказать брату всю правду. Он многим бы пожертвовал за право откровенно побеседовать с Джорджем. Наконец, Робин сказал:

— Жениться на Лайле! Я охотнее застрелюсь.

Наступило молчание; Джордж кашлянул, посмотрел на Мартина и ответил:

— Это, конечно, ваше дело, но леди Гревиль ведет себя так, как будто имеет права на вас.

Он был очень взволнован. Приезд Лайлы был ему неприятен, так как он не любил и презирал ее. Робин, несомненно, скомпрометировал Лайлу. Она надеялась, что он женится на ней, и приличный человек, невзирая на свои переживания, не имел права уклониться от исполнения долга. Джордж понимал чувства Робина, так как сам бы охотнее застрелился, чем связал себя с Лайлой. Но он полагал, что если человек затевает игру и проигрывает, то должен уплатить свой долг. Честный и порядочный человек не мог иметь, по мнению Джорджа, другую точку зрения на вещи. Он сказал об этом Мартину, но Мартин, сжав зубы, промолчал.

Теперь поставил вопрос прямо:

— Что же мы будем делать теперь? Она может приехать сюда через час.

Робин взглянул на него:

— Отчего вы так беспокоитесь? Я сумею устроить свою жизнь без вашей помощи и без указаний Мартина.

— Не впадай в истерику, — заявил Мартин мрачно.

Он находился в состоянии сильного нервного возбуждения, хотя всегда утверждал, что не имеет нервов. Жизнь сурово обходилась с ним в течение последнего времени. Как только Мартин решил, что все неприятности остались позади, Робин пристрастился к наркотикам. Приезд леди Гревиль казался ему последней каплей, переполнившей чашу.

— Надо будет обдумать положение, — сказал Джордж.

Робин снова испытал знакомое состояние удушья. Внизу, на веранде, раздался смех Валери и ее голос, кричавший:

— Робин! Идемте играть в теннис!

Робин вздрогнул. Он увидел перед собой путь к спасению, возможность освободиться от Лайлы.

Он заявил, тяжело переводя дыхание:

— Я не могу жениться на Лайле, так как помолвлен с Валери.

Мартин подавил готовое вырваться восклицание, а Джордж пробормотал:

— Черт меня побери!

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Робин выбежал на веранду и схватил ракетку.

— Иду, — крикнул он Валери.

XXX

Он направился к Валери и спросил у нее:

— Вал, вы согласны? — и посмотрел ей прямо в глаза.

Валери взглянула на него с удивлением, прижала на минуту руку к сильно бьющемуся сердцу и отвечала:

— Робин, что вы хотите этим сказать?

— Согласны ли вы выйти за меня замуж? — повторил он.

Валери не опустила взгляда и произнесла взволнованным, ласковым голосом, слегка улыбаясь ему:

— Да.

Они поцеловались и порешили, что обвенчаются в ближайшем будущем.

— Я полюбила вас с первой нашей встречи, — призналась Валери.

Им не захотелось играть в теннис, они пошли к гамаку, и Валери улеглась в нем. Робин стоял рядом, поражаясь спокойствию, охватившему его, и чувствуя благодарность к Валери за ее доброту, веру в него и жизнерадостность.

— Вы — очаровательны! — сказал он внезапно.

Валери смутилась.

— Я надеюсь, что ваши взгляды на этот счет никогда не изменятся. Женщина, которую мужчина перестает считать самой прекрасной на свете, вероятно, испытывает ужасное горе. Не разочаровывайтесь во мне, дорогой!

Она поднялась и прислушалась:

— Сюда едет автомобиль. Кто бы это мог быть?

— Это Лайла Гревиль. Она приехала в Ражос и собиралась явиться сюда.

— Лайла здесь? — сказала Валери, взглянув на Робина, и увидела в его глазах выражение мучительной тревоги. Ее нежные руки обвились вокруг его шеи: — Не беспокойтесь, Робин. Все, что было, прошло и не вернется. Постарайтесь встретиться с Лайлой, не волнуясь. Теперь я буду заботиться о вас и сумею сделать вас счастливым. Истинная любовь исцеляет душевные раны.

Когда Валери поцеловала его, Робину мучительно захотелось ей сказать:

«Вы бы не говорили этого, если бы знали правду. Я не думал о браке с вами, пока не узнал о приезде Лайлы и пока Джордж не начал настаивать на выполнении моих обязательств по отношению к ней. Брак с вами был для меня исходом, путем к спасению, и я сказал Мартину и Джорджу о нашей помолвке еще до того, как сделал вам предложение. Я — негодяй».

Но не сказал ничего. Вместо этого он ответил на ее поцелуй.

— Пойдемте вместе, — решила Валери.

Идя по пыльной сухой траве, под палящими лучами солнца, Робин думал, что сумеет хладнокровно держать себя во время предстоящей встречи. Но, подойдя к веранде и увидев груду элегантного багажа, он испытал все то, что испытывал прежде при виде Лайлы.

Валери и он очутились в комнате, и Лайла поднялась им навстречу. Робину показалось, что голос ее прозвучал где-то вдали.

— Как странно, что мы собрались здесь все вместе. Люди правы, поражаясь тому, как мал мир.

Он взял руки Лайлы и вспомнил о желании убить ее, мучившем его месяц тому назад. Теперь же вежливо протянул ей стакан с коктейлем, взглянул на нить крупного жемчуга и почувствовал знакомый запах жасмина.

Эта встреча не произвела на него никакого впечатления, Лайла потеряла власть над ним. Он не спускал с нее глаз, поражаясь не ей, а самому себе. Из-за этих жестоких синих глаз он плакал ночи напролет, как маленький ребенок. Ради этого маленького накрашенного рта готов был пожертвовать жизнью.

В это время Лайла размышляла: «Он сильно возмужал и похорошел. Сейчас у него нет денег, и нам придется довольствоваться моими шестью тысячами, но я надеюсь, что он сумеет устроиться через некоторое время. Эти ранчо приносят большой доход. Впрочем, я никогда не буду приезжать сюда. Биби Норман стала похожей на нечто среднее между больничной сиделкой и кухаркой. А Джордж сильно растолстел и загорел. Никто бы не сказал, что это отпрыск одной из лучших фамилий Англии. Он напоминает деревенского мясника. Не завидую Валери, живущей в таком обществе. Какое счастье, что тетя Гонория согласилась заботиться о ней!»

Она внимательно посмотрела на Валери.

