Дм. Лысков

Великая русская революция

1905-1922

Любая власть есть преступление, она является им автоматически, хочет она того или нет, и те из вас, кто думает иначе, ошиблись адресом. Простите, что повторяю вам тысячу раз говоренные истины: любое сколь угодно благое ваше действие на ответственном посту неминуемо наносит вред части тех, ради кого вы стараетесь. Если вам кажется, что этого не случилось, значит, либо вы невнимательно смотрели, либо человеческое общество изменилось к лучшему, во что позвольте мне, старику, не поверить. Помните: критерием правильности ваших действий будет служить лишь интегральная польза, а критерием оптимальности — минимум человеческих и моральных потерь.

А. Громов «Год лемминга»

От автора

Это длинный и очень сложный разговор о самом противоречивом этапе нашей истории — революции начала XX века. Мы слишком мало знаем о ней, даже если кажется, что все точки над «i» уже расставлены. Достаточно спросить: Почему Ленин называл Октябрьскую революцию буржуазной? Сколько было «опломбированных вагонов» и кто еще проехал в революционный Петроград через Германию? Как Сталин оказался в лагере сторонников Временного правительства?

Эти вопросы лишь вершина айсберга. Под ней — огромная тайна, называемая Русская революция.

Эта книга — вызов стереотипам и идеологии. Попытка разобраться, чем же на самом деле является для нас этот социальный и политический взрыв, переросший в противостояние Гражданской войны — не спецоперация, не заговор, а исторический процесс, пронизанный собственной, подчас крайне жестокой, но единой логикой.

Эта книга — о природе Русской революции и сути советского строя. Доктор исторических наук В. Калашников в одной из своих статей сформулировал: «Желание поменять историческую память народа с «красной» на «белую» не покидает новую российскую элиту. И это желание постоянно превращает историю далекого прошлого в часть современной политической жизни»[1]. В этом — предельная актуализация поставленного вопроса. Но здесь же кроется опасная ловушка — и «красный», и «белый» образы истории предельно идеологизированы и мифологизированы. Подходить сегодня к тем событиям через призму идеологии и искаженного ей понятийного аппарата победителей и проигравших — все равно, что, по меткому выражению исследователя революционной эпохи С. А. Павлюченкова, «формулировать научный взгляд на Древнюю Русь в круге понятий средневековой схоластики и религиозной мистики»[2].

Именно такая историческая битва происходит у нас на глазах. В попытках как очернить, так и обелить эпоху Революции и советского строя, нетрудно вычленить наборы специфических тем, утверждений-заклинаний, которым придается мистическая, всеобъясняющая сила.

Яркий пример — подсчет и пересчет числа жертв эпохи и то, с каким рвением на определенном этапе историки и публицисты взялись за освоение этой новой темы. Финальным аккордом стал выход из под пера ряда западных историков «Черной книги коммунизма», подсчитавшей уже число жертв идеологии, причем по всему миру. В предисловии к ее русскому изданию академик А. Яковлев, архитектор перестройки, занимавший при Горбачеве пост главного идеолога ЦК КПСС, не скрывает, что как минимум в нашей стране имела место продуманная антисоветская кампания: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества… Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом». — по революционаризму вообще.

Начался новый виток разоблачения «культа личности Сталина»… с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна…

Быстро дошла очередь и до Ленина: факты его деятельности потрясали людей, ничего не знавших о мегапреступности вождя»[3].

Размышляя о сделанных в «Черной книге…» обобщениях, публицист, редактор литературных программ Би-Би-Си А. Кустарев (Донде) отмечает, «Нам предлагают считать его [коммунизм] «преступным». Но эпоха, обозначаемая в тезисе обвинения как «коммунистическое правление», на самом деле была чем-то иным… это была эпоха революций…

Революция «закладывает новые основы». Эпосы всех народов, включая Ветхий завет, неизменно ставят в начале всех начал насильственный акт. В христианской традиции «Каин убил Авеля»… В русской революции в роли Каина оказались коммунисты. Французская революция обошлась якобинством. Американской революции было достаточно республиканизма. И хотя во всех революциях после русской важную роль играли коммунисты, кровавый характер революций объясняется не тем, что в них участвуют коммунисты, а тем, что они — революции»[4].

Кустарев (Донде) пишет: «Если наука старается отделить понимание от нравственной оценки, то это не значит, что нам следует воздерживаться от этической оценки исторических эпизодов и действующих лиц истории. Но нельзя путать этическую оценку не только с научным объяснением, но и с судебно-правовым заключением. Обвинители коммунизма интонируют свои обвинения в этическом ключе, а артикулируют их почему-то все время в правовых терминах…»[5]

И это действительно так. Известный телеведущий Н. Сванидзе в цикле исторических передач возгласом о преступности системы легко отметает не только любые возражения оппонентов, но и в целом попытки анализа исторических процессов. Миллионы жертв становятся тем самым мистическим все объясняющим аргументом, после которого дискуссия уже просто не подразумевается.

В рамках таких утверждений выхолащивается сама суть революции — как огромного по своим масштабам движения народных масс. Советская историография не уделяла должного внимания февралю 1917-го, по понятным причинам выпячивая на передний план события октября. Сегодня и сам Октябрь нивелируется до уровня банального заговора. Н. Сванидзе заявляет: «Не сам пал капитализм, капитализм в России развивался очень неплохо. И не пролетариат сверг капитализм. А свергла его кучка профессиональных революционеров, приехавших для этого из-за границы и, воспользовавшись смутой и Мировой войной…»[6] — и так далее.

Но должно же быть какое-то объяснение тому факту, что эта «кучка профессиональных революционеров» имела большинство в Советах по всей России?

Уникальное по темпам развитие капитализма в стране на рубеже XIX‑XX веков — еще один важный «мистический» тезис, из которого прямо вытекает: в Октябре страна свернула со столбовой дороги цивилизации, пошла по тупиковому пути. Научный руководитель факультета политологии Высшей школы экономики Марк Урнов заявляет: «Россия перед революцией, как известно, развивалась бешеными темпами, создавалась мощная промышленность, вплетенная в мировое хозяйство, и возникали образцовые фигуры российских предпринимателей… Не только крупная промышленность, не только высокие заработные платы… В России никогда рабочие не получали относительно столько при советской власти, сколько они получали при капитализме!»[7]

Картину портит лишь один, зато неоспоримый и очень принципиальный исторический факт: три последовательные революции потрясли страну в первые два десятилетия XX века. Что они представляли собой — заговор? Или, такие объяснения тоже приходится слышать, сытый бунт? История рисует нам несколько иную картину (подробнее об этом в моей работе «Сумерки Российской империи» — М.: «Вече», 2011). Но в этом случае нужно разобраться, что случилось с российским капитализмом? Как от интенсивного роста начала века он скатился до разрухи конца 1916 — начала 1917‑го годов? Кто или что явилось причиной краха? И более того — существовал ли в России капитализм, или мы втискиваем в рамки привычных определений совершенно иную сущность?

Советская историография развивалась под существенным гнетом идеологии, в частности, будучи вынуждена трактовать исторические события в рамках марксистско-ленинской теории. Неверным было бы сказать, что сегодня знак просто изменен на противоположный. В современной России отсутствует сколько-нибудь четко сформулированная идеология, что приводит в нашем случае к катастрофическим результатам: легитимация развала советского строя осуществляется через его тотальное очернение и отрицание. Бессмысленно даже и в академической дискуссии поднимать вопрос о причинах катастрофы 1991 года — с вероятностью, близкой к 100 процентам, в ответ будет озвучено ритуальное «система была нежизнеспособна».

Нужно ли говорить, что построенное на подобного рода всеобъемлющих утверждениях упрощенчество лишь еще больше уводит нас от понимания исторических процессов? Американский историк и советолог Р. Даниелс в статье «Россия на рубеже XXI века» отмечает: «Удивительные события 1991 года способствовали закреплению почти универсального стереотипа в отношении рухнувшего режима. И в России, и за границей его считают провалившимся экспериментом длиною в семьдесят четыре года… Данное суждение проистекает из буквального, упрощенного понимания коммунистической идеологии как определяющего фактора советской жизни»[8].

«…На вопрос, почему «коммунизм», или «русская революция», или «семьдесят четыре года советского эксперимента» потерпели крах, нет простого ответа. Система, рухнувшая в 1991‑м, весьма и весьма отличалась от той, которую большевики пытались установить в 1917‑м. Она прошла все стадии революционного процесса и была сформирована с одной стороны историческим наследием России, с другой — потребностями модернизации. Что менялось менее всего, так это рамки идеологической легитимизации, за которую держались последовательно сменявшие друг друга коммунистические лидеры, придавая иллюзию постоянства тому, что на деле являлось историей глубоких изменений»[9].

Что мы сегодня знаем об истории глубоких изменений, которые прошла наша страна? На бытовом, идеологическом уровне, даже в научной дискуссии мы раз за разом скатываемся к внеисторическим обобщениям. А ведь система, попавшая под уничтожающую критику, по признанию американского советолога была сформирована историческим наследием России — не считая не менее важных требований модернизации.

Р. Даниелс продолжает: «…Если иметь в виду реальные задачи, возложенные на него историей, советский «эксперимент» отнюдь не назовешь полной неудачей. Основная его цель состояла в доведении до конца процесса модернизации, прерванного революцией, а также в мобилизации национальных ресурсов ради выживания России и ее способности конкурировать в мире передовых военных технологий…»

«Сталинизм превратил крестьянское по своей природе общество в нацию, по преимуществу городскую, образованную и технологически изощренную, одним словом — современную. Советская Россия была уже не докапиталистической, как это зачастую утверждалось в теориях посткоммунистического «перехода», и не посткапиталистической, как трактовала марксистско-ленинская доктрина, она была альтернативой капитализму, параллельной формой модернизации, осуществленной совершенно иными методами»[10].

Через три революции, Мировую и Гражданскую войны, через Великую Отечественную войну наша страна прошла, выдержав вызовы истории. Которые состояли — не больше, и не меньше — в «мобилизации национальных ресурсов ради выживания России». На этом пути наша страна стала одной из двух мировых сверхдержав. Второй полюс — США — не видел войн на своей территории с середины XIX века.

Все это стало возможным благодаря созданию реальной альтернативы капитализму, параллельной форме модернизации. Этот факт признают за океаном, но от него просто отмахиваются у нас. Много ли мы вообще можем припомнить альтернативных форм, не говоря уже о столь значимо эффективной?

Нужно заметить, что происходящее в России отнюдь не уникально. Отрицание собственного опыта, истории, болезненная концентрация на недостатках, выпячивание язв и стремление к огульному покаянию за все свершенное и несовершенное — похоже, что это является определенного рода закономерностью для стран, переживших революционный слом. Известный французский историк XIX века Жюль Мишле обращался к современной ему интеллектуальной элите: «Важно выяснить, насколько верно изображена Франция в книгах французских писателей, снискавших в Европе такую популярность, пользующихся там таким авторитетом. Не обрисованы ли в них некоторые особо неприглядные стороны нашей жизни, выставляющие нас в невыгодном свете? Не нанесли ли эти произведения, описывающие лишь наши пороки и недостатки, сильнейшего урона нашей стране в глазах других народов? Талант и добросовестность авторов, всем известный либерализм их принципов придали их писаниям значительность. Эти книги были восприняты как обвинительный приговор, вынесенный Франциею самой себе…»[11]

Мишле писал: «Конечно, у нее есть недостатки, вполне объяснимые кипучей деятельностью многих сил, столкновениями противоположных интересов и идей; но под пером наших талантливых писателей эти недостатки так утрируются, что кажутся уродствами. И вот Европа смотрит на Францию, как на какого-то урода… Разве описанный в их книгах народ — не страшилище? Хватит ли армий и крепостей, чтобы обуздать его, надзирать за ним, пока не представится удобный случай раздавить его?..»

«В течение полувека все правительства твердят ему [народу], что революционная Франция, в которую он верит, чьи славные традиции хранит, была нелепостью, отрицательным историческим явлением, что все в ней было дурно. С другой стороны, Революция перечеркнула все прошлое Франции, заявила народу, что ничего в этом прошлом не заслуживает внимания. И вот былая Франция исчезла из памяти народа, а образ новой Франции очень бледен… Неужели политики хотят, чтобы народ забыл о себе самом, превратился в tabula rasa?.. Как же ему не быть слабым при таких обстоятельствах?»[12]

Слова историка, написанные более 150 лет назад, удивительно актуальны для современной России. Франция свою эпоху исторического отрицания пережила. Сегодня французы с гордостью говорят о Великой французской революции. День взятия Бастилии — национальный праздник. Каждый француз знает — Великая революция сыграла свою роль не только в жизни республики, но и явилась значимой вехой мировой истории. Статуя свободы, венчающая морские ворота США — подарок Франции независимой колонии — тому примером.

Только от нас сегодня зависит, как долго продлится период отрицания ключевого этапа российской истории, оказавшего огромное влияние не только на нашу страну, но и на весь остальной мир. Для нас предельно важно совершить этот переход — от огульного обличения к изучению и пониманию собственной истории XX века.

С водой идеологии в 1991 году мы выплеснули нечто чрезвычайно важное, настолько, что, не исключено, от этого зависит выживание нашей страны. Об этом говорят советологи за океаном, и для нас это достаточная причина, чтобы насторожиться. Возможно, главное лучше видится издалека. Возможно, это ошибочная трактовка. Но ставки слишком высоки, чтобы просто закрывать глаза на прозвучавшие предупреждения.

Глава 1. Главный вопрос революции

1. Марксизм и либерализм: революционные теории — антагонисты?

Сегодня существует много подчас диаметрально противоположных взглядов на марксизм. Для нас не принципиально «массовое» отношение к этой теории, в основе которого лежит отрицательный медийный образ «что-то слышал и осуждаю». Это следствие большой кампании по борьбе с коммунизмом. Для нашей темы важно, во-первых, что марксисткой теорией пользовались революционеры. Чтобы понять их поступки, необходимо иметь представление об их образе мысли. Впоследствии мы сами убедимся, что марксистский подход применялся к анализу событий в России всеми силами рассматриваемого периода (именно всеми, от кадетов и эсеров до большевиков). Во-вторых, применяется он и по сей день, разве что без ссылок на работы немецкого философа.

Рассматривая общественные структуры и государство, Маркс для их характеристики ввел понятие общественно-политической формации. Формация характеризуется свойственным ей уровнем производительных сил (техническим развитием), формирующим специфические производственные отношения. Совокупно они составляют экономический базис общества, а он, в свою очередь, формирует наиболее соответствующую базису систему власти, или политическую надстройку.

В предисловии к «Критике политической экономии» Маркс писал: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания»[13].

Обобщая историю цивилизации и опыт европейских революций XVII‑XVIII веков, Маркс сформулировал определенные закономерности общественного развития. Они заключались в последовательной смене формаций: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»[14].

Классический пример — переход от феодализма к капитализму. Феодализм для определенного периода истории человечества являлся, безусловно, прогрессивной, более сложной, чем рабовладельческий строй, системой общественной организации. Но рано или поздно его сословная система, со свойственными ей внеэкономическими привилегиями аристократии, прикреплением людей к земле и т. д. вступала в противоречие со все быстрее развивающимися новыми производственными и экономическими отношениями: на смену ремесленным мастерским приходили мануфактуры, они в свою очередь требовали рынка труда и сбыта. Сбыт продукции порождал конкуренцию, несовместимую с сословным неравенством. Возникала необходимость в свободе предпринимательства, передвижений, свободе конкуренции и рабочей силы. Зарождающиеся отношения рынка входили в прямое противоречие с ключевыми особенностями феодализма. Молодой прогрессивный капитализм взрывал старое общество изнутри — происходила буржуазная революция.

Движущей силой такой революции являлась кровно заинтересованная в собственном развитии буржуазия. Она возглавляла, идеологически оснащала, вела за собой массы.

Аналогично, по мнению Маркса, со временем предела своего развития достигнет и капитализм. Социально-экономическая эволюция выдвинет ему на смену новый, более прогрессивный, более сложно организованный, построенный на экономике крупной промышленности строй. Хаос рынка с его регулярными кризисами перепроизводства, гонкой за прибылью и непрерывной войной за новые рынки сбыта войдет в противоречие с задачами управления крупной индустрии, схема обогащения малой группы одних за счет большинства других — в противоречие с интересами и возможностями общества. Более высокой ступенью социально-экономических отношений станет социалистическая (общественная) формация, которая противопоставит капитализму направляемый единым планом всеобщий труд на общественную пользу.

Предпосылки к таким изменениям прослеживались уже в XIX веке как в тенденциях к синдицированию (объединению) капиталистических производств, так и в росте рабочего движения, отстаивающего свои права. Конец капитализма Маркс видел так: «Централизация средств производства и обобществление труда наконец достигают такого пункта, когда они становятся несовместимы с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют»[15].

Движущей силой социалистической революции должен был стать пролетариат. Как правило, у нас неверно интерпретируют этот термин, сводя его к узкому понятию «фабрично-заводской рабочий». Однако важным условием социалистической революции и в целом классовых революций, по Марксу, является достигшая пределов своего развития формация — в данном случае капиталистическая. «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[16].

К моменту революции отношения достигшего пределов своего развития капитализма должны охватить всю жизнь общества. Например, сельское хозяйство организационно будет неотличимо от промышленного производства — промышленный холдинг, фермерское хозяйство, или агропромышленный холдинг разнятся лишь сферами деятельности, но не принципами организации труда. Существует владелец, рынок труда и наемные работники. Все общество разделено на тех, кто владеет капиталом и средствами производства, извлекая из них прибыль, и тех, кто торгует собой на рынке труда. На класс эксплуататоров и класс эксплуатируемых.

Пролетариат, стремясь вырвать средства производства из рук буржуазии и поставить их на службу всему обществу, возглавляет, идеологически оснащает, ведет за собой массы.

В основе марксистской теории лежит важное допущение о линейном восходящем развитии производительных сил общества и производственных отношений, а следовательно, о поэтапной смене формаций от менее прогрессивных к более прогрессивным. А так как на смену феодализму в реальной истории пришел капитализм, а социализм прямо вытекает из развития капиталистических отношений, этой схеме впоследствии был придан статус исторической закономерности, или закона развития человеческого общества.

Таким образом, Маркс теоретически обосновал неизбежность социалистической революции, чем оказал неоценимую услугу социалистам. Но он обосновал ее на основе глубокого анализа капиталистических отношений, развив труды таких известных либеральных философов-экономистов, как Адам Смит, Давид Риккардо и других, чем завоевал симпатии либерального лагеря. По сей день экономисты с удовольствием применяют теорию Маркса для анализа рыночных процессов. В XXI веке споры о теории идут, преимущественно, вокруг вопроса о неизбежности социалистической революции. Одни круги в принципе отрицают ее возможность, полагая капитализм «концом истории», строем настолько совершенным, что дальше по лестнице социальной эволюции просто ничего не существует. Другие отрицают лишь революционность теории, настаивая на возможности эволюционных социалистических преобразований. Наконец, третьи полагают, что никакой эволюционный путь не заставит буржуазию добровольно расстаться со своей собственностью, и такие попытки в любом случае окончатся конфронтацией.

Противоречия марксизма и либерализма, поднятые идеологами последних десятилетий на свои знамена, являются, по большей части, вымыслом. Марксизм вытекает из либерализма, они неразделимы. Противоречия касаются лишь революционности, причем не всякой, а именно социалистической. В конце концов, либералы не отрицают революционность самого капитализма, они лишь отказываются признать, что за этой формацией может быть и следующий этап исторического развития человечества.

2. Попытка классификации: Революция 1905 года — буржуазная или социалистическая?

Ключевой проблемой, с которой сталкивается исследователь событий в России 1905‑1917 годов, является необходимость их классификации. Что представляла собой эта череда социальных взрывов? Правомерно ли говорить о трех последовательных революциях, или перед нами элементы одного растянутого во времени процесса?

Общепринятый в современной исторической науке формационный подход (в основе которого лежат элементы социально-экономической теории К. Маркса) разделяет по набору формальных признаков революцию 1905 года, буржуазную Февральскую революцию 1917‑го и Октябрьскую социалистическую. Но что представляют собой эти признаки, насколько они абсолютны, и, соответственно, можно ли полагать такое разделение единственно верным?

В современной науке для анализа исторических процессов применяются два основных подхода — формационный и цивилизационный. Цивилизационный метод опирается прежде всего на культурные особенности человеческого общества, через которые определяет тип взаимоотношений больших масс людей, классифицируемых как «цивилизации». Наиболее известный представитель этой школы британский историк А. Тойнби выделял более двух десятков цивилизаций, среди которых «китайская», «западная», «православная», «арабская» и т. д.

Нетрудно заметить, что цивилизационный подход, будучи способен дать интереснейшие данные при изучении глобальных исторических процессов, не слишком удобен для анализа локальных событий. Этим объясняется практически повсеместное применение основанного на марксизме формационного подхода. Иного метода современная историческая философия предложить пока не смогла. Но именно этот метод заводит нас в тупик при анализе революции в России.

События 1905 года с формальной точки зрения совершенно справедливо названы революцией. По их итогам произошла смена политического строя, был осуществлен переход от абсолютной монархии к «конституционной». Первое народное представительство получило законодательные функции, декретом императора были декларированы права и свободы. То, что изменения были чисто косметическими и просуществовали совсем недолго, свидетельствует скорее о незавершенности революционного процесса. Но следует задуматься — при каких обстоятельствах мы могли бы считать революционный процесс полностью завершенным? Что должно было бы стать закономерным итогом революции 1905 года?

Мы вплотную подходим к вопросу о характеристике этой революции. Какой она была — буржуазной? Социалистической? Некой иной? Это ключевой вопрос исторического анализа, он непосредственно указывает нам на цели, к которым стремились революционеры, позволяет судить об успехе или провале их начинаний. И именно на этот вопрос современная история не может дать однозначного ответа.

Была ли революция 1905 года буржуазной? По ряду формальных признаков — да, разрушая отношения феодализма, она приближала закономерный, теоретически обоснованный переход к капиталистической формации. В рамках этой логики ее политическим итогом должна была стать буржуазная парламентская республика в России, пришедшая на смену абсолютизму.

Но молодая российская буржуазия в революции 1905 года оказалась полностью контрреволюционной. Она не предпринимала попыток идеологически оснастить и повести за собой восставшие массы, напротив, заняла консервативные позиции, солидаризировалась с проводниками феодализма — помещиками — аристократами, царскими чиновниками и правящей династией.

Российская буржуазия возникла благодаря форсированному государственному строительству капитализма в конце XIX — начале XX веков. Она не только миновала классические этапы развития от гильдий к мануфактурам, от мануфактур к крупному машинному производству, но и, получив в свое распоряжение сразу крупные производства, немало способствовала вытеснению «запоздалых» мелких форм капиталистического хозяйства.

«Отец русского капитализма» С. Ю. Витте, от экономического строительства которого либеральные экономисты пришли бы в ужас, в своих воспоминаниях искренне недоумевал: «Говорят, что я использовал искусственные методы для развития промышленности. Что означает эта глупая фраза? Какими способами, кроме как искусственными, можно развивать промышленность»?[17]

Таким образом, как отмечал ведущий британский советолог Э. Карр, анализируя специфику русского капитализма XIX–XX веков, «интенсивное развитие русской промышленности» было связано с «отсутствием буржуазной традиции или буржуазной политической философии»[18]. В России, в силу специфики развития капитализма, не мог вырасти тот бойкий, зубастый и независимый тип западного капиталиста, который готов на любые преступления ради 300 процентов прибыли. Отечественный буржуа был плоть от плоти системы, которая его породила. Он не был революционен.

События 1905 года развивались вопреки логике буржуазной революции. Непосредственной причиной революционного взрыва послужил кровавый расстрел рабочей демонстрации. Непосредственной движущей силой революции являлись рабочие и поддержавшее их крестьянство. Ключевую политическую роль в событиях играли две партии, представляющие, соответственно, рабочих и крестьян — меньшевики и эсеры.

Была ли революция 1905 года пролетарской? В первую очередь такое предположение противоречит теории. К тому же пролетариат не выступал в ней как организованная политическая сила. Социалистические партии меньшевиков и эсеров не вели за собой массы, а сами оказались захлестнуты уже начавшимися революционными событиями. Кстати лозунги, которые они выдвигали, больше соответствовали буржуазной революции. Но это легко объяснимо — пользуясь стандартной методологией марксизма, они трактовали происходящее в рамках поэтапной смены формаций. То есть не только воспринимали революцию как буржуазную, но и обеспечивали ей соответствующее идеологическое оснащение.

Но как следует рассматривать тот факт, что буржуазная революция стихийно совершалась пролетариатом и крестьянством при противодействии буржуазии?

3. Социалистический Февраль, буржуазный Октябрь?

Февральскую революцию 1917 года мы привычно называем буржуазной. Формально для этого есть все основания — смена государственного строя, крушение монархии, выдвижение на первые роли в государстве представителей буржуазии. Но в то же самое время революция была разделена на три принципиально отличных друг от друга пласта событий, позволяющих усомниться в ее классификации по формальным признакам.

Во-первых, в вопросе отречения Николая II, которое произошло на фоне революционных событий и было ими форсировано, нельзя сбрасывать со счетов давно зревший в кругах высшей аристократии заговор против слабого монарха.

Во-вторых, волнения в столице охватили рабочих и солдат (по сути — тех же крестьян) — они вновь были движущей силой революции. В результате власть де-факто оказалась в руках Петроградского Совета, контролируемого эсерами и меньшевиками — социалистическими партиями.

И в третьих, никак нельзя сбрасывать со счетов важнейших для понимания революции обстоятельств передачи Петросоветом власти в руки буржуазного Временного комитета Госдумы. Это решение меньшевиками и эсерами было принято самостоятельно, на заседании ЦИК Совета, основанием для него послужили идеологические соображения, обоснованные марксистской теорией представления о том, что власть по итогам революции должна принадлежать буржуазии. Причем сама буржуазия до последнего момента колебалась, и члены Исполкома Совета всерьез опасались своими предложениями спугнуть ее политических представителей — вплоть до отказа с их стороны взять власть (этот исторический казус будет подробно рассмотрен ниже).

Наконец, Октябрьская революция. Ленин в октябре 1917 года говорил о «рабочей и крестьянской революции». Одновременно в ходу было выражение (в том числе среди большевиков) «октябрьский переворот». В 1918 году стали говорить «великая Октябрьская революция», а с конца 30-х годов в обиход вошло привычное нам по советскому периоду наименование «Великая Октябрьская социалистическая революция».

При этом из истории оказался вычеркнут тот факт, что в 1917 году сами большевики полагали ее лишь завершающим этапом буржуазной революции. Ее движущей силой были пролетариат и крестьянство, возглавляла и идеологически оснащала массы марксистская большевистская партия. Революция была направлена против буржуазии, — но лишь потому, что последняя не смогла самостоятельно осуществить этот необходимый, предсказанный марксистской теорией исторический рывок.

В. И. Ленин в 1918 году признавал: «Да, революция наша буржуазная… Это мы яснее ясного сознавали, сотни и тысячи раз с 1905 года говорили, никогда этой необходимой ступени исторического процесса ни перепрыгнуть, ни декретами отменить не пробовали»[19].

Ленин говорил о двух последовательных этапах Октябрьской революции — буржуазном и социалистическом. Он так характеризовал первый из них, в ходе которого все революционные, прогрессивные слои общества выступают против контрреволюционных, отживающих свое: «Сначала вместе со «всем» крестьянством против монархии, против помещиков, против средневековья (и постольку революция остается буржуазной, буржуазно-демократической)». «Затем, — говорил Ленин о втором этапе, отодвигая его в будущее, — вместе с беднейшим крестьянством, вместе с полупролетариатом, вместе со всеми эксплуатируемыми, против капитализма»[20].

Эти слова были сказаны в 1918 году на фоне очередного фракционного кризиса, поразившего партию большевиков. Левая оппозиция в ВКП(б) стремилась к немедленным социалистическим преобразованиям, ставила Ленину на вид, что к руководству предприятиями и учреждениями в молодом советском государстве массово привлекаются капиталисты. В ответ Ленин еще более отодвинул момент перехода к социализму — как минимум на поколение: «Если они скажут: ведь вы тут предлагаете вводить к нам капиталистов, как руководителей, в число рабочих руководителей. — Да, они вводятся потому, что в деле практики организации у них есть знания, каких у нас нет… Задачи социалистического строительства требуют упорной продолжительной работы и соответственных знаний, которых у нас недостаточно. Едва ли и ближайшее будущее поколение, более развитое, сделает полный переход к социализму»[21].

Теория поэтапной смены формаций отрицала возможность «прыжков» через формации, перехода от монархического феодализма сразу к социализму, осуществления социалистической революции, социалистических преобразований в стране, не прошедшей до конца капиталистическим путем. Следовательно, в рамках классического марксизма, Октябрьская революция была буржуазной. Коллизия, при которой буржуазную революцию совершают социалисты, ведя за собой пролетариат и крестьянство, была разрешена развитием марксистских идей, теорией о перерастании буржуазной революции в социалистическую (о чем ниже). При этом сам Октябрьский переворот действительно признавался лишь завершающим этапом буржуазной революции.

4. Крестьянская революция: от безземелья к Декрету о земле, от сытой деревни к голодным городам

Вместе с тем, нельзя не заметить, что реально проблема классификации революционных событий 1905‑17 гг. куда глубже теоретических построений предреволюционного и послереволюционного периодов. Основным вопросом, который поднимала Русская революция, был земельный. Именно аграрное перенаселение создавало ту ситуацию, которую Ленин еще в 1913 году характеризовал как «низы не хотят, а верхи не могут». Аграрный вопрос толкал Россию на путь революции, и именно его разрешение — тем или иным способом — должно было стать завершением революции. И именно вокруг аграрного вопроса шли непрерывные бои — между партиями и внутри партий, в том числе и между лидерами большевиков.

На бытовом уровне аграрный вопрос выражался в безземелии — невозможности для растущей крестьянской массы прокормиться с катастрофически малых наделов, выделенных земледельцам после отмены Крепостного права. Решением этой проблемы на доктринальном уровне занимались все российские партии — и левые, и правые.

Буржуазная кадетская партия, тесно связанная с крупными землевладельцами, предлагала наделить крестьян землей за счет государственных, удельных и монастырских земель, при сохранении помещичьего землевладения. Впрочем, кадеты не исключали частичной распродажи крупных имений по «справедливой» — не рыночной, а назначенной государством цене.

Наследники народников эсеры, «крестьянская» партия, выступали за «социализацию» земли, запрет на куплю-продажу земельных участков, за устранение наемного труда на селе и распределение земли между крестьянами — по числу работников, способных ее обрабатывать, либо «по едокам» хозяйства.

Именно эта программа, построенная на анализе крестьянских наказов, была реализована большевиками в октябре 1917 года во втором декрете Советской власти — «Декрете о земле». В ответ на обвинения со стороны эсеров в краже их программы, Ленин резонно замечал, что эсеры несколько месяцев были у власти в составе Временного правительства, но отчего-то не предприняли для реализации ее положений никаких усилий.

При этом, говоря о программе эсеров, которая легла в основу «Декрета о земле», Ленин неоднократно подчеркивал, что крестьянский наказ не отражал большевистских требований по аграрному вопросу. Но, поскольку в нем была выражена воля трудового крестьянства, большевики приняли его: «Мы, — говорил Ленин, — открыто сказали в нашем декрете от 26 октября 1917 года, что мы берем в основу крестьянский наказ о земле. Мы открыто сказали, что он не отвечает нашим взглядам, что это не есть коммунизм, но мы не навязывали крестьянству того, что не соответствовало его взглядам, а соответствовало лишь нашей программе»[22].

Аграрная программа большевиков подразумевала не раздачу земли крестьянам, а — в программе минимум, рассчитанной на буржуазную революцию — «свободное развитие классовой борьбы в деревне», то есть перенесение в деревню капиталистических отношений. В перспективе это вело к расслоению крестьянства на собственников и деревенский безземельный пролетариат, появлению новых форм сельскохозяйственного производства, аналогичных фабричным — крупных, построенных на капиталистических принципах хозяйств с наемной рабочей силой.

Однако революция в России развивалась нестандартно. «Апрельские тезисы» Ленина говорили уже об организации на бывших помещичьих землях передовых сельскохозяйственных производств, где достигалось бы существенное увеличение производительности труда благодаря коллективной обработке земли под руководством профессиональных агрономов, применению удобрений, техники и т. д. В ленинских «Материалах по пересмотру партийной программы» большевиков марта — апреля 1917 года говорилось о поддержке почина «тех крестьянских комитетов, которые в ряде местностей России передают помещичий живой и мертвый инвентарь в руки организованного в эти комитеты крестьянства для общественно-регулированного использования по обработке всех земель». Также партия советовала «пролетариям и полупролетариям деревни, чтобы они добивались образования из каждого помещичьего имения достаточно крупного образцового хозяйства, которое бы велось на общественный счет Советами депутатов от сельскохозяйственных рабочих под руководством агрономов и с применением наилучших технических средств»[23].

В 1917–1918 годах, пока Гражданская война не смешала все планы, Ленин активно призывал крестьянство создавать такие хозяйства, полагая, что их успешность будет отличным доводом для частника и далее объединяться в сельскохозяйственные коммуны. Впрочем, до поры до времени этот вопрос было предоставлено решать крестьянству по собственному усмотрению.

Большевики, таким образом, вобрали в свою концепцию наиболее популярные в крестьянстве идеи. Но, одновременно, предприняли ненасильственную попытку направить стихийный процесс в правильное с их точки зрения русло, а именно — к организации коллективных хозяйств.

Не будем обращаться к опыту тотально дискредитированных за последние 20 с лишним лет колхозов, но и современная разница между агрохолдингами с внешним финансированием и современными же одиночными фермерскими хозяйствами говорит в этом отношении сама за себя — фермерство без серьезных госдотаций, сравнимых со странами Запада, в России не прижилось, в то время, как основанные крупным капиталом и живущие по принципу производящего сектора агрохолдинги показывают чудеса производительности.

Ведь из самых элементарных соображений следует, что простая раздача земли крестьянам, столь привлекательно выглядящая при «бытовом» подходе к проблеме, в реальности никаких выдвинутых аграрным перенаселением вопросов не решала. 80 процентов населения страны проживало в сельской местности, где в подавляющем большинстве вело крайне примитивное хозяйство, непрерывно балансируя на грани голода. Увеличение земельных наделов за счет государственных и помещичьих угодий помогло бы, наконец, накормить деревню. Но одновременно это вело к сокращению или ликвидации самих помещичьих хозяйств — наиболее товарных на тот момент в России (вопреки распространенному заблуждению, товарный хлеб в Империи, которая кормила пол-Европы, производили именно помещики, используя, по сути, новый вариант барщины — крестьянские отработки; крестьяне же по большей части кормили только сами себя — подробнее об этом см. «Сумерки Российской империи»). А думать следовало и о благосостоянии городов, и о получении ресурсов для дальнейшего развития.

Простое распределение земли среди крестьянства даже на теоретическом уровне с большой долей вероятности вело к «капсуляции» деревни, при которой городу доставался бы минимум излишков. С этим, сделав ставку на аграрную программу эсеров, большевики столкнулись в период военного коммунизма и НЭПа. Достигнув определенного улучшения (в том числе и во время военного коммунизма), деревня остановилась в своем развитии, перестав в полной мере удовлетворять нужды городов. В городах под конец НЭПа вновь пришлось вводить карточки на продовольствие.

Но по — другому и быть не могло — за прошедшие годы на селе не произошло кардинальных изменений, никуда не делась крайне низкая производительность труда, архаичные методы землепользования, практически полное отсутствие современных машин и технологий. Дать больше, чем деревня давала — она уже не могла. Раздача земли крестьянам, таким образом, помогала лишь накормить самих крестьян.

5. Окончательное разрешение аграрного вопроса. Когда завершилась революция в России?

Но и безземелие было лишь частью большой проблемы. Другой ее срез, не менее важный в стратегическом плане развития государства, — это вопрос аграрной перенаселенности, по сравнению с предельно малой численностью городского населения. Для развития промышленности требовалось высвобождение рабочих рук, требовалось направить огромные массы излишнего крестьянства в города (естественно, при условии соответствующего роста промышленности). Фактически, Россия в начале XX века столкнулась с неизбежностью раскрестьянивания — иных методов развития и способов выдавить рабочую силу из деревни не было. Спектр возможных альтернатив сужался до минимума. В свое время Англия кардинально решила аналогичную проблему путем огораживания — массы крестьян были насильно согнаны со своей земли. В течение нескольких десятилетий в стране, ранее покрытой сетью деревень, была искоренена массовая аграрная культура — за счет роста ткацких мануфактур, требующих расширения овцеводства и все больших поставок сырья — шерсти. В итоге «овцы съели людей» — земли отошли под пастбища, бывшие крестьяне, лишенные дома и всяких средств к существованию, создали рынок рабочей силы, отчасти пополнив рабочий класс, отчасти городское дно, отчасти сформировав класс безземельных сельскохозяйственных рабочих — батраков. Но Россия все время шла по принципиально иному пути, наделяя землей, то есть привязывая людей к наделам.

Безземелие, к которому спустя много лет привела отмена крепостного права, было результатом половинчатых и непродуманных реформ, а не элементом плана. Столыпинская реформа, сделавшая ставку на кулака в ущерб середняку и бедняку, — никак не была раскрестьяниванием в полной мере (хоть и стоило ожидать, что в процессе реформы произойдет неизбежное выделение из общей массы безземельного деревенского, а затем и городского пролетариата). Реформа содержала в себе важный фактор — расселение, то есть вновь наделение землей, пусть и в Сибири. Но эта реформа, сделавшая ставку на 10 процентов зажиточных крестьян, провалилась под революционным давлением 90 процентов бедных земледельцев, из которых лишь малая доля согласилась на переселение. Деревня категорически отвергала даже такие мягкие, по сравнению с английскими, попытки внедрения капиталистических отношений в своей среде.

Но провал «мягкой» реформы еще более сужал спектр возможных действий. В политологии существует понятие «мальтузианской ловушки» — ситуации, при которой в доиндустриальных и ранних индустриальных обществах рост населения периодически обгоняет рост производства продуктов питания. Возникает голод, который «регулирует» численность населения. А возникающий по итогам голодных лет избыток провоцирует очередной демографический всплеск. В этой ситуации даже относительный рост производительности сельского хозяйства в результате технологических инноваций приводит лишь к выводу проблемы на новый уровень. Применение новых технологий дает избыток, следует рост населения деревни, и этот рост опережает темпы технологического переоснащения. Начинается голод, который ставит крест в том числе и на более широком внедрении новых технологий и машин. В долгосрочной перспективе не происходит ни роста производства продуктов питания, ни улучшения условий существования людей.

Россия, в силу резкого роста численности населения в конце XIX — начала XX веков, находилась на пороге мальтузианской ловушки. Хорошо известным из истории выходом из этой ситуации было именно раскрестьянивание.

Такой ход событий был прерван революцией. Все партии, включая большевиков, вынуждены были считаться с требованиями крестьянской массы — основной по численности группы населения. Олицетворением этих требований стал в 1917 году Декрет о земле и последовавший за ним Закон о социализации земли. Земля поступила в общественную собственность, наделы были розданы «по едокам» — вновь население было привязано к земле, к своему, кровному участку.

Но, решая тем самым «бытовой» срез аграрного вопроса, его окончательное разрешение переносилось на будущее. Вызов, который стоял перед страной, заключался в необходимости накормить всех, а не только крестьянство, получая при этом достаточно ресурсов для дальнейшего промышленного развития. Нефти и газа, с горем пополам спасающих современную Россию вот уже 20 лет, на тот момент у государства не было.

То, что длительное время не было видно изнутри, точно отметил в своих работах британский советолог Э. Карр: «Приемлемого решения аграрной проблемы в России не могло быть без повышения ужасающе низкой производительности труда; эта дилемма будет мучить большевиков много лет спустя, а ее нельзя разрешить без введения современных машин и технологии, что в свою очередь невозможно на основе индивидуальных крестьянских наделов»[24].

Каким бы шокирующим ни выглядел этот вывод, но именно Сталин, проведя коллективизацию, пришел к окончательному разрешению аграрного вопроса. Только в 1930-32 годах Россия вырвалась из порочного круга, в котором повышению производительности труда, механизации сельского хозяйства, мешала его архаичная структура. И она же не была приспособлена, не соответствовала задачам промышленного роста, без чего не было возможности осуществить механизацию и т. д.

Рассматривая проблему с такой точки зрения, нужно признать, что Сталин разрешил центральный вопрос русской революции. И этот момент нужно считать завершением самой революции.

Нужно отметить, что попытка выделить основной вопрос революции и рассмотреть события в свете его разрешения, показывает нам непрерывность революционного процесса, который зародился во второй половине XIX века и пришел к своему логическому завершению лишь в 30–е годы XX века. Что позволяет по-новому взглянуть на весь революционный период — не исключая и эпоху сталинизма.

Сегодня мы можем по разному оценивать те события, но обсуждать необходимость жестких преобразований вряд ли рационально. Альтернативой им была бы «справедливая» деревенская пастораль отброшенной в аграрную фазу страны. Абсолютизировать «идиотизм деревенской жизни» в России XX века означало бы закладывать основы новой революции — или неизбежной утраты суверенитета.

Сегодня многое говорится о Советах, уничтоживших самое массовое сословие России — крестьянство. Однако те же Советы создали новое массовое «сословие» в России — инженеры. Какое из них более соответствовало вызовам века — судить читателю.

Глава 2. От идеи к действию. Идеология, определившая характер революции

1. XIX век: триумфальное шествие марксизма в России. Либералы, церковь и великие князья приветствуют учение

Немецкие экземпляры «Капитала» попали в Россию в конце 60–х годов XIX века. На протяжении нескольких лет в периодике публиковались выдержки из работ Маркса, шло их обсуждение. В 1872 году в России легально вышел русский перевод первого тома «Капитала». С этим изданием связана необычная история. Цензоры, ознакомившись с переводом, отметили, что автор — явный сторонник социализма, но печать книги разрешили, так как «из‑за трудности изложения ее никто не прочтет». Под запрет попал лишь портрет Маркса — его публикацию, по мнению цензоров, «можно было бы принять за выражение особенного уважения к личности автора»[25].

Публикация русского перевода «Капитала» имела широкий резонанс. Пресса откликнулась на выход работы, рецензии появились в газетах «Новое время», «Санкт‑Петербургские ведомости» и т. д. Текст, опубликованный в «Новом времени», подчеркивал значение «Капитала» не только для занимающихся экономической теорией, но и для всякого образованного русского человека[26].

Так начиналась эпоха марксизма в царской России. Масштаб ее трудно недооценить. Интерес к работам немецкого философа охватил образованное общество — от правых до левых, от религиозных кругов до светских. Доктор философских наук, историк философии В. Ф. Пустарнаков приводит ряд интереснейших фактов: журнал «Православное обозрение» характеризовал Маркса как самого известного ученого — представителя социализма в Германии, а его «Капитал» как замечательное, но сугубо научное сочинение, переполненное абстракциями, похожими на математический трактат, весьма утомительный в чтении[27].

Князь А. И. Васильчиков, «консервативный романтик славянофильской разновидности»[28], вовсеуслышанье заявлял: «Исходные мои положения заимствованы прямо из заявлений так называемых социальных демократов»[29].

Наконец, с марксизмом знакомились императорская фамилия. Министр финансов С. Ю. Витте излагал в курсе лекций, которые читал великому князю Михаилу Александровичу, исследования Карла Маркса.

Если «диалектике мы учились не по Гегелю», то либерализму Россия учились не по Миллю, а по Марксу. «Зарождающийся русский либерализм в лице Анненкова и Боткина идет на идейные контакты с Марксом, несмотря на то, что позиция последнего достаточно определилась как очень далекая от либерализма»[30]. «Влияние идей Маркса на Анненкова и Боткина — это первые страницы истории становящегося российского либерализма, на последних страницах которого в конце XIX в. окажется «легальный марксизм»[31].

О том же, но несколько с другой точки зрения, пишет Э. Карр: «Быстрое распространение марксизма среди русских интеллигентов того времени было обусловлено интенсивным развитием русской промышленности и отсутствием буржуазной традиции или буржуазной политической философии, которые в России могли бы играть роль западного либерализма»[32].

В России до отмены Крепостного права просто не возникало необходимости в развитой экономической теории. В России конца XIX века, с приходом капиталистических отношений и развитием крупной промышленности, возникла острая потребность в инструментах для анализа происходящих процессов. Одним из основных таких инструментов стал марксизм.

Свою роль отводило ему и царское правительство. Видя в работах Маркса строгую социально-экономическую теорию, оно било этой теорией по идеализму главной внутренней революционной угрозы того времени — народникам. И тут возникал простор для деятельности: с точки зрения классического марксизма попытки поднять народ и передать ему власть на этом этапе были заведомо обречены на провал — в силу поэтапности смены формаций. Но существовала возможность и для определенного рода передергиваний — трактовок, согласно которым учение Маркса говорило о поступательном эволюционном процессе, исключающем революции.

Именно этим во многом объяснялась удивительная лояльность царской цензуры, которая, по сути, на многие годы опередила «ересь экономизма» в РСДРП. Хотя, возможно, сама эта ересь вытекала из ранних «официальных» установок в отношении марксизма. По крайней мере развитию так называемого «легального марксизма» в Российской империи не чинилось особых препятствий.

Другой вопрос, что такая постановка вопроса была для царских чиновников ошибочна — секулярная чистота теории, ее внешний экономический детерминизм, лишенный традиционных для того времени путанных апелляций к божественному или мифологическому, послужил причиной «просветления» для многих мыслителей 60–80 годов XIX века. Что, естественно, сказалось и на уважительном отношении к самой теории.

Вряд ли современные общественные деятели, призывающие осудить и запретить марксизм как «человеконенавистническую идеологию», понимают о чем говорят. Слишком обширен его вклад в российскую политическую культуру, слишком обширные страницы нашей истории придется вырезать. Яркий пример: «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии» (РСДРП), партии, из которой вышли большевики Ленина и меньшевики Мартова — писал «легальный марксист» П. Струве. К революции 1917 года он был одним из идеологов либеральной кадетской партии, а в армии Деникина и Врангеля входил в «правительства» и составлял законы для территорий, занятых Добровольческой армией.

Другими известными «легальными марксистами» были будущие православные философы С. Н. Булгаков и Н. А. Бердяев. Один из лидеров кадетов Милюков совершил эволюцию от народника, через социал-демократа до лидера либеральной буржуазной партии. С «легальным марксизмом» так и не смогли до конца порвать меньшевики. На их засилье после Октября уже в большевистской партии жаловался Троцкий: «Впоследствии двери перед меньшевиками и эсерами были широко открыты, и бывшие соглашатели стали одной из опор сталинского партийного режима»[33].

Народник Плеханов, не сойдясь с будущими эсерами во взглядах на индивидуальный террор, стал убежденным марксистом, по сути — отцом‑основателем и первым идеологом РСДРП. Долгие годы он посвятил непримиримой критике народников с точки зрения марксизма. Отголоски этой борьбы слышны в работе Ленина «Друзья народа и как они сражаются против социал‑демократии». Но хоть социал‑демократы и обрушивались с резкой критикой на тех же эсеров, явное влияние марксизма прослеживается и в программе этой партии. К примеру, вот как в ней трансформировалось представление о мировой революции: «Во всех передовых странах цивилизованного мира, параллельно с ростом населения и его потребностей, идет рост власти человека над природой, усовершенствование способов управления ее естественными силами и увеличение творческой силы человеческого труда во всех областях его приложения…

Но этот рост… происходит в современном обществе при условиях буржуазной конкуренции разрозненных хозяйственных единиц, частной собственности на средства производства, превращения их в капитал, предельной экспроприации непосредственных производителей или косвенного подчинении их капиталу. По мере развития этих основ современного общества, оно все резче распадается на класс эксплуатируемых тружеников, получающих все меньшую и меньшую долю созидаемых их трудом благ, и классы эксплуататоров, монополизирующих владение естественными силами природы и общественными средствами производства…

Классы эксплуатируемых естественно стремятся защищаться от тяготеющего над ними гнета и, по мере роста своей сознательности, все более объединяют эту борьбу и направляют ее против самых основ буржуазной эксплуатации. Международное по своему существу, движение это все более и более определяется как движение огромного большинства в интересах огромного большинства — и в этом залог его победы.

Сознательным выражением, научным освещением и обобщением этого движения является международный революционный социализм…

Партия социалистов-революционеров в России рассматривает свое дело как органическую составную часть всемирной борьбы труда против эксплуатации человеческой личности»[34].

Перед нами совершенно марксистская фразеология. А ведь это эсеры, крестьянская партия, наследники народников!

Марксизм настолько впитался в политическую жизнь России на рубеже XIX‑XX веков, что вычленить его, представить обособленным деструктивным течением вряд ли возможно. В той или иной мере идеями марксизма были проникнуты все основные политические силы. Дальнейшее дробление шло уже по пути трактовок марксизма, принятия или непринятия его революционной составляющей, в силу нюансов текущей политической жизни и т. д.

Для нас сегодня крайне важно разобраться в перипетиях этих теоретических дискуссий, а затем и прямых вооруженных столкновений. Тем более, что свои аналоги они имеют и в современности.

2. Ересь революции. Идеологические битвы: народники, марксизм, экономизм. Эволюция идеи

Становлению Российской социал‑демократической рабочей партии — партии, из которой вышли большевики Ленина и меньшевики Мартова — способствовали три идеологических конфликта: с революционными народниками, «легальными марксистами» и «экономистами».

Народническое направление российской революционной мысли претендовало на выражение воли крестьянства. В аграрных бунтах оно видело зародыш движения масс, которому нужно помочь разрушить специфический российский пост-феодализм и недокапитализм. Однако будущие эсеры исходили из возможности «перепрыгнуть» буржуазный этап развития страны. В крестьянской общине они видели прообраз коммуны будущего, полагая, что с опорой на нее реально сразу осуществить переход к социализму, или «крестьянскому коммунизму».

Социал-демократы громили эту точку зрения сразу по нескольким фронтам. С одной стороны, опираясь на марксистскую теорию, они указывали на невозможность миновать закономерные этапы общественного развития, перепрыгнув из феодальной формации в социалистическую. Причем, это не являлось догмой и не было «самим в себе» самоценным утверждением «потому, что Маркс так сказал»: только промышленно развитая культура с высокой производительностью труда может обеспечить изобилие, необходимое для социализма. А для развития такой культуры неизбежно требуется определенный, дошедший до границ своего развития, капиталистический этап.

С другой стороны, эсдеки указывали на аморфность и в целом не революционность крестьянской массы. По выражению Плеханова, крестьянство — это даже не класс, это «состояние». Обобщенно, крестьянство социал‑демократы склонны были рассматривать скорее как силу мелкобуржуазную. В лучшем случае — как слой населения, в котором только начинаются процессы разделения на классы. Правда, в работе «Развитие капитализма в России» (вышедшей в 1899 году) Ленин указывал, что этот процесс достаточно далеко зашел, что крестьянство в России расслаивается, выделяя с одной стороны сельский и городской пролетариат, а с другой — сельскую буржуазию. Но эту оценку — о далеко зашедшем процессе расслоения — будущие события не подтвердили.

Невозможность опоры на крестьянство с точки зрения социал‑демократов была очевидна. Они делали ставку на конкретный класс — городской пролетариат. Форсированное развитие промышленности в России на рубеже веков, увеличение численности рабочих и первые забастовки, казалось, полностью подтверждали их правоту — рабочий класс стремительно обретал сознательность.

Второй идеологической битвой была борьба против «легальных марксистов». Течение, возникшее в 80‑90–е годы XIX века, безоговорочно принимало марксизм, полагало ближайшей исторической перспективой для России переход к капиталистической формации. Сосредоточившись на экономической составляющей работ Маркса, чтобы во всеоружии встретить момент перехода, сторонники этого течения вначале отодвинули социалистический этап в неопределенное будущее, а следом и вовсе забыли. Главное, на чем сосредоточились «легальные марксисты» — это капитализм здесь и сейчас. Так из организации марксистов формировалось буржуазное движение. Заметим, что такое идеологическое перерождение слишком хорошо знакомо нам по новейшей истории, и в нем нет ничего удивительного.

Наконец, «экономизм» был третьим направлением, в которое вылился марксизм в России. Его сторонники признавали себя авангардом борьбы за права рабочего класса, но призывали разделять политику и экономику. Рабочих прежде всего интересуют экономические вопросы, говорили они, что и выражается в требованиях забастовщиков об увеличении заработной платы и улучшении условий труда. Борьба за улучшение экономического положения пролетариата провозглашалась главной целью, отодвигая политическую борьбу на второй план. Политика не снималась с повестки дня, однако она должна была стать уделом ограниченной группы интеллигенции, вырабатывающей политические решения. Подразумевалось, что конечных целей можно достичь и экономической борьбой.

Это противоречило уже базовым установкам марксизма. Недаром формационный подход оперирует понятием «социально-экономическая формация». Определенные экономические отношения могут нормально существовать только с определенным общественным строем. Как невозможно представить себе развитый капитализм в феодальной системе городов-крепостей, так невозможно представить себе и попытки построить социализм при феодализме или капитализме. Даже если допустить, что в силу каких‑либо внешних либо внутренних факторов экономическая борьба увенчалась успехом и добилась определенных социальных завоеваний, в будущем никак нельзя исключить обратного регресса — при сохранении власти и основных средств производства в руках буржуазии, власть и собственность закономерно будут употреблены к собственному буржуазии обогащению, на чем и закончится весь «социализм».

И это знакомо нам из новейшей истории — по итогам крушения биполярного мира и исчерпания внешнеполитического соревновательного фактора двух блоков, огромная часть ранее созданных на Западе социальных гарантий уже «отозвана», и этот процесс продолжается.

«Экономизм», отрицающий взаимосвязь политики и экономики, хорошо знаком нам и по отечественной истории. Именно эту «ересь» марксизма проповедовали реформаторы во время перестройки, обещая накормить народ двадцатью сортами колбасы (заботясь об экономических требованиях) и сдвигая в сторону как несущественный вопрос о политике. Нам постоянно твердили о «шведском социализме», явно указывая на не принципиальность вопроса о строе — а дальше случилось то, что случилось, и вот уже девочка из бывшего шахтерского поселка звонит на прямую линию Путину и просит новое платье для своей сестры. Поселок второй десяток лет живет натуральным хозяйством и давно забыл, что какая‑то колбаса где‑то существует.

* * *

О принципиальной несовместимости разнородных течений в марксистском лагере предупреждал Ленин. Именно об этом он писал в преддверии Второго съезда РСДРП: «Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться. Иначе наше объединение было бы лишь фикцией, прикрывающей существующий разброд и мешающей его радикальному устранению»[35].

Одержав идеологическую победу над оппонентами, успешно размежевавшись с ними, российские социал-демократы наконец собрались в 1903 году на свой второй съезд, который должен был положить начало РСДРП (делегаты первого съезда, состоявшегося в 1898 году, были арестованы практически сразу после открытия и не смогли принять никаких документов).

Но как выяснилось, идеологическое противостояние только начиналась. Непримиримые противоречия между будущими большевиками и меньшевиками выявились в вопросе о партийном уставе, но скоро они переросли в куда более принципиальный спор — о марксистской позиции.

3. Революция 1905 года опрокидывает представления. Ленин и Мартов: спор западников и славянофилов на новый лад

Спор будущих меньшевиков и большевиков разгорелся на Втором съезде РСДРП вокруг пункта устава, определяющего принципы членства в партии. Организационные последствия этой дискуссии рассмотрены в «Сумерках Российской империи». Но эти дебаты имели и далеко идущие идеологические последствия, определившие отношение фракций, а затем и партий меньшевиков и большевиков к революционным событиям.

Марксистская теория подсказывала, что пролетариат в условиях буржуазной революции может бороться за осуществление прогрессивной программы лишь совместно с буржуазией. Главное, что интервал, который потребуется для перехода от буржуазной формации к социалистической, никак теорией не оговаривался. Подразумевалось, что он будет немалым — капиталистическая формация Англии существовала ко времени Маркса уже почти два века. Отсюда меньшевики, вслед за западными социал‑демократами, делали вывод о неизбежно долгом капиталистическом периоде развития. Свою роль в нем они определяли достаточно четко — на первом этапе поддержка буржуазии против остатков феодализма, на втором — роль лояльной оппозиции, борьба за права рабочих в рамках буржуазной республики.

Отсюда, в частности, и декларируемая форма партийной организации — больше соответствующая парламентской работе, чем революционной борьбе. Членом партии, с точки зрения меньшевиков, мог считаться любой, поддерживающий партийные идеи и заявивший об этом (нужно отметить, что это была и классическая партийная формула того времени). Так достигалась столь необходимая массовость, широкая поддержка — но и организационная аморфность.

Напротив, Ленин добивался создания компактной, хорошо идейно оснащенной революционной партии с централизованным руководством, готовой возглавить пролетариат при первых признаках революционного взрыва. В этой связи меньшевики обвиняли Ленина в стремлении к заговорам, в желании организовать восстание вместо того, чтобы дождаться закономерного развития событий. Это была палка о двух концах — Ленин обвинил меньшевиков в «экономизме». И хоть его обвинения были выражены осторожно и иносказательно, определенная доля истины в них присутствовала. Речь шла не только о том, что в меньшевистском крыле осели многие бывшие «экономисты», но и в целом о меньшевистском взгляде на революцию. На стремление использовать легальные методы, бороться за экономические права рабочих, превращая эту деятельность в политическую цель после завершения буржуазной революции. При этом игнорируя вопросы ее свершения[36].

На самом деле это противоречие крылось в самой марксистской теории. Опора на экономический базис создавала впечатление предопределенности и в вопросах политической надстройки (базис формирует надстройку). Зарождающийся в феодализме капитализм пришел к своей революции в силу развития производительных сил и производственных отношений. Паровой двигатель, связанный ременной передачей с ткацким станком, сделал для революции больше, чем все современные ему гуманисты.

Вопрос роли личности, социального движения в истории остался у Маркса практически не разработанным — в силу концентрации на экономико-политических факторах.

Может ли надстройка влиять на базис? Кто определяет развитие истории — человек, прогресс, научно обоснованные законы истории? И главное — должна ли надстройка влиять на базис, не будет ли это нарушением исторической закономерности, не стоит ли успокоиться и подождать неизбежного итога?

Впоследствии Энгельс под давлением «молодых марксистов» был вынужден признать: «Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает большее значение экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось место и время отдать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии»[37].

Сегодня мы отлично знаем, как политические решения влияют на базис — от рузвельтовского «социализма», через советский строй и до диктаторских решений по спасению еврозоны. Но это знание конца XX — начала XXI веков. Тогда же, по сути, роль человека в истории оставалась неопределенной, и трактовки теории были уделом самих марксистов. Меньшевики стояли на фаталистических позициях неизбежности буржуазной революции, большевики полагали предсказанную Марксом неизбежность недостаточной — революции происходят в соответствии с законами, но совершают их не законы, а люди, требующие политического руководства.

Но существенное противоречие крылось и в концепции Ленина. Не совсем ясна была роль вертикально организованной социалистической революционной партии, готовой встать во главе пролетариата — в условиях только зарождающейся буржуазной революции. Ведь направляющая роль, согласно всем теоретическим выкладкам, должна была принадлежать буржуазии.

Промежуточную точку в споре поставила революция 1905 года. Пассивная, а иногда и контрреволюционная роль буржуазии потребовала адекватного ответа со стороны революционных идеологов России. У Мартова, уверенного в универсальности формационного подхода, такого ответа не нашлось. Ввиду отсутствия восставшей буржуазии ему не с кем было заключать теоретически обоснованный союз, некому было оказывать поддержку. У Ленина ответ нашелся. Но в описании революции в России он отошел от классовой и формационной риторики, совершив «обратный» переворот в идеологии: на том особом пути, по которому шла Россия, он объявил революцию не буржуазной, не социалистической — народной, а движущей силой — пролетариат и крестьянство, то есть большинство народа.

Так в начале XX века между меньшевиками и большевиками повторился давний спор западников и славянофилов. Столкнулись точки зрения универсализма теории, основанной на западном пути, и мнение об особых условиях революции в России и, соответственно, особом пути ее развития.

4. Теория Перманентной революции и Мировой революции. Ленин против Маркса, Троцкий за Ленина

Ленин пошел, казалось, на немыслимое: в силу особой специфики России движущей силой и руководителем революции, которая по всем признакам должна была быть буржуазной, он объявил пролетариат — «единственный до конца революционный класс». Саму революцию он объявил народной: «Исход революции зависит от того, сыграет ли рабочий класс роль пособника буржуазии, могучего по силе своего натиска на самодержавие, но бессильного политически, или роль руководителя народной (выделено — Д.Л.) революции»[38].

Чтобы понять новаторство идеи, следует вспомнить, что ранее марксисты принципиально перешли к секулярному научному определению общественных сил, выраженному в экономически обусловленном делении общества на классы. Ленин совершил «обратную революцию» — вернулся к экзистенциальному понятию «народ», характеризуя специфику русской революции.

В условиях, когда буржуазия не проявила себя достаточной революционной силой, чтобы свергнуть феодализм, а революция все же началась, залог победы Ленин видел в союзе пролетариата и крестьянства: «Силой, способной одержать «решительную победу над царизмом», может быть только народ, то есть пролетариат и крестьянство… «Решительная победа революции над царизмом» есть революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства».

Самому крестьянству в революции отводилась едва ли не центральная роль: «Кто действительно понимает роль крестьянства в победоносной русской революции, — писал Ленин, — тот не способен был бы говорить, что размах революции ослабеет, когда буржуазия отшатнется. Ибо на самом деле только тогда начнется настоящий размах русской революции, только тогда это будет действительно наибольший революционный размах, возможный в эпоху буржуазно-демократического переворота, когда буржуазия отшатнется и активным революционером выступит масса крестьянства наряду с пролетариатом»[39].

Причем Ленин прекрасно отдавал себе отчет, что это «наложит на революцию пролетарский отпечаток». Но это не было отказом от марксистской идеи поступательной смены формаций. Это не означало «отмену» буржуазной революции. Это означало нечто большее — свершение буржуазной революции силами рабочих и крестьян, а в перспективе — сокращение временного интервала между сменой формаций, перетекание революции буржуазной в революцию социалистическую. То есть перманентную (непрерывную) революцию — буржуазную и, далее, социалистическую.

Суть идеи проста: пролетариат в союзе с крестьянством совершает буржуазную революцию и завершает ее, оказавшись у власти — установив «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства». Но это дает ему возможность перехода к новому этапу — к установлению диктатуры пролетариата (только пролетариата, так как крестьянство — не класс, но внутри крестьянства есть свой пролетариат). То есть — в перспективе — к социалистической революции.

Вот как это выражено в работе Ленина 1905 года: «Пролетариат должен провести до конца демократический переворот (буржуазную революцию — Д.Л.), присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства и мелкой буржуазии»[40].

В другой работе Ленин выразил свою мысль более конкретно: «…От революции демократической (буржуазной — Д.Л.) мы сейчас же начнем переходить… к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути»[41].

Впоследствии ленинская доктрина получила название «Теории перерастания буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую». Практически одновременно с Лениным аналогичную теорию выдвинул Троцкий — социал‑демократ, балансировавший между большевиками и меньшевиками, принимающий сторону то одних, то других, но сам остающийся «вне фракций». Его теория получит впоследствии название теории «Перманентной революции». Вот ее основные положения, сформулированные самим Троцким в одноименной книге 1929 года[42]. Я привожу их в значительном сокращении лишь в силу того, что книга была написана в полемике более позднего периода, на фоне революции в Китае, и содержит много не относящихся к нашей теме выпадов против уже сталинской трактовки вопроса.

«В отношении стран с запоздалым буржуазным развитием… теория перманентной революции означает, что полное и действительное разрешение их демократических… задач мыслимо лишь через диктатуру пролетариата, как вождя угнетенной нации, прежде всего ее крестьянских масс… Без союза пролетариата с крестьянством задачи демократической революции не могут быть не только разрешены, но даже серьезно поставлены. Союз этих двух классов осуществим, однако, не иначе, как в непримиримой борьбе против влияния национально-либеральной буржуазии».

«Каковы бы ни были первые эпизодические этапы революции в отдельных странах, осуществление революционного союза пролетариата и крестьянства мыслимо только под политическим руководством пролетарского авангарда, организованного в коммунистическую партию. Это значит, в свою очередь, что победа демократической революции мыслима лишь через диктатуру пролетариата, опирающегося на союз с крестьянством и разрешающего в первую голову задачи демократической (буржуазной — Д.Л.) революции».

Разница в доктринах Ленина и Троцкого заключалась в ряде существенных, но не принципиальных вопросов. Прежде всего, Троцкий, изначально применявший свою теорию только к России, со временем придал ей черты универсализма, расширял ее на все страны с запоздалым буржуазным развитием. В то время, как Ленин уходил от обобщений, говоря об особом пути развития именно России. Следом Троцкий стремился конкретизировать политическую составляющую союза пролетариата и крестьянства. Он пытался добиться ответа на вопрос о том, в союзе каких именно партий будет выражено это объединение, как оно будет представлено в органах власти. И способно ли вообще крестьянство создать собственную партию: «Демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, в качестве режима, отличного по своему классовому содержанию от диктатуры пролетариата, была бы осуществима лишь в том случае, если бы осуществима была самостоятельная революционная партия, выражающая интересы крестьянской и вообще мелко-буржуазной демократии, — партия, способная, при том или другом содействии пролетариата, овладеть властью и определять ее революционную программу. Как свидетельствует опыт всей новой истории, и особенно опыт России за последнюю четверть века, непреодолимым препятствием на пути создания крестьянской партии является экономическая и политическая несамостоятельность мелкой буржуазии и ее глубокая внутренняя дифференциация, в силу которой верхние слои мелкой буржуазии (крестьянства), во всех решительных случаях, особенно в войне и революции, идут с крупной буржуазией, а низы — с пролетариатом, вынуждая тем самым промежуточный слой делать выбор между крайними полюсами»[43].

«Формула Ленина, — писал Троцкий, — не предрешала заранее, каковы окажутся политические взаимоотношения пролетариата и крестьянства внутри революционного блока. Иными словами, формула сознательно допускала известную алгебраичность, которая должна была уступить место более точным арифметическим величинам в процессе исторического опыта. Этот последний показал, однако, притом в условиях, исключающих какие бы то ни было лжетолкования, что, как бы велика ни была революционная роль крестьянства, она не может быть самостоятельной, ни, тем более, руководящей. Крестьянин идет либо за рабочим, либо за буржуа. Это значит, что «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» мыслима только, как диктатура пролетариата, ведущего за собою крестьянские массы»[44].

В этом заключалась «недооценка роли крестьянства» со стороны Троцкого, что неоднократно ставили ему в вину в сталинский период. В действительности разница заключалась в том, что Ленин умышленно оперировал емким, но лишенным конкретики понятием «народ». И это была не «алгебраическая формула», как полагал Троцкий, и она вовсе не нуждалась в «наполнении более точными величинами». Как раз попытка разобрать ее с классовой и политической точки зрения — «наполнить точными величинами» — привела Троцкого к фактическому выводу о невозможности равноценного союза пролетариата и крестьянства.

Ленину же требовалась опора на массу, на народ, и если классовая теория эту массу разделяла, показывая невозможность союза, то Ленин готов был поступиться классовым подходом.

Наконец, теория перманентной революции провозглашала: «Диктатура пролетариата, поднявшегося к власти, в качестве вождя демократической революции, неизбежно, и притом очень скоро, ставит перед ним задачи, связанные с глубокими вторжениями в права буржуазной собственности. Демократическая революция непосредственно перерастает в социалистическую, становясь тем самым перманентной революцией»[45].

То есть, возникшая по итогам буржуазной революции пролетарская политическая надстройка, по Троцкому, просто в силу своей природы «неизбежно, и притом очень скоро» вторгалась в экономический базис, что и являлось началом социалистических преобразований. Ленин, напротив, в развитии своей теории допускал определенно долгий период существования капиталистических отношений при власти пролетариата и крестьянства. Переход к социализму, по Ленину, мыслился лишь по мере свершения мировой революции. Пока же пришедшие к власти социалисты должны были ждать развития международного движения и проходить обусловленный теорией капиталистический этап развития страны.

И в концепции Ленина, и в концепции Троцкого мировая социалистическая революция была центральным условием социалистического перехода. Только в этом случае прогрессивный пролетариат развитых стран смог бы прийти на помощь своим менее развитым российским товарищам и оказать поддержку как в классовой борьбе, так и в строительстве социалистической жизни.

Этот момент крайне важен для нас, и на нем следует акцентировать внимание. Социалистические преобразования в аграрной стране, только вступившей на индустриальный путь развития, по Марксу невозможны: отсутствует развитая промышленность, недостаточно управленческого и технического опыта, нет того «изобилия», к которому подходит развитый капитализм к концу своего существования.

Таким образом, принципиальнейшим и важнейшим условием перехода к социалистической революции в России объявлялась мировая социалистическая революция — в силу той помощи, которую перешедшие к социализму развитые страны могли оказать нашей стране.

В последние годы, начиная с перестройки, эта концепция была серьезно искажена и доведена чуть ли не до утверждений о намерениях Троцкого и Ленина «сжечь Россию в костре мировой революции», экспортировать революцию из России во весь остальной мир. Сами революционеры от таких трактовок своих идей впали бы в ступор. Ведь проблема состояла именно в неразвитости российского пролетариата. Что он мог бы «экспортировать» своим «старшим» товарищам в капиталистических странах Европы? Напротив, ему самому, согласно теории, требовалась помощь для налаживания нормальной жизни.

Ему оставалось, даже и придя к власти, лишь ждать, когда европейский пролетариат скинет свою буржуазию и поделится технологиями и управленческим опытом — для осуществления социалистических преобразований.

После Октябрьской революции много времени было потрачено в спорах о том, в какой форме такая помощь будет необходимой и достаточной. Ленин не конкретизировал этот вопрос, Троцкий настаивал на исключительной роли государственной поддержки — на помощь РСФСР должны были прийти западные страны уже после того, как победу в них одержит социалистическая революция, причем прийти на уровне государств и их социалистических правительств. Сталин полагал, что такая помощь может быть оказана западным пролетариатом и в рамках буржуазного строя — путем давления на собственные правительства в пользу страны Советов — стачками, забастовочным движением, политическими акциями.

Отсюда вырастали разные концепции строительства Советской России. Сталинский социализм в отдельно взятой стране отчасти вытекал из сталинской «мягкой» трактовки идеи мировой революции, но она же входила в непримиримое противоречие с «государственной» концепцией Троцкого. В этом смысле перманентная революция Троцкого являлась антитезой построению социализма в отдельно взятой стране. Вновь идеологический спор повторял разногласия западников и славянофилов. Должна ли Россия идти своим особым путем, или следовать за Западом в ожидании событий, которые определят ее судьбу?

5. Особый путь России в марксистской концепции

Завершая часть работы, посвященную эволюции идей, сыгравших ключевую роль в русской революции, отмечу лишь, что теория перерастания революции демократической (буржуазной) в революцию социалистическую, или ее аналог — теория перманентной революции, не являлись уникальными изобретениями Ленина или Троцкого. Задолго до событий 1905 года К. Маркс и Ф. Энгельс, анализируя революцию в Германии («Мартовская революция» 1848‑49 гг.) столкнулись со специфическими нюансами именно этой конкретной революции, которые не были учтены теоретическими обобщениями. Буржуазная революция в Германии происходила в новых условиях, которые не могли существовать ни в Англии XVII века, ни во Франции XVIII века. В стране уже существовала развитая промышленность, наблюдался быстрый рост пролетариата и его сознательности. Новые условия позволили Марксу и Энгельсу выступить со смелым предположением: в процессе революции пролетариат может завоевать такие позиции, что они послужат значительному сокращению разрыва между сменами формаций.

В «Манифесте Коммунистической партии» 1840 года они писали: «В Германии, поскольку буржуазия выступает революционно, коммунистическая партия борется вместе с ней против абсолютной монархии, феодальной земельной собственности и реакционного мещанства…

Но ни на минуту не перестает она вырабатывать у рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности между буржуазией и пролетариатом, чтобы немецкие рабочие могли сейчас же использовать общественные и политические условия, которые должны принести с собой господство буржуазии, как оружие против нее же самой, чтобы, сейчас же после свержения реакционных классов в Германии, началась борьба против самой буржуазии.

На Германию коммунисты обращают главное свое внимание потому, что она находится накануне буржуазной революции, потому, что она совершит этот переворот при более прогрессивных условиях европейской цивилизации вообще, с гораздо более развитым пролетариатом…

Немецкая буржуазная революция, следовательно, может быть лишь непосредственным прологом пролетарской революции»[46].

После начала революции Маркс и Энгельс составили «Требования Коммунистической партии в Германии» — весьма своеобразный документ, в котором сочетались как общедемократические положения программы‑минимум буржуазной революции, так и совершенно коммунистические требования программы‑максимум. Среди них:

«Всеобщее вооружение народа…»

«Земельные владения государей и прочие феодальные имения, все рудники, шахты и т. д. обращаются в собственность государства. На этих землях земледелие ведется в интересах всего общества в крупном масштабе и при помощи самых современных научных способов».

«Вместо всех частных банков учреждается государственный банк, бумаги которого имеют узаконенный курс». И т. д.