Ее смутил прямой, открытый взгляд девушки, напоминающий взгляд Хюго. Лайла решила надеть после завтрака белое платье с черным тюлевым шарфом и черную тюлевую шляпу и попросить Робина поставить для нее кресло где-нибудь в саду. Там они смогут спокойно обсудить вопрос о свадьбе.

Робин сидел рядом с ней за столом; они беседовали о Лондоне, о ее путешествии, обо всем, кроме того вопроса, который волновал обоих.

Лайла предложила ему пойти отдыхать под деревьями после завтрака, но Робин ответил рассеянно:

— Извините меня, — и спросил у Валери, сидевшей напротив: — Что вы думаете делать сейчас?

— Я не имею никаких определенных планов, — отвечала Валери.

— Очень кстати для меня, — лукаво заявила Лайла и обратилась к Робину, выходя вслед за хозяйкой. — Поставьте, в таком случае, кресло где-нибудь возле липы. Я скоро вернусь.

Биби рассеянно угощала кофе. Она сама была матерью и полюбила Валери. Сообщение Джорджа о ее помолвке с Робином глубоко взволновало ее. Лайла спросила у Валери:

— Вы проводите много времени в обществе Робина?

— Да. А что? — сказала Валери простодушно.

— Не принимайте всякий вопрос так близко к сердцу. Я осведомилась об этом, заботясь о вашем благе, — отвечала Лайла с легким смехом. — Мне известно лучше, чем кому бы то ни было, как привлекателен Робин, и я хотела…

— Милая Лайла, — сказала Валери, откидываясь в кресле, — вам все равно скоро стала бы известна эта новость, хотя я хотела сообщить о ней миссис Норман раньше, чем остальным. Мои частые встречи с Робином и наши дружеские отношения объясняются очень просто: я собираюсь выйти за него замуж.

Чашка с кофе из рук Лайлы с треском упала на пол и разбилась, когда Валери произнесла эту фразу. В это время в комнату вошли мужчины.

Джордж наивно спросил Лайлу:

— Вас кто-нибудь испугал, леди Гревиль?

Лайла ничего не ответила. Она поднялась и пошла в свою комнату.

Валери же, обратившись к Робину, заявила:

— Я только что сообщила обо всем Лайле и миссис Норман.

— И поэтому оказалась разбитой кофейная чашка, — вздохнул Джордж.

Бегая взад и вперед по комнате, Лайла изорвала свой носовой платок на мелкие клочки. Она рвала его руками и зубами. Когда от платка остались одни лоскутки, она вынула из волос светлый черепаховый гребень и изломала его также на мелкие кусочки. Красные пятна горели на ее щеках. Она вонзила так глубоко в ладонь свои выхоленные ногти, что показалась кровь. Лайла никогда не испытывала такого гнева. Ей хотелось лечь на пол и плакать, плакать, плакать. Только природная расчетливость удержала ее от подобного поступка. Она понимала, что таким путем ей не удастся расстроить эту помолвку и вернуть себе любовь Робина. Ей следовало заручиться симпатией краснолицего Джорджа и его глупой жены.

Она знала, что сумеет поладить с Джорджем и, возможно, даже с Мартином. С мужчинами ей всегда удавалось прийти к соглашению, а мнением миссис Хиль и Биби можно было пренебречь.

Она постепенно успокаивалась и обдумывала планы атаки.

Письмо Хюго следовало приберечь, как последнее средство, и показать его раньше всего Джорджу. Она решила притвориться несчастной и больной. Этой позой легко можно растрогать мужчин, а иногда даже женщин.

Итак, значит для начала она заболеет и будет отказываться от пищи (к счастью, с Лайлой приехала ее камеристка, которая сможет готовить ей вкусные блюда и распустить слух о полнейшем отсутствии аппетита у своей госпожи). Валери придет навестить ее, и Лайла, лёжа в кровати, бледная и похудевшая, расскажет той о начале ее романа с Робином, об их первых встречах и процитирует несколько мест из его писем. Тете Гонории она скажет, что Робин обязан жениться на ней, то же самое сообщит Биби, которая, в свою очередь, поставит в известность Джорджа. Робин не сможет отрицать факты. Таким путем ей удастся добиться исполнения своего желания.

Она подошла к зеркалу и начала внимательно изучать свое изображение. Слабая улыбка озарила ее лицо. Лайла напудрилась, наложила лиловую тень под глазами и вытерла краску с губ. После этого бледная, с выражением глубокой скорби на лице, позвонила камеристке.

— Я надену черный пеньюар, — приказала она и добавила: — раскупорьте бутылку бренди и подайте мне бокал.

Когда все было готово, Лайла слегка растрепала волосы и улеглась на кушетке, положив подушки под голову, с видом олицетворенной печали.

Она сказала:

— Попросите миссис Норман.

Биби пыталась убедить своего супруга в том, что на свете могут существовать взгляды на порядочность, несхожие с его суровой точкой зрения, когда камеристка Лайлы постучалась в дверь и сказала тихим голосом:

— Быть может, вы будете так добры и зайдете к ее сиятельству?

— Она больна?

— Ее сиятельство очень плохо себя чувствуют.

— Хорошо, я сейчас приду. — Она затворила дверь и кивнула огорченному Джорджу. — Мне предстоит сейчас серьезное объяснение.

— Что вы скажете ей? — осведомился Джордж с беспокойством.

— Я буду молчать. Говорить будет Лайла. Прежде всего она коснется вопроса о своей невиновности, затем упомянет о любви Робина и перейдет к рассказу о непонятых женах и суровых, невнимательных мужьях и так далее. В конце концов мы доберемся до утверждения, что Робин должен жениться на ней, ибо этого требуют приличия.

— Откуда вы все знаете заранее? — воскликнул изумленный и восхищенный Джордж.

Биби наклонилась и поцеловала его.

— Дорогой мой старина, женщины, подобные Лайле, встречаются часто, даже слишком часто. Еще Ева нашла возможность оправдать свой грех в глазах Адама. И что бы она мне ни сказала, я не изменю своего мнения. Считаю преступлением способствовать браку несчастного Робина Вейна с ней и сделаю все, что от меня зависит, чтобы помешать этому.

XXXI

— Робин обязан, — произнесла Лайла. широко раскрывая лиловые глаза и глядя в потолок, — жениться на мне. — Я знаю, дорогая Биби, что вы, верная и преданная жена, осуждаете меня. Понимаю, что вы чувствуете ко мне в данную минуту, но не хочу выразить это словами, так как слова не могут точно передать человеческую мысль. Вы должны выслушать меня. Я вышла замуж за Хюго, будучи очень молодой, и наш брак был очень несчастливый. Быть может, я была в этом виновна не менее, чем он. Но одно должна сказать: если бы Хюго любил меня и попытался понять, то вся моя жизнь сложилась бы иначе. Я была одинока и несчастна, когда встретилась с Робином. Может ли кто-нибудь осудить нас за то, что мы не сумели бороться с искушением. Мы любили друг друга. Теперь, когда я вспоминаю… — Слезы душили ее, мешая продолжать.

Биби Норман стояла у кушетки и курила. Она понимала, что какая-то серьезная причина заставила Лайлу приехать в их ранчо и что Лайла твердо решила выйти замуж за Робина.

Лайла всхлипывала, поглядывала по временам из-под прижатого к глазам носового платка на Биби и старалась разгадать, какое впечатление произвела на нее эта сцена.

Биби уловила один из таких взглядов. Она еле заметно улыбнулась и сказала спокойно:

— Скажите мне, Лайла. каким образом могли вы, любя так сильно Робина, хранить упорное молчание о ваших отношениях, когда он сидел в тюрьме? Я поняла из ваших слов, что он пришел к вам в ту злосчастную ночь по вашей просьбе и что его признание было благородной ложью. Почему же вы не заявили об этом и не избавили его от тюремного заключения?

Лайла приподнялась и воскликнула, драматично прижимая к сердцу руку, покрытую драгоценными кольцами.

— Почему я не сделала этого, спрашиваете вы? Хорошо, скажу вам правду.

«Вероятно, собирается лгать», — подумала Биби с несвойственным ей цинизмом.

— Я молчала, переживая мучительную пытку, потому, что поклялась Робину ничего не говорить, пока он не разрешит мне. И не могла нарушить свою клятву. Вы — первое человеческое существо, которому я сделала это признание, первая, услышавшая мою исповедь. Ни одна женщина не выносила во имя любви таких страданий, как я. Я лежала без сна ночи напролет и мечтала о том, чтобы Робин позволил мне заговорить, моля Бога, чтобы нашли настоящего убийцу. Мне казалось, что я постарела на сто лет за одну страшную ночь накануне суда. Даже теперь не могу думать, не могу вспоминать об этом.

— Не вспоминайте в таком случае, — согласилась Биби. — Скажите мне лучше, Лайла, зачем вы звали меня?

Лайла отвела руки от лица и ответила с наивным видом:

— Я хотела поговорить с вами, моя дорогая, о нашей свадьбе с Робином и о тех приготовлениях, которые нам следует сделать. Мне кажется, что чем скорее уладится этот вопрос, тем лучше.

— Я не знаю, каково мнение Робина на этот счет. Он не говорил мне ни слова насчет вашего брака, — проговорила Биби.

— Дорогая моя, зачем ему было упоминать об этом?

— Ведь вы вот упомянули же.

В эту минуту Лайла была готова ударить Биби. Она предчувствовала, что эта глупая женщина станет чинить ей препятствия. Какое значение могло иметь для Биби, женится или не женится на ней Робин?

Она сказала вслух:

— Мне пришлось заговорить на эту тему, так как я хотела узнать у вас, каким образом можно будет безболезненно ликвидировать предполагаемую помолвку Валери с Робином.

— Мне трудно ответить вам, — сказала Биби, задумавшись. Она закурила папиросу и начала внимательно изучать лицо Лайлы.

Внезапно спросила:

— Вы не собираетесь, я надеюсь, принудить Робина к браку с вами?

Лайла коротко и гневно рассмеялась.

— Ваше поведение наводит меня на подобные мысли, — продолжала Биби решительно. — Быть может, вы правы, Лайла, утверждая, что Робин имеет по отношению к вам некоторые обязательства, но в наше время не приходится считаться с отжившими свой век старомодными взглядами на долг и честь. Если бы каждый мужчина женился на той женщине, которая заявляет на него права, то мир вскоре стал бы очень комичным или, вернее, трагичным местом. Уверена, что Робин привязан к Валери, и знаю, что она любит его. Поэтому не вижу, чем могу вам помочь. Неприятно огорчать вас, но я предпочитаю сразу сказать правду.

— Вы всегда были преданным, добрым другом, — прошептала Лайла, испытывая ненависть к Биби и желая ее оскорбить. — И благородно поступили, откровенно поговорив со мной. Надеюсь, что вы извините меня теперь, если я лягу и отдохну. Видите ли, — и слезы бешенства и страха показались в глазах Лайлы, — Робин — вся моя жизнь. Я люблю его.

— Это ужасно, — подумала вслух Биби, жалея Лайлу, несмотря на презрение, которое испытывала к ней.

Она подошла к Лайле и положила руку на ее шелковистые волосы.

Лайла зарыдала сильнее.

— Перестаньте, дорогая, — попросила Биби.

— Какое вам дело до моих страданий, — всхлипывала Лайла. — Все сговорились против меня, и вы тоже не хотите помочь, несмотря на вашу доброту. Вас не интересует моя судьба, лишь бы Валери была счастлива. Как будто она умеет любить так, как люблю я. У нее есть целый ряд поклонников, а для меня на свете не существует никого, кроме Робина.

Биби оставила Лайлу на попечение камеристки и ушла, глубоко взволнованная.

Когда шум ее шагов затих, Лайла поднялась, отпустила служанку и начала ходить взад и вперед по комнате, куря папиросу.

Ей не удалось привлечь Биби на свою сторону. О, эти глупые добрые женщины, считающие, что надо уступать дорогу молодости! Она не питала надежды растрогать Джорджа, так как он являлся, с ее точки зрения, только вторичным изданием Биби. А Мартин не поможет ей.

Итак, ей приходилось сдаться и признать себя побежденной.

В эту минуту в ее комнату вошла Валери. С ракеткой для тенниса в руках, в легком белом шелковом платье и с растрепанными волосами, она была похожа на ребенка.

Валери сказала:

— Нам нужно объясниться, Лайла. Поэтому я и пришла. Вы считаете, что имеете права на Робина, и я утверждаю то же самое. Он просил меня выйти за него замуж, и я дала согласие от всей души.