Кроме конкретных пунктов «Требования…» содержали и пространные декларации: «Земельный собственник как таковой, не являющийся ни крестьянином, ни арендатором, не принимает никакого участия в производстве. Поэтому его потребление — это просто злоупотребление». Или «в интересах германского пролетариата, мелкой буржуазии и мелкого крестьянства — со всей энергией добиваться проведения в жизнь указанных выше мероприятий. Ибо только с их осуществлением миллионы, которые до сих пор эксплуатировались в Германии небольшим числом лиц и которых будут пытаться и впредь держать в угнетении, смогут добиться своих прав и той власти, какая подобает им как производителям всех богатств»[47].

Германская революция 1848‑49 гг. преподнесла Марксу и еще один сюрприз: буржуазия в новых условиях стремилась к соглашательству с феодальной аристократией — при явной революционности пролетариата. И в то время, как бои восставших рабочих с правительственными войсками еще продолжались, буржуазия, выбив себе необходимые преференции, предпочла пойти на соглашение с властями, чем и предопределила поражение революции.

Анализируя эти уроки в «Обращении к Союзу коммунистов» (1850 год) Маркс писал: «В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию, в лучшем случае с проведением вышеуказанных требований, наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев»[48].

Тот факт, что пролетариат в буржуазной революции оказался более революционен, чем сама буржуазия, заставил Маркса задуматься над непрерывной, или перманентной революцией. Впрочем нетрудно заметить, сколь осторожно выражена и сведена в итоге к идее мировой революции эта концепция. Не ясно, идет ли в ней речь о конкретной революции, или это абстрактный призыв в мировом масштабе бороться за господство пролетариата — на неограниченном временном отрезке.

Одновременно Маркс приходит и к необходимости сотрудничества пролетариата с крестьянством: «Первым вопросом, из-за которого возникнет конфликт между буржуазными демократами и рабочими, будет уничтожение феодализма. Как и в первой французской революции, мелкие буржуа отдадут феодальные поместья крестьянам в виде свободной собственности, т. е. захотят сохранить сельский пролетариат и создать мелкобуржуазный крестьянский класс, который должен будет проделать тот же кругооборот обнищания и растущей задолженности, в котором еще находится теперь французский крестьянин.

Рабочие должны противодействовать этому плану в интересах сельского пролетариата и в своих собственных интересах.

…Как демократы объединяются с крестьянами, так и рабочие должны объединиться с сельским пролетариатом»[49].

Таким образом, основные идеи перманентной революции были заложены Марксом еще в 40‑50 годах XIX века. Однако речь шла о частном случае Германии, ее особом пути, вызванном конкретными обстоятельствами. По крайней мере, так полагал сам Маркс, и впоследствии марксисты. Это было, по их мнению, то исключение из правил, которое никак не опровергало само правило.

Гораздо позже Ленин, проанализировав ситуацию в России, также отказался от «классических» этапов развития. Россия не принимала капитализм. И игнорировать этот факт в угоду теории для Ленина было невозможно. Однако Ленин пошел гораздо дальше Маркса с его классовой и формационной трактовкой событий. Лидер большевиков объявил революцию народной и провозгласил опору партии на народ — союз пролетариата с крестьянством, на подавляющее большинство населения.

Тем не менее, развитие революции 1905 года и раздробленность РСДРП не способствовали претворению идей Ленина в жизнь. Декларация так и осталась декларацией. Под грузом насущных проблем она была вскоре забыта, а повсеместное, вызванное ходом событий сотрудничество большевиков и меньшевиков обусловило медленный дрейф «ленинской гвардии» в сторону меньшевизма. Этот процесс принял внушительные формы, и даже Сталин — в то время член Русского бюро партии, ответственного за работу внутри России — встретил Февральскую революцию с откровенно меньшевистских позиций. Но к этому мы еще вернемся.

Глава 3. В преддверии революции. Хроника экономической катастрофы

1. После 1905–го: холодная гражданская война на фоне экономического бума

Политическую точку в революции 1905 года поставил указ Николая II от 3 июня 1907 года (т. н. «Третьеиюньский переворот»), окончательно превративший Думу из законодательного органа в совещательный. На парламентаризме в России — в классическом его понимании — был поставлен крест. Этап революции сменился этапом реакции. Но сами революционные события мало зависели от политических решений, продолжая неравномерно развиваться вплоть до начала Первой мировой войны.

Ни один из вопросов, поставленных революцией, не был разрешен. В стране вспыхивали крестьянские волнения, бастовали заводы и фабрики. Это не были уже массовые единовременные выступления, благодаря чему складывалось впечатление о бунте, пошедшем на спад. Но стоило правительству затронуть принципиальную проблему, «болевую точку» общества, сопротивление возникало вновь. Так было с попыткой Столыпина решить аграрный вопрос[50]. Расстрел войсками бастующих рабочих на приисках Лены в 1912 году (пострадало более 500 человек) был встречен массовыми забастовками протеста по всей России.

Достигнутое к 1908‑1913 гг. равновесие больше походило на противостояние противников, которые не решаются первыми нажать на спусковой крючок. В событиях 1905 года армия ярко продемонстрировала, на чью сторону она может встать. Это делало противостояние еще более опасным.

Тем, кто ищет причины Гражданской войны в октябре 1917 года, следует задуматься об этом состоянии общества, уже разделенном на два лагеря — шансы на примирение еще сохранялись, но с ходом времени их становилось все меньше. Время не лечило — каждый год, не приносящий разрешения давно назревших вопросов, подтачивал авторитет власти и лишь усиливал моральные позиции революционеров. Их призывы к свержению власти как единственному методу выхода из тупика обретали благодатную почву во всех слоях общества — что и выразилось в феврале 1917 года, когда лишь единицы, буквально единицы, высказались в поддержку императора.

Нельзя сказать, что царское правительство бездействовало. Но там, где гордиев узел назревших противоречий следовало рубить с плеча, оно лишь слегка надрезало, причиняя лишнюю боль. А скорее предпочитало эволюционные методы, долженствующие разрешить вопрос в перспективе.

Сегодня много говорят об экономическом рывке России 1909‑1913 годов. Действительно, среднегодовой прирост промышленной продукции составил 8,9 %, что только на 0,1 % было ниже показателя экономического бума 1893‑1900. А в целом за 1890‑1913 объем продукции тяжелой промышленности вырос в 7 раз, так же выросла переработка хлопка, в четыре раза — производство сахара и т. д.[51]. И в целом не оставляет сомнений, что продолжающийся промышленный рост повлек бы за собой постепенный рост образования — предприятиям все больше требовались бы грамотные рабочие. Рост образования потребовал бы новых общественных отношений, в перспективе как-нибудь подступились бы и к решению аграрного вопроса — если бы события заставили себя подождать.

Но история не любит ждать опоздавших. О Первой мировой говорят, что она была не нужна России. Это так же верно, как и то, что мнения России в этом вопросе никто не спрашивал. Она была неизбежна, участие в ней нашей страны закладывалось всей предшествующей внешней политикой. И к ней страна оказалась не готова.

Война разрушила все перспективные планы, привела к стагнации в промышленности и катастрофе в сельском хозяйстве. К хаосу на транспорте, инфляции, росту цен на основные товары и безудержному росту государственного долга. За годы войны он вырос на 8 млрд. руб., достигнув к 1917 году 11,3 млрд. руб.[52].

Транспорт не справлялся с перевозками. Предприятия испытывали острую нехватку металла, топлива, сырья. Сельское хозяйство лишилось миллионов рабочих рук. В городах начались перебои с продовольствием.

«Выпуск бумажных денег достиг двойной суммы нашего металлического запаса, поезда приходили с запаздыванием на два часа, хлеб вздорожал на 5 коп. на фунт и риттиховская разверстка дала лишь половину ожидавшегося подвоза», — вспоминал член ЦК кадетской партии А. С. Изгоев[53].

В этих условиях правительство предпринимало ряд мер по государственному регулированию экономики. В мае 1915 года было создано Особое совещание по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами боевого довольствия. К августу 1915 Особых совещаний было уже пять: по обороне; по обеспечению топливом путей сообщения (учреждений; предприятий, работающих на оборону); по перевозке топлива, продовольствия и военных грузов; по продовольственному делу; по устройству беженцев.

Согласно Положению о совещаниях, утвержденному Николаем II 17 августа 1915 г., Особые совещания являлись «высшим государственным установлением», имели право требовать содействия всех общественных и правительственных организаций, устанавливать предельные цены, срок и очередность исполнения заказов, налагать секвестр, проводить реквизиции» и т. д.[54]. Особые совещания имели свои отраслевые органы, такие, как «Металлургический комитет», «Центральное бюро по закупке сахара» и другие.

Практически одновременно с Особыми совещаниями были созданы «Военно-промышленные комитеты», которые, являясь объединениями фабрикантов, осуществляли мобилизацию частной промышленности для военных нужд. Правда, до Февральской революции ВПК получили от казны заказы на сумму около 400 млн. руб., но выполнили менее половины[55].

В производстве вооружений к 1916 году удалось добиться определенных успехов, но, одновременно с милитаризацией промышленности, вызревала новая проблема — стремительно рушился товарный рынок, в частности — рынок продовольствия.

В 1914‑15 годах в России формировалась карточная система распределения продовольствия. В 1915 году правительством были установлены «твердые цены» на хлеб. В 1916 году была введена продразверстка, или «риттиховская разверстка», по имени министра земледелия А. А. Риттиха. Впоследствии уже Временное правительство, продолжая попытки урегулировать снабжение городов продовольствием, установило хлебную монополию, нормы потребления для крестьян, предписывая сдавать все продукты сверх нормы государственным закупщикам. В деревни отправились первые вооруженные продотряды.

Говоря о действиях большевиков в 1917‑1918 гг. и далее, очень важно выделить проблемы и пути их разрешения, доставшиеся им в наследие от предыдущих властей, и проблемы, созданные самой молодой Советской властью. К сожалению, современная «массовая история» склонна все беды, неудачи и непопулярные меры по их преодолению приписывать исключительно большевистскому перевороту, что мало соответствует истинному положению вещей. Многие процессы зародились задолго до Октября, они развивались по нарастающей еще при царской администрации, затем при Временном правительстве и достались большевикам в динамике, далеко не достигнув своего пика.

Тем важнее проследить историю их зарождения и развития.

В этой работе, говоря об экономике, мы сосредоточимся, преимущественно, на продовольственной проблеме. По ряду причин: прежде всего тенденции, породившие острую нехватку продуктов питания в Российской империи 1914‑1917 гг., являлись общими для всей экономики, а продовольственная проблема, как мы увидим ниже, втягивала в свою орбиту и вопросы транспортного сообщения, и ценообразования, и многие другие. Соответственно, и методы ее разрешения в значительной мере являлись для царского правительства стереотипными, аналогичные им принимались во всех остальных сферах. Таким образом, продовольственная проблема может служить для нас отличным примером процессов, происходящих в других секторах экономики.

Во-вторых, нехватка продовольствия являлась для общества одной из самых резонансных тем. На основании анализа газетных публикаций нетрудно проследить, как реагировало общественное мнение на возникшие трудности и как воспринимало предлагаемые правительством меры по их разрешению.

Наконец, именно продовольственная проблема явилась непосредственной причиной восстания в Петрограде 1917 года, ставшего прологом Февральской революции. Впоследствии же, по мере стагнации и развала промышленности, борьба за хлеб стала одной из главнейших задач власти.

Все это заставляет выдвинуть продовольственную проблему на первый план в анализе экономических процессов рассматриваемого нами периода.

2. Первая мировая: развал тыла, продовольственный кризис в первый год войны

О продовольственном кризисе, разразившемся в годы Первой мировой войны в России, нам известно, преимущественно, как о перебоях с поставками хлеба в крупные города, в основном в столицу, в феврале 1917 года. Существовали ли подобные проблемы ранее и сохранились ли они позже? Если дальнейшим усилиям Временного правительства по снабжению городов продуктами первой необходимости просто уделяется мало внимания, то работы, посвященные возникновению и развитию продовольственного кризиса в царской России и вовсе можно пересчитать по пальцам.

Закономерным результатом такого бессистемного подхода является представление о внезапно возникших перебоях в феврале 1917 и полном крахе снабжения и разрухе после Октябрьской революций — как о разных, не связанных между собой явлениях. Что, конечно, оставляет широкое пространство для самых крайних, подчас совершенно конспирологических трактовок событий. Автору доводилось читать ряд работ, где доказывалось, что «хлебный бунт» в Петрограде зимой 1917 года явился результатом заговора, умышленного создания дефицита с целью вызвать народные волнения.

В действительности продовольственный кризис, вызванный рядом как объективных, так и субъективных причин, проявился в Российской империи непосредственно с началом войны. Фундаментальное исследование рынка продовольствия этого периода оставил нам член партии эсеров Н. Д. Кондратьев, занимавшийся вопросами продовольственного снабжения во Временном правительстве. Его работа «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции» была издана в 1922 году тиражом в 2 тыс. экземпляров и быстро стала библиографической редкостью. Переиздана она была лишь в 1991 году, и сегодня, благодаря массиву приведенных Кондратьевым данных, мы можем составить впечатление о процессах, происходивших в империи в период с 1914 по 1917 гг.

Материалы анкетирования, которое проводило Особое совещание по продовольствию, дают картину зарождения и развития кризиса снабжения. Так, по результатам опроса местных властей 659 городов империи, проведенного 1 октября 1915 года, о недостатке продовольственных продуктов вообще заявили 500 городов (75,8 %), о недостатке ржи и ржаной муки — 348 (52,8 %), о недостатке пшеницы и пшеничной муки — 334 (50,7 %), о недостатке круп — 322 (48,8 %)[56].

Материалы анкетирования указывают общее число городов в стране — 784. Таким образом, данные Особого совещания можно считать наиболее полным срезом проблемы по Российской империи 1915 года. Они свидетельствуют, что, как минимум, три четверти городов испытывают нужду в продовольственных товарах на второй год войны.

Более обширное исследование, также относящееся к октябрю 1915 года, дает нам данные по 435 уездам страны. Из них о недостатке пшеницы и пшеничной муки заявляют 361, или 82 %, о недостатке ржи или ржаной муки — 209, или 48 % уездов[57].

Таким образом, перед нами черты надвигающегося продовольственного кризиса 1915‑1916 гг., который тем опаснее, что данные обследования приходятся на осень — октябрь месяц. Из самых простых соображений понятно, что максимальное количество зерна приходится на время сразу после сбора урожая — август‑сентябрь, а минимальное — на весну и лето следующего года.

Рассмотрим процесс возникновения кризиса в динамике — определим момент его возникновения и этапы развития. Другое анкетирование дает нам результаты опроса городов по времени возникновения продовольственной нужды.

По ржаной муке — базовому продукту питания в Российской империи — из 200 прошедших анкетирование городов 45, или 22,5 % заявляют, что возникновение недостатка пришлось на начало войны.

14 городов, или 7 %, относят этот момент на конец 1914 года.

Начало 1915 года указали 20 городов, или 10 % от общего числа. Дальше наблюдаем стабильно высокие показатели — весной 1915 года проблемы возникли в 41 городе (20,2 %), летом в 34 (17 %), осенью 1915-го — в 46, или 23 % городов.

Аналогичную динамику дают нам опросы по недостатку пшеничной муки — 19,8 % в начале войны, 8,3 % в конце 1914-го, 7,9 % в начале 1915 года, 15,8 % весной, 27,7 % летом, 22,5 % осенью 1915 года[58].

Опросы по крупам, овсу и ячменю показывают аналогичные пропорции — начало войны приводит к недостатку продуктов примерно в 20 процентах опрошенных городов. По мере того, как первые истерические реакции на начало боевых действий стихают, к зиме замирает и развитие продовольственного кризиса, но уже к весне 1915 года происходит резкий всплеск, стабильно нарастающий далее. Характерно, что мы не видим снижения динамики (или видим крайне незначительное снижение) к осени 1915 года — времени сбора урожая и максимального количества зерна в стране.

Что означают эти цифры? В первую очередь, они свидетельствуют, что продовольственный кризис зародился в России с началом Первой мировой войны в 1914 году и получил свое развитие в дальнейшие годы. Данные опросов городов и уездов в октябре 1915 года свидетельствуют о перетекании кризиса в 1916 год, и далее. Нет никаких оснований предполагать, что февральский кризис с хлебом в Петрограде явился обособленным явлением, а не следствием все развивающегося процесса.

Интересна нечеткая корреляция возникновения нужды в городах с урожаями, или отсутствие таковой. Это может свидетельствовать не о недостатке зерна, а о расстройстве системы распределения продуктов — в данном случае, хлебного рынка.

Действительно, Н. Д. Кондратьев отмечает, что зерна в период 1914‑1915 гг. в стране было много. Запасы хлебов, исходя из баланса производства и потребления (без учета экспорта, который практически прекратился с началом войны), он оценивает[59] следующим образом (в тыс. пуд.):

1914‑1915 гг.: + 444 867,0

1915‑1916 гг.: + 723 669,7

1916‑1917 гг.: — 30 358,4

1917‑1918 гг.: — 167 749,9

Хлеб в России, таким образом, был, его было даже больше, чем требовалось, исходя из обычных для страны норм потребления. 1915 год и вовсе оказался весьма урожайным. Дефицит возникает лишь с 1916 года и развивается в 17 и 18-м. Конечно, значительную часть хлеба потребляла отмобилизованная армия, но явно не весь.

Чтобы получить дополнительную информацию о динамике продовольственного кризиса, взглянем на рост цен на хлеб за этот период. Если средние осенние цены на зерно Европейской России за 1909‑1913 годы принять за 100 процентов, в 1914 году получаем рост в 113 % для ржи и 114 % для пшеницы (данные для Нечерноземья). В 1915 году рост составил уже 182 % для ржи и 180 % для пшеницы, в 1916 — 282 и 240 процентов соответственно. В 1917 году — 1661 % и 1826 % от цен 1909‑1913 годов[60].

Цены росли по экспоненте, несмотря на избыточность 1914 и 1915 годов. Перед нами яркое свидетельство либо спекулятивного роста цен при избыточности продукта, либо роста цен в условиях давления спроса при низком предложении. Это вновь может свидетельствовать о крахе обычных методов распределения товаров на рынке — в силу тех или иных причин. Которые мы и рассмотрим подробнее в следующей главе.

3. Куда исчез хлеб?

Продовольственный кризис складывался из ряда факторов, влияющих на экономику страны как каждый по отдельности, так и совместно.

Прежде всего, с началом Первой мировой войны в России прошел ряд мобилизаций, изъявших из экономики страны многие миллионы рабочих рук. Особенно болезненно это отразилось на деревне — у крестьян, в отличие от фабричных и заводских рабочих, не было «брони» от отправки на фронт.

Для снабжения огромной армии требовались огромные же ресурсы. Но, одновременно и естественно, изъятие столь большого числа рабочих рук из хозяйства не могло не сказаться на его продуктивности.

Во-вторых, в России началось сокращение посевных площадей. Как минимум на первом этапе оно не было напрямую связано с мобилизацией мужского населения в армию и должно рассматриваться как отдельный фактор.

Сокращение посевных площадей происходило как по причине оккупации ряда территорий, так и под влиянием внутренних факторов. Их необходимо разделить. Так, Н. Д. Кондратьев отмечает, что «оккупация определилась в более или менее полной форме к 1916 г.», что позволяет произвести оценку выбывших из оборота земель. Цифры таковы: общая посевная площадь в среднем за 1909‑1913 гг. — 98 454 049,7 дес. Общая посевная площадь губерний, оккупированных к 1916 году — 8 588 467,2 дес. Таким образом под оккупацию попали 8,7 % от общих посевных площадей империи. Цифра большая, но не смертельная[61].

Другой процесс происходил под влиянием внутренних политических и экономических факторов. Если взять общую посевную площадь (за вычетом оккупированных территорий) в 1909‑1913 за 100 %, динамика посевных площадей последующих лет предстанет перед нами в следующем виде:

1914 — 106,0%

1915 — 101,9%

1916 — 93,7%

1917 — 93,3%

«Общее сокращение посевной площади под влиянием политико-экономических факторов незначительно и дает к 1917 году всего 6,7 %», — констатирует автор исследования[62].

Таким образом, сокращение посевных площадей само по себе еще не могло стать причиной продовольственного кризиса. Из чего же складывалась недостача продуктов питания, возникшая с 1914 года и стремительно развивающаяся впоследствии?

Немного проясняет вопрос взгляд на сокращение посевных площадей в зависимости от типа хозяйств — крестьянских и частновладельческих. Разница между ними в том, что первые были нацелены преимущественно на прокорм самих себя (в рамках хозяйства и общины), отправляя на рынок лишь невостребованные излишки. Их ближайший аналог — простая семья, ведущая собственное хозяйство. Вторые же были построены на принципах капиталистического предприятия, которое, используя наемную рабочую силу, нацелено на получение прибыли с продажи урожая. Оно не обязательно должно выглядеть как современная американская ферма — это может быть и помещичья латифундия, использующая крестьянские отработки, и зажиточный крестьянский двор, прикупивший дополнительно земли и обрабатывающий ее с помощью наемных работников. В любом случае урожай с этой «излишней» земли предназначен исключительно на продажу — для хозяйства он просто избыточен, а сами эти земли обработать силами только хозяйства невозможно.

В целом по России, без учета оккупированных территорий и Туркестана, динамика посевных площадей по типу хозяйств будет выглядеть следующим образом: крестьянские хозяйства дают для 1914 года 107,1 % к среднему показателю за 1909‑13 гг., а частновладельческие— 103,3 %. К 1915 году крестьянские хозяйства показывают рост посевных площадей — 121,2 процента, а частновладельческие — катастрофическое сокращение до 50,3 %.

Аналогичная картина сохраняется почти для каждой части страны, взятой отдельно — для черноземной полосы, для Нечерноземья, для Кавказа. И лишь в Сибири частновладельческие хозяйства не сокращают посевных площадей.

«В высшей степени важно далее подчеркнуть, — пишет Кондратьев, — что сокращение посевной площади идет особенно стремительно в частновладельческих хозяйствах. И отмеченная выше относительная устойчивость посевной площади за первые два года войны относится исключительно за счет крестьянских хозяйств»[63].

То есть крестьяне, лишившись рабочих рук, но хорошо представляя себе, что такое война, затягивают пояса и расширяют посевы — усилиями всей семьи, женщин, детей и стариков. А капиталистические хозяйства, также лишившись рабочих рук (мобилизация сказалась и на рынке рабочей силы), сокращают их. В этих хозяйствах некому затягивать пояса, они просто не приспособлены к работе в таких условиях.

Но главная проблема заключалась в том (и поэтому Кондратьев особенно обращает внимание на возникшее положение), что товарность зерна именно частновладельческих хозяйств была несоизмеримо выше крестьянской. К 1913 году помещичьи и зажиточные хозяйства давали до 75 % всего товарного (идущего на рынок) хлеба в стране[64].

Сокращение именно этими хозяйствами посевных площадей давало существенное сокращение поступления хлеба на рынок. Крестьянские же хозяйства в очень большой степени кормили только сами себя.

Кстати, интересной темой для размышлений мог бы стать вопрос о том, что стало бы с Россией, удайся столыпинская аграрная реформа перед войной.

Наконец, третьим фактором, оказавшим серьезное влияние на формирование продовольственного кризиса, стала транспортная проблема.

В России в силу географических и климатических факторов сложилось разделение регионов на производящие и потребляющие, или, в другой терминологии, на районы избытков и районы недостатков. Так, избыточны по хлебам были Таврическая губерния, Кубанская область, Херсонская губерния, Донская область, Самарская, Екатеринославская губернии, Терская область, Ставропольская губерния и другие.

Недостаточными являлись Петроградская, Московская, Архангельская, Владимирская, Тверская губернии, Восточная Сибирь, Костромская, Астраханская, Калужская, Новгородская Нижегородская, Ярославская губернии и другие[65].

Огрубляя, важнейшие районы избытков лежали на юго-западе Европейской России, районы недостатков — на северо-востоке. Соответственно этой географии складывались в стране и рынки — производительные и потребительские, а также выстраивались торговые пути, распределяющие потоки хлебных грузов.

Основным средством транспорта, обслуживающим продовольственный рынок в России, являлся железнодорожный. Водный транспорт, исполняя лишь вспомогательную роль, не мог соперничать с железнодорожным ни в силу развития, ни в силу географической локализации — отсутствия водных артерий, связывающих запад и восток.

С началом Первой мировой войны именно на долю железнодорожного транспорта пришлось подавляющее большинство перевозок — как огромных масс людей по мобилизации, так и титанических объемов продуктов, амуниции, обмундирования для их снабжения. С началом мобилизации железные дороги западного района — почти 33 % всей железнодорожной сети[66] — были выделены в ведение Военно-полевого управления, и использовались практически исключительно для военных нужд. Для этих же нужд в западный район была передана значительная часть подвижного состава. Управление железными дорогами было, таким образом, разделено между военными — в зоне, прилегающей к фронту, и гражданскими властями — на всей остальной территории.

Никогда и нигде многовластие не доводило до добра. Мало того, что на восточный район легла вся тяжесть снабжения западного мобилизованного района. Из западного района перестал возвращаться обратно подвижной состав. Возможно, он был куда более необходим в прифронтовой полосе — даже наверняка. Но такого рода вопросы требовали единого центра принятия решений, с трезвой оценкой всех плюсов и минусов. В нашем же случае к лету 1915 года задолженность западного района перед восточным достигла 34 900 вагонов[67].

Перед нами открывается одна из важнейших причин продовольственного кризиса — железнодорожные магистрали, обеспечивая огромные по масштабам военные поставки и испытывая острую нехватку подвижного состава, не могли справиться с нуждами гражданского сообщения.

Из-за неразберихи, отсутствия единого руководства, мобилизации части подвижного состава и изменения всего графика движения — железнодорожные перевозки в стране были расстроены в принципе. Если принять за 100 процентов среднее количество перевозок за 1911‑1913 гг., то уже во втором полугодии 1914 их объем составил 88,5 % от довоенного уровня, а специальных хлебных перевозок — лишь 60,5 %[68].

«Столь значительные требования войны к железным дорогам, — констатирует Кондратьев, — привели к тому, что основные железнодорожные артерии страны, связывающие главнейшие районы избытков продовольственных продуктов с потребляющими центрами внутри страны, оказались уже к концу первого года войны или совершенно недоступными для частных коммерческих грузов… или доступ этот был крайне затруднен»[69].

Рынок продовольствия в России рухнул. Вот где причина возникновения недостатка продуктов питания с первого года войны при излишках хлеба, вот причина лавинообразного роста цен. Здесь же кроется одна из причин сокращения посевных площадей — если нет рынка, нет смысла и выращивать продукты на продажу.

Аналогичные проблемы возникли и у промышленности — развалилось частное, а, по большому счету, и общее снабжение сырьем и топливом. Если у оборонных заводов в этой ситуации оставался шанс остаться на плаву (он исчез в 1916 г., о чем ниже), то для остальных предприятий без общей милитаризации экономики перспективы выглядели крайне безрадостно.

При этом за одной большой проблемой скрывалась не меньшая, если не большая по величине. Стараясь хоть как-то компенсировать недостачу вагонов и локомотивов, а также все падающие грузоперевозки, железнодорожники значительно, сверх нормативов, увеличивали использование наличного подвижного состава.

Как это часто бывает при эксплуатации сложных систем, в критических обстоятельствах велик соблазн вывести их на сверхнормативные режимы работы, выжать по максимуму, разогнать до предела, добившись временной компенсации возникших потерь. Вот только система, достигнув определенного порога возможностей, неизбежно и безвозвратно идет вразнос.

Что-то подобное произошло с железнодорожным транспортном в Российской империи. «Возрастает средний суточный пробег наличного товарного вагона и паровоза… Возрастает количество погруженных и принятых вагонов и общий пробег их… — пишет Кондратьев. — Повышение работы идет вплоть до пятого полугодия войны, до июня — декабря 1916 г., когда наступает перелом к ухудшению»[70].

Дальше — лавинообразный выход из строя подвижного состава, хаос и разруха, которые касаются уже не только хлебных рынков, но и экономики вообще.

4. Эволюция кризиса и меры по его разрешению: карточки, реквизиции, продразверстка

С началом войны нарастающий продовольственный кризис стал одной из главных тем легальной печати. В прессе всех уровней — от губернской до центральной, выдвигались рецепты преодоления возникшей нехватки продовольствия. Анализ общественного мнения на основании этих публикаций приводит Н. Д. Кондратьев.

Для нас сегодня будет небезынтересно рассмотреть его выводы — хотя бы для понимания того, какой «капитализм» был построен в России к 1914 году и насколько «капиталистичным» был общественный взгляд на пути разрешения возникших проблем. Впоследствии большевикам не раз поставят в вину излишнюю централизацию и «огосударствление» всего и вся. Нужно ведь разобраться и с альтернативой — как видела ее общественность царской России?

Вот, вкратце, выводы Кондратьева: общественное мнение в целом выступало за создание национального регулирующего продовольственного органа на началах ведомственного и общественного представительства, обладающего широкими полномочиями. Представители городов, кооперативов и, отчасти, земств предлагали радикальную программу — распространить принципы регулирования на все отрасли хозяйства. Более умеренную позицию занимали лишь торгово-промышленные круги, которые не возражали против государственного регулирования, но робко говорили об опасности убить частную инициативу[71].

Нельзя даже сказать, что общественное мнение в дореволюционной России легко отказывалось от рыночных принципов. Анализ прессы показывает, что этих принципов просто не существовало в сознании имущих классов — выход из кризиса они видели в государственном планировании и регулировании.

Что же делало правительство? С первых месяцев войны оно приступило к созданию государственной системы снабжения продовольствием. Это важный момент, в развитом капиталистическом обществе скорее следовало бы ожидать, что подряды на эту деятельность будут распределены между несколькими крупными коммерческими компаниями.

Существовавшая на начало войны в России система снабжения армии выглядела следующим образом: вопросами заготовки и распределения продуктов ведали одновременно окружные интенданты фронта, командующие армиями, командующие военными округами, а также сельская продовольственная часть Министерства внутренних дел.

В дополнении к ним 1 августа 1914 года Совет министров постановил возложить задачи по закупке и заготовке сельскохозяйственных продуктов для военных нужд на Главное управление землеустройства и земледелия (с 1915 г. Министерство земледелия). Осуществление этой задачи предполагало наличие разветвленного местного аппарата, непосредственно ведавшего закупками. Региональная структура Управления складывалась из особых окружных уполномоченных, губернских уполномоченных и чиновников ведомства земледелия на местах[72].

Интересно, что в своей деятельности Управление исходило из задачи работать непосредственно с производителем, минуя посредников. В регионах активно создавалась сеть государственных ссыпных пунктов для хлебов, альтернативная коммерческой. Эта схема давала с одной стороны выгоду в цене и поддерживала производителя, но с другой — наносила удар по крупному частному рынку продовольствия, который она или дублировала, или замещала.

Итак, до начала военных действий снабжением армии занимались четыре ведомства. В августе 1914 года к ним добавилось пятое. Понятно, что несколько структур, занятых одним и тем же делом, при отсутствии единоначалия если не мешали друг другу, то явно не способствовали слаженной и продуманной работе. Дополнительные трудности создавал нарастающий транспортный хаос.

В этих условиях правительство пошло на создание двух координирующих структур — Совещания при главном интендантстве для координации заготовок военного ведомства и Центрального комитета по регулированию массовых перевозок, в сферу ответственности которого входило обеспечение бесперебойного снабжения по железным дорогам.

Координация получилась мнимой. Военные структуры не подчинялись гражданским, гражданские военным, а попытка лечить симптомы прогрессирующей болезни — создание Центрального комитета по регулированию массовых перевозок, — являлась типичным ответом бюрократического аппарата на возникающие вопросы: если железнодорожные перевозки приходят в расстройство, нужно создать отдельную канцелярию, регулирующую железнодорожные перевозки.

Нарастающий хаос требовал дальнейшего совершенствования структуры управления. 16 марта 1915 года решением Совета министров на министра торговли и промышленности было возложено общее руководство продовольственными организациями. С этой целью при министерстве был создан Главный продовольственный комитет.

Роль его в истории осталась неопределенной. К руководству он так и не приступил, хотя какую-то деятельность, видимо, все же осуществлял. Кондратьев отмечает, что скорее к многообразию продовольственных организаций добавилась еще одна, внесшая в общую работу дополнительную сумятицу[73].

Наконец, 17 августа 1915 года было создано Особое совещание по продовольствию — государственный орган с широкими полномочиями, призванный навести порядок в подведомственной ему сфере. Совещание имело право требовать от лиц, предприятий и учреждений необходимые для него сведения, налагать секвестры, проводить реквизиции, осуществлять осмотр торговых и промышленных заведений, требовать предоставления торговых книг и документов, устанавливать способы заготовки, распределения, торговли продуктами, отменять постановления других учреждений о заготовке продуктов и т. д.

27 ноября 1915 года Особое совещание по продовольствию получило право устанавливать предельные цены на продукты продовольствия. Таким образом, Особое совещание вне театра военных действий становилось высшим регулирующим органом в области продовольственного снабжения.

Но достигнутое единство управления очень во многом оставалось таковым лишь на бумаге. Другие продовольственные организации не были непосредственно подчинены Особому совещанию, не были они и расформированы, продолжая свою деятельность[74]. Совещание могло отменять их решения, но лишь там, где имело о них достоверную информацию. Особому совещанию требовалась собственная разветвленная сеть на местах, создание которой и началось 25 октября 1915 года — были созданы должности местных уполномоченных Совещания. Далее под их руководством создавались губернские, областные и городские совещания. По постановлению 1916 года к ним прибавились совещания районные[75]. Нетрудно заметить, что в целом Особое совещание по продовольствию выстраивало свою структуру, дублируя региональную сеть Министерства земледелия.

Ясно, что государственная политика в вопросе продовольственного снабжения развивалась в целом в направлении все большей централизации. Точку в этом так и не завершенном процессе поставила Февральская революция, осуществившая «демократизацию» сферы заготовки и снабжения, вполне сравнимую по разрушительному эффекту с «демократизацией» армии.

* * *

Вернемся, однако, к периоду начала войны и возникновения продовольственного кризиса. Наравне с государственными учреждениями, попытки регулировать рынок предпринимались и на местах. По инициативе местного самоуправления шел процесс создания регулирующих органов с неявными, не оговоренными законом полномочиями. Их главной целью была «борьба с дороговизной в городах», названия — самые разнообразные, например, «Особая комиссия по борьбе с дороговизной», «Продовольственная комиссия», «Обывательский комитет» и т. п.

Анкетирование, проведенное Союзом городов в 1915 году, показало, что из 94 городов в 49 (52,1 %) уже существовали местные продовольственные комитеты. В их состав входили представители государственной администрации, гласные городских дум, члены городских управ, представители земств, кооперативов, рабочих организаций[76].

В мае — июне 1916 г. была предпринята попытка объединить местные продовольственные органы под единым руководством — путем создания «Центрального комитета общественных организаций по продовольственному делу» — «Центроко» (во время перестройки и развала СССР большевикам совершенно несправедливо досталось за создание «новояза»; в реальности этот процесс начался куда раньше — Д.Л.).

Им был, к примеру, разработан план продовольственных мероприятий для земств и городов на ноябрь 1916 — январь 1917 гг. Однако официального признания работа Комитета так и не получила, а намеченный на декабрь 1916 года Всероссийский продовольственный съезд был запрещен властями.

Но именно эти местные органы с конца 1914 — начала 1915 гг. начали регулирование распределения продовольствия среди населения[77]. Первоначально их деятельность носила достаточно хаотичный характер. Среди мер, бывших в ходу, можно назвать ограничение отпуска товаров в одни руки; отпуск товаров по разрешению (по «талонам», которыми могли выступать как удостоверения личности с пропиской в данном населенном пункте, так и другие местные документы); распределение продуктов по карточкам; отпуск товаров по смешанной схеме.

По мере усугубления экономического кризиса происходила все большая унификация мер по распределению продовольствия. По данным опроса местных уполномоченных Особого совещания, проведенного в июле 1916 года, карточная система существовала в 99 районах империи, из них в 8 случаях она охватывала весь район — как правило, речь шла о наиболее нуждающихся губерниях, в 59 случаях охватывала отдельные города, в 32 случаях — уездные города вместе с уездами.

Учитывая, что карточная система зародилась в России «снизу», инициаторами ее введения были органы местного самоуправления, на местах она отличалась большим разнообразием: «Карточки устанавливаются или индивидуальные, или чаще коллективные, т. е. на семью, квартиру, учреждение, организацию, предприятие. Индивидуальные карточки бывают или именные, или на предъявителя. Коллективные карточки всегда именные. Карточки обычно содержат талоны по одному, два, три и даже шести на месяц или некоторое число талонов на неопределенный срок. Иногда карточки предназначаются каждая для определенного продукта, иногда у одной и той же карточки имеются талоны на несколько продуктов. Эти продукты или определенно указаны, или нет. Иногда карточкам для определенного продукта, в особенности часто для сахара, придается как бы символическое значение и по ним распределяются различные другие продукты»[78].