Лайла обдумывала создавшееся положение. Если она поссорится с Валери, то окончательно восстановит этим против себя Робина. Нет, ей следовало продолжать играть роль несчастной и благородной женщины. Она подошла к Валери, усевшейся на подоконнике.

— Валери, вы сильно любите его? — спросила она.

Валери кивнула и покраснела.

— Мне неприятно говорить об этом, — произнесла она стыдливо.

— Слишком дорог и любим, — процитировала Лайла.

Валери подняла густые ресницы и попросила:

— Лайла, если вы хотите мне что-нибудь сообщить, то говорите сейчас.

Лайла размышляла. Наконец она произнесла:

— Я хотела сказать вам, что Робин обязан жениться на мне.

Она смотрела на Валери, надеясь заметить в ее лице выражение замешательства и смущения. Вместо этого Валери прямо посмотрела ей в глаза и ответила:

— Я со своей стороны полагаю то же самое, и вижу, что мы не договоримся с вами. Робин разлюбил вас уже давно. Он много страдал, и я хочу вознаградить его за то, что он перенес. Я пришла к вам, так как хотела выслушать ваши доводы. Они меня не убедили в вашей правоте. Очень неприятно, что огорчаю вас, но так сложились обстоятельства.

Она ждала еще в течение минуты, глядя на Лайлу. Та ничего не ответила, и Валери, соскользнув с подоконника, вышла из комнаты.

XXXII

Биби пришла к окончательному решению после долгих размышлений. Она старалась подавить свою нелюбовь к Лайле и рассуждать совершенно беспристрастно.

После этого отправилась к Робину.

Робин сидел на веранде, глубоко задумавшись. Его трубка потухла. Сердце Биби сжалось при взгляде на него. Он показался ей таким несчастным и утомленным, что ее охватило желание приласкать его с материнской нежностью и сказать ему: «Не огорчайтесь и поделитесь, о чем вы думаете. Я хочу помочь вам выпутаться из неприятного положения». В эту минуту Робин казался ей похожим на молодого Джорджа, ее сына. Она подумала: «Я не допустила бы, чтобы мой Джордж женился на женщине, подобной Лайле». Она подошла к Робину и положила руку на его плечо:

— Алло!

Он быстро поднялся и улыбнулся ей.

— Роб, — заявила она, — нужно поговорить. Пойдемте к лесу.

В течение некоторого времени они шли молча.

Наконец, Биби набралась храбрости.

— Робин, скажете вы истинную правду, если я задам один вопрос?

Он взглянул на нее, твердо решив не исполнять желание, но увидел слезы на глазах Биби и произнес мягко:

— Обещаю.

— Любите ли вы Лайлу Гревиль до сих пор? — спросила Биби.

Лицо Робина приняло странное, почти жестокое выражение. Оно, казалось, постарело за одну минуту.

— Нет, — ответил он громко.

Биби вздохнула с облегчением.

— В таком случае, берусь все уладить. Робин, я постараюсь изложить свои соображения. Лайла хочет выйти замуж за вас. Уверена, что ее поступками руководит какая-то причина, какая-то серьезная причина. Женщина, которая любит, не может вести себя так, как вела себя она. Лайла приехала сюда, надеясь обвенчаться с вами и добиться исполнения своего желания. Молчите, позвольте договорить. С точки зрения света, ваш брак с ней разумен и приличен. Можете быть уверены, что Лайла уже постаралась внушить это своим друзьям. Лайла призналась мне, не смущаясь, что вы обязаны жениться. Джордж и Мартин поддержат ее, если узнают об этом. Поэтому я решила доказать вам необходимость воздвигнуть преграду для этого брака.

Не считайте меня сумасшедшей, — продолжала она, — но я хочу, чтобы вы обвенчались с Валери сегодня вечером. Уверена, что вы будете счастливы. Она добра, прямодушна и красива. И принадлежит к числу тех девушек, полюбить которых — счастье для мужчины. Я знаю, что она привязана к вам, но, благодаря ее очаровательной беспомощности, Лайла победит ее. Вы должны защитить ее и спасти вас обоих. Таков мой план. Вы можете обвенчаться у мэра Салтандара.

Она замолчала, улыбнулась и коснулась руки Робина:

— Если вы отправитесь сейчас к Валери и убедите ее, то мы сможем поехать вместе в автомобиле в Салтандар, вернуться к обеду и устроить маленькое пиршество.

Робин не знал, на что решиться. Его терзали воспоминания прошлого и страх перед будущим. Он хотел сказать Биби, что не любит Валери, но мысль о возможности снова очутиться во власти Лайлы заставила его промолчать. Робин не успел еще оправиться от болезни и перенес за последние пять месяцев ряд мучительных потрясений. Он весь дрожал, Биби крепко сжала его руку и успокаивала его:

— Не волнуйтесь, не надо.

Валери увидела их обоих с веранды и побежала им навстречу.

Биби поспешно ушла.

— Вал, скажите мне, что вы согласны.

— Я согласна, дорогой мой, — отвечала Валери, — только не знаю на что. Отчего вы так взволнованы?

— Сейчас объясню вам, — ответил Робин и рассказал ей обо всем.

— Немедленно обвенчаться!.. — тихо произнесла Валери.

Робин сказал с выражением смирения в голосе:

— Я знаю, что недостоин вас.

— Вы, вероятно, боитесь вмешательства Лайлы в наши отношения?

— Да, отчасти, — согласился Робин, сжимая ее руку. — Валери, дорогая…

— Так как нам все равно придется когда-нибудь обвенчаться, то можно сделать это и теперь, — заявила Валери.

Они оба почувствовали неловкость, которая рассеялась только тогда, когда они уселись в автомобиле рядом с Биби.

Это приключение напоминало последний увлекательный роман, и она наслаждалась каждой минутой путешествия. Быстро доехав до Салтандара, остановились у нарядного домика мэра.

А когда возвращались домой, им показалось, что мир как будто переродился. Валери молча сидела рядом с Робином и спрашивала себя, действительно ли они повенчаны.

Джордж обрадовался их приезду.

— Где вы были? — полюбопытствовал он.

— О, — воскликнула Биби, предвкушая эффект, который произведут ее слова, — Валери и Робин только что обвенчались в Салтандаре. Быть может, их немного ошеломило происшедшее, но они любят друг друга.

Джордж окаменел от удивления.

Биби тотчас же поняла, что Лайла обработала Джорджа.

Она произнесла сердито:

— После свадьбы обычно следуют поздравления, мой любезный Джордж.