Серьезным недостатком карточной системы, которая складывалась в России в 1914‑1916 годах, был ее по большей части разрешительный характер. Это означало, что карточка давала предъявителю право на приобретение определенного набора продуктов, но не гарантировала сам факт приобретения — этих продуктов просто могло не оказаться в наличии.

По мере усугубления продовольственного кризиса и под давлением общественного мнения система претерпевала трансформацию в сторону уравнительного характера, когда под наличное количество продовольствия выпускалось определенное количество карточек. В этом случае потребитель получал гарантированную долю продовольствия. Однако вплоть до Февральской революции эта трансформация не была завершена. Лишь после революции Временное правительство пошло навстречу общественным требованиям о введении единой государственной системы регулирования распределения и потребления[79]. Другой вопрос — в какой мере эти задачи удалось реализовать уже Временному правительству.

* * *

Дореволюционная карточная система отразила эволюцию всей общественной и государственной политики в области продовольственного снабжения — от достаточно мягких и половинчатых мер первого периода войны, к жесткому регулированию по мере нарастания кризиса в экономике. Действия правительства развивались от попытки регулировать цены, через запреты вывоза продуктов за пределы определенных областей, к угрозам реквизиций и, наконец, к принудительной продразверстке.

Так, циркуляром Министерства внутренних дел от 31 июля 1914 года губернаторам предлагалось «озаботиться изданием в установленном порядке обязательных постановлений, регулирующих цены на предметы первой необходимости, и использовать всю полноту принадлежащей им власти для борьбы со спекуляцией, нередко развивающейся на почве общественных бедствий»[80].

Цены, установленные таким образом для розницы и опта, получили наименование местных такс. Одновременно в обиход вошли понятия обхода такс (спекуляции) и мер по борьбе с ними. Таковых существовало две: полицейский контроль и общественный[81].

Местная таксировка цен, однако, как отмечал Кондратьев, «брала лишь последние звенья в цепи процесса образования цен. И так как она совершенно не затрагивала первых и основных звеньев этой цепи (цен производителя и перекупщика — Д.Л.), она ни в коем случае не могла приостановить и даже задержать общий рост цен».

В этих условиях в марте 1915 года в России были введены твердые цены на хлеб при его закупке для армии. Однако правительство рассматривало подобный шаг как меру крайней необходимости. Большой урожай 1915 года вселял определенный оптимизм, в результате чего летом 1915 года твердые цены были отменены[82].

Оптимистические надежды, однако, были мало обоснованы. Рост цен продолжался, городские, земские и кооперативные круги тем же летом выступили с требованием об установлении имперских твердых цен (для закупки) и такс (для торговли) по всей стране[83]. Дальнейшее развитие ситуации привело к новому введению твердых цен на все зерновые в период с начала октября 1915 года до начала февраля 1916-го.

Другой мерой по преодолению кризиса являлся запрет вывоза продовольствия за пределы той или иной местности. Характерно, что запреты устанавливались не только для районов избытков, но и для районов недостатков. В первом случае делалось это с целью облегчения заготовки продовольствия для армии, во втором — в надежде на самообеспечение жителей данной территории. Использовались запреты и в качестве меры по борьбе с ростом цен[84].

В довоенное время и в первые месяцы войны запреты вывоза продовольствия, фуража и других продуктов могли быть установлены только в местностях, объявленных на военном положении. Вводить запреты могли только командующие армиями. 29 августа 1914 года указом Николая II это право было расширено также и для местностей, находящихся на чрезвычайной охране. Право вводить запреты получили командующие военных округов. С 17 февраля 1915 года запреты вывоза стало возможным вводить на любой территории по согласованию военных и гражданских властей.

«По стране прокатилась волна запретов вывоза продовольственных и кормовых продуктов, — пишет Кондратьев. — Трудно указать местность, где бы в той или иной форме не практиковались запреты»[85].

17 августа 1915 года, с образованием Особого совещания по продовольствию, право вводить запреты вывоза получил председатель Совещания. Военная власть отныне могла вводить запрет только по согласованию с ОСО. В этом вопросе было установлено единоначалие.

Аналогичную эволюцию претерпело право на реквизиции — прямое отчуждение продуктов с выплатой владельцу лишь части твердой цены за него. Применение реквизиций предусматривалось для военных властей в прифронтовых областях, а затем и для гражданских властей по всей стране при невозможности осуществить заготовку обычными средствами.

Не существует сведений о широком применении реквизиций до Февральской революции, создавшей первые вооруженные продотряды. По данным Кондратьва лишь 0,1 процент заготовок на театре военных действий пришелся на этот метод в первый период войны[86]. Есть данные о 50–60 случаях применения реквизиций за октябрь 1915 — февраль 1916 гг.[87]. В целом же реквизиции оставались методом психологического давления, постоянной угрозой для торговцев и хозяев, отказывавшихся продавать хлеб по твердым ценам.

Но по мере разрастания кризиса, снижения посевных площадей, крушения транспортного сообщения и рынка продуктов, разрыв между вольными и твердыми ценами все увеличивался. Государственная программа заготовки оказалась под угрозой. Выход был найден в продовольственной разверстке — системе принудительного изъятия хлеба у крестьян по твердым ценам в объемах, необходимых государству.

Суть предложенной министром земледелия А. А. Риттихом 29 ноября 1916 года системы состояла в том, что государственное задание по заготовке продовольствия спускалось («разверстывалось») по линии Особого совещания на губернский уровень, далее — на местный и т. д. вплоть до конкретных хозяйств. В обратном направлении по той же цепочке, по истечении назначенного времени (6 месяцев), должно было поступить зерно в обозначенных количествах.

Были предусмотрены как бонусы, так и штрафы. Районы, до начала разверстки выполнившие государственный план по заготовкам, от разверстки освобождались. Перед теми же, кто уклонялся от разверстки или не мог поставить нужного количества зерна, всерьез вставала угроза реквизиций[88].

Те немногие исследователи, кто берется сегодня судить о риттиховской разверстке, подчеркивают ее лояльный к крестьянину характер: за хлеб платили, т. е., фактически, покупали его, в отличие от времен Октября. Разверстка была если не в теории, так по факту добровольной — после ее неудачи реквизиции не были применены, и Риттих в стенах Думы обещал, что и не будут.

А. И. Солженицын в «Красном колесе» говорил о риттиховской разверстке как об идее «активного призыва населения к добровольным поставкам», подчеркивая ее эффективность: «с августа по декабрь, смогли купить только 90 миллионов пудов, а за декабрь — январь Риттих умудрился купить 160 миллионов»[89]. В действительности же активная пропагандистская кампания, которая сопровождала разверстку, призывая проявить патриотизм и уверяя, что хлеб пойдет на нужды обороны, носила исключительно вспомогательную функцию. Она была направлена на облегчение процесса разверстки, но не более того.

Во-первых, крестьянина никто не спрашивал, хочет ли он, и готов ли продать хлеб, разверстанный из центра на его хозяйство. Он просто был обязан его отдать. Во-вторых, компенсацию за изъятый хлеб ему выплачивали исходя из твердых цен, которые утрачивали всяческое значение из-за инфляции. Напрасно А. И. Солженицын подчеркивает, что Риттих купил эти 160 миллионов пудов хлеба — с торговлей это не имело ничего общего.

Надо сказать, что и Временное правительство, как и большевики позже, точно так же платили крестьянам за изъятое продовольствие. Разница с риттиховскими временами заключалась исключительно в масштабах катастрофы в экономике — от трехкратного роста вольных цен к тысячекратному.

Кроме того, существует представление, что риттиховская разверстка была направлена в первую очередь на торговые запасы зерна. Это не так — торговые сети от разверстки были как раз освобождены[90], а сама разверстка осуществлялась по сети, созданной ранее Министерством земледелия и Особым совещанием под лозунгом «лицом к производителю». То есть по сети, направленной в обход посредников, непосредственно к крестьянским хозяйствам.

Неудачи риттиховской разверстки совершенно очевидно были связаны с несовершенством аппарата заготовок, существовавшего на тот момент. Внесла свой вклад и политическая обстановка в стране. Собрать удалось куда меньше запланированных 772 100 тыс. пудов хлеба[91]. Попытка заставить крестьянина отдать хлеб для армии и города при помощи административного приказа и пропагандистской кампании вызвала глухое сопротивление деревни. Нет никаких сомнений, что будь аппарат совершеннее, а политическая ситуация спокойнее, не случись революции, Риттих довел бы идею разверстки до конца.

В нашем же случае, уже после Февраля, оставалось лишь переходить к реквизициям. Что и было осуществлено с первых же дней революции[92], а к лету 1917 года дошло уже и до отправки вооруженных отрядов в деревню[93]. Но сама риттиховская разверстка, прерванная революцией, осталась, конечно, вне критики.

Но давайте задумаемся: не случись революции, по какому пути логично пошло бы царское правительство в развитии уже принятых решений?

5. Временное правительство констатирует: хлеба в стране нет. Первые вооруженные продотряды

Февральская революция поставила перед новой властью вопрос взаимодействия со старыми органами управления и создания собственных управляющих структур. Этот процесс с первых же дней пошел по пути «демократизации» — только за период с февраля по сентябрь сменилось 3 центральных структуры, управляющих продовольственной политикой. На местах чехарда с переформированием царских продовольственных органов и созданием новых превратилась в настоящее бедствие. Ситуация только усугублялась общим послереволюционным хаосом и возникшим двоевластием.

27 февраля 1917 года в Таврическом дворце была создана Продовольственная комиссия Временного комитета Госдумы и Совета рабочих и солдатских депутатов. Некоторое время она пыталась наладить взаимодействие со старыми региональными структурами. Однако уже 2 марта Комиссия распорядилась губернским и земским управам организовать, как подчеркивалось, «на широко демократических основаниях»[94] новые продовольственные органы — губернские продовольственные комитеты. На них, в свою очередь, возлагалась задача организации уездных, волостных, мелкорайонных и т. д. комитетов.

9 марта 1917 года начавшая было складываться продовольственная структура подверглась первой реорганизации — постановлением Временного правительства на месте упраздненного Особого совещания по продовольствию, а также вместо ранее созданной Продовольственной комиссии, учреждался Общегосударственный продовольственный комитет.

В дальнейшем реорганизация продолжилась под влиянием во многом чисто политических факторов — формирования коалиционного правительства. Постановлением от 5 мая 1917 года высшим органом по регулированию снабжения продовольствием было объявлено специально созданное Министерство продовольствия.

Местные отделения высшего продовольственного органа подвергались за этот период неоднократному реформированию — как в силу изменений в центральных структурах власти, так и под воздействием меняющейся конъюнктуры. Процесс их организации, запущенный Продовольственной комиссией 2 марта, был скорректирован уже 25 марта Временным положением о местных органах «впредь до образования демократического местного самоуправления»[95]. При этом органы, которые сложились до 25 марта, должны были подвергнуться реорганизации.

В апреле 1917 года с целью ускорения организационного процесса и осуществления лучшей связи с центром, были созданы дополнительные управляющие структуры — институт эмиссаров с большими полномочиями. К осени 1917-го, так и не установив единовластия, Министерство продовольствия ввело в дополнение к прежним институт особоуполномоченных, обличенных широкими правами в сфере осуществления заготовок. Это уже были шаги в другую сторону, попытки централизации, стремление институтами эмиссаров центра и особоуполномоченных связать воедино расползающееся в результате «демократизации» лоскутное одеяло продовольственных органов. Но эти попытки натыкались на море вызванных революцией проблем и противоречий. «После революции, — отмечает Кондратьев, — сразу наметилась относительная слабость центральной власти и «автономия» мест». В итоге «в некоторых местах продолжали действовать дореволюционные продовольственные органы, в других — органы, возникшие самочинно, в третьих — органы, возникшие по приказу 2 марта, наконец, в четвертых — органы, возникшие по закону 25 марта»[96].

Широко давала о себе знать политика «демократизации»: «Наряду с пестротой местных органов обнаружился факт, в особенности в голодающих районах, частой смены персонального состава продовольственных комитетов на почве политической борьбы. Все это вело к тому, что продовольственная сеть находилась в состоянии как бы перманентной реорганизации»[97].

И, наконец, чтобы получить полное представление о происходящем на местном уровне, нужно упомянуть, что «далеко не все продовольственные органы, в особенности мелкотерриториальные, т. е. наиболее близкие к населению, <были> в состоянии подняться до понимания общегосударственных задач и эмансипироваться от чисто — местных интересов»[98]. То есть, получив в свои руки местную власть, они элементарно отказывались кормить города и армию — мотивируя это вполне естественным «самим не хватает».

Все эти «прелести» постреволюционной действительности накладывались на крайне сложное продовольственное положение в стране. «Наследие, которое мы получили, — вспоминал министр Временного правительства кадет И. Шингарев, — заключалось в том, что никаких хлебных запасов в распоряжении государства не осталось»[99].

Соответственно, первыми действиями новой власти в области продовольственного обеспечения стали реквизиции. 2 марта Продовольственная комиссия Временного комитета Госдумы распорядилась на местах, не останавливая заготовки хлеба по разверстке, немедленно приступить к реквизиции хлеба у крупных земельных собственников и арендаторов всех сословий, у торговых предприятий и банков[100].

Распоряжением от 3 марта особо подчеркивалась необходимость продолжать ранее полученные в соответствии с риттиховской разверсткой распоряжения по заготовкам продовольствия «впредь до выполнения уполномоченными данных им нарядов».

Встречались и курьезные попытки стабилизировать положение с продовольствием. Так, 7 марта 1917 года местным органам было предложено рассмотреть вопрос о запрете выпечки для продажи сдобных булок, куличей, пряников, пирогов, тортов, пирожных и печенья[101] — для сбережения муки.

25 марта 1917 года Временное правительство приняло закон о государственной монополии на хлеб. В соответствии с ним государство, во-первых, полностью упраздняло хлебный рынок, беря зерно под свой контроль, выступая как единственный покупатель (заготовитель) с одной стороны, и монопольный торговец с другой. Во-вторых, государство декларировало вмешательство в жизнь индивидуального хозяйства, определяя его нормы потребления — весь хлеб вне нормы подлежал сдаче государству по твердым ценам. И в третьих, учитывая сложную продовольственную обстановку и введение официальной карточной системы, государство вмешивалось в жизнь конечного покупателя, декларируя нормы его потребления.

Для крестьянских хозяйств нормы потребления хлеба определялись следующим образом: на семью владельца, а также на рабочих, получающих от него довольствие, выделялось 1¼ пуда зерна на душу в месяц (чуть больше 20 кг. — Д.Л.). Для взрослых рабочих одиночная норма повышалась до 1½ пуда. Кроме того, семье оставлялось разных круп, исходя из норматива, 10 золотников (около 43 грамм — Д.Л.) на душу в день. Объем круп, впрочем, можно было увеличить за счет сокращения хлебов[102].

Кроме того, в хозяйстве оставлялось зерно на семена (исходя из площади обрабатываемой земли и способа сева), а также овес, ячмень и другие злаки для прокорма скоту, исходя из видов и количества скота. Также еще 10 процентов от общей суммы зерна, которая должна остаться в хозяйстве, возвращалась хозяевам на всякий случай.

Все остальное зерно подлежало отчуждению в пользу государства. Закон от 25 мая 1917 года говорил, что в случае обнаружения скрываемых запасов хлеба, подлежащих сдаче государству, запасы эти отчуждались по половинной твердой цене. А в случае отказа от добровольной сдачи хлебных запасов государству, они отчуждаются принудительно[103].

Понятно, что сельские жители отнюдь не приветствовали подобные меры со стороны властей, тем более, что нормы потребления, объявленные законом о хлебной монополии, в дальнейшем подвергались лишь сокращению. Уже попытки учета наличного зерна в деревнях встретили, как пишет Кондратьев, «крайне недоброжелательное отношение населения». «В некоторых случаях население не допускало учета, вступая на путь эксцессов, иногда кровавых»[104]. Что же говорить о сдаче «хлебных излишков» государству.

Между тем ситуация с хлебом в стране планомерно катилась в пропасть. Разрушение старых продовольственных органов, хаос в создании новых отнюдь не способствовали ее улучшению. Растущие трудности с заготовкой зерна требовали исключительных мер. 20 августа 1917 года министр продовольствия распорядился всеми средствами — вплоть до применения оружия — взять в деревне хлеб[105].

Интересно, что его распоряжение поначалу касалось только «крупных владельцев, а также производителей ближайших к станциям селений». Но такая избирательность не имела ничего общего со стремлением защитить простого деревенского труженика. Она основывалась на трезвой оценке Временным правительством своих возможностей — охватывала только те территории, куда возможно было оперативно доставить продотряды и с которых можно было гарантировано вывезти хлеб.

Система распределения, введенная в городах и поселениях городского типа исходила из норм получения продовольствия по карточкам в 30 фунтов (12 кг.) муки и 3 фунтов (1,2 кг.) крупы в месяц на душу населения. Для лиц, занятых тяжелым физическим трудом, устанавливался дополнительный паек в 50 % от основного[106]. Однако карточная система по-прежнему оставалась распределительной, а не уравнительной — все указанные нормы являлись «предельными», т. е. отмечали верхний порог того, что население могло приобрести по карточкам.

26 июня приказом министра продовольствия нормы потребления городских жителей подверглись сокращению до 25 фунтов муки и 3 фунтов крупы в месяц. 6 сентября была сокращена предельная норма потребления для сельских жителей. Им оставалось до 40 фунтов (16 кг.) зерна в месяц и до 10 золотников крупы в день[107]. В дальнейшем сокращения применялись еще несколько раз.

Все это, однако, уже не могло спасти ситуацию. Находящееся в непрерывном кризисе Временное правительство теряло контроль над экономикой. «Министр иностранных дел Терещенко подсчитал, что из 197 дней существования революционного правительства 56 дней ушло на кризисы. На что ушли остальные дни, он не объяснил», — иронично отмечал Л. Д. Троцкий[108].

Страна неудержимо шла к полной потере управления, анархии и развалу. Причины разные политические силы склонны были видеть где угодно — в происках оппонентов, в разрушительном влиянии германских шпионов — и так далее, и тому подобном. «Кривая хозяйства продолжала резко клониться вниз. Правительство, Центральный исполнительный комитет, вскоре и вновь созданный предпарламент регистрировали факты и симптомы упадка как доводы против анархии, большевиков, революции. Но у них не было и намека на какой-нибудь хозяйственный план. Состоявший при правительстве для регулирования хозяйства орган не сделал ни одного серьезного шага. Промышленники закрывали предприятия. Железнодорожное движение сокращалось из-за недостатка угля. В городах замирали электрические станции. Печать вопила о катастрофе. Цены росли. Рабочие бастовали слой за слоем, вопреки предупреждениям партии, советов, профессиональных союзов», — отмечает Троцкий[109].

«Август и сентябрь становятся месяцами быстрого ухудшения продовольственного положения. Уже в корниловские дни хлебный паек был сокращен в Москве и Петрограде до полуфунта (200 грамм — Д.Л.) в день. В Московском уезде стали выдавать не свыше двух фунтов в неделю. Поволжье, юг, фронт и ближайший тыл — все части страны переживают острый продовольственный кризис. В текстильном районе под Москвой некоторые фабрики уже начали голодать в буквальном смысле слова. Рабочие и работницы фабрики Смирнова — владельца как раз пригласили в эти дни государственным контролером в новую министерскую коалицию — демонстрировали в соседнем Орехове-Зуеве с плакатами: «Мы голодаем», «Наши дети голодают», «Кто не с нами, тот против нас». Рабочие Орехова и солдаты местного военного госпиталя делились с демонстрантами своими скудными пайками…»[110]

Троцкий, описывая ситуацию в России накануне Октябрьской революции, возлагает вину за развал и хаос преимущественно на Временное правительство. Но при всех недостатках этого действительно малодееспособного руководящего органа, нельзя все же не заметить, что наблюдаемые им процессы берут свое начало отнюдь не с Февраля, а со дня вступления России в Первую мировую войну. Все дальнейшее их развитие абсолютно логично и последовательно вытекает из тех мер и действий, которые предпринимались царскими властями и, позже, Временным правительством, с целью стабилизировать ситуацию.

Нужно констатировать, что эти меры были явно недостаточны, половинчаты, состояли из множества непродуманных шагов, таких, как запреты вывоза продовольствия или эксплуатация железнодорожного транспорта «на убой». Подавление частного рынка продовольствия и отсутствие даже попыток заменить его государственной системой распределения.

Как странно это ни прозвучит, но царские власти в стране с жестко централизованной монархической системой правления встали на путь централизации и контроля в экономике, при этом, видимо, не совсем отдавая себе отчет в том, как функционирует экономика собственной страны. И мало представляя, как осуществлять над ней централизованный контроль. В результате непродуманных и бессистемных действий они довели государство до краха.

Сформировавшееся после Февральской революции двоевластие (которое, при желании, можно охарактеризовать и как отсутствие власти) лишь усугубляло нарастающую катастрофу. Хаос, поглотивший Россию, наступил задолго до прихода к власти большевиков. За несколько месяцев до Октябрьской революции московская кадетская газета «Русские ведомости» писала: «По всей России разлилась широкая волна беспорядков… Стихийность и бессмысленность погромов… больше всего затрудняют борьбу с ними… Прибегать к мерам репрессий, к содействию вооруженной силы… но именно эта вооруженная сила, в лице солдат местных гарнизонов, играет главную роль в погромах… Толпа… выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения»[111].

«Саратовский прокурор доносил министру юстиции Малянтовичу…: «Главное зло, против которого нет сил бороться, это солдаты… Самосуды, самочинные аресты и обыски, всевозможные реквизиции — все это, в большинстве случаев, проделывается или исключительно солдатами, или при их непосредственном участии». В самом Саратове, в уездных городах, в селах «полное отсутствие с чьей-либо стороны помощи судебному ведомству». Прокуратура не успевает регистрировать преступления, которые совершает весь народ» (выд. — Д.Л.)[112].

Такова была ситуация в стране накануне Октябрьской революции. Крах экономики, крах политики, крах правоохранительных органов и армии, практический крах государства.

Естественно, эти процессы не были остановлены и Октябрем. Кризис никуда не делся, он продолжал стремительно развиваться. Точку в нем поставила лишь Гражданская война, приведшая к окончательному разрушению всей старой экономической системы.

Глава 4. Противоречия Октября

1. Русское бюро РСДРП(б) не поддерживает Ленина и выступает против «пораженчества» в войне

С началом Первой мировой войны революционные партии пережили очередной раскол. Сегодня мы неплохо знакомы с позициями «оборонцев», «интернационалистов» и «пораженцев». Мало известно лишь, что свои фракции по вопросу отношения к войне появились и в небольшой, строго организованной партии Ленина. Между тем, именно эти внутрипартийные дискуссии, часто отрицающие основы основ, остаются крайне важны для понимания политики большевиков — партии, каждый член которой являлся (как минимум стремился к этому) и идеологом, и организатором, и агитатором, и потенциальным лидером. В этом был неоспоримый плюс построенной Лениным партии — компактной, революционной, готовой по первой необходимости обрасти «мышцами» массового членства вокруг уже готовых «центров» — старых членов РСДРП(б). Но здесь же крылся и корень будущих проблем: ряд явных лидеров и множество потенциальных были готовы вести за собой сторонников, но, при возникновении внутрипартийных противоречий, это было чревато расколом не только партии, но, после Октября, уже и страны. Жесткая внутрипартийная дисциплина до поры до времени помогала справиться с этой проблемой, но лишь до поры до времени.

Вопреки распространенному мнению, партия большевиков была далеко неоднородна идеологически. Хорошо известен пример Троцкого, занимавшего позиции между большевиками и меньшевиками. Он склонялся к меньшивизму, но перед Октябрем примкнул к большевикам и стал одним из лидеров партии. Куда менее известен пример С. М. Кирова, с 1909 года на долгое время оказавшегося в русле кадетской партии, ставшего ведущим сотрудником северокавказской кадетской газеты «Терек», и также лишь накануне Октября вернувшегося в РСДРП(б)[113].

С началом Мировой войны партия большевиков — единственная в России — последовательно отстаивала так называемую позицию «пораженчества». Эта позиция была согласована социал-демократическими партиями Европы еще на конгрессе 2-го Интернационала в Штутгарте в 1907 году и подтверждена Базельским манифестом 1912 года.

Ленин, развивая идеи Базельского манифеста в приложении к России («Война и российская социал-демократия», 1914), показал, что охватившая Европу война ведется буржуазией Англии, Франции и Германии с целью передела колоний и расширения рынков сбыта своей продукции. Что Россия не имеет интересов в этой войне, она нанята за миллиардные кредиты Англией и Францией в качестве пушечного мяса для борьбы с главным их конкурентом — Германией. «Буржуазия каждой страны ложными фразами о патриотизме старается возвеличить значение «своей» национальной войны и уверить, что она старается победить противника не ради грабежа и захвата земель, а ради «освобождения всех других народов», — писал Ленин. В этих условиях, продолжал он, «для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс… наименьшим злом было бы поражение царской монархии».

Речь в работе Ленина шла не только и не столько о поражении исключительно русской монархии — речь шла о «низвержении монархии германской, австрийской и русской» (т. е. всех ключевых монархий Европы), а для буржуазных стран — поражении буржуазии. Таким образом Ленин утверждал: в интересах рабочего класса воюющих стран такое развитие войны, которое привело бы в каждом конкретном случае к смене формаций в этих странах. В последующем этот тезис противниками большевиков в пропагандистских целях был сведен до узкой трактовки «поражения собственного правительства в войне»[114].

Непосредственной внутрипартийной дискуссии по тезисам Ленина не было. Думские депутаты-большевики объездили ряд местных организаций с докладами об отношении к войне. В ноябре 1914 года было организовано совещание большевистской фракции Государственной думы с участием представителей местных организаций для обсуждения вопросов, поставленных в работе «Война и российская социал-демократия». На третий день это заседание в полном составе было арестовано[115].

На суде выявились явные противоречия в партийном руководстве. Уполномоченный ЦК, лидер фракции большевиков IV Думы Л. Б. Каменев заявил, что не согласен с тезисами Ленина «о поражении России в войне» и не поддерживает их[116]. Эти заявления трудно недооценить, учитывая, что Каменев являлся главой Русского бюро ЦК партии, то есть, фактически, отвечал за всю работу большевиков внутри страны.

Впоследствии выдвигалось множество версий о том, что Каменев таким образом пытался вывести арестованных депутатов и других партийных представителей из под обвинения в государственной измене. Однако судили их вовсе не за «пораженчество», а за участие «в сообществе, заведомо для них поставившем целью своей деятельности насильственное изменение в России установленного основными государственными законами образа правления»[117], то есть по «стандартной» для большевиков статье. Тезисы Ленина на процессе были затронуты лишь в качестве лишнего доказательства неблагонамеренности обвиняемых, они не являлись ключевыми и отрицание их никоим образом не способствовало смягчению наказания.

Позже с осуждением позиции Каменева и с требованием объяснений от него выступили многие известные большевики. Чего явно не могло произойти, будь заявления Каменева лишь тактическим ходом, призванным сбить с толку царский суд. Да и дальнейшая деятельность Каменева свидетельствовала о его стремлении вести собственную политику, подчас откровенно не считаясь с ленинской позицией.

Суд приговорил арестованных к ссылке в Сибирь, где к тому времени уже отбывали наказание другие партийные руководители, такие, как Сталин, Свердлов, Орджоникидзе. Русское бюро Центрального Комитета РСДРП(б) перестало существовать. Местные организации потеряли связь с центром и друг с другом, прервались контакты с находящимся за границей ЦК партии.

Русское бюро было восстановлено лишь в 1916 году участником революции 1905 года, большевиком А. Шляпниковым. В 1914 году он работал токарем на заводе в столице. Являясь членом Петербургского комитета РСДРП(б), он налаживал связь ПК с заграничным ЦК партии, в 1915 году был кооптирован в Центральный комитет. Как писал впоследствии о Шляпникове меньшевик Н. Н. Суханов (входивший после Октября в состав ВЦИК Советов) «опытный конспиратор, отличный техник-организатор и хороший практик профсоюзного движения, …совсем не был политик… ни самостоятельной мысли, ни способности, ни желания разобраться в конкретной сущности момента не было у этого ответственного руководителя…»[118].

Формируя бюро, Шляпников ввел в его состав двух молодых членов партии, практически неизвестных на тот момент — Залуцкого и Молотова.

Конечно, возможности вновь воссозданного Русского бюро были далеки от идеала. Но и сама партия переживала не лучшие времена. Она не имела печатного органа с тех пор, как в начале войны была запрещена «Правда», Ленин находился в эмиграции в Швейцарии, связь с которой была затруднена, большинство руководителей РСДРП(б) — в ссылке в Сибири.

Однако именно стараниями Шляпникова и новых членов бюро удалось достойно встретить Февральскую революцию и удерживать большевистские позиции до… возвращения из ссылки опытных партийных руководителей. Которые, активно взявшись за работу, потянули партию в сторону меньшевизма и «оборончества».

2. Февраль: большевики призывают к созданию временного правительства

Февральская революция окончательно вывела РСДРП(б) в легальное политическое поле. Это было серьезным испытанием для любой партии, а тем более для большевиков, фактически, лишенных руководства. Существовала реальная опасность заиграться, увлечься политическим процессом, позабыть про цели, ради которых создавалась партия. Очень велик был соблазн немедленно воспользоваться плодами революции, встать если не у руля, то рядом с рулем управления страной.

В очень сложном положении оказалось Русское бюро во главе со Шляпниковым. На большевиков, как и на другие партии, революция свалилась как снег на голову. Требовалась немедленная выработка партийной позиции, но ни одного признанного теоретика не было в Петрограде. Петросовет, де-факто получивший власть в свои руки, всеми силами стремился передать ее сопротивляющимся буржуа, так как того требовала теория. Руководствоваться оставалось партийными документами, в которых, однако, содержалось существенное противоречие.

Отношение большевиков к революции вырабатывалось в ходе событий 1905‑1907 годов и вполне отражало неоднозначность самих этих событий. Третий съезд РСДРП, прошедший в апреле 1905 года, совершенно явно исходил из представления о буржуазном характере происходившей революции. Он декларировал неизбежность создания буржуазного «временного революционного правительства», которое придет на смену монархии, и обозначал рамки сотрудничества партии с этим правительством. В «Резолюции о временном революционном правительстве», принятой съездом, говорилось, что, во-первых, интересам пролетариата отвечает «замена самодержавной формы правления демократической республикой», во-вторых, «что осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного народного восстания, органом которого явится временное революционное правительство», и в третьих, что «демократический переворот в России, при данном общественно-экономическом ее строе, не ослабит, а усилит господство буржуазии»[119].

Таким образом, речь велась исключительно о буржуазной революции, в процессе которой буржуазия возглавит народные массы и станет во главе их, формируя в случае победы собственное революционное правительство.

Отношение большевиков к этому буржуазному временному правительству определялось в постановлении следующим образом: «в зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предварительному определению допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии, в целях беспощадной борьбы со всеми контрреволюционными попытками и отстаивания самостоятельных интересов рабочего класса»[120].

Но для того, чтобы исключить параллели с меньшевизмом и экономизмом, в постановлении подчеркивалось, что «необходимым условием такого участия ставится строгий контроль партии над ее уполномоченными и неуклонное охранение независимости социал-демократии», которая даже и в новых условиях лишь защищает буржуазную революцию от контрреволюции, но в будущем стремится «к полному социалистическому перевороту и постольку непримиримо враждебна всем буржуазным партиям»[121].

Все это требовалось совместить с идеей Ленина о народной революции под руководством единственно революционного рабочего класса в союзе с крестьянством, с теорией о перерастании буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую и «пораженчеством».

Нужно сказать, что Шляпников с честью вышел из положения. 27 февраля он выпустил в виде листовок, и 5 марта статьей во вновь восстановленной в этот день «Правде» «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии ко всем гражданам России»:

«Ко всем гражданам России. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Граждане! Твердыни русского царизма пали. Благоденствие царской шайки, построенное на костях народа, рухнуло. Столица в руках восставшего народа. Части революционных войск стали на сторону восставших. Революционный пролетариат и революционная армия должны спасти страну от окончательной гибели и краха, который приготовило царское правительство.

Громадными усилиями, кровью и жизнями русский народ стряхнул с себя вековое рабство.

Задача рабочего класса и революционной армии — создать Временное революционное правительство, которое должно встать во главе нового нарождающегося республиканского строя.

Временное революционное правительство должно взять на себя создание временных законов, защищающих все права и вольности народа, конфискацию монастырских, помещичьих, кабинетских и удельных земель и передать их народу, введение 8-часового дня и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, без различия пола, национальности и вероисповедания, прямого, равного избирательного права с тайной подачей голосов.

Временное революционное правительство должно взять на себя задачу немедленного обеспечения продовольствием населения и армии, а для этого должны быть конфискованы все полные запасы, заготовленные прежним правительством и городским самоуправлением.

Гидра реакции может еще поднять свою голову. Задача народа и его революционного правительства — подавить всякие противонародные контрреволюционные замыслы.

Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства — войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам.

Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство, которое должно быть создано под охраной восставшего революционного народа и армии.

Граждане, солдаты, жены и матери! Все на борьбу! К открытой борьбе с царской властью и ее приспешниками!

По всей России поднимается красное знамя восстания! По всей России берите в свои руки дело свободы, свергайте царских холопов, зовите солдат на борьбу.

По всей России и городам и селам создавайте правительство революционного народа.

Граждане! Братскими, дружными усилиями восставших мы закрепили нарождающийся новый строй свободы на развалинах самодержавия!

Вперед! Возврата нет! Беспощадная борьба! Под красное знамя революции!

Да здравствует демократическая республика! Да здравствует революционный рабочий класс! Да здравствует революционный народ и восставшая армия!

Центральный Комитет РСДРП»[122].

Отметим, что на момент публикации манифеста еще не существовало сформированного из членов IV Думы Временного правительства, а речь в тексте воззвания Русского бюро идет скорее о Советах, нежели о реальном сложившемся в России Временном правительстве: «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство…»

Возможно, чисто интуитивно, а может быть и в результате глубокого осмысления партийных документов и сложившегося положения, созданное Шляпниковым Русское бюро ЦК уже в первые дни революции обозначило партийный курс, который станет общепризнанным лишь несколько месяцев спустя — революционное правительство, состоящее из избранных на заводах, фабриках и в воинских частях депутатов, берущее власть в свои руки для проведения как программы буржуазных реформ (требования программы-минимум о 8-часовом рабочем дне, избирательном праве и т. д.) и их защиты от контрреволюции, так и интернациональной политики по прекращению войны. А так как правительство по факту складывалось бы рабоче-крестьянским, в перспективе создавались все условия для перерастания буржуазной революции в социалистическую.

И все же ленинская концепция, исходящая из реального положения вещей и «подгоняющая» под него теорию, была сложна для понимания. То, что буржуазную революцию делает пролетариат в союзе с крестьянством и он же должен установить буржуазную республику и провести — первоначально — буржуазные преобразования, не укладывалось в головах даже и многих большевиков. Особенно в свете того, что в России из Временного комитета Госдумы формировалось внешне вполне аутентичное буржуазное правительство. Крайне велик был соблазн поверить, что страна идет по классическому западному пути, буржуазная революция произошла, сложившийся порядок надолго, и нужно идти на сотрудничество с буржуазией с целью отстаивать экономические права рабочих и крестьян.

По такому пути пошли «соглашатели» — меньшевики и эсеры. Шляпников в своих мемуарах вспоминал: «До обсуждения вопроса о власти среди членов Исполнительного Комитета (Петроградского Совета — Д.Л.) в предварительных беседах уже наметились три основные линии: первая — социалисты не могут взять власть в эпоху буржуазной революции, вторая — поддерживаемая оборонцами — социалисты должны войти в соглашение с буржуазией и принять участие в правительстве, и, наконец, третья — позиция тогдашних с.-д. большевиков, предлагавших взять дело управления страной в руки революционной демократии путем выделения Временного революционного правительства из состава большинства Совета.

Выступал с видом государственного человека, свободного от партийной «узости», Н. Суханов, предупреждая Исполнительный Комитет и особенно кивая в нашу сторону, что наша агитация может отпугнуть буржуазию, и она не согласится взять власть (выд. — Д.Л.). Из этого он делал вывод: не обострять отношений с Комитетом Государственной Думы, не вести «левой» (то есть нашей) антидумской и антивоенной агитации, иначе дело революции погибнет»[123].

Шляпников уверенно проводил ленинский курс — в первых семи номерах воссозданной «Правды» осуждалось существовавшее Временное правительство как «правительство капиталистов и помещиков», и высказывалась мысль о том, что именно Советы должны создать демократическую республику. По вопросу о войне 10 марта 1917 года была опубликована резолюция Русского бюро, призывавшая к превращению империалистической войны в гражданскую в целях освобождения народов от угнетения правящих классов.

Однако уже наметились и противоречия. Петербургский комитет партии (ПК), перешедший после Февральской революции на легальное положение и даже увеличивший число своих членов, склонялся к «западнической» трактовке революционных событий, к поддержке Временного правительства. В случае с ПК сложились вместе все причины — и желание немедленно поучаствовать в политике, и ортодоксальный марксистский подход, и влияние на мнение молодых большевиков авторитетных политических лидеров из числа меньшевиков и эсеров.