Джордж поцеловал Валери и велел принести шампанского.

Затем он ушел с Биби в свою комнату, чтобы рассказать о продолжительном разговоре с бедной маленькой женщиной. Он страстно желал, чтобы Мартин, который ушел охотиться на диких уток, вернулся до того, как Лайла спустится вниз.

— Что же будет с ней и что заставило их так поспешить? — спрашивал он у Биби.

— Я заставила, — удивила его Биби неожиданным ответом. — У нас был разговор с Лайлой, но ей не удалось растрогать меня, как вас в то время, когда мы отсутствовали, — и я поняла, что она твердо решила выйти замуж за бедного мальчика. Я же хотела воспрепятствовать этому. Теперь она бессильна и не может разлучить их.

— Все это хорошо, — заметил Джордж. — Но Лайла говорит, что имеет права…

— Чепуха, — перебила его Биби, и перед ее глазами промелькнул образ Джорджа, обрабатываемого Лайлой, одетой в туалет от Калло. — Чепуха! Эти разговоры о правах и обязанностях вышли из моды давным-давно. Замужняя женщина, флиртующая с мальчиком, не имеет на него никаких прав. Надеюсь, у вас найдется достаточно здравого смысла, чтобы понять это.

XXXIII

Валери вошла в комнату тетки и увидела, что миссис Хиль сидит перед зеркалом, а служанка поправляет ей прическу.

— Я только что обвенчалась с Робином, — сказала Валери.

Мери, служанка, уронила гребень на пол. Миссис Хиль величественно взглянула на нее, собираясь отпустить гневное замечание, но Валери перебила ее.

— Я не шучу. У вас такой вид, дорогая, словно вы не верите мне.

— Надеюсь, что вы сказали неправду, — произнесла миссис Хиль наконец.

— Это, конечно, правда. Вам было известно, что мы помолвлены, а после помолвки обычно следует свадьба. — Внезапно она стала на колени возле тетки. — Милая моя, не сердитесь на меня. Мне было неприятно сообщать вам эту новость, и поэтому я говорила немного резко.

Миссис Хиль ласково провела рукой по шелковистым волосам и сказала ласково:

— Желаю вам счастья, моя милая девочка. А вот мой свадебный подарок.

Она сняла с пальца кольцо с бриллиантом и протянула его Валери.

— Носите его на здоровье.

Возвращаясь в свою комнату, Валери размышляла, с недоумением глядя на кольцо. И тихонько говорила сама с собой:

— Не знаю почему, но у меня совершенно нет сознания, что я замужняя дама.

Шагая взад и вперед под липовыми деревьями, Робин думал с отчаяньем:

«Если бы почувствовать теперь то, что испытывал когда-то. Не следовало допускать этой свадьбы. Мне нравится Валери, но я не имел права из эгоистических соображений связать ее жизнь с моей».

Лайла, одетая в черное шифоновое платье, расшитое серебром, с пурпурной розой, приколотой у белоснежного плеча, пригласила Валери войти в свою комнату и спросила у нее:

— В чем дело, я слышала, как Джордж приказал подать шампанского?

Лайла выслушала сообщение о свадьбе Робина и Валери, не произнося ни слова. В ее мозгу царил полнейший хаос. Она будет получать шестьсот фунтов дохода в год — все знакомые станут смеяться! Придется жить в меблированных комнатах, а Валери и Робин приедут в Лондон, молодые, богатые, приветствуемые обществом.

Гнев и ревность овладели ею с такой силой, что хотелось убить Валери. Она слышала биение своего сердца. Ее искаженное лицо испугало Валери, но девушка подошла поближе и положила руку ей на плечо. Лайла вздрогнула от этого прикосновения и закричала в исступлении:

— Вы вышли замуж и думаете, что победили меня! Бедная, обманутая дурочка, которая верит в то, что Робин ее любит. Брак с вами был для него выходом из тяжелого положения. Я открою вам глаза и расскажу, наконец, правду. Ваш драгоценный, благородный Робин был виновником смерти Хюго. Вы содрогаетесь, но могу показать вещественное доказательство правдивости этих слов. Я храню письмо, написанное Хюго, где он говорит, что Робин обязан жениться на мне. Робину все это прекрасно известно, но я надоела ему, и он нашел вас, молодую, неопытную, богатую, с репутацией, не запятнанной из-за его проклятой глупости. Робин был в моей комнате в ту ночь. Надеюсь, что вы поняли меня теперь. Он принадлежит к числу тех мужчин, которые добиваются любви замужней женщины и стараются избавиться от последствий такого романа. Вот каков ваш муж, дорогая. Трус и негодяй, способствовавший смерти вашего брата. Теперь вам все известно, и вы начнете семейную жизнь, не имея секретов друг от друга. Если не верите мне, то могу вам показать письмо Хюго. Я покажу его также всем тем людям, которые заблуждаются, считая Робина благородным человеком.

Она замолчала. В комнате было слышно ее прерывистое дыхание.

Валери не двинулась с места. Она стояла спиной к двери, конвульсивно сжимая руки, в то время, как Лайла произносила эту тираду.

В этот момент прозвучал удар гонга, призывавший к обеду. Валери отворила дверь, и Лайла, откинув голову, прошла мимо нее и спустилась по лестнице. Валери обождала минуту и затем направилась в свою комнату. Мягкий свет сумерек угасал, наступала ночь.

Валери подошла к подоконнику, и свежий воздух охладил ее разгоряченное лицо.

— Мне нужно решиться на что-нибудь. Лайла сказала правду, что Хюго убил себя. Меня все время удивляла его скоропостижная смерть. Он убил себя из-за Лайлы и Робина, а я вышла замуж за Робина. — Она замолчала и вздрогнула. Ей казалось, что видит Хюго, переживает последнюю встречу, когда танцевала с ним. Его тонкое лицо с очаровательной улыбкой всплыло в памяти, она услышала его голос, говоривший ей только ласковые слова.

Она чувствовала себя предательницей, так как изменила памяти Хюго, забыла о его любви, о гордости и чести. Девушка не вспоминала о Робине. Мечты последних дней, ее робкое счастье и влюбленность были забыты от одной ужасной мысли, что она предала Хюго. Валери вздрогнула, как от физической боли, когда подумала о том, что все слова Робина были ложью. Он находился в комнате Лайлы, так как условился об этом. Валери отошла от подоконника, и новое чувство овладело ею. Это была ревность. Она закрыла лицо руками и слабо вскрикнула. Безумные мысли мелькали в голове. До того, как Робин целовал ее, он целовал Лайлу. Он повторял ей слова любви, которые прежде шептал Лайле. Она произнесла вслух:

— Негодяй, трус, предатель!

— Вал!

Звук его голоса заставил ее вздрогнуть.

Робин позвал снова:

— Вал, не сойдете ли вы вниз? Все ожидают вас.

Валери сделала над собой большое усилие и сказала спокойно:

— Я приду через секунду. Не ждите меня, пожалуйста.

— Хорошо, — но он продолжал стоять и попросил: — Подойдите на минутку к двери.

— Я не могу, — ответила Валери. — Прошу вас, идите.

— Слушаюсь. — Его голос прозвучал разочарованно, и она услыхала, как он спустился по лестнице.

«Я немедленно должна уехать отсюда, — сказала себе Валери. — Впоследствии смогу написать Джорджу, и он сговорится с Робином относительно нашего развода. Джордж, по крайней мере, честный человек. Не хочу и не могу их видеть».

Даже себе самой она не решалась признаться, что ей было тяжело увидеть Лайлу и Робина вместе. Валери боялась подумать, что, если бы Лайла не приехала в Ражос, она не ушла бы от Робина, несмотря на желание остаться верной памяти Хюго. Она уходила от Робина — любовника Лайлы, а не от врага Гревиля.

Гордость заставляла ее поступить подобным образом. Валери пыталась убедить себя, что не желает завладеть чужой «собственностью». Она упаковала чемоданчик, стараясь спокойно отнестись ко всему происходящему. Глубоко вздохнув, заперла чемодан, надела пальто, засунула под фетровую шляпу выбившиеся локоны и сошла вниз по лестнице. Автомобиль стоял там же, где Биби оставила его. Девушка села за руль и тронула машину с места. Валери знала, что ее не смогут догнать, так как Джордж имел только одну машину. Она ехала, глядя впереди себя и размышляя о том, как сложится ее судьба в дальнейшем.

Джордж услыхал пыхтение автомобиля и заявил спокойно:

— Эстебан поставил машину в гараж. Этот человек не может равнодушно ее видеть.

Вошла Лайла. оглянулась, но не видя Робина, опустилась в глубокое кресло. Джордж немедленно покинул комнату.

«Я не особенно люблю выслушивать жалобы», — признался он себе и направился к Мартину.

Там был и Робин, казавшийся очень измученным.

— Сейчас подадут обед, — заявил Джордж. — А где Валери?

— Скоро придет, — ответил Робин. — Я был у нее только что, но она еще не готова.

— Идемте вниз, — сказал Джордж. Он испытывал неловкость. Биби. по его мнению, напрасно ускорила события. Присутствие Лайлы также смущало его. В подобных обстоятельствах никто не смог бы чувствовать себя счастливым.

«Если Лайла обладает хоть каплей такта, то немедленно уедет», — думал он.

Подали обед. Биби удивляло отсутствие Валери. Миссис Хиль тоже осведомилась о ней. Лайла взглянула на Робина, но тот мрачно уткнулся в свою тарелку.

— Пойду приведу ее, — сказала Биби.

Лицо ее сияло, когда она постучалась в комнату Валери. Но улыбка исчезла при виде пустого туалетного столика и шкафа. Она тотчас же вышла во двор и затем вернулась в столовую.

— Кто из вас видел Валери? — спросила она и обвела взглядом присутствующих. Лайла опустила глаза.

— Она, кажется, заходила к вам в комнату, Лайла? — продолжала Биби.

Робин поднялся со стула и спросил, задыхаясь:

— В чем дело, миссис Норман? Что случилось с Валери?

— Она уехала, — отвечала Биби кратко, — в автомобиле.

Наступило молчание. Внезапно раздался смех Лайлы:

— Я сказала Валери правду, так как считала своим долгом сделать это.

— Правду? — воскликнул Робин.

Они стояли, меряя друг друга взглядами.

— Валери знала всю правду, и ей нечего было узнавать.

Лайла снова рассмеялась и произнесла колко:

— Вы ошибаетесь. Ей, например, не было известно то обстоятельство, что Хюго покончил с собой из-за вас, из-за вашей любви ко мне.

Джордж вмешался:

— Вы должны будете доказать правдивость этих слов, Лайла.

— У меня имеется письмо, написанное Хюго и переданное мне два месяца тому назад его поверенным Алеком Скарделем. По этой причине я и приехала сюда.

— Вы приехали сюда, узнав, что Робин является виновником смерти вашего супруга? — вмешался Джордж.

— Поэтому и еще по одной причине, — сказала Лайла. Она старалась угадать настроение окружающих. Все молчали. Джордж произнес, наконец:

— Вам придется показать нам это письмо.

— Я покажу его кому и когда пожелаю, — заявила Лайла, повысив голос. Она взглянула на Робина, откинув голову гибким змеиным движением.

— Вы должны будете развязаться с Валери, Робин, и жениться на мне, — сказала Лайла и добавила с легкой усмешкой: — Валери облегчила вам задачу, уехав отсюда.

Робин посмотрел на нее и ответил тихим, еле слышным голосом:

— Я охотнее соглашусь жениться на уличной женщине или покончить с собой. Женщины, подобные вам, доводят людей до каторги. Мужчины думают, глядя на прекрасные лица, что душа их так же прекрасна. Вы выходите замуж из-за денег и затем обзаводитесь для развлечения любовниками. Вы отвратительнее проституток, так как те, по крайней мере, не лицемерят, а каждое ваше слово, движение и поступок — ложь. Вы обманываете ради удовлетворения честолюбия… — Он не мог продолжать, так как в этот момент Лайла забилась в истерике, которую с трудом подавляла в течение всего дня. Она осыпала Робина градом проклятий, она кричала, плакала, падала в обморок и приходила в чувство только затем, чтобы снова начать рыдать.

Джордж и Мартин отнесли ее наверх, и Биби осталась возле нее, оказывая помощь.

— Ну и денек! — проворчал Джордж, спускаясь с лестницы и вытирая влажный лоб. — Что за женщина! — Он сел в кресло и попросил Мартина дать ему стакан вина. Мужчины молча курили и прислушивались к крикам, которые постепенно затихали.

Мартин сказал:

— Робин уехал. Он надеется догнать Валери. Может быть, она отправилась по круговой дороге…

— Она, вероятно, доедет до Эль-Рио и пересядет там на пароход, — отвечал Джордж.