2 марта на заседании Совета рабочих и солдатских депутатов решался вопрос о власти — обсуждалось соглашение с Комитетом думы о составе Временного правительства. «После прений, — пишет Шляпников, — были поставлены на голосование все предложения Исполнительного Комитета и, как идущее против этих предложений по существу вопроса о власти, наше предложение о создании власти Советом».

«Из всех присутствовавших в обеих комнатах, вероятно человек до 400, за наше предложение голосовали всего 19 человек, — продолжает он. — Многие из членов нашей партии, члены Совета, поддались тому враждебному настроению, которое было создано речами противников против нас, и не только не голосовали за наше предложение… но даже голосовали против нас… В нашей фракции в те дни было уже человек сорок. Если допустить, что некоторые не могли попасть на это собрание, то и тогда число политически «убоявшихся» было значительно»[124].

«Мы боялись лишь одного, — говорит лидер Русского бюро, — дезорганизации наших собственных рядов вследствие чрезвычайно тяжелой атмосферы, которая создавалась против нас»[125].

Вскоре сбылись самые худшие опасения. Когда 5 марта 1917 года Молотов в качестве делегата Русского бюро вынес на рассмотрение Петербургского комитета резолюцию о власти, осуждающую Временное правительство как неспособное «осуществить основные революционные требования народа» и стремящееся «свести настоящую демократическую революцию к замене одной правящей клики другой кликой», большинством голосов резолюция была провалена.

Шляпников вспоминал: «Собрание Петербургского Комитета было многочисленное, с представителями от районов и членами агитационной коллегии… Прения приняли весьма оживленный характер. Работники Петербургского Комитета… заметно качнулись вправо. Очевидно, та победа социал-демократов меньшевиков и социалистов-революционеров на последнем пленуме по вопросу о власти и послужила этим психологическим толчком для Петербургского Комитета, двинувшим его направо. В результате обсуждения Петербургский Комитет разделился на две части. Меньшинство стояло на позиции Бюро Центрального Комитета… и большинство, предложившее другую резолюцию»[126].

В итоге ПК принял программу, предусматривавшую поддержку Временного правительства, «поскольку его действия соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа».

В партии большевиков возникло «двоевластие». Понятно, что возвращения из ссылки партийных руководителей ждали как избавления. 13 марта 1917 года в Петроград прибыли Каменев, Сталин и Муранов. Но ожидаемого наведения порядка не произошло.

«Приезд подкреплений радовал нас, но после короткого свидания с приехавшими эта радость сменилась некоторым разочарованием. Все прибывшие товарищи были настроены критически и отрицательно к нашей работе, к позиции, занятой Бюро ЦК и даже Петерб. Комитетом. Это обстоятельство нас крайне взволновало. Мы были твердо убеждены, что проводим непоколебимо общепризнанную партией политику, применяя ее к революционным условиям момента. До приезда этих товарищей из Сибири мы не верили в рассказы меньшевиков о том, что тт. Муранов, Каменев и Сталин стоят на иной позиции, чем наша «Правда» и московский «Социал-демократ». После беседы с прибывшими членами у Бюро ЦК появились сомнения относительно их политической линии»[127].

3. Меньшевистский дрейф Каменева, Сталина, Муранова

Известные большевики немедленно взялись за работу. Сталин — член ЦК партии с 1912 года, сменил Шляпникова на должности руководителя Русского бюро. Каменев еще по решению конференции 1912 года являлся редактором центрального печатного органа партии. Однако, памятуя его позиции на суде, к руководству «Правдой» его не допустили, запретив также печататься в партийной прессе — до выяснения всех мотивов поступка 1915 года[128]. Муранов, депутат IV Думы, взял на себя руководство газетой, Сталин вошел в редколлегию. Также в редколлегию, несмотря на подозрения, был включен и Каменев.

Однако вместо четкой партийной линии, которую так ждали от вновь прибывших молодые большевики, они совершили идеологический переворот, произвели смену редакционной политики газеты, что привело к еще большему брожению умов.

14 марта увидел свет восьмой номер «Правды», первый, выпущенный новой редколлегией. Открывала его передовица Муранова. В ней депутат с укором писал о действиях других политических сил, устроивших буржуазную травлю газеты. Муранов подчеркивал, что теперь «Правда» будет издаваться под контролем членов Государственной думы — правдистов, пошедших «в ссылку за то, что в самом начале войны, когда никто не решался поднять голос против царизма, провозгласили революционную борьбу за свержение старого строя и за демократическую республику»[129].

В этой публикации нетрудно было увидеть руку дружбы, протянутую депутатом-большевиком своим коллегам — депутатам IV Думы, заседающим во Временном правительстве. Муранов, опоздавший к разделу власти в первые дни Февраля, спешил занять «полагающееся» ему место.

Продолжала номер статья «Временное правительство и революционная социал-демократия». В ней подвергалась полному пересмотру занятая Русским бюро прежнего состава позиция по отношению к Временному правительству. В статье выдвигался тезис о необходимости контроля со стороны пролетариата за действиями новой власти. «Такая позиция была принята меньшевиками и эсерами, мы же считали ее самообманом и выдвигали власть самой революционной демократии», — возмущался Шляпников[130].

В тот же день в Исполнительном комитете Петроградского Совета должно было состояться чтение «Воззвания к народам всего мира» в связи с революцией в России. У большевиков — членов Исполкома, был готов текст воззвания, составленного исходя из позиции Бюро Шляпникова. Однако Сталиным, Каменевым и Мурановым был представлен собственный проект воззвания, в котором, в частности, содержались такие строки: «Пусть не рассчитывают Гогенцоллерны и Габсбурги поживиться за счет русской революции. Наша революционная армия даст им такой отпор, о каком не могло быть и речи при господстве предательской шайки Николая Последнего»[131].

Таким образом, вернувшиеся из ссылки большевики решительно рвали также и с «пораженчеством». Именно так восприняли их позицию петербургские товарищи по партии, отказавшись выносить скандальный проект на рассмотрение Исполкома Совета. Тогда на заседании Исполкома появился сам Муранов, прочтя речь, в которой, как пишет Шляпников, «он высказал немало оборонческих двусмысленностей и предложил всем присутствовавшим голосовать за обращение. Его выступление носило явно дезорганизаторский характер»[132].

Следующий (9) номер «Правды» содержал на первой полосе не только подготовленное редколлегией «оборонческое» воззвание. Номер открывала статья Каменева «Без тайной дипломатии», опубликованная в разрез со всеми ранее принятыми решениями. «Война идет, — писал Каменев. — Великая русская революция не прервала ее. И никто не питает надежд, что она кончится завтра или послезавтра. Солдаты, крестьяне и рабочие России, пошедшие на войну по зову низвергнутого царя и лившие кровь под его знаменами, освободили себя, и царские знамена заменены красными знаменами революции»[133]. Завершал свою статью Каменев словами о том, что свободный народ «будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд — снарядом».

Вернувшаяся из ссылки тройка старых большевиков не только не разрешила противоречий, но и вовсе поставила всю партийную политику с ног на голову. Вопрос о действиях Сталина, Каменева и Муранова был вынесен на совместное заседание Бюро ЦК и Петроградского комитета. Обсуждение, как корректно отмечает Шляпников, «было весьма бурным». Можно только догадываться, какого накала достигли страсти в ходе этих дебатов, где «молодые» большевики пытались «учить жизни» «старую гвардию», явно исходящую в своих действиях из меньшевистского подхода к революции.

В итоге, после «длительных и горячих прений была принята резолюция, осуждавшая политическую позицию приехавших товарищей». Сталин и Муранов заявили, что не поддерживают «оборонческую» позицию Каменева. Сам Каменев, вспомнив о партийной дисциплине, заявил, что подчиняется общему решению, и займет в этом вопросе «умеренную позицию»[134]. Также на заседании «молодым» большевикам удалось добиться восстановления прежней редакции «Правды» в составе Молотова, Еремеева и Калинина, но при участии тройки Сталин, Каменев, Муранов.

Этим дело и ограничилось — сумев отвоевать позиции в отношении к войне, «молодые» большевики так и не приблизились к разрешению вопроса о власти. В «Правде» была создана «объединенная» редакция, однако на практике это означало, что в партии возникли правая и левая фракции, представленные, соответственно, «старой гвардией» и «молодежью». Теперь они делили газетные площади, каждая публикуя материалы в соответствии со своим представлением о происходящем.

Центральный партийный орган РСДРП(б) заболел «идеологической шизофренией», Петербургский комитет с надеждой смотрел на Временное правительство, бывшее руководство Русского бюро придерживалось позиции, которую считало истинно большевистской. Теперь как избавления все ждали уже приезда Ленина, надеясь, что глава партии рассудит, наконец, вошедших в идейный клинч большевиков.

4. Ленин наводит в партии порядок и слышит обвинения в анархизме

В апреле 1917 года Ленин вернулся из эмиграции в Россию. Путь с сибирской каторги для многих большевиков оказался короче, чем для Ленина из Швейцарии — на его пути лежала Германия, ехать через которую пришлось при помощи европейских социал-демократов в пресловутом опломбированном вагоне. Об этой поездке сказано уже слишком много лишних слов. Тема, достойная отдельной работы, много лет низводилась до уровня дешевой пропаганды. При этом забывалось, что аналогичным путем вслед за Лениным прибыли в Россию многие революционеры, в том числе лидер меньшевиков Мартов.

Проблема заключалась не в Ленине, и не в Мартове, а в «революционном» Временном правительстве, которое, как будто желая на практике подтвердить свою контрреволюционность, требовало не пускать в страну революционеров-эмигрантов. Очевидец и непосредственный участник событий Н. Н. Суханов, член Исполкома Петроградского Совета, твердо стоявший на меньшевистских позициях, пишет в своих мемуарах: «Иных же путей проезда в революционную, свободную Россию, действительно, у Ленина не было, и это надо знать точно»[135].

«4 апреля, — продолжает он, — в дополнение ко всем предыдущим сведениям и жалобам в Исполнительный Комитет поступила телеграмма члена II Государственной думы эмигранта Зурабова, гласящая: «Министр Милюков в двух циркулярных телеграммах предписал, чтобы русские консулы не выдавали пропусков эмигрантам, внесенным в особые международно-контрольные списки; всякие попытки проехать через Англию и Францию остаются безрезультатными».

Упомянутые списки составляло еще царское правительство. Временное правительство поспешило их подтвердить. «Невъездными» оказались, таким образом, очень многие политики: «Мартов извещал Исполнительный Комитет, что он исчерпал все средства и если не будут приняты самые радикальные меры, то он с группой единомышленников «вынужден будет искать особых путей переправы…»[136]

В начале мая, пишет Суханов, «группа меньшевиков была вынуждена, вслед за Лениным, ехать в запломбированном вагоне». «Ни малейшей возможности выбраться в Россию иными путями, не пользуясь услугами германских властей, не было у тех товарищей…»

Поезд Ленина прибыл в Петроград вечером 3 апреля 1917 года. Состоялась знаменитая торжественная встреча на Финляндском вокзале. Вот как описывает ее Суханов, входивший в делегацию Исполнительного комитета: «Толпа перед Финляндским вокзалом запружала всю площадь, мешала движению, едва пропускала трамваи. Над бесчисленными красными знаменами господствовал великолепный, расшитый золотом стяг: «Центральный Комитет РСДРП (большевиков)». Под красными же знаменами с оркестрами музыки у бокового входа в бывшие царские комнаты были выстроены воинские части… На парадном крыльце разместились различные не проникшие в вокзал делегации, тщетно стараясь не растеряться и удержать свои места… Внутри вокзала была давка — опять делегации, опять знамена и на каждом шагу заставы, требовавшие особых оснований для дальнейшего следования… Я прошелся по платформе. Там было еще более торжественно, чем на площади. По всей длине шпалерами стояли люди — в большинстве воинские части, готовые взять «к-раул»; через платформу на каждом шагу висели стяги, были устроены арки, разубранные красным с золотом; глаза разбегались среди всевозможных приветственных надписей и лозунгов революции, а в конце платформы, куда должен был пристать вагон, расположился оркестр и с цветами стояли кучкой представители центральных организаций большевистской партии».

Часть большевистского руководства встречала Ленина еще в Финляндии, видимо, спеша ввести главу партии в курс возникших в Петрограде разногласий. Ленин, однако, оказался неплохо осведомлен о происходящем. Едва увидев Каменева он обратился к нему: «Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали…»[137]

На вокзале Ленина сопровождал Шляпников. Они прошли в императорский зал ожидания, где лидера большевиков приветствовали руководители Петроградского Совета. Меньшевик Чхеидзе произнес приветственную речь: «Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели…»[138]

Надежды «соглашателей» легко понять, исходя из «правого» крена и «оборончества» петербургских большевиков. Делегаты приветствовали союзника, явно рассчитывая, что прежние разногласия сняты фактом свершившейся буржуазной революции. Тон «Правды» последних дней давал для таких выводов все основания.

Ленин явно выраженного приглашения войти в «соглашательскую» среду не принял. Практически отвернувшись от делегации Совета, он обратился с ответным словом не к ней, а, через окно, к собравшейся на площади толпе:

«Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда… народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче — завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»[139]

Речь Ленина произвела на представителей Совета шокирующее впечатление. В ней не было ни слова о насущных, как они их видели, проблемах, не затрагивался вопрос о войне, о власти, отсутствовали намеки на возможное объединение и т. д. Ленин говорил о социалистической революции, предпосылки к которой, по его мнению, вызревали в Европе, в то время, как большинство Совета мыслило категориями буржуазной революции и своего места в ней. Лидер большевиков, таким образом, оставался революционен даже и к установившемуся после Февраля порядку.

«Это не был отклик на весь «контекст» русской революции, как он воспринимался всеми — без различия — ее свидетелями и участниками. Весь «контекст» нашей революции… говорил Ленину про Фому, а он прямо из окна своего запломбированного вагона, никого не спросясь, никого не слушая, ляпнул про Ерему…», — пишет Суханов.

Ленин развил свои идеи в многочисленных выступлениях этого дня — на площади Финляндского вокзала, на пути к особняку Кшесинской, где располагался штаб большевиков. Он обращался к собравшимся вначале с крыши автомобиля, а затем с крыши броневика, куда поднялся по требованию солдат. Огромная процессия, возглавляемая броневиком с лидером большевиков на крыше, двигалась по темному Петрограду в свете мощных армейских прожекторов, постоянно останавливаясь по просьбам вновь примкнувших горожан, которые требовали от Ленина очередную речь.

«С высоты броневика Ленин «служил литию» чуть ли не на каждом перекрестке, обращаясь с новыми речами все к новым и новым толпам, — вспоминал эту сюрреалистическую картину Суханов. — Процессия двигалась медленно. Триумф вышел блестящим и даже довольно символическим».

В особняке Кшесинской Ленин, лишь наскоро перекусив, выступил с речью перед более, чем 200 партийными представителями, требовавшими от него политической беседы. Случайно оказавшийся среди большевиков Суханов оставил ценные воспоминания об этом выступлении, об обстановке, в которой оно происходило, о методах партийной работы большевиков:

«Внизу, в довольно большом зале, было много народу… Не хватало стульев, и половина собрания неуютно стояла или сидела на столах. Выбрали кого-то председателем, и начались приветствия — доклады с мест. Это было в общем довольно однообразно и тягуче. Но по временам проскальзывали очень любопытные для меня характерные штрихи большевистского «быта», специфических приемов большевистской партийной работы. И обнаруживалось с полной наглядностью, что вся большевистская работа держалась железными рамками заграничного духовного центра, без которого партийные работники чувствовали бы себя вполне беспомощными, которым они вместе с тем гордились, которому лучшие из них чувствовали себя преданными слугами, как рыцари — Святому Граалю».

«И поднялся с ответом сам прославляемый великий магистр ордена. Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников… Ленин вообще очень хороший оратор — …оратор огромного напора, силы, разлагающий тут же, на глазах слушателя, сложные системы на простейшие, общедоступные элементы и долбящий ими, долбящий, долбящий по головам слушателей до бесчувствия».

Это было первое чтение Лениным знаменитых «Апрельских тезисов» — документа, сыгравшего принципиальную роль в Русской революции. «Я утверждаю, что он потряс… неслыханным содержанием своей… речи не только меня, но и всю свою собственную большевистскую аудиторию», — отмечал Суханов.

На следующий день Ленин представил партии свои тезисы в письменном виде. 7 апреля они были опубликованы в «Правде» и других большевистских изданиях. Все это время продолжалась тихая, подспудная, а иногда и яркая, открытая борьба с ленинскими идеями. В партии они были встречены крайне неоднозначно: «Тезисы Ленина были опубликованы от его собственного, и только от его имени, — вспоминал Троцкий. — Центральные учреждения партии встретили их с враждебностью, которая смягчалась только недоумением. Никто — ни организация, ни группа, ни лицо — не присоединил к ним своей подписи. Даже Зиновьев, который вместе с Лениным прибыл из-за границы, где мысль его в течение десяти лет формировалась под непосредственным и повседневным влиянием Ленина, молча отошел в сторону»[140].

Куда более резко были встречены «Апрельские тезисы» на совместном заседании большевиков и меньшевиков — делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Заседание было задумано чуть ли не как объединительный съезд, выступление Ленина нарушило все, казалось бы, готовые вот-вот осуществиться планы.

Собравшиеся в зале Таврического дворца пребывали в шоке. Член Исполкома Совета меньшевик Богданов в гневе позабыл всяческие приличия. Суханов вспоминает: «Ведь это бред, — прерывал он Ленина, — это бред сумасшедшего!.. Стыдно аплодировать этой галиматье, — кричал он, обращаясь к аудитории, бледный от гнева и презрения, — вы позорите себя! Марксисты!!».

Оппонировать Ленину вызвался член Исполкома, меньшевик Церетели, подчеркнувший отсутствие объективных предпосылок для социалистического переворота в России и обвинивший лидера большевиков в новой попытке раскола РСДРП. Церетели поддержало значительное большинство собрания, не исключая многих большевиков[141].

В дальнейших выступлениях было многое сказано о том, что тезисы Ленина — неприкрытый анархизм: «Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет: это трон Бакунина! В новых словах Ленина слышится старина: в них слышатся истины изжитого примитивного анархизма»[142].

«Речь Ленина, — сказал в своем выступлении большевик Стеклов, — состоит из одних абстрактных построений, доказывающих, что русская революция прошла мимо него. После того как Ленин познакомится с положением дел в России, он сам откажется от всех своих построений».

«Настоящие, фракционные большевики, — пишет Суханов, — также не стеснялись, по крайней мере в частных кулуарных разговорах, толковать об «абстрактности» Ленина. А один выразился даже в том смысле, что речь Ленина не породила и не углубила, а, наоборот, уничтожила разногласия в среде социал-демократии, ибо по отношению к ленинской позиции между большевиками и меньшевиками не может быть разногласий»[143].

Ленин действительно выдвигал неслыханную по тем временам концепцию. Приход к власти буржуазии, по его словам, стал возможен в силу «недостаточной сознательности и организованности пролетариата». Но этот недостаток может быть исправлен: «Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии… ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[144].

Действительно, народные выступления в Феврале, значительную роль в которых играл петроградский пролетариат и войска гарнизона, при посредничестве Петроградского Совета буквально вручили власть буржуазному правительству. Но так и должно было происходить, исходя из концепции буржуазной революции. Ленин же замахивался на святое — утверждал, что пролетариат сам мог взять власть и не сделал этого лишь по причине своей неорганизованности и несознательности.

Это было неслыханно. Ленин, как представлялось, отрицал буржуазный этап революции! В действительности речь шла о перетекании буржуазной революции в социалистическую, но выработанная Лениным в 1905 году теория и анализ особенностей именно русской революции, как мы видели, так и не был понят даже и значительной частью большевиков даже и в 1917 году. Что же говорить о меньшевиках — педантичных последователях ортодоксального марксизма. Их стремление к сотрудничеству с Временным правительством казалось совершенно логичным. Ленин же писал: «Никакой поддержки Временному правительству» так как немыслимо, «чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским».

По Ленину требовалось «Разъяснение массам, что С. Р. Д. (Совет рабочих депутатов — Д.Л.) есть единственно возможная форма революционного правительства». «Не парламентарная республика, — писал он, — возвращение к ней от С. Р. Д. было бы шагом назад, — а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху». И даже в аграрной программе Ленин требовал «перенесения центра тяжести на Сов[ет] Батр[ацких] Депутатов».

Меньшевики, да и многие из большевиков видели в этом прямой путь к анархии. Много размышляет над этим вопросом Суханов, недоумевая, как может быть организована власть через прямое народовластие Советов — стихийных органов, не имеющих четкой структуры, иерархии, связи между собой. Весной 1917 года, глядя на только возникающие, неразвитые Советы, партийные деятели просто не видели в них того зародыша будущей власти, который сразу заметил и по достоинству оценил Ленин. Они видели рыхлую систему Советов и мыслили тактически, исходя из реалий сегодняшнего дня. Ленин же смотрел в перспективу, выдвигая для своей партии стратегический план на будущее, в котором развитым и сильным Советам будущего было уделено центральное место.

Ленин признавал, что партия пока находится в «слабом меньшинстве» в Советах среди «всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих ее влияние на пролетариат, элементов». В этой связи он ставил две задачи — борьбы за власть Советов и борьбы за завоевание большинства в Советах, путем терпеливой, систематической, настойчивой агитационной работы в массах.

«Пока мы в меньшинстве, мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок»[145].

Но переход власти к Советам, по Ленину, не являлся социалистической революцией. Меньшевики напрасно обвиняли лидера большевиков в отходе от марксистской теории. «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, — писал Ленин в «Апрельских тезисах», — а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д. за общественным производством и распределением продуктов»[146].

Советы — органы революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, должны были завершить дело буржуазной революции, взять власть в свои руки и создать возможность перехода к социалистической революции. Которая должна была начаться в Европе и лишь после того прийти в Россию.

5. Есть ли будущее у Республики Советов, или это «бред сумасшедшего»?

Правота Ленина была доказана временем. К осени 1917 года Советы существовали по всей России. Возможности самоорганизации, в которую не верили «соглашатели», превзошли все ожидания. Советы делили сферы ответственности, выстраивали собственную иерархию, устоялась система выборов и отзыва депутатов. Накануне Октября в стране действовало 1429 Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 33 Совета солдатских депутатов, 455 Советов крестьянских депутатов[147].

Существовали губернские, уездные, волостные Советы крестьянских депутатов, на фронте функции Советов выполняли полковые, дивизионные, корпусные, армейские, фронтовые и другие Солдатские комитеты. Летом 1917 года в Средней Азии, кроме рабочих и крестьянских, стали появляться так называемые Советы мусульманских депутатов, организованные, однако, не по религиозному признаку, как можно было бы предположить из названия — они объединяли рабочих, крестьян, ремесленников коренных национальностей.

В июне 1917 года состоялся Первый Всероссийский съезд Советов. На фоне стремительно теряющего авторитет и рычаги управления Временного правительства Советы становились серьезной политической и административной силой.

Объявленный Лениным курс на завоевание большинства в Советах принес свои плоды — на Втором Всероссийском съезде из 649 делегатов 390 были от партии большевиков[148]. Второй по масштабам силой оставались эсеры — 160 делегатов, они сохраняли серьезное влияние в сельской местности. Сильно утратили свое влияние некогда могущественные в Советах меньшевики — всего 72 делегата.

Авторитет большевиков серьезно возрос в то время, как остальные партии теряли свои позиции. Теперь уже в тезисы и прозорливость Ленина были готовы поверить все — вплоть до лидеров конкурирующих партий. Их настроение, по сравнению с апрельским, серьезно изменилось. Теперь уже никто не был готов бросить Ленину обвинения в бредовости его концепций.

Становилось понятным, что именно большевики являются в стране центральной политической силой. В сентябре в ходе «Демократического совещания» «Церетели негодовал на большевиков, которые сами власти не берут, а толкают к власти советы»[149].

Троцкий вспоминает, как «мысль Церетели подхватили другие. Да, большевики должны взять власть! — говорилось вполголоса за столом президиума. Авксентьев обратился к сидевшему поблизости Шляпникову: «Возьмите власть, за вами идут массы». Отвечая соседу в тон, Шляпников предложил положить сперва власть на стол президиума. Полуиронические вызовы по адресу большевиков, проходившие и через речи с трибуны и через кулуарные беседы, были отчасти издевательством, отчасти разведкой. Что думают делать дальше эти люди, ставшие во главе Петроградского, Московского и многих провинциальных советов?»[150]

На эту «разведку боем» большевики ответили своей декларацией, в которой заявили: «Борясь за власть во имя осуществления своей программы, наша партия никогда не стремилась и не стремится овладеть властью против организованной воли большинства трудящихся масс страны»[151]. «Это означало, — поясняет Троцкий, — мы возьмем власть, как партия советского большинства…» «Только те решения и предложения настоящего совещания, — говорила декларация, — могут найти себе путь к осуществлению, которые встретят признание со стороны Всероссийского съезда советов»[152].

В российском двоевластии окончательно оформились два четких центра в лице Временного правительства и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это понимали все политические силы. На первый план политической борьбы «снизу», от народовластия, от прямых выборов в Советы, была выдвинута единственная партия — партия большевиков.

Курс «соглашателей», который казался таким разумным еще несколько месяцев назад, на проверку оказался путем в никуда. Буржуазия вполне могла обойтись без социалистических партий. Но сами социалистические партии, в силу взятого ими курса, никак не могли обойтись без буржуазии. Попав в подобную зависимость, они вынуждены были делать уступку за уступкой, отказываться от собственных позиций, что не шло на пользу еще ни одной политической организации.

«Захватить власть мы могли бы еще 27 февраля, — размышлял меньшевик М. Скобелев, — но… мы всю силу своего влияния употребили на то, чтобы помочь буржуазным элементам оправиться от смущения… и прийти к власти»[153].

Впрочем, неверным было бы считать, что эта публика посыпала головы пеплом, признавая свое поражение. Обстоятельства заставляли пересмотреть концепции в мелочах, но не в главном. В сентябре месяце Церетели так разъяснял сложившееся положение: чисто буржуазная власть еще невозможна, это вызвало бы гражданскую войну. Корнилова надо было разбить, чтобы своей авантюрой он не мешал буржуазии прийти к власти через несколько этапов. «Теперь, когда революционная демократия вышла победительницей, момент особенно благоприятен для коалиции»[154].

Все это больше походило на самовнушение — вместо прежних упований на буржуазную власть, самоуверения, что она «еще невозможна», что ей нужно помочь прийти к власти «в несколько этапов». Помощники-меньшевики, естественно, выступят уже как полноправная и необходимая часть правительства, выполняющая важную государственную задачу. Условия для коалиции — лучше некуда. Вот только существовали бы они в реальности…

Впрочем, для многих опыт более, чем полугода революции прошел даром. На «Демократическом совещании» в сентябре 1917 года по-прежнему звучало: «Хотим ли мы или не хотим, буржуазия является тем классом, которому будет принадлежать власть»[155]. Убежденность (или фатализм?) такого уровня вряд ли можно было чем-то перебить. Не помогали ни непрерывные кризисы Временного правительства, ни развал в стране, ни очевидная неспособность буржуазии управлять государством. Ее толкали со всех сторон, но ей упорно не удавалось начать полноценно властвовать. Логичным завершением был корниловский мятеж, когда буржуазия искренне попыталась спихнуть власть в руки военной диктатуры.

Так марксистская теория поэтапной смены общественных формаций загоняла российскую политическую элиту в абсурдный тупик — революция должна быть буржуазной, а она народная, власть должна взять буржуазия, и ей созданы все условия, но она не революционна. Вопросы, поставленные революцией, не разрешаются, общество бурлит, государство рушится. Но уповать остается только на буржуазию — ведь по другому не бывает!

Между тем, решение лежало на поверхности, оно было давно предложено Лениным и обосновано все тем же марксизмом, правда, в творческом развитии лидера большевиков — передача власти Советам, органам, которые вне всяких теорий были самостоятельно выдвинуты революцией. Которые являлись порождением не интеллектуальных упражнений на тему образа правления в России, а плодом самоорганизации общества. Советы являлись специфическими российскими органами прямой народной демократии, и действительно являлись шагом вперед по сравнению с парламентской республикой. Народ самостоятельно сформировал органы власти — требовалось лишь узаконить их, а не втискивать общество в рамки теорий и моделей.

Дело было лишь за тем, чтобы совершить этот «противоестественный» переворот.

6. Вопрос о вооруженном восстании раскалывает большевиков. ЦК подвергает Ленина цензуре, Каменев и Зиновьев в прессе раскрывают планы выступления

Временное правительство, пришедшее к власти в феврале 1917 года, не соответствовало характеру русской революции. Даже будучи коалиционным — с участием социалистических партий, оно исходило из представления о необходимости проведения буржуазных преобразований.

Революция, между тем, выдвигала на повестку дня совершенно другие требования. Написанные в мае 1917 года наказы депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов (те самые, что легли в основу большевистского «Декрета о земле») требовали полного и немедленного уничтожения частной собственности на землю и передачи ее в трудовое пользование на равных началах. На заводах и фабриках повсеместно звучали требования о рабочем контроле, на многих предприятиях фабрично-заводские комитеты (Фабзавкомы) брали управление в свои руки, иногда по договоренности с владельцем, но чаще всего вопреки его воле.

Помноженные на все усугубляющийся системный кризис, эти процессы при неадекватном правительстве вели к полному распаду хозяйства. С марта по октябрь в России было остановлено до 800 предприятий. Осенью на Урале, в Донбассе и других промышленных центрах было закрыто до 50 % всех предприятий. Началась массовая безработица[156].

Но куда более сложным было положение в деревне. К решению аграрного вопроса — центрального в русской революции — Временное правительство за все время своей работы так и не подступилось. Складывалась парадоксальная ситуация — революция произошла, но для подавляющего большинства населения ничего не изменилось.

От ожидания скорой реформы, деревня за несколько месяцев перешла через недоумение к самочинному разрешению назревших проблем. Этому немало способствовал крах старой царской административной и полицейской системы. По всей Европейской России полыхали усадьбы помещиков, шли самозахваты земель. К осени 1917 года политика Временного правительства привела, фактически, к крестьянскому восстанию.

Только с 1 сентября по 20 октября в стране было зарегистрировано свыше 5 тысяч крестьянских выступлений. В Тамбовской губернии 3 сентября власть перешла в руки крестьянского Совета. 11 сентября он опубликовал «Распоряжение № 3» которым все помещичьи хозяйства передавались в распоряжение местных Советов. Вместе с землей на учет бралось (фактически, конфисковывалось) все хозяйственное имущество[157].

«В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется поддержкой партий эсеров и меньшевиков, имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание. Это невероятно, но это факт, — писал Ленин в конце сентября в статье «Кризис назрел». — И нас, большевиков, не удивляет этот факт, мы всегда говорили, что правительство пресловутой «коалиции» с буржуазией есть правительство измены демократизму и революции…»[158].

«Ясно само собою, — продолжает Ленин, — что, если в крестьянской стране, после семи месяцев демократической республики, дело могло дойти до крестьянского восстания, то оно неопровержимо доказывает общенациональный крах революции, кризис ее, достигший невиданной силы… Перед лицом такого факта, как крестьянское восстание, все остальные политические симптомы, даже если бы они противоречили этому назреванию общенационального кризиса, не имели бы ровнехонько никакого значения.

Но все симптомы указывают, наоборот, именно на то, что общенациональный кризис назрел»[159].

Временное правительство в этом кризисе ожидаемо встало на путь подавления крестьянских выступлений. Отличающийся превосходным политическим чутьем Ленин понял, что с двоевластием в России пора кончать, и для осуществления этого шага созрели все условия — партия имеет большинство во многих Советах, а в стране созрела новая революционная ситуация.

С середины сентября, вынужденный скрываться в Финляндии от обвинений, выдвинутых Временным правительством, Ленин бомбардировал ЦК, Петербургский и Московский комитеты партии письмами, в которых доказывал необходимость вооруженного восстания. «Все будущее русской революции поставлено на карту, — писал он, — Вся честь партии большевиков стоит под вопросом»[160].

Однако партия, получившая столь многое за прошедшие месяцы, вышедшая на первые роли в российской политике, не устояла перед соблазном выдать промежуточную победу за окончательную и воспользоваться всеми плодами достигнутого положения.

Еще в ходе заседаний «Демократического совещания», открывшегося в середине сентября по инициативе «соглашателей», возникла заочная полемика между Лениным и членом президиума совещания от большевистской фракции Каменевым относительно оценки деятельности Временного правительства. В первый же день работы совещания большевики, руководимые Каменевым, объявили о недоверии политике Керенского — но не более. Ни слова не прозвучало о крахе самой концепции Временного правительства. По сути, Каменев говорил о недоверии конкретному кабинету в нем. Ленин выразил недовольство этим выступлением, назвав его недостаточно радикальным, предложив начать немедленную подготовку к вооруженному восстанию. Однако заседание ЦК РСДРП(б) под руководством Каменева объявило «совершенно недопустимыми какие-либо выступления»[161].

Следом на расширенном заседании президиума «Демократического совещания» с представителями групп, фракций и ЦК политических партий Каменев поддержал идею создания однородного демократического правительства (только из представителей социалистических партий). Речь, таким образом, вновь шла о союзе с меньшевиками и эсерами — вопросе, который, казалось бы, был окончательно разрешен «Апрельскими тезисами». Эту инициативу сорвали уже меньшевики. Далее Каменев выступил за участие большевиков в так называемом «Предпарламенте», сформированном совещанием. Не мытьем, так катанием большевиков подталкивали к сотрудничеству с Временным правительством.

Точка зрения Ленина о необходимости немедленной подготовки к вооруженному восстанию вновь натолкнулись на партийную оппозицию. Градус противостояния можно продемонстрировать таким однозначным фактом: посвященные необходимости восстания письма Ленина из Финляндии при публикации в партийной прессе были подвергнуты цензуре.

В этих условиях Ленин направил в Петроград послание, которое просил распространить среди членов ЦК. «Что же делать? — писал он. — Надо… признать правду, что у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение… против немедленного взятия власти, против немедленного восстания. Надо побороть это течение или мнение… Ибо пропускать такой момент и «ждать»… есть полный идиотизм или полная измена»[162].

Это, поясняет Ленин, «полная измена крестьянству». «Имея оба столичных Совета, дать подавить восстание крестьян значит потерять и заслуженно потерять всякое доверие крестьян…»

«Видя, что ЦК оставил далее без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в предпарламенте, как предоставление места меньшевикам в президиуме Совета и т. д. и т. д. — видя это… Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии», — писал Ленин[163].

Похоже, угроза выхода из ЦК отрезвила многие горячие головы. 9 октября Ленин, изменив внешность, прибыл в Петроград. На следующий день он появился на заседании ЦК, обсуждавшем вопрос вооруженного восстания. По иронии судьбы оно проходило на квартире уже хорошо известного нам меньшевика Суханова, которую предложила его жена, член большевистской партии[164]. Личное присутствие Ленина и предыдущая полемика повлияли на мнения членов Центрального комитета — большинством голосов ЦК принял резолюцию о начале подготовки к вооруженному выступлению. «За» голосовали 10 человек — Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов. Оппозицию им составили Каменев и Зиновьев, голосовавшие против. «…Данных за восстание, — утверждал Каменев, — теперь нет… Здесь борются две тактики: тактика заговора и тактика веры в русскую революцию»[165].

Уже на следующий день, 11 октября, возникшая в партии «правая» оппозиция Каменева и присоединившегося к нему Зиновьева распространила письмо к большевистским организациям с призывом отказаться от вооруженного восстания[166].

16 октября вопрос о вооруженном восстании был вынесен на обсуждение расширенного заседания Центрального Комитета, на котором присутствовали представители ПК партии, военной организации Петроградского Совета, профсоюзные деятели и делегаты от фабрично-заводских комитетов. Вопрос о свержении Временного правительства, таким образом, вышел за чисто партийные рамки, вовлек в свою орбиту советские и профессиональные организации.

Большинством голосов участники расширенного заседания поддержали позицию Ленина. Предложение Зиновьева вынести вопрос на обсуждение II Всероссийского съезда Советов поддержки не нашло. Решение о свержении Временного правительства было принято окончательно.

Тем не менее, 18 октября Каменев и Зиновьев, продолжая борьбу с ленинским курсом, изложили доводы против восстания в газете «Новая Жизнь»[167]. Кроме вопиющего нарушения партийной дисциплины и игнорирования мнения большинства, этой статьей «правые» через прессу разглашали планы большевиков по свержению Временного правительства.

Ситуацию это, однако, изменить уже не могло. Подготовкой к свержению Временного правительства по линии ЦК партии занималось специально созданное Политическое бюро. Петроградским Советом был создан Военно-революционный комитет (ВРК) во главе с Троцким. Так же от ЦК был избран Военно-революционный центр, который должен был стать частью Военно-революционного комитета Петроградского Совета.

Таким образом, с первых дней подготовки к свержению Временного правительства, партия большевиков действовала в тесном взаимодействии с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. В подготовку восстания были вовлечены профсоюзы и фабрично-заводские комитеты. Есть все основания полагать, что о планах ленинской партии чуть ли не с первых дней были осведомлены известные меньшевики. Наконец, после публикации в «Новой жизни» 18 октября подготовка к перевороту шла, фактически, открыто. Только полной дезорганизацией и бессилием Временного правительства можно объяснить тот факт, что никакого противодействия планам большевиков оказано не было.

Зато оппозиционная деятельность Каменева и Зиновьева, достигшая пика буквально накануне вооруженного восстания, вызвала очередной серьезный внутрипартийный кризис. Ленин требовал исключения «штрейкбрехеров» из партии. Троцкий пытался сгладить впечатление от заявлений оппозиционеров, говоря в Петроградском Совете, что никаких планов восстания не существует. Каменев, явно преследуя свои цели, поспешил подчеркнуть, что согласен с каждым словом Троцкого. Со статьей, отрицающей вооруженное восстание, выступил в большевистской печати Зиновьев. Сталин поместил рядом редакционный комментарий, в котором выразил надежду, что инцидент с оппозицией исчерпан. В силу чего с резкой критикой в его адрес выступил Троцкий, который увидел в заметке оправдание поступка «правых». Возмущенный Сталин заявил о своем выходе из состава редакции.

20 октября 1917 года состоялось заседание ЦК партии, на котором большинством голосов была принята отставка Каменева с поста члена Центрального комитета. Каменеву и Зиновьеву было предписано прекратить публичные выступления. Однако требование Ленина об их исключении из партии выполнено не было. Чуть позже в суматохе революции было, видимо, забыто и решение об исключении Каменева из состава Центрального комитета. По крайней мере, он участвовал на последнем перед переворотом заседании ЦК 24 октября, на котором были подведены итоги подготовки восстания и отданы последние распоряжения.

7. Октябрьский переворот

Основные задачи по осуществлению переворота возлагались на Петроградский Совет. С лета 1917 года он размещался в Смольном институте, куда был переведен Временным правительством из Таврического дворца под предлогом необходимости ремонта последнего для Учредительного собрания[168]. Именно Смольный — бывший институт благородных девиц, стал штабом новой революции.

С середины дня 24 октября (6 ноября по новому стилю) Военно-революционный комитет Петроградского Совета начал брать власть в свои руки. Запоздалые попытки сопротивления Временного правительства были безуспешны. Налет юнкеров на типографию газеты «Рабочий путь» (как называлась тогда «Правда») окончился ничем — солдаты Литовского полка и саперного батальона изгнали юнкеров и возобновили печать газеты. Попытка юнкеров развести мосты через Неву и разрезать город на части также не возымела успеха — отряды Красной гвардии взяли мосты под охрану.

К вечеру были захвачены ключевые точки столицы, войска и отряды Красной гвардии блокировали Павловское, Николаевское, Владимирское, Константиновское юнкерские училища. Военно-революционный комитет телеграфировал в Кронштадт и Центробалт о текущих событиях и просил прислать боевые корабли Балтийского флота с десантом.

Ночью с 24 на 25 октября (с 6 на 7 ноября) красногвардейцы и солдаты заняли Главный почтамт, Центральную электростанцию, Центральную телефонную станцию, телеграф. Подошедший в Петроград крейсер «Аврора» стал у Николаевского моста (ныне мост лейтенанта Шмидта), судно «Амур» — у Адмиралтейской набережной.

К утру 25 октября (7 ноября) город был в руках Петроградского Совета. ВРК выпустил воззвание «К гражданам России!». «Временное правительство низложено, — говорилось в нем. — Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона. Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено. Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!».

Интересно, что это воззвание было выпущено еще до штурма Зимнего дворца. Также до штурма Зимнего началось экстренное заседание Петроградского Совета, на котором Ленин объявил о победе рабочей и крестьянской революции. И лишь спустя некоторое время революционные части заняли резиденцию Временного правительства. Большинство его министров было арестовано.

Вечером открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, провозгласивший переход власти к Советам по всей России. 26 октября съезд утвердил состав первого рабоче-крестьянского правительства — Совета народных комиссаров (СНК) во главе с Лениным. Были приняты «Декрет о мире» и «Декрет о земле». Решения II Всероссийского съезда Советов были впоследствии подтверждены Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов крестьянских депутатов.

Вопреки распространенным стереотипам, Октябрьский переворот в Петрограде прошел стремительно и практически бескровно. 24 и 25 октября город был спокоен, работали магазины, рестораны, театры.

Центрами «беспокойства» были Смольный институт и Городская дума, создавшая в ответ на выступление большевиков Комитет спасения Родины и революции, объединивший представителей кадетов, меньшевиков и эсеров. Подходы к Зимнему дворцу, где продолжали заседать министры Временного правительства, охранялись часовыми, но часто нельзя было понять, чьи это часовые — Временного правительства или Военно-революционного комитета.

Американский журналист Джон Рид, работавший в Петрограде во время революции, оставил интересные очерки, иллюстрирующие обстановку тех дней. 25 октября он с группой иностранных журналистов попал в Зимний дворец, где готовились к отражению атаки большевиков юнкера и женский батальон. Вот какую картину он застал внутри:

«На паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулеметы, между тюфяками стояли ружья в козлах»[169].

Заметки Джона Рида дают хорошее представление о том, чем жил революционный Петроград:

«Было уже довольно поздно, когда мы покинули дворец, — пишет он. — С площади исчезли все часовые. Огромный полукруг правительственных зданий казался пустынным. Мы зашли пообедать в Hotel de France. Только мы принялись за суп, к нам подбежал страшно бледный официант и попросил нас перейти в общий зал, выходивший окнами во двор: в кафе, выходившем на улицу, было необходимо погасить свет. «Будет большая стрельба!» — сказал он».

«Мы снова вышли на Морскую… У нас были билеты в Мариинский театр… но на улице было слишком интересно. На Невский, казалось, высыпал весь город. На каждом углу стояли огромные толпы, окружавшие яростных спорщиков. Пикеты по двенадцати солдат с винтовками и примкнутыми штыками дежурили на перекрестках, а краснолицые старики в богатых меховых шубах показывали им кулаки… На углу Садовой собралось около двух тысяч граждан. Толпа глядела на крышу высокого дома, где-то гасла, то разгоралась маленькая красная искорка.

«Гляди, — говорил высокий крестьянин, указывая на нее, — там провокатор, сейчас он будет стрелять в народ…» По-видимому, никто не хотел пойти узнать, в чем там дело».

Интересную картину наблюдал журналист у Екатерининского канала, где в защиту Временного правительства митинговала городская интеллигенция, возглавляемая представителями Городской думы: «Под фонарем цепь вооруженных матросов перегораживала Невский, преграждая дорогу толпе людей… Здесь было триста — четыреста человек: мужчины в хороших пальто, изящно одетые женщины, офицеры — самая разнообразная публика. Среди них мы узнали многих… меньшевистских и эсеровских вождей… а впереди всех — седобородый петроградский городской голова старый Шрейдер и министр продовольствия Временного правительства Прокопович, арестованный в это утро и уже выпущенный на свободу. Я увидел и репортера газеты «Russian Daily News» Малкина. «Идем умирать в Зимний дворец!» — восторженно кричал он. Процессия стояла неподвижно, но из ее передних рядов неслись громкие крики. Шрейдер и Прокопович спорили с огромным матросом, который, казалось, командовал цепью.

«Мы требуем, чтобы нас пропустили! — кричали они — …Мы идем в Зимний дворец!..»

Матрос был явно озадачен… «У меня приказ от комитета — никого не пускать во дворец… Но я сейчас пошлю товарища позвонить в Смольный…»

«Мы настаиваем, пропустите! У нас нет оружия! Пустите вы нас или нет, мы все равно пойдем!«…

«Стреляйте, если хотите! Мы пойдем! Вперед! — неслось со всех сторон. — Если вы настолько бессердечны, чтобы стрелять в русских и товарищей, то мы готовы умереть! Мы открываем грудь перед вашими пулеметами!»

«Нет, — заявил матрос с упрямым взглядом. — Не могу вас пропустить».

«А что вы сделаете, если мы пойдем? Стрелять будете?»

«Нет, стрелять в безоружных я не стану. Мы не можем стрелять в безоружных русских людей…»

«Мы идем! Что вы можете сделать?..»

А вот как Джон Рид описывает штурм Зимнего дворца, в который оказался вовлечен волей обстоятельств и который чуть не стоил ему свободы: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату — подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку. Но, как только начался грабеж, кто-то закричал: «Товарищи! Ничего не трогайте! Не берите ничего! Это народное достояние!» Его сразу поддержало не меньше двадцати голосов: «Стой! Клади все назад! Ничего не брать! Народное достояние!» …Вещи поспешно, кое-как сваливались обратно в ящики…»

В дверях дворца, свидетельствует Рид, были выставлены часовые, подвергавшие обыску каждого выходящего. «Двое красногвардейцев — солдат и офицер — стояли с револьверами в руках. Позади них за столом сидел другой солдат, вооруженный пером и бумагой. Отовсюду раздавались крики: «Всех вон! Всех вон!»… Самочинный комитет останавливал каждого выходящего, выворачивал карманы и ощупывал одежду. Все, что явно не могло быть собственностью обыскиваемого, отбиралось, причем солдат, сидевший за столом, записывал отобранные вещи, а другие сносили их в соседнюю комнату. Здесь были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла…

Стали появляться юнкера кучками по три, по четыре человека. Комитет набросился на них с особым усердием… Хотя никаких насилий произведено не было, юнкера казались очень испуганными. Их карманы тоже были полны награбленных вещей. Комитет тщательно записал все эти вещи… Юнкеров обезоружили. «Ну что, будете еще подымать оружие против народа?»… «Нет!» — отвечали юнкера один за другим. После этого их отпустили на свободу».

Американский журналист в компании своих коллег отправился внутрь дворца, где все они были вскоре задержаны солдатами. Их приняли за грабителей и провокаторов, и лишь вмешательство говорившего по-французски комиссара ВРК из офицеров спасло положение.

Журналисты расспросили офицера о судьбе женского батальона, охранявшего Зимний. «Они все забились в задние комнаты, — рассказал он. — Нелегко нам пришлось, пока мы решили, что с ними делать: сплошная истерика и т. д… В конце концов, мы отправили их на Финляндский вокзал и посадили в поезд на Левашево: там у них лагерь».

Джон Рид в примечаниях приводит выводы специальной комиссии Городской думы, которая была сформирована на следующий день для расследования информации о массовых изнасилованиях военнослужащих женского батальона, в результате которых многие женщины покончили с собой. 3 (16) ноября эта комиссия вернулась из Левашова: «Г-жа Тыркова сообщила, что женщины были сначала отправлены в Павловские казармы, где с некоторыми из них действительно обращались дурно… Другой член комиссии — д-р Мандельбаум сухо засвидетельствовал… что изнасилованы были трое и что самоубийством покончила одна, причем она оставила записку, в которой пишет, что «разочаровалась в своих идеалах»[170].

Также не все просто с грабежом Зимнего дворца. Утверждать, что его совсем не было, как минимум опрометчиво. Дело в том, что уже 1 (14) ноября от имени комиссаров по охране музеев и художественных ценностей (через 7 дней после переворота в большевистском правительстве существовали уже и такие должности) были опубликованы следующие воззвания:

«Граждане Петрограда!

Мы убедительно просим всех граждан приложить все усилия к разысканию по возможности всех предметов, похищенных из Зимнего дворца в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября), и к возвращению их коменданту Зимнего дворца.

Скупщики краденых вещей, а также антикварии, у которых будут найдены похищенные предметы, будут привлечены к законной ответственности и понесут строгое наказание».

«Всем полковым и флотским комитетам

В ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября) из Зимнего дворца, представляющего собою неотъемлемое достояние русского народа, был похищен ряд ценных предметов искусства.

Настойчиво призываем всех приложить все усилия к возвращению похищенных вещей в Зимний дворец»[171].

Штурм Зимнего дворца завершился около 2 часов ночи 26 октября. Арестованных министров Временного правительства поместили в Петропавловскую крепость — по иронии судьбы, здесь же, в Петропавловской крепости, содержались после Февральской революции министры царского правительства. Премьер Керенский бежал из Петрограда еще 25 октября. Временное Правительство просуществовало в России меньше восьми месяцев.

8. Шествие Советов по стране. На чем все-таки держалась «безбожная большевистская власть»?

В современной литературе период относительно мирного существования Советской власти конца 1917 — начала 1918 годов, как правило, обходится фигурой умолчания. Вслед за Октябрьской революцией «сразу» начинается Гражданская война, в ходе которой большевики устанавливают свою власть «огнем и мечом», «на штыках ВЧК», террором и т. д. и т. п.

Между тем за пять месяцев, прошедших с Октябрьского восстания в Петрограде, вплоть до марта 1918 года, Советская власть установилась по всей Центральной России. Более сложные процессы развивались на периферии империи, но к ним мы вернемся позже. В советской историографии этот период было принято именовать «Триумфальным шествием Советской власти», в постсоветский период вспоминать о нем не принято — слишком трудно объяснить читателю, как без штыков, ВЧК и террора удалось столь стремительно получить, пусть и на непродолжительный срок, власть практически над всей страной.

В рассуждениях, на чем же все-таки держалась «безбожная большевистская власть», стандартно упускается из виду самый очевидный ответ — это была власть Советов и держалась она на Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, повсеместно существовавших к октябрю 1917 года в России.

Конечно, советское представление о «триумфальном шествии» являлось сильно романтизированным и преувеличенным. История, которую писали победители, сглаживала острые углы. Тем не менее, в ней гораздо больше правды, нежели в попытках просто замалчивать этот период как несуществующий.

Декларация II Всероссийского съезда Советов от 25 октября (7 ноября) породила в стране волну, в ходе которой местные Советы брали власть в свои руки. Во многих случаях этот «переворот» являлся чистой формальностью. Многие Советы Центральной России обладали властью на местах если не де-юре, то де-факто. Таковы были органы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Иваново-Вознесенска, Орехово-Зуево, Шуи, Кинешмы, Костромы, Твери, Брянска, Ярославля, Рязани, Владимира, Коврова, Коломны, Серпухова, Подольска и других городов[172]. Здесь передача власти Советам произошла автоматически, Октябрьская революция лишь узаконила существующее положение вещей.

В течение октября — ноября практически без инцидентов была установлена Советская власть в большинстве городов и заводских поселков Урала — крупного промышленного района страны. Позиции большевиков здесь были традиционно сильны. Лишь в Перми буржуазные и «соглашательские» партии, имевшие большинство в местном Совете, сопротивлялись установлению новой власти до 23 ноября (6 декабря)[173].

В ряде регионов сложилась странная ситуация. Так, Нижегородский Совет, в котором преобладали эсеры и меньшевики, отказался взять власть. Лишь 28 октября (10 ноября) большевикам удалось добиться переизбрания Совета, который и принял 2 (15) ноября власть в городе. Аналогично сложилась ситуация в Туле, где местный Совет, возглавляемый меньшевиками и эсерами, выступил против власти Советов, за создание «однородного демократического правительства». В конце ноября большевикам все же удалось добиться перевыборов, и 7 (20) декабря в городе была установлена Советская власть[174].

9. Критические ошибки установления советской власти в Москве

Главной проблемой «триумфального шествия» оставались «соглашатели», не принявшие Октябрьский переворот и по-прежнему имевшие влияние в региональных Советах, или занимавшие на местах должности в органах Временного правительства. Второй серьезный проблемой являлись колебания в самой большевистской партии.

Во многих городах не обошлось без вооруженных столкновений. Наиболее показательны для Центральной России события в Москве 25 октября — 3 ноября 1917 года. В них отразились все ошибки и проблемы установления Советской власти.

Московский Совет, в отличие от столичного, несмотря на главенство большевиков в нем, был полон противоречий. Это в Петрограде Ленин резко критиковал практику включения меньшевиков и эсеров «по привычке» в руководящие органы Совета. Во второй столице эти дебаты воспринимались достаточно отстраненно. В результате деятельность Моссовета проходила в постоянном соперничестве большевистской фракции и фракций эсеров и меньшевиков, которые имели достаточное представительство в Исполкоме. Дополнительный разлад вносил тот факт, что значительная часть большевистской фракции Исполкома Совета придерживалась «коалиционных» взглядов, выступала за союз социалистических партий, против вооруженного восстания. То есть стояла на зиновьевско-каменевских позициях.

Член МК РСДРП(б) Ян Яковлевич Пече вспоминал: «В МК большевиков еще с марта были разногласия по вопросу об отношении к Временному правительству и подготовка к вооруженному захвату власти встречала препятствия со стороны колеблющихся большевиков… Накануне Октябрьского восстания это меньшинство, представляющее также значительную часть членов нашей фракции Исполкома Моссовета по-прежнему настаивало на коалиции с соцпартиями. Это создавало ряд затруднений…»[175]

Деятельность руководящих советских органов была хаотичной, противоречивой, характеризовалась соперничеством социалистов. Подготовка к вооруженному восстанию во второй столице тонула в говорильне, многочисленных совещаниях, выплеснулась далеко за пределы Моссовета. Вот лишь несколько характерных примеров: в городе существовало два штаба Красной гвардии — «соглашательский», с участием, однако, ряда «коалиционных» большевиков, и чисто большевистский. На заседании Московского комитета большевиков даже 25 октября (7 ноября) колеблющаяся часть партии выступила с предложением перенести (!) в городе восстание до перевыборов Совета солдатских депутатов. По вопросу о восстании постоянно шли совещания с представителями разных партий, причем не только в Совете, но и в Думах. Пече вспоминает: «С середины октября проводятся бестолковые собрания гласных районных дум, где у большевиков было большинство. Даже в момент начала боев, когда каждый активист-большевик был на счету, на Сухаревской площади в Народном доме происходило собрание всех 17 районных дум Москвы, где присутствуют более 200 большевиков — гласных, так необходимых на местах, но втянутых в бесцельные споры с кадетами, меньшевиками и эсерами»[176].

«Итак, — продолжает Пече, — массы и партия — за восстание, а часть членов МК, фракции Моссовета и Городской думы — доверяют меньшевикам и эсерам и стараются проголосовать вопрос в районных думах, добиваясь «санкции» на восстание».

Получив 25 октября из северной столицы сообщение о переходе власти к Советам, Московский совет рабочих депутатов совместно с Советом солдатских депутатов сформировали собственный Военно-революционный комитет для «организации поддержки» Петрограду. «За» голосовало 394 депутата, «против» — 116 (меньшевики и беспартийные), воздержались — 25 (объединенцы). Тем не менее меньшевики и объединенцы были включены в состав комитета. Эсеры не выступили против, но и участвовать в голосовании отказались[177].

Руководителем столичного ВРК был назначен член президиума Московского Совета солдатских депутатов большевик Н. Муралов. Однако затем вошедшие в ВРК представители соглашателей-большевиков, вместе с меньшевиками решили вступить в переговоры с начальником гарнизона Рябцевым с целью «договориться мирным путем»[178].

«Все это привело к тому, — пишет Ян Пече, — что вначале восстания на верхах Московской организации не было никакого централизованного руководства восстанием <…> ВРК устраивал много заседаний и обсуждений, а районы первые 2–3 дня не получали никаких директив. Это ставило Красную Гвардию в тяжелое положение. Красногвардейцы видели, как вооружаются студенты, как юнкерские роты занимают позиции в центре города и их возмущение бездеятельностью ВРК нарастало»[179].

Куда активнее действовали московские сторонники Временного правительства. Получив из Петрограда известия о перевороте, они создали при Городской думе «Комитет общественной безопасности» (КОБ). Его возглавил эсер В. В. Руднев. Комитетчики достаточно быстро разобрались в происходящем, и пришли к выводу о возможности восстановления власти Временного правительства в Москве, взамен мятежного Петрограда. Тем более, что в течение последующих дней большевики выпустили арестованных министров, некоторые из них направились в Москву, а с фронта поступали сведения о движении к городу верных войск.

В своей деятельности КОБ, активно используя патриотическую риторику, опирался на юнкеров. И в дальнейшем сторонники Временного правительства без зазрения совести использовали в своих целях учащихся юнкерских училищ, воспитанных в духе офицерской чести. Эти 16‑18 летние будущие офицеры были готовы с оружием в руках защищать законную власть, не слишком разбираясь (а вернее не разбираясь вовсе) в политических перипетиях момента.

В «белогвардейской» литературе немало гордых слов сказано о юнкерском подвиге — замалчивается лишь, что их кодекс чести был выработан в царской России, законная власть для этих ребят кончилась в феврале 1917 года, новая законная власть не успела утвердиться. Далее юнкерами просто бессовестно манипулировали, объявляя «законными» то одних, то других, эксплуатируя вбитые в их головы военным обучением стереотипы. В русской революции очень часто даже и зрелые офицеры — отличные военные, но никакие политики, совершали свой выбор совершенно случайно. Что же говорить о 16‑18-летних парнях.

Являлся ли для московских юнкеров «законной властью» социалист-революционер, член ЦК партии эсеров В. В. Руднев? А другие члены КОБ — кадет Бурышкин, эсеры Коварский, Студенецкий? А ведь за их спиной стоял командующий Московским военным округом полковник К. И. Рябцев, также член эсеровской партии, — с одной стороны своим офицерским авторитетом призывающий юнкеров на бойню, а с другой — сам играющий в происходящем роль весьма неоднозначную. Пробольшевистские участники обороны осажденного юнкерами Кремля с возмущением вспоминали, как в разгар противостояния Рябцев трижды появлялся в нем в компании Муралова и председателя Моссовета Ногина, фактически, призывая солдат и красногвардейцев к сдаче[180]. Одновременно сторонники КОБ вспоминали: «Ночью объезжал посты в коляске, запряженной парой серых, подполковник Рябцев и громко здоровался с укрытыми и спрятанными людьми на постах; как мы говорили, это была явная провокация, ибо немедленно эти места начинали обстреливаться со стен Кремля»[181].

Столкновение двух полюсов власти, обе стороны которых возглавляли социалистические партии, привело в Москве к кровопролитию и многочисленным жертвам.

10. Белый террор. Расстрел гарнизона Кремля

Не слишком торопясь, 27 октября через «Известия» ВРК объявил о начале восстания против Временного правительства и обратился с призывом к московскому гарнизону о поддержке[182]. Но ранее, в условиях фактического бездействия главной руководящей структуры, большевистский штаб Красной гвардии начал действовать самостоятельно[183] — вооружая красногвардейцев и размещая их на ключевых позициях (только в центр города было послано около 15 тысяч рабочих, однако по большей части без оружия). На тот момент Красная гвардия имела в своем распоряжении 900 винтовок (в т. ч. около 400 берданок), около 9000 револьверов и около 200 маузеров, плюс около 5 тысяч винтовок у революционных частей гарнизона. В то время, как силы КОБ оценивались в 40 тыс. хорошо вооруженных юнкеров и офицеров[184].

Кремль представлял для Советов огромную ценность — здесь, в Арсенале, находилось оружие, острую нехватку которого ощущали отряды Красной гвардии и большевистски настроенные войска.

В Кремле размещались 56-й запасной полк, рота 193-го полка и Украинский полк. Настроения этих частей были разными — солдаты 193-го полка стояли на стороне большевиков, в 56-м полку единодушия не наблюдалось, Украинский же полк, хоть и не проявлял явного антибольшевизма, но от участия в начавшихся вскоре боевых действиях предпочел уклониться. С первыми выстрелами его солдаты по приказу офицеров ушли в казармы[185].

Еще 25‑26 октября в Военно-революционном комитете разгорелись жаркие дебаты по поводу кандидатуры коменданта Кремля. Пече вспоминал: «ЦШ (Центральный штаб — Д.Л.) Красной гвардии и ленинская часть МК предложили назначить комиссаром и комендантом Кремля опытного революционера и видного участника боев 1905 г. П. К. Штернберга. Однако ВРК назначил комендантом арсенала Кремля молодого и малоопытного большевика — прапорщика О. Берзина…»[186].

26 октября на совещании в Моссовете большевики предложили дополнительно направить в Кремль отряд Красной гвардии — для агитации солдат, еще не определившихся со своей позицией, а также для вывоза из Арсенала оружия. Красногвардеец Страхов вспоминал: «Отряд для занятия Кремля был готов. Дважды посылали за указанием к т. Ногину в Политехнический музей, но там шли только споры. Тем временем от наших разведчиков — калужских самокатчиков в 3 часа ночи получаем данные о движении юнкеров по Воздвиженке к Кремлю и Манежу. Только в 9 ч. утра двинулись к Манежу…»[187]

На нескольких грузовиках отряд Красной гвардии прибыл в Кремль, комендантом Берзиным им было отпущено оружие, однако покинуть крепость они уже не смогли — она была блокирована подошедшими отрядами КОБ и оказалась в осаде.

К 27 октября, когда ВРК только решился вовсеуслышанье объявить о восстании, расстановка сил противоборствующих сторон в общих чертах уже определилась. Верные ВРК войска и отряды Красной гвардии располагались за Садовым кольцом, блокируя часть сил КОБ — 6-ю школу прапорщиков в Крутицких казармах, Алексеевское военное училище и кадетские корпуса в Лефортове. В свою очередь КОБ удерживал центр города и блокировал большевистский гарнизон в Кремле и кремлевские арсеналы[188]. Нужно отметить, что не все юнкерские училища выступили на стороне КОБ — 1-я юнкерская школа отказала Рудневу и Рябцеву в своей поддержке[189].

К вечеру 27 октября КОБ, ранее ведший переговоры с представителями Совета «о мирном разрешении конфликта», решив, что сам факт переговоров является проявлением слабости, предъявил ультиматум, требуя упразднения ВРК и вывода из Кремля всех революционных частей.

Произошло первое с начала восстания в Москве крупное боестолкновение. Идущая через центр города к Московскому совету пробольшевистская рота солдат 5-й армии Северного фронта (так называемые «двинцы», еще в июне 1917 года участвовавшие в восстании на фронте и заключенные вначале в двинскую тюрьму, затем в Бутырку, а в сентябре 1917 года освобожденные решением Временного правительства) в пути наткнулась на заставы юнкеров. У Москворецого моста их в первый раз остановил патруль, однако разрешил продолжить движение. Следующий раз «двинцам» преградили путь у Лобного места. Выяснив из короткого разговора, что солдаты следуют к Московскому Совету, их, на удивление, пропустили вновь. Однако у Исторического музея ситуация переменилась.

«Это те самые бандиты с двинского фронта, которые сидели в Бутырской тюрьме! — заявил офицер очередного патруля. — Сложить оружие! Сдаться!». «Двинцы» решили прорываться. Последовал залп юнкеров, открыли огонь установленные у Кремля пулеметы. В бою погиб командир роты Е. Н. Сапунов, часть солдат сумела пробиться к Совету, погибшие и раненые были с обеих сторон[190].

В ночь на 28 октября отряды юнкеров совершили налет на Дорогомиловский ВРК. Другой юнкерский отряд захватил Дорогомиловский мост, рассчитывая удержать его до прибытия на Брянский (Киевский) вокзал войск с фронта. Революционные силы были оттеснены от почтамта, телеграфа, телефонной станции.

Блокированный в Кремле гарнизон остался без связи с руководством восстания. Этим немедленно воспользовался КОБ, объявив коменданту Берзину, что город находится под полным контролем сторонников Временного правительства. От коменданта потребовали сложить оружие и сдаться на волю победителя.

К этому времени в кремлевском гарнизоне обострились противоречия. Солдаты Украинского полка, как уже упоминалось, с первыми выстрелами юнкеров (по Кремлю вели огонь пулеметы, установленные в окнах Верхних торговых рядов, а также трехдюймовые орудия[191]) ушли в казармы, оборону на стенах держали роты 56-го полка, 193-го полка и отряды Красной гвардии. Далее «украинцы» начали митинговать, призывая к сдаче силам КОБ. После получения Берзиным ультиматума, солдаты этого полка солидарно выступили за поднятие белого флага[192]. Мнения в 56-м и 193-м полку разделились. Принципиальное решение принял комендант Берзин, решив подчиниться «победителям» и открыть ворота.

Берзиным был отдан приказ прекратить стрельбу по юнкерам. Однако некоторые солдаты и красногвардейцы не подчинились коменданту, категорически отказались сдаваться, приняв решение продолжать борьбу. Они укрылась у стены, и когда юнкера через ворота начали входить в Кремль, открыли по ним огонь.

«Юнкера в панике бросились бежать к стенам, а некоторые обратно за ворота с криком: «Измена, измена! Где Рябцев?», — вспоминает красногвардеец Страхов. — В это время около стены проходили броневики… <Они> остановились и открыли огонь по стрелявшим»[193].

«Когда броневики, а также задние ряды юнкеров открыли огонь по стене, — рассказывает Страхов, — я был ранен в голову. Помню, что при ранении я еще в последний раз спустил курок, после чего у меня сейчас же стало темно в глазах, и я упал.

<Через какое-то время> я пришел в себя и встал. Но у меня уже не было ни винтовки, ни револьвера… Недалеко от меня стоит мой товарищ И. С. Сидоров… Не успел я крикнуть Сидорову, как ко мне подбежало человек семь юнкеров и… один матрос. Меня сразу ударили несколькими прикладами. Я падаю и только слышу, будто сквозь какой-то сон, что они кричали: «Коли его», «Руби его!» и т. д. Все-таки я собрался с силами и открыл глаза: против моих глаз стояла толпа юнкеров, и двое из них направляли на меня штыки, а третий замахнулся шашкой»[194].

Случившееся далее в советской историографии получило название «кремлевского расстрела». Подавив сопротивление и выстроив сдавшихся и обезоруженных солдат на площади (среди них были раненые), юнкера открыли по ним огонь из пулеметов. Данные о жертвах этого побоища разнятся — от нескольких десятков погибших и значительного числа раненых до 300 убитых[195].

Расстрел безоружных солдат в Кремле разные источники рисуют по разному. Так, участник событий со стороны юнкеров В. С. Арсеньев в своих воспоминаниях утверждает, что никакого расстрела не было: «…я был послан с 5-ю товарищами проверить в казармах 56-го полка, все ли оружие солдатами выдано. Тем временем на Сенатской площади был выстроен без оружия весь полк, перед которым было набросано кучами сдаваемое им оружие. В казармах я нашел во всех помещениях кучки солдат, и, к моему удивлению, массу несданного оружия… Вдруг <я> услыхал выстрелы; взглянув в окно, я увидал, что солдаты, как подкошенные, падают, и на площади идет какая-то сумятица; ввиду этого я бросил свое занятие и с своими людьми быстро побежал на площадь, но на лестнице нам навстречу бежало много солдат. Оказывается, план 56-го полка будто был таков: впустив небольшое количество юнкеров в Кремль и, видимо, им подчинившись, по сигналу броситься и уничтожить их; бежавшие навстречу нам солдаты должны были наверху в казармах забрать оружие и напасть на юнкеров. Благодаря отваге и решимости моих товарищей, которым я приказал никого по лестнице не пропускать и немедленно стрелять в случае сопротивления, удалось оттеснить вниз в сени бежавшую наверх массу и забаррикадировать боковую из сеней во двор дверь. В сенях представлялась ужасная картина: лежали и стонали раненые…

Когда все более или менее успокоилось, мы вышли на площадь; там лежали раненые и убитые солдаты и юнкера… Выяснилось, что, когда 56-й полк был выстроен и юнкера были заняты счетом солдат, то из казарм или Арсенала раздались выстрелы в юнкеров — это и было сигналом для оставшихся в казармах начать стрельбу из удержанных винтовок из верхних помещений в находящихся на площади юнкеров, за этим-то оружием и побежали встреченные нами на лестнице солдаты. В ответ на это юнкера открыли стрельбу …»[196]

С другой стороны вспоминает красногвардеец Страхов: «…Я очнулся в построенных рядах, как и все солдаты, и чувствовал, что выбиваюсь из сил. Но меня ободрила трескотня пулемета. Рядом с собой слышу крики ужаса. Это юнкера стали стрелять по нас из пулемета, около меня, как снопы, повалились солдаты»[197].

Солдат 56-го полка Базякин свидетельствует: «Утром 28-ого в 7 час. т. Берзин собирает нас и говорит: «Товарищи, мною получен ультиматум и дано на размышление 20 минут. Весь город перешел на сторону командующего войсками». Оставшись одни, будучи изолированными от города, и не зная, что делается за стенами Кремля, мы решили с т. Бережным сдаться. Стащили пулеметы к арсеналу, открыли ворота и пошли в казармы. Не прошло и 30 минут, как поступило приказание выходить во двор Кремля и выстраиваться поротно. Ничего не зная, выходим и видим, что к нам пришли «гости» — роты юнкеров… Броневики… и одно орудие — трехдюймовка. Все перед ними выстраиваются. Нам приказано расположиться фронтом к окружному суду. Юнкера нас окружили с ружьями наготове. Часть из них заняла казармы в дверях, в окнах тоже стоят. От Троицких ворот затрещал пулемет по нас. Мы в панике. Бросились кто куда. Кто хотел в казармы, тех штыками порют. Часть бросилась в школу прапорщиков, а оттуда бросили бомбу. Мы очутились кругом в мешке. Стон, крики раненых наших товарищей… Через 8 минут бойня прекратилась. Выходят офицеры и махают руками: «Стой, стой, это ошибочно»… Но рабочие арсенала видели все, как нас расстреливали, и поняли, что с ними может быть то же. Они поставили в окнах арсенала пулеметы и открыли по цепи юнкеров стрельбу. Юнкера выкатывают пулемет, ставят около Царь-пушки и открывают стрельбу по окнам арсенала»[198].

Наконец, в рапорте начальника московского артиллерийского склада генерал-майора Кайгородова о происшествии читаем: «В 8 час. утра 28 октября Троицкие ворота были отперты прапорщиком Берзиным и впущены в Кремль юнкера. Прапорщик Берзин был избит и арестован. Тотчас же юнкера заняли Кремль, поставили у Троицких ворот 2 пулемета и броневой автомобиль и стали выгонять из казарм склада и 56-го пех. запасного полка солдат, понуждая прикладами и угрозами. Солдаты склада в числе 500 чел. были построены без оружия перед воротами арсенала. Несколько юнкеров делали расчет. В это время раздалось откуда-то несколько выстрелов, затем юнкера открыли огонь из пулеметов и орудия от Троицких ворот. Выстроенные без оружия солдаты склада падали, как подкошенные, раздались крики и вопли, все бросились обратно в ворота арсенала, но открыта была только узкая калитка, перед которой образовалась гора мертвых тел, раненых, потоптанных и здоровых, старающихся перелезть через калитку; минут через пять огонь прекратился.

Оставшиеся раненые стонали; лежали обезображенные трупы.

Отведя несколько раненых в помещенный во дворе лазарет, я вызвал медицинский персонал. Приемный покой был наполнен ранеными. Двое из них тут же скончались. Я отвел в лазарет Потешного дворца всех, кто мог сам двигаться…»[199].

Отметим, что в 2007 году на Международной научной конференции «Документальное наследие двух революций 1917 года в России: его сохранение и использование» доктор исторических наук, заведующий сектором научно-исследовательской работы Центра научного использования и публикации архивного фонда Главархива г. Москвы А. Н. Пономарев в докладе заявил: «Генерал Кайгородов в своем донесении скрыл один существенный факт: именно он спас солдат от дальнейшего расстрела, потребовав от юнкерского полковника «прекратить это безобразие». Тот ответил: «Не ваше дело». Тогда генерал, больше тридцати лет отдавший службе в российской армии, принял решение погибнуть вместе со своими солдатами и встал в их шеренгу»[200].

* * *

В советской популярной истории (в отличие от академической), упуская значительную часть подробностей, кратко, но емко рассказывали о кровавом расстреле. В перестроечные и постсоветские годы, опираясь на публикацию воспоминаний В. С. Арсеньева, ударились в другую крайность, отрицая расстрел как «большевистскую пропаганду, призванную очернить Белые силы». Истина, как всегда, посередине. Из анализа различных источников вырисовывается картина, в которой вошедшие в Кремль юнкера попали под винтовочный обстрел и восприняли это как ловушку и вероломство. А далее, разоружив гарнизон, учинили над безоружными пленными расправу.

Рассуждая о Красном терроре, важно помнить и эти кровавые моменты истории. Расстрел в Кремле произошел 28 октября. 29 октября в Петрограде военной организацией эсеров и Комитетом спасения Родины и революции Городской думы был поднят юнкерский мятеж, призванный помочь наступающим войскам Керенского и генерала Краснова. 30 октября мятеж, а следом и наступление Краснова были подавлены. Все рядовые участники мятежа, задержанные и обезоруженные революционными солдатами и Красной гвардией, были распущены по домам. Спустя некоторое время был освобожден и Краснов — под честное слово больше никогда не выступать против народной власти.