Снова наступило молчание. В этот момент в столовую вошла Биби, держа в руке письмо.

— Я заставила Лайлу дать мне его. Робину следует знать его содержание.

Это было письмо Гревиля к Лайле. Джордж прочел его и сказал:

— Теперь мне все ясно!

Биби горько улыбнулась.

— Из-за этого письма разбито счастье двух людей, Валери и Робина.

Она вспомнила об их венчании, о выражении глаз Валери, встретившихся с глазами Робина, об их веселой, радостной поездке домой.

— Я иду спать, — решила она.

Джордж поднялся.

— Я тоже, — зевнул он, направляясь вслед за Биби и повторяя: — Ну и денек!

XXXIV

Валери приехала в Лондон, окутанный густым непроницаемым туманом. Это обстоятельство показалось ей последней маленькой неприятностью в целом ряде серьезных огорчений и забот.

Она переплыла океан во второклассном судне: приехав в Эль-Рио, прямо направилась к гавани, узнала, что через час уходит пароход, и взяла билет.

Валери позвала такси и велела отвезти себя на Берклей-Сквер. Добравшись до дома, поднялась по ступенькам и позвонила. После долгого ожидания раздались шаги, и в дверях появился Седл, раскрывший от изумления рот при виде ее.

— Это вы, ваше сиятельство?

Валери отвечала недовольно:

— Конечно, я. Уплатите шоферу. — Войдя в неубранный холл, она направилась к столику, где обычно лежали письма и телеграммы. Она телеграфировала Биби еще до отплытия парохода и затем написала Джорджу, прося его содействия. Валери увидела, что писем на ее имя не было.

— Если бы вы написали мне хоть одно слово, — волновался Седл, поспешно уходя из комнаты.

Спустя короткое время в спальне Валери и столовой затопили печи; ей подали ужин, состоящий из яичницы и превосходного кофе. Валери легла в постель, но не могла спать: думала о том, что в этом доме произошло все то… У нее возникло решение продать его и отправиться в Гревиль-Кортней. Новый владелец его считался ее опекуном до наступления совершеннолетия.

Было только девять часов вечера. Она встала, накинула пеньюар и пошла в столовую, чтобы найти какую-нибудь книгу. Не найдя ничего, прошла через площадку лестницы в комнату Хюго и повернула электрический выключатель. Воспоминания нахлынули на нее. Вот кресло, на ручке которого ей часто случалось сидеть, целуя и обнимая Хюго.

Голос Седла вернул ее к действительности.

— Мистер Тревор просит разрешения войти сюда и отыскать бумагу, нужную ему для мистера Скарделя.

Тревор! Валери испытала чувство человека, находящегося на необитаемом острове и увидевшего своего спасителя.

— Я желала бы видеть мистера Тревора, Седл, — сказала она. — Спросите, свободен ли он и может ли сопровождать меня куда-нибудь сегодня вечером? — И услыхала радостный ответ Тревора:

— Неужели вы вернулись, Валери? Какое счастье! Туман рассеивается, и мы поедем в Кафе де-Пари.

Валери поспешно оделась и отворила дверь.

Тревор ожидал. Он обнял ее, улыбаясь, и поцеловал. Этот поцелуй заставил ее подумать о Робине. Воспоминания о нем никогда не покидали ее. О чем бы Валери не думала в данную минуту, в следующую вспоминала о Робине.

Она была бы счастлива, если бы отправлялась теперь на бал с ним, а не с Тревором, если бы руки Робина обнимали ее, и Робин бы говорил:

— Как я рад, Вал! Вашего присутствия сильно недоставало мне. Какой счастливый случай привел вас домой?

Кафе де-Пари было переполнено. Валери и Тревор стояли на маленьком балкончике и смотрели вниз. На многочисленных столиках были расставлены вазы с розами. Оркестр играл танго. Валери забыла о том, где находится. Она думала о маленьком кафе в Салтандаре, где Робин танцевал с ней танго.

— Вы немного похудели, но так же очаровательны, как всегда, — сказал Тревор. — Откуда вы приехали, Вал?

— Из Аргентины. Я была в Аргентине с теткой Гонорией и гостила у Норманов — Джорджа Нормана и его жены.

— Там, если не ошибаюсь, живет Мартин — имею в виду Мартина Вейна. Отец только вчера получил от него письмо, в котором он обещает устроить у себя на службе моего брата Базиля.

— Что еще сообщает он? — поспешно спросила Валери.

— Ничего особенного. По его словам, это прекрасное место. Я слыхал, что Робин Вейн тоже находится в Аргентине. Его помиловали, но он не имеет права вернуться в Англию.

— Да, я встречалась там с Робином.

Тревор кивнул.

— До меня дошли странные слухи относительно этого убийства. Старый Уорингтон, как вам известно, мой крестный отец. Он был вчера у нас и беседовал с моим стариком. Я сидел в библиотеке на лестничке, искал книгу, и они меня не заметили. Уорингтон горячо заступался за Робина Вейна, говоря, что он благородный человек, хотя и молодой. А Уорингтон редко хвалит кого-нибудь. Я очень рад, что лорд Гревиль лишил вашу невестку наследства. Она этого вполне заслужила, по словам Уорингтона.

— Но Хюго прекрасно обеспечил Лайлу, — удивилась Валери.

— Нет, — отвечал Тревор уверенно. — Она потеряет почти все состояние, если не выйдет замуж за Робина Вейна, а Уорингтон сказал отцу, что тот охотнее согласится повеситься, чем жениться. И я вполне разделяю его мнение. Пойдемте танцевать?

— Через минуту! — Валери взяла руку Тревора. — Я хочу спросить у вас кое о чем, — произнесла она, нервничая. — Мне необходимо знать правду. А вы — единственный человек на свете, которому я посмею задать этот вопрос. Тревор, считаете ли вы, что Робин Вейн обманывал Хюго — я надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать…

Тревор смущенно взглянул на нее и покраснел:

— Я понимаю, на что вы намекаете, Валери. Мое мнение таково, что Робин Вейн — честный человек. Лорд Уорингтон сказал моему отцу, что поведение Робина было безупречно от начала и до конца, а ему известны все подробности этого происшествия. Вот все, что я могу сообщить вам.

— Достаточно, Тревор, более чем достаточно. Идемте танцевать! Я буду сегодня танцевать всю ночь. Вот увидите.