11. Ответственность за бойню в Москве

Без сомнения, ответственность за бойню в Москве большевики московского Совета несут наравне со сторонниками Временного правительства. Промедление и нерешительность в подобных критических ситуациях всегда чреваты числом жертв, куда большим, нежели при стремительном и безальтернативном взятии власти.

Уличные бои в Москве продолжались до 3 ноября. Верные войска с фронтов так и не прибыли — на пути их следования власть в городах уже находилась в руках Советов, эшелоны не пропустили ко второй столице. На помощь московскому ВРК пришли подкрепления из Серпухова, Подольска, из Звенигородского уезда, Орехово-Зуева и других населенных пунктов. С утра 3 ноября Совет, достигнув качественного перевеса в свою пользу, начал разоружение юнкеров.

В этот же день, после артиллерийского обстрела, сдался юнкерский гарнизон Кремля и укрывшиеся здесь члены Комитета общественной безопасности. Их беспрепятственно отпустили на свободу. В «мирном договоре», заключенном между ВРК и КОБ по итогам московского сражения, значилось[201]:

«1. Комитет общественной безопасности прекращает свое существование.

2. Белая гвардия возвращает оружие и расформировывается. Офицеры остаются при присвоенном их званию оружии. В юнкерских училищах сохраняется лишь то оружие, которое необходимо для обучения. Все остальное оружие юнкерами возвращается. Военно-революционный комитет гарантирует всем свободу и неприкосновенность личности.

3. Для разрешения вопроса о способах осуществления разоружения, о коем говорится в п. 2, организуется комиссия из представителей Военно-революционного комитета, представителей командного состава и представителей организаций, принимавших участие в посредничестве.

4. С момента подписания мирного договора обе стороны немедленно отдают приказ о прекращении всякой стрельбы и всяких военных действий с принятием решительных мер к неуклонному исполнению этого приказа на местах.

5. По подписании соглашения все пленные обеих сторон немедленно освобождаются…»

3 ноября был опубликован манифест, извещавший об установлении в городе Советской власти.

12. Победа в Гражданской войне за нескольких недель

События в Москве являются ярким свидетельством тех противоречий, которые сопровождали установление власти Советов в ряде городов страны. По аналогичной схеме развивались события в Саратове — 28 октября (10 ноября) «соглашательские» партии в союзе с кадетами создали «Комитет спасения» и начали вооруженную борьбу против Совета, но капитулировали уже 29(11). В Астрахани эсеры и меньшевики выступили против уже пришедшего к власти Совета. Ими был создан «Комитет народной власти», предпринявший 12(25) января попытку разгромить Астраханский Совет и захватить власть в городе и губернии.

Таких примеров было много. Но наравне с городами и областями, где установление власти Советов приводило к вооруженным столкновениям, было достаточно населенных пунктов, передача власти в которых происходила сама собой. Во многих случаях при возникновении трений между партиями было достаточно добиться перевыборов в местных Советах.

Очевидно также, что основным мотивом для столкновений был давний спор трех социалистических партий, во многом замешанный на разном понимании марксизма. В результате, как это ни странно, большевики, стремящиеся к классовой диктатуре — диктатуре пролетариата, оказались с народом, а меньшевики и эсеры вынуждены были отстаивать интересы конкретного класса, но не рабочего, а буржуазии. Эсеры, изначально «крестьянская» партия, пришли в лице Керенского к политике подавления крестьянских выступлений. Добавляла масла в огонь искренняя обида эсеров, у которых «украли программу» и которых «выгнали из правительства». Их отношение к Октябрьскому перевороту, и острое желание отыграть события назад, понять не трудно.

Тем не менее, процесс по преимуществу мирного перехода власти в руки Советов на большей части России завершился к февралю — марту 1918 года. Учитывая масштабы страны, это был, без сомнений, серьезный показатель правоты большевиков.

«Мы в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне, — писал Ленин весной 1918 года. — Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец громадной страны»[202].

«С октября наша революция, — писал он в другой работе, — отдавшая власть в руки революционного пролетариата, установившая его диктатуру, обеспечившая ему поддержку громадного большинства пролетариата и беднейшего крестьянства, с октября наша революция шла победным, триумфальным шествием. По всем концам России началась гражданская война в виде сопротивления эксплуататоров, помещиков и буржуазии… Началась гражданская война, и в этой гражданской войне силы противников Советской власти, силы врагов трудящихся и эксплуатируемых масс, оказались ничтожными; гражданская война была сплошным триумфом Советской власти, потому что у противников ее, у эксплуататоров, у помещиков и буржуазии, не было никакой, ни политической, ни экономической опоры, и их нападение разбилось. Борьба с ними соединяла в себе не столько военные действия, сколько агитацию; слой за слоем, массы за массами, вплоть до трудящегося казачества, отпадали от тех эксплуататоров, которые пытались вести ее от Советской власти.

Этот период победного, триумфального шествия диктатуры пролетариата и Советской власти, когда она привлекла на свою сторону безусловно, решительно и бесповоротно гигантские массы трудящихся и эксплуатируемых в России, ознаменовал собой последний и высший пункт развития русской революции»[203].

13. Терминология революции, Или вопросы демократии, диктатуры и гражданской войны

Читатели наверняка уже отметили странности в терминологии, которую использовали политики начала XX века. К примеру, в приведенных выше цитатах Ленина под «гражданской войной» явно подразумевается нечто совершено иное, чем привычный нам сегодня наполненный трагизмом образ братоубийственной войны 1918–22 годов.

Согласно современным представлениям, гражданская война возникает в двух случаях: или когда раскалывается примерно пополам армия и на одной территории возникают две разных враждебных государственности, или когда возникает неформальная вооруженная сила, по мощи сравнимая с армией[204]. Но Ленин весной 1918 года говорил явно не о том.

Велик соблазн выдать слова Ленина за подтверждение изначальной злонамеренности большевиков, заранее решивших развязать в стране гражданскую братоубийственную войну, и многие такой возможностью пользуются. Можно припомнить призывы лидера большевиков «превратить войну империалистическую в войну гражданскую» — и перед нами предстает готовая страшная картина преступлений большевизма.

Единственный ее недостаток — она не приближает нас к пониманию истории страны, отправляя в пространство мифов. По Ленину 1918 года гражданская война завершилась «в несколько недель» и «соединяла в себе не столько военные действия, сколько агитацию».

Как мы помним, «превращение войны империалистической в войну гражданскую» являлось лишь призывом использовать вызванный войной кризис для свержения европейских монархий. То есть по-новому взглянуть на войну «внешнюю», превратить ее во внутриполитическую проблему, обратить кризис экономики и власти против самих виновников этого кризиса — развязавших войну правительств.

«От войны между хищниками, посылающими на бойню миллионы эксплуатируемых и трудящихся ради того, чтобы установить новый порядок раздела награбленной сильнейшими из разбойников добычи, к войне угнетенных против угнетателей, за освобождение от ига капитала», — разъяснял Ленин[205].

Можно рассуждать о том, насколько утопична была идея одновременной революции в основных воюющих странах (ниже мы рассмотрим этот вопрос подробнее), но очевидно, что слова о «гражданской войне» в этом контексте означали только и исключительно призыв к революции. Которая, следуя логике Ленина, вела бы к прекращению империалистической войны.

За век, минувший с революционного 1917 года, многие термины поменяли свое значение, обросли новыми смыслами. Сегодня, когда речь заходит о гражданской войне, перед нашим мысленным взором встает образ реально произошедших в нашей стране событий 1918–1922 годов. Но Ленин видел за этими словами совершенно иные смыслы. И если проанализировать слова лидера большевиков по этому вопросу вплоть до 1918 года, становится понятно, что он говорил вовсе не о разных государственностях на одной территории и не о распаде армии на две половины, и уж тем более не о появлении силы, сравнимой с армией — такой силы у большевиков на тот момент просто не было. Он говорил о социально-политическом (гражданском) конфликте, ведущем к смене строя. То есть ближайшим аналогом ленинскому термину «гражданская война» будет современное значение слова «революция».

Не меньшая путаница связана и с понятием диктатуры пролетариата. Популярный в сети интернет-ресурс «энциклопедического» типа утверждает: «Советское государство официально именовало себя диктатурой после Октябрьской революции 1917 года». Действительно, Большая советская энциклопедия (БСЭ) говорит: «Советская республика явилась государственной формой диктатуры пролетариата». Правда, добавляет при этом, что она являлась «формой социалистической государственности, высшим типом демократии». Можно отмахнуться от последнего предложения, списав его на «обычную советскую казуистику», «когда черное называли белым и наоборот». Так сегодня обычно и поступают — всегда проще вспомнить Оруэлла с его «двоемыслием», чем задуматься и признать собственное слабое знание вопроса.

В итоге пресса и литература легко трансформируют смыслы, ведут речь уже о просто «диктатуре» — понятии, наполненном негативными коннотациями, противоположности «демократии». Так формируются полюса восприятия, противопоставляется «все хорошее», что подразумевает демократия, «всему плохому», что вложено в представление о диктатуре.

Во-первых, конечно, никакой демократии в современном понимании на 1917 год просто не существовало. Например, женщины получили избирательные права в Англии в 1918 году (ограниченные), в США в 1920, во Франции — в 1944, в Италии — в 1945, в Швейцарии в 1971 году. Только в 1928 году в Англии был окончательно отменен имущественный ценз. Во многих странах существовал сословный ценз или иные ограничения. Значительные слои населения были лишены элементарных прав, сегодня воспринимаемых как неотъемлемые.

Во-вторых, и само понятие диктатуры пролетариата имело мало общего с «просто диктатурой». Можно отмахиваться от фактов, не к месту вспоминая Оруэлла, а можно задуматься над смыслом, который вкладывался в начале XX века в такие, например, понятия, как «революционная демократия». Напомним, что в марте 1917 года большевики под руководством Шляпникова в дискуссиях о власти призывали «взять дело управления страной в руки революционной демократии (выд. — Д.Л.) путем выделения Временного революционного правительства из состава большинства Совета». Именно это и произошло в октябре 1917 года — но уже под названием «диктатуры пролетариата». В качестве синонима к этому понятию часто использовался термин «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства».

Предки были явно не глупее нас, и если сегодня мы видим в «демократической диктатуре» очевидный оксюморон, а 100 лет назад это понятие имело широкое хождение в политических кругах, стоит задуматься, не изменился ли со временем смысл этой фразы, попытаться понять, какое значение вкладывали в нее политики прошлого.

В работах Маркса условием строительства коммунизма называлось «завоевание рабочим классом политической власти». Именно так определялась диктатура пролетариата в программе РСДРП. И именно к диктатуре пролетариата стремились в конечном счете российские (и зарубежные) социал-демократы.

Исходя из марксистского подхода, по мере развития капитализма классовое разделение общества будет оформляться все четче, все более резким будет разделение на пролетариат и буржуазию. Если неизбежная борьба этих двух классов завершится победой пролетариата, то класс, представляющий большинство населения, возьмет политическую власть в свои руки, осуществит классовую диктатуру, диктатуру трудящихся над угнетателями — диктатуру пролетариата. При этом от власти будет отстранено правящее ране меньшинство — буржуазия, т. е. свергнута будет классовая диктатура буржуазии.

Как уже отмечалось выше, «демократии» в современном понимании к 1917 году просто не существовало. Говоря о «революционной демократии», Шляпников, опираясь на выводы Ленина, подразумевал восставший (революционный) народ. Именно он, согласно представлениям большевиков, должен был взять власть в свои руки через сформированные им демократические, реально избранные органы — Советы. Потому правительство должно было быть выделено «из состава большинства Совета».

Конкретизацией этого тезиса являлась «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», то есть союза двух революционных классов, осуществляющих революцию и приходящих на ее волне к власти. Республика Советов, таким образом, являлась государственным выражением «диктатуры пролетариата и крестьянства», или «диктатуры пролетариата» — но уже не в классовом значении (в условиях русской революции оно терялось) а в значении «диктатуры всех трудящихся».

Причем политически такая диктатура ни в коем случае не отрицает демократии. Советы для своего времени были самыми передовыми демократическими органами власти в мире. А вот с классовой точки зрения власть Советов означала главенство одного класса, или «диктатуру» этого класса.

В противоположность большевикам, «соглашатели» полагали, что закономерным завершением революции будет создание буржуазного правительства. Они, выражаясь в терминах марксизма, готовили «диктатуру буржуазии» — с классовой точки зрения, или буржуазную республику — с политической.

«Буржуазия вынуждена лицемерить и называть «общенародной властью» или демократией вообще, или чистой демократией (буржуазную) демократическую республику, на деле представляющую из себя диктатуру буржуазии», — писал Ленин. «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество… <от> этой демократии для богатых, в состоянии установить демократию для бедных»[206].

Марксисты предпочитали не лицемерить, называя власть одного класса именно диктатурой этого класса. Троцкий, к примеру, приводил такую альтернативу: «либо диктатура либеральной плутократии, либо диктатура пролетариата»[207]. Ленин, дискутируя со сторонниками буржуазной власти, приводил их аргументы против диктатуры пролетариата: «Это будет замена «всенародной», «чистой» демократии «диктатурой одного класса». «Неправда… — отвечал он. — Это будет заменой фактической диктатуры буржуазии (каковую диктатуру лицемерно прикрывают формы демократической буржуазной республики) диктатурой пролетариата. Это будет заменой демократии для богатых демократиею для бедных»[208].

После Октябрьской революции в советских источниках все меньше использовался утративший свое значение в наших условиях термин «пролетариат». Происходил процесс перехода к понятию «трудящиеся», которое включало в себя рабочий класс, трудовое крестьянство, затем и трудовую интеллигенцию и т. д. Специфика революции, не слишком вписываясь в классовую теорию, требовала все новой терминологии, охватывающей общность людей, пришедших в Октябре к власти. По сути же эту общность вполне точно охарактеризовал Ленин еще в 1905 году, объявив революцию народной.

К власти пришло большинство народа, и при желании такую систему можно было бы назвать «диктатурой народа». Это и подразумевали авторы Большой советской энциклопедии, говоря о диктатуре пролетариата как высшей форме демократии.

Глава 5. Под давлением обстоятельств. Политика большевиков и их противников в первые месяцы после революции

1. Власть Советов или новое двоевластие?

Победа вооруженного восстания в Петрограде и передача власти Советам поставила перед большевиками новые нетривиальные задачи. Их внешняя, публичная составляющая, касалась вопроса удержания и организации новой власти. Внутренняя, партийная — вопросов трактовки произошедшего.

Победа большевиков не сняла теоретических вопросов о характере «третьей русской революции». Новая власть возникла в России 25 октября (7 ноября) 1917 года. Военно-революционный комитет, совершив вооруженное восстание, осуществил передачу власти Советам. Но этот акт создал двоякое положение. Руководители двух советских партий — меньшевиков и правых эсеров — покинули заседание II Всероссийского съезда Советов, протестуя против насильственного свержения Временного правительства (при том, что многие члены этих партий не последовали за своими лидерами). При этом меньшевики и эсеры имели большинство в Центральном исполнительном комитете (ЦИК) Советов 1-го состава, избранного на I Всероссийском съезде летом 1917 года. В итоге ЦИК заявил о непризнании II Съезда Советов, несмотря на то, что сам же и открыл его работу. Руководящий орган покинул заседание, чтобы примкнуть к Комитету спасения. Как выяснилось позже, члены ЦИК прихватили с собой и советскую кассу.

Закономерным итогом этого демарша стало переизбрание съездом Центрального исполнительного комитета. В новом ЦИК (2-го состава), или ВЦИК — Всероссийском центральном исполнительном комитете, были оставлены вакантными места для представителей партий, покинувших заседание. Однако, по факту, в его составе подавляющее большинство заняли большевики и левые эсеры. Вот точный состав ВЦИК, избранный съездом: 62 большевика, 29 левых социалистов-революционеров, 6 интернационалистов, 3 украинских социалиста и 1 социалист-максималист[209].

В ходе формирования правительства — Совета народных комиссаров (СНК), ряд «портфелей» был предложен левым эсерам. Но те отказались с достаточно любопытной формулировкой: «наша задача заключается в том, чтобы примирить все части демократии»[210]. Представитель левых эсеров Карелин огласил точку зрения своей партии на съезде: «Наша партия отказалась войти в Совет Народных Комиссаров, потому что мы не хотим навсегда порвать с той частью революционной армии, которая ушла со съезда. Такой разрыв лишил бы нас возможности быть посредниками между большевиками и другими демократическими группами. А именно такое посредничество и является в настоящий момент нашей основной обязанностью»[211].

В итоге первое советское правительство было избрано полностью большевистским:

Председатель — Владимир Ульянов (Ленин);

Народный комиссар по внутренним делам — А. И. Рыков;

Земледелия — В. П. Милютин;

Труда — А. Г. Шляпников;

По делам военным и морским — комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко;

По делам торговли и промышленности — В. П. Ногин;

Народного просвещения — А. В. Луначарский;

Финансов — И. И. Скворцов (Степанов);

По делам иностранным — Л. Д. Бронштейн (Троцкий);

Юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов);

По делам продовольствия — И. А. Теодорович;

Почт и телеграфа — Н. П. Авилов (Глебов);

Председатель по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин).

Пост народного комиссара по делам железнодорожным временно остался незамещенным[212].

В министерства старого правительства были назначены временные комиссары — тоже большевики: в Министерство иностранных дел — Урицкий и Троцкий; в Министерство внутренних дел и юстиции — Рыков, в Министерство труда — Шляпников, в Министерство финансов — Менжинский, в Министерство социального обеспечения — Коллонтай, в Министерство торговли и путей сообщения — Рязанов, в Морское ведомство — Корбир, в Министерство почт и телеграфов — Спиро, в Управление театров — Муравьев, в Управление государственных типографий — Дербышев. Комиссаром Петрограда назначили лейтенанта Нестерова, комиссаром Северного фронта — Позерна[213].

По факту власть Советов означала власть большевиков и наоборот. Об этом говорил Ленин, обращаясь к делегатам крестьянского съезда: «Я пришел сюда не как член Совета Народных Комиссаров, а как член большевистской фракции, надлежащим образом избранный на настоящий Съезд. Впрочем, никто не станет отрицать, что теперешнее русское правительство сформировано большевистской партией. Так что, в сущности, это одно и то же…»[214]

Трудно судить, придавал ли Ленин в первые дни революции существенное значение возникшей конфигурации власти. Партия большевиков явно не рассчитывала именно на такое распределение «портфелей», более того, и не могла рассчитывать — предсказать поведение фракций советских партий на съезде не мог никто.

В принятом II Съездом Советов Декрете об образовании правительства говорилось: «Заведование отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы…

Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т. е. Совету Народных Комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету…»[215]

Эта схема, разработанная партией большевиков и принятая Съездом Советов, кроме весьма ценного представления о конфигурации новой власти, дает также хорошее представление о том, сколько в вопросах о власти уделено партийности, а сколько — мнению Советов. Напомню, что несмотря на большевистское большинство, Советы были органами многопартийными. Принятая Съездом схема была весьма далека от попыток установить в стране однопартийность или единовластие.

Впрочем, Ленин явно не был склонен рефлексировать по поводу уже произошедшего. «Правительство» и «парламент» сформировал имеющий кворум съезд, на демократических началах, в результате жесткой полемики, и демонстративно покинувшие его представители «соглашателей», отказавшись от работы на съезде, могли винить в поражении только самих себя.

Другой вопрос, что «соглашатели» не признали съезд Советов и, соответственно, его решения. Но это был лишь внешний слой аргументации. В создании Советской власти они видели попытку практического осуществления диктатуры пролетариата, искренне полагая Советы классовыми органами. Н. Суханов писал: «Советы рабочих депутатов, классовые боевые органы, исторически образовавшиеся (в 1905 году) просто — напросто из «стачечного комитета», — как бы ни велика была их реальная сила в государстве, — все же доселе <они> не мыслились сами по себе, как государственно-правовой институт; они очень легко и естественно могли быть (и уже были) источником государственной власти в революции; но они никому не грезились в качестве органов государственной власти, да еще единственных и постоянных. Во всяком случае, без предварительного социологического обоснования пролетарской диктатуры…»[216]

Формирование чисто большевистского правительства лишь утвердило «соглашателей» в их мнении — классовые органы и диктатура пролетариата. Такая ситуация, с их точки зрения, являлась в условиях буржуазной революции демагогической ересью.

«Товарищи!.. — писали газеты эсеров и меньшевиков. — Вас подло и преступно обманули! Захват власти был произведен одними большевиками… Вам обещали землю и волю, но контрреволюция использует посеянную большевиками анархию и лишит вас земли и воли…»[217].

«Известия», говорившие от имени ЦИК 1-го состава, сообщали: «…A что касается съезда Советов, то мы утверждаем, что не было съезда Советов, мы утверждаем, что имело место лишь частное совещание большевистской фракции». «Наш долг, — восклицало эсеровское «Дело Народа», — разоблачить этих предателей рабочего класса. Наш долг — мобилизовать все силы и встать на защиту дела революции»[218].

Ушедшие со съезда партии требовали образования власти, «ответственной не перед советами, а перед демократией»[219]. Они выдвигали лозунг «только правительство, составленное из представителей всех партий, может представлять волю народа». С политической точки зрения это означало отмену итогов Октябрьского переворота. В качестве советских партий они и так могли занять места в новом «парламенте» и «правительстве» Советов, — другой вопрос, что именно власть Советов они и отвергали, вновь призывая к созданию над-советских управляющих структур, больше соответствующих каноническим представлениям о буржуазной республике.

По сути, речь шла о воссоздании коалиционного Временного правительства. И работа по его воссозданию активно началась с первого дня большевистского восстания. Кадеты, меньшевики и эсеры были уверены, что правительство Ленина не продержится и пары недель. Меньшевик-оборонец капитан Гомберг заявлял сразу после переворота: «Может быть, большевики и могут захватить власть, но больше трех дней им не удержать ее. У них нет таких людей, которые могли бы управлять страной. Может быть, лучше всего дать им попробовать: на этом они сорвутся»[220].

Следует отметить как отдельный факт это расслоение офицерского корпуса: впоследствии сформировалось мнение, согласно которому царское офицерство — монархисты по большей части — ушло в Белое движение под лозунгом «Вера православная, власть самодержавная»; это совершенно неверно. Конечно, были монархисты, но, как мы видим, были офицеры и в составе ВРК, немало было их и в числе сторонников меньшевиков и эсеров; они оказались по разные стороны баррикад, но не в стремлении возродить дореволюционную Россию: будучи социалистами, они по-разному понимали революционный процесс.

Однако, наряду с такими «шапкозакидательскими» настроениями, какие демонстрировал меньшевик Гомберг, к выводу о скором крахе партии Ленина подталкивал и трезвый анализ. Меньшевик-интернационалист Б. Авилов, оставшийся на Съезде советов, в своем выступлении говорил большевикам:

«Мы должны отдать себе ясный отчет в том, что происходит и куда мы идем… Та легкость, с которой удалось свалить коалиционное правительство, объясняется не тем, что левая демократия очень сильна, а исключительно тем, что это правительство не могло дать народу ни хлеба, ни мира. И левая часть демократии сможет удержаться только в том случае, если она сможет разрешить обе эти задачи.

Может ли она дать народу хлеб? Хлеба в стране очень мало. Большинство крестьянской массы не пойдет за вами, потому что вы не можете дать крестьянам машины, в которых крестьяне так нуждаются. Топлива и других предметов первой необходимости почти невозможно достать…

Так же трудно, и даже еще труднее, добиться мира. Правительства союзных держав отказались говорить даже со Скобелевым, а предложения мирной конференции, исходящего от вас, они не примут ни в коем случае. Вас не признает ни Лондон, ни Париж, ни Берлин.

Пока нельзя рассчитывать на активную поддержку пролетариата союзных стран, ибо он в своем большинстве пока очень далек от революционной борьбы…

Будет ли русская армия разбита немцами, так что австро-германская и англо-французская коалиция помирятся за наш счет, заключим ли мы сепаратный мир с Германией, в результате все равно получится полная изоляция России.

Ни одна партия не может в одиночку справиться с такими невероятными трудностями. Только настоящее большинство народа, поддерживающее правительство социалистической коалиции, может завершить дело революции…»[221]

Эти взвешенные слова произвели значительный эффект в том числе среди членов большевистской партии. Как пишут очевидцы, второй день съезда ушел у Ленина на борьбу со сторонниками компромисса. Значительная часть большевиков склонялась в пользу создания общесоциалистического правительства (большевиков, меньшевиков и эсеров). «Нам не удержаться! — кричали они. — Против нас слишком много сил! У нас нет людей. Мы будем изолированы, и все погибнет…» Так говорили Каменев, Рязанов и др…»[222]

Авилову удалось смутить собравшихся, но все же его продуманная речь, указывающая на то, чего не удастся сделать большевикам, не давала ответа на вопрос — почему то же самое удастся сделать новому коалиционному «временному правительству», и почему старое Временное правительство не сделало этого раньше. Поэтому Ленин был непреклонен: «Пусть соглашатели принимают нашу программу и входят в правительство! Мы не уступим ни пяди. Если здесь есть товарищи, которым не хватает смелости и воли дерзать на то, на что дерзаем мы, то пусть они идут ко всем прочим трусам и соглашателям! Рабочие и солдаты с нами, и мы обязаны продолжать дело»[223].

2. Советские партии требуют создания нового Временного правительства, или хотя бы правительства без Ленина и Троцкого

Дебаты о власти продолжались. Антагонистом ВЦИК и СНК стала Петроградская городская дума, объявившая себя единственной законно избранной властью в отсутствии Временного правительства. По результатам выборов в августе 1917 года 75 мест в ней имели эсеры, 67 мест — большевики, 44 места досталось кадетам, 8 меньшевикам[224]. Объединенные в антибольшевистскую группу эсеры, кадеты и меньшевики получили подавляющее большинство в 127 депутатов. Кроме того, к Думе присоединились ЦИК Советов 1-го состава, Исполнительный комитет крестьянских депутатов (чуть позже на крестьянском съезде он был переизбран точно так же, как ЦИК 1-го состава на съезде Советов рабочих и солдатских депутатов), центральные комитеты партий эсеров, меньшевиков, Бунда и т. д.; Союз банковских служащих, служащих министерства финансов, Союз георгиевских кавалеров, Союз увечных воинов и другие организации. Из них Думой был сформирован Комитет спасения Родины и революции.

В своем первом воззвании к населению Комитет писал: «Всероссийский Комитет спасения родины и революции возьмет на себя инициативу воссоздания Временного правительства…

Всероссийский комитет спасения родины и революции призывает вас, граждане: не признавайте власти насильников (большевиков)! Не исполняйте их распоряжений!

Встаньте на защиту родины и революции! Поддержите Всероссийский комитет спасения родины и революции!»[225].

Позицию между большевистским СНК и «Комитетом спасения» занял влиятельный Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников. Провозгласив в начавшемся противостоянии нейтралитет, он заявил, что прекращает перевозки войск всех сторон конфликта — как большевиков, так и Керенского с Красновым, и ультимативно потребовал создания «однородного социалистического правительства» — только из социалистических партий, без кадетов. Профсоюз не желал замечать уже принятые Съездом Советов решения, предпочитая, вслед за «соглашателями», действовать и выступать со своими требованиями с над-советской позиции.

В этот период разными политическими силами предлагались разные варианты формирования новой (или, взамен большевиков, сверхновой?) власти — коалиционного правительства кадетов, эсеров и меньшевиков, коалиционного социалистического правительства меньшевиков и эсеров — без большевиков, виновных в вооруженном восстании. Так, представитель Комитета спасения Родины и революции Вайнштейн требовал создания «однородного правительства, но без большевиков»[226] — позже эта идея получила развитие в эсеровском лозунге «Советы без большевиков!»

Викжель выступал с несколько иной идеей. Большевики, начавшие переговоры с железнодорожниками, услышали ультиматум, отдельным требованием в котором значилось неучастие в новом правительстве большевистских лидеров — Ленина, Троцкого и других. Их предполагалось заменить правоэсеровскими лидерами. Кроме того, Викжель требовал немедленно прекратить «войну» с Керенским (это был период наступления войск Керенского и Краснова на Петроград). В случае, если переговоры по программе Викжеля не начнутся, исполком железнодорожников угрожал общероссийской забастовкой.

Это заявление стало поводом для новой внутрипартийной борьбы среди большевиков. Члены ЦК партии Зиновьев, Каменев, Ногин и Рыков огласили совместную позицию относительно необходимости участия в переговорах на условиях Викжеля. В их аргументации повторились тезисы о невозможности в одиночку, без союза со всеми социалистическими партиями, противостоять стоящим перед страной угрозам.

На заседании ЦК большевиков 1(14) ноября оппозиция Каменева‑Зиновьева повела решительное наступление на ленинскую гвардию, утверждая, что соглашение не только возможно, но и необходимо. Однако, после ожесточенных споров, Центральный комитет партии встал на сторону Ленина, приняв резолюцию, отвергающую уступки «соглашателям». Тогда Зиновьев обратился к большевистской фракции ВЦИК, убедив ее отклонить только что принятую резолюцию ЦК партии. Ленин назвал случившееся «неслыханным нарушением дисциплины». Он предложил оппозиции отстраниться от практической работы, в «которую они не верят»[227].

В ответ Каменев, Рыков, Ногин, Милютин и Зиновьев заявили 4(17) ноября о выходе из ЦК партии. Из Совета Народных Комиссаров вышли пять членов: Ногин, Рыков, Теодорович, Милютин и Шляпников. В заявлении, распространенном «раскольниками», говорилось: «ЦК с.-д. (б-ков) 1 ноября принял резолюцию, на деле отвергающую соглашение с партиями, входящими в Совет рабочих и солдатских депутатов, для образования социалистического советского правительства… Неимоверными усилиями нам удалось добиться пересмотра решения ЦК и новой резолюции, которая могла бы стать основой создания советского правительства.

Однако это новое решение вызвало со стороны руководящей группы ЦК ряд действий, которые явно показывают, что она твердо решила не допустить образования правительства советских партий и отстаивать чисто большевистское правительство во что бы то ни стало…

Мы не можем нести ответственность за эту гибельную политику ЦК.

Мы складываем с себя поэтому звание членов ЦК, чтобы иметь право откровенно сказать свое мнение массе рабочих и солдат и призвать их поддержать наш клич: «Да здравствует правительство из советских партий! Немедленное соглашение на этом условии…»[228]

ЦК большевиков призвал к партийной дисциплине. Призыву подчинились лишь Теодорович и Шляпников, вернувшись на свои посты.

В развитии ситуации «Правда» опубликовала официальное заявление партии: «Ушедшие товарищи поступили, как дезертиры, не только покинув вверенные им посты, но и сорвав прямое постановление Ц. К. нашей партии о том, чтобы обождать с уходом хотя бы до решений петроградской и московской партийных организаций. Мы решительно осуждаем это дезертирство…

Нас обвиняют… что мы неуступчивы, что мы непримиримы, что мы не хотим разделить власти с другой партией. Это неправда, товарищи! Мы предложили и предлагаем левым эсерам разделить с нами власть. Не наша вина, если они отказались. Мы начали переговоры… мы делали в этих переговорах всяческие уступки, вплоть до условного согласия допустить представителей от части Петроградской городской думы, этого гнезда корниловцев… Но нашу уступчивость те господа, которые стоят за спиной левых эсеров и действуют через них в интересах буржуазии, истолковали, как нашу слабость, и использовали для предъявления нам новых ультиматумов…

Мы твердо стоим на принципе Советской власти, т. е. власти большинства, получившегося на последнем Съезде Советов, мы были согласны и остаемся согласны разделить власть с меньшинством Советов, при условии лояльного, честного обязательства этого меньшинства подчиняться большинству и проводить программу, одобренную всем 2-м Всероссийским Съездом Советов… Но никаким ультиматумам интеллигентских группок, за коими массы не стоят, за коими на деле стоят только корниловцы, савинковцы, юнкера и пр., мы не подчинимся»[229].

Уже 6 ноября организованные Викжелем переговоры были сорваны меньшевикам и эсерами, не желающими согласиться с программой 2-го Съезда. 7 ноября Зиновьев опубликовал в «Правде» покаянное «Письмо к товарищам». «Мы пошли на большую жертву, выступив с открытым протестом против большинства нашего ЦК и требованием соглашения, — писал он. — Это соглашение, однако, отвергнуто другой стороной. При таком положении вещей мы обязаны воссоединиться с нашими старыми товарищами по борьбе»[230].

Формально дебаты о власти завершились к середине ноября — началу декабря. Чрезвычайный крестьянский съезд выдвинули предложение о расширении ВЦИК на 108 дополнительных мест. Это предложение было принято. В состав расширенного Всероссийского центрального комитета включались делегаты, избранные пропорционально от Крестьянского съезда, 100 делегатов, избираемых непосредственно армией и флотом, 50 представителей от профессиональных союзов (35 от всероссийских союзов, 10 от железнодорожников и 5 от почтово-телеграфных служащих)[231]. Соответственно, изменился и партийный состав «парламента» — силы большевиков в нем почти уравновешивались представителями других партий[232]. Также Съезд призвал левых эсеров участвовать в работе Совета народных комиссаров.

Одновременно большевики продолжали переговоры с левыми эсерами. 17 ноября последние согласились принять пост наркома земледелия. Результаты переговоров были оформлены в решении ВЦИК об изменении состава Совнаркома. По этому соглашению: 1) народный комиссариат земледелия «полностью передавался левым эсерам»; 2) левые эсеры назначали своего наркома и формировали коллегию комиссариата; 3) в коллегию Наркомзема, состоящую из левых эсеров, большевики вводили своего представителя[233].

24 ноября ВЦИК утвердил левого эсера А. Л. Колегаева на пост народного комиссара земледелия, а в состав коллегии комиссариата вошли более 10 представителей левоэсеровской партии. 9‑10 декабря было подписано новое соглашение с левыми эсерами, по которому в состав Советского правительства входили другие партийные кадры: пост наркома юстиции занял Штейнберг; наркома почт и телеграфов — Прошьаян; наркома по местному самоуправлению — Трутовский; наркома имуществ — Карелин. 2 левых эсера были введены в состав Наркомата внутренних дел в статусе наркомов[234].

Коалиционная власть, таким образом, была создана — но в результате переговоров советских партий и по требованию Съезда Советов, а не под давлением отстраненных от власти «соглашателей».

3. Свобода слова: насилия большевиков, резня министров, Москва в огне. Луначарский в ужасе

В отличие от Москвы, петроградский Комитет спасения не делал принципиальной ставки на вооруженное сопротивление большевикам. Основные надежды возлагались на внешнюю силу — войска, которые вели к столице Керенский и Краснов. Юнкерское восстание, организованное комитетчиками, носило вспомогательный характер и должно было дестабилизировать ситуацию в Петрограде в ответственный момент, когда верные Временному правительству солдаты пойдут в наступление. Из-за плохой координации восстание началось раньше времени, да и войска, «верные» Временному правительству, решили к тому моменту самостоятельно арестовать Керенского, в результате чего ему пришлось снова бежать.

Петроградский Комитет спасения не имел определяющего влияния на гарнизон города, который был либо большевистским, либо нейтральным. Подразделения, не определившие своих взглядов, митинговали, слушая ораторов как от ВРК, так и от Комитета. Причем часто враждующие агитаторы по очереди выступали на одном и том же митинге, борясь за голоса каждого подразделения.

В руках Думы оставалось два оружия — пресса и административные рычаги. Первому из них мы обязаны появлением большого числа мифов, по сей день тиражируемых в газетах и на телевидении, а также и первых репрессивных декретов Советского правительства.

Завоевание большинства в Советах и подготовку к октябрьскому выступлению большевики вели под лозунгами, в числе которых были и требования свободы слова. Это не удивительно, учитывая, что партийные издания, существовавшие нелегально при царе, регулярно закрывались и Временным правительством.

Однако уже в первые дни после Октября Дан докладывал на экстренном заседании ЦИК 1-го состава, что «в редакции «Известий» поставлен караул, и Бонч-Бруевич цензурует материал для газеты»[235]. Это, впрочем, было следствием противостояния старого и нового ЦИК в их борьбе за центральный печатный орган Советов.

В эти дни в Петрограде выходила, и даже наращивала тиражи, самая разнообразная пресса, в том числе и партийная — газеты эсеров, кадетов, меньшевиков. Эти издания были сполна использованы для идеологической борьбы. Там, где невозможно было применить вооруженную силу, ставка во влиянии на массы делалась на печатное слово.

Очевидец событий Джон Рид свидетельствует: «Какой бурный поток воззваний, афиш, расклеенных и разбрасываемых повсюду, газет, протестующих, проклинающих и пророчащих гибель! Настало время борьбы печатных станков, ибо все остальное оружие находилось в руках Советов»[236].