Тревор обнял ее и, медленно двигаясь под звуки фокстрота, подумал о том, какие странные мысли волнуют такую очаровательную наивную девушку, как Валери.

Кто бы мог сказать, что подобный вопрос будет ее интересовать до такой степени?

XXXV

Прощая, люди испытывают удовольствие. Во много раз приятнее, чем быть прощенным.

Валери представляла себе, как скажет Робину: «Я поняла все», — и прижмет раскаивающегося грешника к своей груди…

Через семь недель после возвращения в Лондон, в течение которых она не получила ни одного письма из Аргентины, Валери поехала в Гревиль-Кортней. Старый адмирал отправился в продолжительное плавание и предложил Валери погостить в имении в его отсутствие. Единственной компаньонкой Валери была кузина адмирала, старая маленькая дама, увлекающаяся садоводством, с которой она встречалась только за обедом.

Валери пришла в отчаянье и пригласила множество гостей. Однажды во время танцев ей доложили о приезде Мартина Вейна и еще какого-то смуглого худого господина. Сердце Валери перестало биться, когда она пожимала руку Мартина. У него было большое сходство с Робином.

Мартин представил ей сеньора Кавести, который объявил на чистом английском языке, что ей придется только клятвенно подтвердить и подписать заявление, изложенное в этой бумаге, для того, чтобы ее брак, который, собственно говоря, нельзя и назвать браком, был аннулирован.

— Вы весело проводите время, — сказал Мартин, пристально глядя на нее.

— Да, да, мне кажется, — отвечала Валери неуверенно. Она с благодарностью взглянула на Тревора, который отошел с сеньором Кавести, и спросила Мартина:

— Что означает все это? — она указала на документ.

Мартин взглянул ей прямо в глаза:

— Робин полагал, что вы пожелаете получить свободу, — отвечал он мягко. — Все мы, за исключением Биби, согласились с ним.

— Робин хочет получить свободу? — спросила Валери. Два красных пятна горели на ее щеках.

— Он хочет сделать вас свободной, — возразил Мартин.

— А Лайла?

— Чарует бразильских миллионеров. И кажется, ей уже удалось подцепить одного. О, Лайла всегда сумеет устроиться.

Наступило молчание.

— Итак, все в порядке в ранчо?

— Робин чувствует себя гораздо лучше, — сказал Мартин, полагая, что эта новость обрадует Валери. — Он гостит сейчас у Джорджа. Чудесный человек Джордж!

Через некоторое время он ушел, крепко пожав на прощание руку Валери.

Робин дочитал письмо и взглянул на Биби.

— Мартин виделся с Валери, и она подписала бумагу.

Биби кивнула.

— Я знала, что она подпишет, — заявила она и после минутного колебания спросила: — Робин, считаете ли вы, что ваш брак был бы счастливым, если бы Валери не уехала?

Робин вынул изо рта трубку и начал ее разглядывать с таким вниманием, как будто держал в руках редчайшую драгоценность.

— Не знаю, — произнес он, — мне кажется, что человек, ежедневно встречающийся с Валери, не мог бы не полюбить ее.

— Значит, вы ее любили? — воскликнула Биби.

— Я любил ее, но узнал об этом слишком поздно. — Он встал и потянулся. — Мне нужно пойти и помочь Джорджу установить новый котел.

Биби печально посмотрела ему вслед. Она отказалась от своей мечты только тогда, когда Мартин отплыл в Европу. Откинувшись в кресле и механически разыскивая дырки в носках Джорджа, она подумала о том, как жестоки и беспощадны молодые люди. Валери не пожелала объясниться с Робином, не дала себе труда выслушать его оправдания, а убежала с такой поспешностью, словно ее преследовал злой дух. Она представила себе Валери, веселящуюся в Гревиль-Кортней, одетую по последней моде и не думающую о страданиях, причиненных ею. Несмотря на все, Биби чувствовала твердую уверенность, что Валери и Робин созданы друг для друга. «Сладостный огонь» зажегся в их сердцах на мгновение и погас.

С глазами, полными слез, мешавших ей разглядеть дырки в носках Джорджа, Биби размышляла о прекрасной, не успевшей расцвести любви.

XXXVI

Всем известно, — об этом неоднократно упоминалось, — что если сидеть в течение долгого времени в Cafe de la Paix[6] можно встретить знакомых, приехавших с разных концов света. Валери, проходя мимо, увидела Робина, расположившегося за столиком. Он заметил ее в ту же минуту. Трудно было не заметить такое прекрасное нарядное создание, как. Валери, в Париже в это июньское утро.

Робин пробрался сквозь ряды столиков, подошел к ней и остановился с непокрытой головой. Сердце часто забилось, когда подумал: «Как она очаровательна!» Валери, побледнев, призналась себе: «Я люблю его по-прежнему. Что мне делать?»

Он сказал:

— Кто бы мог подумать, что мы встретимся здесь? Хотя в глубине души я все время надеялся увидеть вас.

Они пошли по улице. Робин подозвал такси, помог ей усесться, разместился возле нее и сказал шоферу:

— В Булонский лес.

Валери спросила неуверенно:

— Неужели вы хотели встретить меня, Робин?

— Я мечтал об этом, — отвечал он спокойно.

— Прошло два года, — продолжала она непоследовательно.

— Да, а, между тем, вы не замужем.

— И вы не женаты?

— Неужели вы считали меня способным думать о браке? — Прежняя горькая нотка опять прозвучала в его голосе.

Валери положила руку на его плечо:

— Не сердитесь на меня, если я буду говорить глупости сегодня.

Он спросил, не спуская с девушки вопрошающего взгляда:

— Отчего вы не вышли замуж, Валери, отчего?

И она внезапно почувствовала, что скажет правду.

— Я все еще люблю вас, — очень тихо произнесла Валери. — Пока мы не встретились, я и сама не знала об этом. Но теперь знаю.

Робин нежно улыбнулся, сжимая ее руки. Он сказал:

— Так же, как и я.

И тогда, в Булонском лесу, залитом лучами яркого смеющегося солнца, под взглядами проходящих мимо людей, среди суматохи уличного движения, они впервые обменялись поцелуем, полным истинной любви.

Примечания

1

Законом

2

Формулировка английского закона

3

Героиня трагедии Шекспира «Венецианский купец»

4

Убийство из ревности

5

Прощайте

6

Кафе на улице Мира (фр.)

Content

Оливия Уэдсли

Первая любовь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

Примечания