«Факты перемежались массой всевозможных слухов, сплетен и явной лжи. Так, например, один молодой интеллигент — кадет, бывший личный секретарь Милюкова, а потом Терещенко, отвел нас в сторону и рассказал нам все подробности о взятии Зимнего дворца. «Большевиков вели германские и австрийские офицеры!» — утверждал он.

«Так ли это? — вежливо спрашивали мы. — Откуда вы знаете?»

«Там был один из моих друзей. Он рассказал мне».

«Но как же он разобрал, что это были германские офицеры?»

«Да они были в немецкой форме!..»

«…Но гораздо серьезнее были рассказы о большевистских насилиях и жестокостях, — пишет журналист. — Так, например, повсюду говорилось и печаталось, будто бы красногвардейцы не только разграбили дочиста весь Зимний дворец, но перебили обезоруженных юнкеров и хладнокровно зарезали нескольких министров. Что до женщин-солдат, то большинство из них было изнасиловано и даже покончило самоубийством, не стерпя мучений…»[237]

Ситуация доходила до абсурда. «Дело Народа» публиковало слухи о насилиях, творимых большевиками над арестованными членами Временного правительства и юнкерами в Петропавловской крепости[238]. В то же самое время городской глава Шрейдер выступал в Думе: «Товарищи и граждане! Я только что узнал, что все заключенные в Петропавловской крепости находятся в величайшей опасности. Большевистская стража раздела донага и подвергла пыткам четырнадцать юнкеров Павловского училища. Один из них сошел с ума. Стража угрожает расправиться с министрами самосудом»[239].

Дума немедленно организовала специальную комиссию по расследованию преступлений большевиков. В ближайшем номере «Дела Народа» был обещан ее детальный отчет, и его пришлось опубликовать — согласно данным меньшевика Рывлина, который в составе комиссии посетил юнкеров и министров Маниковского и Пальчинского, отношение к ним со стороны большевиков было хорошее[240].

СНК в этом конфликте честно пытался отвечать на печатное слово печатным словом. «Правда» писала, что «Новая Жизнь» ведет политику разжигания злобы против большевиков и печатает на своих столбцах сведения, противоречащие одно другому. Приход большевиков к власти «Новая Жизнь» называла «авантюрой невежественных демагогов»[241]. Ежедневно главный печатный орган большевиков помещал опровержения тиражируемых слухов, но кампания только разрасталась.

В стенах Думы муссировались слухи о комиссарах, идущих распускать всенародно избранное самоуправление. Когда на ступенях городского собрания большевику Рязанову, будущему депутату Учредительного собрания, был задан прямой вопрос «Вы намерены распустить думу?», он отвечал: «Да нет же, боже мой! Тут какое-то недоразумение… Я еще утром заявил городскому голове, что дума будет оставлена в покое…»[242]

Жуткие слухи поступали, и тут же разносились прессой, из Москвы. «Приезжие из «матушки Москвы белокаменной» рассказывали страшные вещи. Тысячи людей убиты. Тверская и Кузнецкий в пламени, храм Василия Блаженного превращен в дымящиеся развалины, Успенский собор рассыпается в прах, Спасские ворота Кремля вот — вот обрушатся, дума сожжена дотла»[243].

В условиях общей неразберихи и отсутствия достоверных сведений, эти слухи производили угнетающее впечатление. 2(15) ноября комиссар народного просвещения Луначарский покинул Совет Народных Комиссаров со словами «Не могу я выдержать этого!»[244]. На следующий день в газетах появилось его заявление: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется…»

Луначарский обращался к народу: «Товарищи! Стряслась в Москве страшная, непоправимая беда. Гражданская война привела к бомбардировке многих частей города. Возникли пожары. Имели место разрушения. Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Но на мне лежит ответственность за охрану художественного имущества народа…

Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку.

Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красы нашей земли. Будьте стражами народного достояния.

Скоро и самые темные, которых гнет так долго держал в невежестве, просветятся и поймут, каким источником радости, силы, мудрости являются художественные произведения.

Русский трудовой народ, будь хозяином рачительным, бережливым!

Граждане, все, все граждане, берегите наше общее богатство»[245].

Луначарского удалось убедить, что слухи страшно преувеличивают масштабы случившегося в Москве, он остался на своем посту. Но речь идет о народном комиссаре, министре советского правительства. Можно представить себе, какое влияние эти слухи оказывали на простых обывателей.

Одновременно кадетская, меньшевистская и эсеровская пресса публиковала приказы Керенского, воззвания Краснова, сводки о продвижении войск Ставки к Петрограду и т. д. и т. п.

Этой политике информационного террора СНК противопоставил Декрет о печати от 27 октября (9 ноября) 1917 года. В нем были «приняты временные и экстренные меры для пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса». «Как только новый порядок упрочится, — подчеркивалось в декрете, — всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом, согласно самому широкому и прогрессивному в этом отношении закону»[246].

Согласно декрету, «закрытию подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера». В декрете подчеркивалось, что «настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни».

С современной точки зрения решение советского правительства не выглядит не только чрезвычайным, но даже и сколько-нибудь экстраординарным. В 1917 году решение большевиков вызвало бурю негодования. На них посыпались обвинения в отходе от собственной программы, декларирующей свободу печати. Первые попытки со стороны властей закрывать печатные органы лишь подлили масла в огонь. Впрочем, декрет, фактически, не действовал. Закрытые в соответствии с ним газеты на следующий же день возрождались под новыми названиями.

Политика информационного давления на Советскую власть щедро финансировалась из самых разнообразных источников. Так, в газете «Знамя Труда», органе левых эсеров, появилось разоблачение личного секретаря Брешко-Брешковской В. Бакрылова. Он писал, что на издание газеты «Воля Народа» Брешко-Брешковская получила из каких-то кругов 100 000 рублей с условием проводить в газете мысль, что все основные законы (о земле и проч.) должны быть проведены лишь Учредительным собранием. Следующей крупной суммой были 2 100 тыс. руб, полученные ей, совместно с Керенским, от американцев. На них выходили эсеровские издания «Земля и Воля», «Воля Народа», «Народная Правда»[247]. «Новая Жизнь» получила для газеты полмиллиона от банкира Груббе через Сибирский банк. Союзный торговый атташе Лич субсидировал газету «Эхо» (после «закрытия» — «Молва»)[248].

Как мы помним, ЦИК 1-го состава примкнул к Комитету спасения. На советские деньги, которые он отказался передать ВЦИКу 2-го созыва, выпускались «За Свободу», «Набат», «Революционный Набат», «Набат Революции», «Солдатский Крик», «За Свободу Народа» и др.[249]

Активное участие в финансировании антисоветской прессы принимали банкиры, фабриканты, все те, кого позже назовут «бывшими».

В ответ СНК решился на применение мер экономического давления на печатные издания. 4(17) ноября 1917 года на рассмотрение ВЦИК была внесена подготовленная Лениным резолюция по вопросу о печати. В ней говорилось об «установлении нового режима в области печати, такого режима, при котором капиталисты-собственники типографий и бумаги не могли бы становиться самодержавными фабрикантами общественного мнения»[250]. Резолюция без обиняков говорила о необходимости национализации печатной отрасли в центре и на местах, «передачи их в собственность Советской власти». Вопрос свободы слова решался в ней следующим образом: предусматривалось, чтобы «партии и группы могли пользоваться техническими средствами печатания сообразно своей действительной идейной силе, т. е. пропорционально числу своих сторонников».

Резолюция вызвала на заседании ВЦИК настоящий скандал. Ее чтение прерывалось выкриками «Конфискуйте типографию «Правды»!» Левый эсер Карелин выступил с обличающей речью: «Три недели назад большевики были самыми яростными защитниками свободы печати… Аргументы, приводимые в этой резолюции, странным образом напоминают точку зрения старых черносотенцев и царских цензоров…»[251] Его поддержали не только однопартийцы, но и многие большевики. Большевик Ларин в своем выступлении заявил, что уже приближаются выборы в Учредительное собрание, и пора покончить с «политическим террором». «Необходимо смягчить мероприятия, принятые против свободы печати»[252]. Ларин предложил альтернативную резолюцию:

«Декрет Совета Народных Комиссаров о печати отменяется… Политические репрессии подчиняются предварительному разрешению трибунала, избираемого ЦИК (на основе пропорционального представительства) и имеющего право пересмотреть также все уже произведенные аресты, закрытие газет и т. д.»[253] Проект резолюции был встречен аплодисментами.

Лидерам большевиков пришлось приложить немалые усилия, чтобы убедить хотя бы часть собравшихся в том, что борьба продолжается, и отменять в этих условиях Декрет о печати было бы крайне неблагоразумно.

В ходе голосования за резолюцию Ларина высказались 22 участника заседания, против — 31. Резолюция, предложенная Лениным, была принята 34 голосами против 24. При этом часть большевиков заявила, что не будут подавать голос за «какое бы то ни было ограничение свободы печати»[254].

7(20) ноября 1917 года СНК нанес очередной удар — вновь по экономической составляющей печатного дела, введя государственную монополию на размещение объявлений в газетах, сборниках, на афишах и т. д. «Печатать таковые объявления могут только издания Временного рабочего и крестьянского правительства в Петрограде и издания местных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», — говорилось в «Декрете о введении государственной монополии на объявления»[255].

Однако эти меры, объективно ведущие к ущемлению свободы слова, не были продуманной и заранее выработанной политикой большевиков. Более того, они вызывали неприятие в самой большевистской партии. Закрытие газет, попытки лишить издателей возможности пользоваться контрреволюционными источниками финансирования, централизация типографий и бумаги, — являлись элементами противодействия информационной антибольшевистской кампании, начавшейся после Октября.

Так, под давлением обстоятельств, складывалась политика большевистского СНК в отношении прессы в первые месяцы после Октябрьской революции. Впоследствии, с началом Гражданской войны и крайним усугублением экономического кризиса, дебаты о свободе слова утратили всякое значение. В конечном счете дореволюционную прессу и прессу периода Временного правительства убили не большевики, ее уничтожила Гражданская война. Новая советская пресса рождалась в 20-е годы с чистого листа.

4. Экономическая борьба. Национализация банков

Другим оружием антисоветских сил, объединенных Комитетом спасения, были административные рычаги. Петроградская городская дума контролировала городское хозяйство. Важные посты в учреждениях Петрограда занимала аристократия, а также представители и сторонники кадетской партии. К Комитету спасения примкнули Союз банковских служащих, Союз служащих министерства финансов и другие чиновничьи, финансовые и промышленные объединения. На вооруженное восстание большевиков они ответили тотальной забастовкой своих министерств, ведомств и компаний.

На следующий день после октябрьского восстания забастовку объявили служащие министерства труда. В скором времени к ней примкнули служащие министерства торговли и промышленности, министерства народного просвещения, министерства земледелия, министерства иностранных дел, государственного контроля, министерства финансов, министерства внутренних дел, министерства путей сообщения, управления государственных сберегательных касс, управления по делам мелкого кредита, петроградской сберегательной кассы, главного управления по делам местного хозяйства, почтово-телеграфные служащие и другие[256]. Всякая деятельность государственного аппарата, к которому СНК обращался с просьбами продолжить работу, чтобы не допустить разрухи, была парализована.

Комиссаров Советского правительства в министерствах встречали либо откровенные насмешки, либо пустые помещения. Троцкий тщетно пытался договориться со служащими министерства иностранных дел. Чиновники отказались признавать его и заперлись в своих помещениях. Троцкий потребовал ключи от архивов, но их «не нашлось». Когда вызванные им рабочие начали ломать двери, ключи обнаружились, но выяснилось, что товарищ министра иностранных дел Нератов прихватил с собой основные документы и скрылся с ними в неизвестном направлении[257].

Шляпников прибыл в министерство труда. В здании было несколько сотен служащих, но ни один из них не захотел показать Шляпникову, где находится кабинет министра. А. Коллонтай, назначенная комиссаром социального обеспечения, застала пустое министерство. Выяснилось, что заместитель министра графиня С. Панина скрылась со всеми фондами[258]. Позже стало известно, что графиня поместила средства в иностранный банк с условием, что они могут быть выданы только «законному режиму»[259]. В последующие дни министерство осаждали представители приютов и благотворительных учреждений, оказавшиеся в безвыходном положении[260].

Объявившие забастовку служащие государственных учреждений организовали стачечный центр. От его имени было опубликовано следующее воззвание: «Союз союзов служащих государственных учреждений Петрограда считает своим долгом широко оповестить население о своем решении приостановить занятия во всех государственных учреждениях… Большевики, опираясь на грубую силу штыков, объявили себя верховной властью… Теперь большевики стремятся овладеть всеми материальными средствами и всеми частями государственного управления…

Мы, служащие государственных учреждений, действуем в тесной связи со Всероссийским комитетом спасения родины и революции. Поэтому… мы… обращаем свой горячий призыв ко всем партиям, организациям и учреждениям, стоящим за необходимость спасения государственного начала в управлении. Мы зовем всех присоединиться к нашей тяжелой решительной борьбе за установление общепризнанной власти…»[261]

Чуть позже Комитет спасения Родины и революции вынес следующее постановление: «Заслушав доклад Союза союзов служащих государственных учреждений о ходе забастовки в государственных учреждениях, Комитет спасения родины и революции постановил приветствовать служащих в их мужественной борьбе… и заявить, что: 1) все бастующие служащие считаются состоящими на государственной службе, 2) передача дел в руки захватчиков или подача прошений об отставке является недопустимой, 3) вопрос о штрейкбрехерах будет рассмотрен Союзом союзов и будет представлен на рассмотрение новой власти, когда она будет сформирована»[262].

Фраза «все бастующие служащие считаются состоящими на государственной службе» не была простой декларацией. Забастовщикам выплачивали зарплату из специального фонда. Так, от члена кадетской партии Кутлера было получено для уплаты бастующим банковским служащим 540 000 рублей, затем 480 000 рублей. Взносы в фонд делали торговый дом Ив. Стахеева и Ко. в Москве, табачная фабрика Богданова, Кавказский банк, Тульский поземельный банк, Московский народный банк и т. д.[263]

При этом для СНК банки были закрыты. На практике они производили те выплаты, которые считали нужными. Два раза представители Совета народных комиссаров пытались получить из Государственного банка деньги для расходов правительства, оба раза безуспешно — служащие банка отказывали им в выдаче средств.

У Советского правительства не было денег на зарплаты и на элементарные закупки — вплоть до закупок продовольствия для снабжения городов и армии. В этих условиях в середине ноября Военно-революционный комитет опубликовал воззвание, которое гласило: «Богатые классы оказывают сопротивление новому советскому правительству рабочих, солдат и крестьян. Их сторонники останавливают работу государственных и городских служащих, призывают прекращать службу в банках, пытаются прервать железнодорожное и почтово-телеграфное сообщение и прочее. Мы предостерегаем их: они играют с огнем… первыми тяготу созданного ими положения почувствуют они сами. Богатые классы и их прислужники будут лишены права получать продукты, все запасы, имеющиеся у них, будут реквизированы. Имущество главных виновников будет конфисковано»[264].

В конце месяца увидело свет второе воззвание ВРК: «На фронте голод, верхи чиновничества саботируют… Военно-революционный комитет делает этим преступникам последнее предупреждение. В случае малейшего сопротивления или противодействия с их стороны по отношению их будут приняты меры, суровость которых будет отвечать размерам совершаемого ими преступления».

Наконец, в начале декабря было опубликовано последнее объявление Военно-революционного комитета в рамках борьбы с саботажем. Согласно нему все чиновники, не приступившие к работе, объявлялись врагами народа. Воззвание грозило опубликовать их имена в прессе. В качестве репрессивной меры, согласно документу, саботажники объявлялись под общественным бойкотом[265].

С конца ноября — начала февраля СНК перешел к тактике вооруженного давления на банки (так, Госбанк был вынужден осуществить «принудительную» выдачу СНК краткосрочного заема под дулами винтовок красногвардейцев), а затем и к политике национализации.

Декретом ВЦИК от 14(27) декабря частные коммерческие банки национализировались. На банковское дело была объявлена государственная монополия. Вооруженными отрядами было занято 28 банков и 10 отделений. Ключи от их кладовых были изъяты и переданы комиссару государственного банка. В крупнейшие банки были назначены комиссары. Декретом СНК от от 23 января (5 февраля) 1918 года все фонды частных банков передавались Государственному банку[266].

Тем не менее, лишь к началу января «Правда» могла отметить, что «работа Государственного банка почти налажена: поступило 650 новых служащих, из состава старых вернулось 400 человек»[267].

В целом же забастовка банковских служащих была самой продолжительной по сравнению с другими ведомствами — на местах она продолжалась до конца марта.

Ущерб, который был нанесен и без того разваливающейся экономике многомесячным саботажем государственных, финансовых и транспортных учреждений, сегодня вряд ли удастся оценить. Ясно лишь, что он был весьма значителен.

Аргументом политической борьбы с властью Советов стало экономическое давление. Важно понимать, что Комитет спасения, банковские служащие и административный аппарат вовсе не стремились довести экономику страны до коллапса. В начале этой борьбы они исходили из — максимум — нескольких недель, отпущенных историей правительству большевиков. Забастовка казалась им простым способом ускорить падение власти Советов.

Но власть оказалась неожиданно стойкой. В дальнейшем же ни одна из сторон не желала идти на попятный. В итоге, когда все контрреволюционные выступления провалились, чиновничеству пришлось смириться с новой властью и восстановить работу министерств и ведомств. Что же касается банковской сферы, то она в ходе этого конфликта была национализирована. И вновь радикальный шаг был предпринят под давлением обстоятельств. В апреле 1918 года Ленин начал переговоры с банкирами о денационализации банков, но закончить их уже не удалось — началась Гражданская война.

5. Вооруженная борьба. Первые репрессии большевиков

В развернувшейся сразу после Октябрьского переворота борьбе с Советами, как уже отмечалось, петроградский Комитет спасения не делал основной ставки на вооруженное сопротивление, предпочитая дождаться Керенского, который, вместе с генералом Красновым, вел в город «верные» войска с фронта. Тем не менее, из состава Комитета была выделена военная организация для подготовки вооруженного выступления. Из ее числа была сформирована делегация в составе эсеров А. Гоца, В. Зензинова, А. Чернова и др., которая была направлена навстречу Керенскому для координации действий.

Заговорщики были задержаны красногвардейцами на выезде из Петрограда. Однако их практически сразу отпустили, кроме Гоца, у которого были обнаружены документы, проливающие свет на цели поездки. Он был под конвоем доставлен в Смольный, откуда выпущен после краткой беседы — под честное слово явиться на завтра для более обстоятельного разговора. Вместо этого он скрылся[268].

Между тем, военная организация Комитета спасения продолжала подготовку. Нужно, однако, упомянуть, что первенство в подготовке вооруженного выступления против большевиков впоследствии оспаривалось — эсеры утверждали, что главная роль в подготовке юнкерского восстания принадлежала именно их партии.

«ЦК (партии эсеров — Д.Л.) в те дни дал мне определенное полномочие организовать вооруженное сопротивление перевороту большевиков, — вспоминал впоследствии член ЦК ПСР А. Гоц. — Если я счел более целесообразным в данном случае действовать не от имени ЦК, а от имени Комитета спасения Родины и революции, и не только я, но и все мои друзья, которые принимали участие в организации контратаки на большевиков в октябрьские дни, то это объяснялось тем обстоятельством, что Комитет спасения Родины и революции в то время был наиболее авторитетной, наиболее крупной, наиболее влиятельной демократической и социалистической организацией… которая объединяла… в своих рядах все демократические, все социалистические, все профессиональные рабочие организации, все демократические органы самоуправления, не стоявшие на большевистской точке зрения»[269].

Председателем военной комиссии Центрального комитета с.р. был член ЦК партии Герштейн, секретарем — Ракитин-Броун. Позже Ракитин-Броун сообщал об этой подготовке «Я, Краковецкий и Брудерер созвали заседание военной комиссии, на котором было решено выступить, как только войска Керенского подойдут близко к Петрограду. Соответственно этому мы укрепили те связи с эсеровскими ячейками, которые имелись во всех юнкерских частях. Связь хорошая была с Константиновским артиллерийским училищем, с Михайловским артиллерийским, Павловским, Владимирским пехотными и Николаевским инженерным. Завели хотя и слабую связь с Николаевским кавалерийским. 8, 9, 10 ноября (нового стиля — Д. Л.) от этих училищ у нас дежурили представители. 10 ноября я был на свидании с Гоцем. Гоц заявил, что Комитет спасения родины и революции назначил в качестве руководителя восстания полковника Полковникова, бывшего командующего войсками… округа»[270].

28 октября (10 ноября) состоялось совещание военной комиссии Комитета спасения родины и революции и военной комиссии Центрального комитета партии эсеров. В связи с приближением Керенского к Петрограду, было принято решение выступить немедленно. Заседание определило план восстания. О нем позже рассказывал один из участников совещания: «Сначала мы захватываем телефонную станцию, Михайловский манеж, где стояли броневики, и начинаем восстание в Николаевском инженерном замке. Другой центр восстания на Васильевском острове: владимирцы и павловцы, которые соединяются и захватывают Петропавловскую крепость, где у нас были связи с самокатчиками (в реальности самокатчики не выступили — Д.Л.) Затем мы соединяемся и общими силами занимаем Смольный.

Нам был известен пароль караула на телефонной станции, и мы имели пропуска для свободного движения по городу, мы имели также связь с Михайловским броневым манежем, в котором имелись машины, и где были свои люди»[271].

Восстание началось в ночь на 29 октября (11 ноября). Юнкерами был без сопротивления занят Михайловский броневой манеж и телефонная станция. Все телефоны Смольного были выключены.

Одновременно Полковников издал приказ № 1 войскам петроградского гарнизона: «Петроград 29 октября, 2 часа утра. По поручению Всероссийского комитета спасения родины и революции я вступил в командование войсками спасения. Приказываю: во-первых, никаких приказаний Военно-революционного комитета большевиков не исполнять; во-вторых, комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункт, который будет указан дополнительно; в-третьих, немедленно прислать от каждой отдельной части одного представителя в Николаевское военно-инженерное училище (Николаевский инженерный замок). Все не исполнившие этот приказ будут считаться изменниками революции, изменниками родины. Командующий войсками Комитета спасения генерального штаба полковник Полковников. Полковник Халтулари»[272].

Отдельно отметим свойственную моменту риторику большевиков и их оппонентов. Сторонники Ленина грозили объявить не подчинившихся распоряжениям СНК саботажников врагами народа (с мерой воздействия — общественный бойкот), заговорщики — изменниками Родины.

От имени Комитета спасения было опубликовано следующее воззвание: «Петроград, 29 октября. Войсками Комитета спасения родины и революции освобождены все юнкерские училища и казачьи части. Занят Михайловский дворец. Захвачены броневые и орудийные автомобили. Занята телефонная станция, и стягиваются силы для занятия оказавшихся, благодаря принятым мерам, совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института, — последних убежищ большевиков»[273].

В свою очередь уже освобожденный к тому времени большевиками из Петропавловской крепости министр внутренних дел Временного правительства Никитин разослал циркулярно, «всем, всем», телеграмму: «Петроград. 29 октября… События в Петрограде развиваются благополучно. Керенский с войсками приближается к Петрограду. В петроградских войсках колебание; телефонная станция занята юнкерами. В городе происходят стычки. Население относится к большевикам с ненавистью. Комитет спасения принимает энергичные меры к изолированию большевиков. Временное правительство принимает необходимые меры к восстановлению деятельности всего правительственного аппарата при полной поддержке служащих. Министр внутренних дел Никитин»[274].

Однако события развивались вовсе не так радужно, как рисовали себе заговорщики. Смольный на тот момент уже имел полный план восстания. Случилось это так: правый эсер А. Брудерер был задержан по пути во Владимирское училище, комендантом которого он был назначен[275]. При нем обнаружились документы о дислокации сил восставших, подробный план выступления, а также приказы «владимирцам». Интересно, что сразу после подавления юнкерского мятежа Брудерер был отпущен на свободу.

Благодаря полученным сведениям, СНК удалось в кратчайшие сроки блокировать основные юнкерские подразделения. Попытки заговорщиков прислать им на помощь броневики из Михайловского манежа натолкнулись на саботаж водителей, объявивших свои машины неисправными. В разных частях города произошли вооруженные столкновения, не переросшие, однако, в уличную войну.

К 4 часам дня восстание было ликвидировано. Комитет спасения Родины и революции распорядился прекратить дальнейшее сопротивление. Сдавшихся юнкеров под конвоем доставили в Петропавловскую крепость. Многие из них участвовали в обороне Зимнего и были отпущены 25 октября (7 ноября) под честное слово. Настроение среди юнкеров было подавленное. Они были уверены, что вот теперь-то их точно расстреляют.

Восстание началось 29 октября по старому стилю. В первых числах ноября юнкера были выпущены на свободу. Также на свободе оказались и руководители мятежа. Полковников уехал на Дон к Каледину, Краковецкий в Сибирь, где руководил позже иркутским юнкерским восстанием. Центральный комитет партии эсеров и Комитет спасения Родины и революции продолжали существовать легально.

Организации-антагонисты Советской власти ощутили давление со стороны СНК лишь 10(23) ноября, да и то лишь административное. В этот день увидело свет постановление о роспуске Комитета спасения родины и революции как контрреволюционной организации. Поводом стала очередная публикация в газете «Народное слово» с призывом к неподчинению и свержению Советской власти.

В стенах Думы постановление СНК было проигнорировано. В газете «Известия Комитета спасения Родины и революции» было опубликовано заявление, в котором подчеркивалось: организация продолжает свою деятельность. Здесь же был опубликован очередной призыв к солдатам «присоединиться к Комитету спасения родины и революции, чтобы общими силами свергнуть большевиков»[276].

Правительство конфисковало номер «Известий комитета» и издало распоряжение о закрытии газеты, но на следующий же день она вышла под другим названием.

Одновременно Комитет спасения предпринял попытку организоваться во всероссийском масштабе. Под названием «Земского собора» им был созван съезд представителей земств и городов. Однако на него прибыло лишь несколько десятков делегатов. Вынеся резолюцию, осуждающую октябрьское восстание и призывающую земские и городские самоуправления к свержению «узурпаторской власти» большевиков, он закрылся[277].

16(29) ноября СНК постановил распустить и переизбрать Петроградскую городскую думу:

«Ввиду того, что избранная 20 августа… Центральная городская дума явно и окончательно утратила право на представительство петроградского населения, придя в полное противоречие с его настроениями и желаниями… ввиду того, что наличный состав думского большинства, утратившего всякое политическое доверие, продолжает пользоваться своими формальными правами для контрреволюционного противодействия воле рабочих, солдат и крестьян, для саботажа и срыва планомерной общественной работы».

Переизбранная через 10 дней Дума оказалась полностью большевистской[278].

Дальнейшее существование Комитета спасения выглядело бессмысленным. К тому моменту в Петрограде провалились все контрреволюционные выступления. В конце ноября — начале декабря на заседании бюро ЦИК 1-го состава, который все еще распоряжался советскими средствами, «было постановлено, что сотрудники Комитета спасения родины и революции жалование за декабрь не получают»[279]. Это означало фактический конец существования контрреволюционной организации.

Позже многие члены Комитета спасения сосредоточился на борьбе в «Союзе защиты Учредительного собрания». Эти события будут рассмотрены ниже.

* * *

Нужно отметить, что мягкость большевиков в отношении своих идеологических оппонентов была в то время обычной практикой. Так, через несколько дней после юнкерского выступления в Петрограде был разоблачен очередной заговор. Была арестована монархическая организация во главе с В. Пуришкевичем, одним из основателей «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела». Суд Революционного трибунала в январе 1918 года приговорил Пуришкевича к 4 годам принудительных общественных работ, участников организации — к 3 годам. Однако уже 1 мая они были амнистированы. Пуришкевич уехал на юг, сотрудничал с белыми, издавал в Ростове-на-Дону газету «Благовест»[280].

28 ноября в Петрограде была задержана графиня С. Панина, та самая, что будучи товарищем министра народного просвещения, скрылась, захватив с собой министерские фонды. Рассматривая ее дело, Революционный трибунал учел заслуги Паниной перед российским освободительным движением (еще в царские времена ее именовали «красной графиней»), ее человеческие достоинства (Панина сделала немало для организации благотворительных обществ) и ограничился вынесением ей общественного порицания, обязав внести в кассу Наркомпроса похищенную ранее сумму[281].

В октябре 1918 года Панина уехала на юг, увозя в чемоданчике семейные драгоценности, чтобы передать их на нужды Белой армии. По иронии судьбы, на одной из станций в суете ее чемоданчик затерялся[282]. До весны 1920 года графиня на Дону активно помогала Белому делу, затем эмигрировала во Францию.

6. Промышленность: рабочий контроль, планирование, национализация. Буржуазное управление, управление «снизу» или управление «сверху»? Практическое разрешение конфликта

Пожалуй, наиболее эклектично для стороннего наблюдателя выглядит промышленная политика большевиков. За несколько месяцев 1917‑1918 гг. Советы успели ввести рабочий контроль над производством, отказаться от него, ввести начала централизованного планирования, приступить к национализации промышленности, отказаться от нее и все же национализировать предприятия.

Общественные требования все более полного государственного контроля за производством и распределением продуктов и товаров в Российской империи, как мы помним, появились с началом Первой мировой войны. Царское правительство, путем создания профильных комиссий, министерств, а затем и Особых совещаний с широкими полномочиями, все больше концентрировало управление экономикой в своих руках. В условиях распада рыночной системы распределения товаров и транспортного хаоса, ведущего к непрерывному дефициту сырья, это было вполне оправданной мерой.

Политику централизации продолжило и Временное правительство, попытавшись ввести в экономическую жизнь элементы планирования. В июне 1917 года были созданы «Экономический совет» (центральный орган, возглавляющий систему регулирования экономики) и «Главный экономический комитет», на который возлагалось «руководство деятельностью всех действовавших организаций экономики, согласование мероприятий по разным отраслям хозяйственной жизни» и т. д.[283]

В этом же направлении развивалась и мысль Ленина, который в Апрельских тезисах говорил о необходимости контроля за общественным производством и распределением продуктов, уточняя, правда, что такой контроль должен осуществляться только Советами рабочих и солдатских депутатов[284].

Вопреки распространенному мнению, планирование в экономике — не эксклюзивное изобретение большевиков, а объективная тенденция развития государственной мысли того периода. «Либеральное» Временное правительство, продолжая дело царских чиновников, шло по тому же пути, что и позже Советы. Другой вопрос, что плановый орган «временных» никак не проявил себя, просто не сумев взять под контроль производство в условиях разрушающейся экономики и послереволюционного хаоса.

Если к Февралю из-за недостатка сырьевых материалов уже приходилось закрывать предприятия, к Октябрю эта болезнь приобрела и вовсе пугающие масштабы, когда останавливалась промышленность целых регионов, вызывая массовую безработицу и не менее массовое недовольство рабочих.

Пролетариат по-своему реагировал на разруху в промышленности. С Февраля на предприятиях начали массово появляться рабочие комитеты, или фабрично-заводские комитеты (фабзавкомы, ФЗК). Основным направлением их деятельности были попытки самостоятельно, на уровне рабочих коллективов, осуществлять контроль над производством и распределением продукции. Временное правительство, следуя воле обстоятельств, законом от 23 апреля (6 мая) «О рабочих комитетах на промышленных предприятиях», фактически узаконило фабзавкомы как органы, уполномоченные представлять рабочих в отношениях с предпринимателями и правительством[285].

Если появившиеся в России профсоюзы, находящиеся под преимущественным влиянием меньшевиков, боролись за экономические права рабочих, объединяя по нескольку предприятий, а иногда и целую отрасль, то фабзавкомы — стихийные «производственные Советы» — появляясь на каждом предприятии в отдельности. Однако именно они сразу проявили стремление участвовать в управлении заводом наравне с владельцем. В отдельных случаях предприниматели приходили к соглашению с фабзавкомами, налаживая производство в новых условиях, в других — битва за руководство предприятием разворачивалась не на жизнь, а на смерть. Владельцы, не желая поступиться единовластием, прибегали к локауту, закрывая предприятия.

В мае в Петрограде прошло первое совещание фабзавкомов, собравшее представителей более 400 предприятий. Ленин, делая ставку на Советы рабочих и солдатских депутатов, не мог обойти вниманием это мероприятие. В подготовленной им «Резолюции об экономических мерах борьбы с разрухой» говорилось:

«Полное расстройство всей хозяйственной жизни в России достигло такой степени, что катастрофа неслыханных размеров, останавливающая совершенно целый ряд важнейших производств… стала неминуемой.

Ни бюрократическим путем, т. е. созданием учреждений с преобладанием капиталистов и чиновников, ни при условии охраны прибылей капиталистов, их всевластия в производстве, их господства над финансовым капиталом, их коммерческой тайны по отношению к их банковым, торговым и промышленным делам, спасения от катастрофы найти нельзя. Это с безусловной ясностью установил опыт целого ряда частичных проявлений кризиса в отдельных отраслях производства.

…Путь к спасению от катастрофы лежит только в установлении действительно рабочего контроля за производством… Рабочий контроль, признанный уже капиталистами в ряде случаев конфликта, должен быть немедленно развит, путем ряда тщательно обдуманных и постепенных, но без всякой оттяжки осуществляемых мер, в полное регулирование производства и распределения продуктов рабочими»[286].

Возникновение «снизу» новой, народной управляющей структуры на производстве представлялось в то время явлением вполне логичным. Подразумевалось, что ФЗК пройдут тем же путем самоорганизации и выстраивания иерархии в масштабах страны, что и ранее Советы. Таким образом, наряду с политической советской властью, сформировалась бы родственная ей хозяйственная ветвь советской власти.

До определенного момента ничто не нарушало таких представлений. Процессы самоорганизации фабзавкомов шли по нарастающей. Вслед за майским совещанием последовала 2-я конференция петроградских ФЗК августа 1917 года, а затем и Всероссийская конференция ФЗК октября 1917 года. Заметно расширялись функции фабзавкомов. На предприятиях они решали вопросы расценок и зарплаты, приема и увольнения, выработки тарифов, заключения коллективных договоров, организации медицинской помощи рабочим, снабжения рабочих продовольствием. При многих ФЗК имелись конфликтные, культурно-просветительские и другие комиссии[287].

Яркий пример работы ФЗК лета‑осени 1917 года приводит член Московского комитета РСДРП(б) Ян Пече: «На заводе «Мотор» рабочие получили отказ в экономических требованиях, хотя контроль завкома по книгам завода показал, что требования выполнимы. Тогда было созвано общее собрание рабочих с приглашением администраций и правления завода. После подтверждения отказа удовлетворить требования собрание удалило дирекцию и правление, призвало инженеров, мастеров и служащих идти вместе с рабочими и постановило пустить завод и работать без дирекции и правления. Немедленно были отобраны все ключи, договора, чертежи заказов, выставлен караул Красной гвардии у денежного ящика и у ворот. Ему было дано указание не пускать на завод дирекцию и правление. Было выбрано новое правление из рабочих и одного инженера. Новое правление приступило к работе и рабочие стали получать жалование по новым ставкам. После этого на завод приехали представители от соглашательских социалистических партий, Моссовета, профсоюзов, комитета фабрикантов и заводчиков, В течение 5‑6 часов на собрании рабочих они уговаривали изменить решение, но рабочие отказались. Аналогичные события произошли на других авиазаводах Москвы, на заводах Гужона, Второва и др. На заводе «Мотор» такое положение сохранялось 1,5 месяца, пока правление завода, комитет фабрикантов и заводчиков не удовлетворили большинство требований рабочих»[288].

Однако следует признать, что перед нами единичные примеры, тиражируемые советской историографией именно в силу их образцовости и показательности. В своей массе воплощенные на практике идеи рабочего контроля оказали исключительно деструктивное влияние, которому не организованные в полной мере ФЗК, так и не выстроившие единой структуры, не сумевшие абстрагироваться от местнических интересов своих собственных предприятий, ничего противопоставить не смогли.

Лозунги Октябрьского переворота «Земля крестьянам, фабрики рабочим» заводскими комитетами были восприняты буквально. Сам факт пролетарской революции означал, с точки зрения рабочих, что производственный аппарат страны теперь принадлежит им. Процесс, запущенный в Феврале, после Октября принял характер неуправляемой стихии.

Введение рабочего контроля на предприятиях принимало самые разные формы и влекло за собой самые непредсказуемые последствия. Вряд ли возможно проследить какую-либо закономерность в этих процессах первых недель и месяцев революции. Фабзавкомы каждого из предприятий по-своему понимали свою выгоду. Где-то условия труда и зарплата соответствовали требованиям рабочих, и здесь удавалось договориться с владельцем предприятия. В отдельных случаях стремление сохранить статус-кво принимало весьма обескураживающие формы: в одной из отраслей ФЗК и предприниматели пришли к соглашению не проводить в жизнь декрет, воспрещавший работу в ночную смену для женщин[289]. В другой ФЗК совместно с предпринимателями воспротивились попыткам синдицирования (объединения в союз) заводов, занимающихся производством военного снаряжения.

В иных случаях рабочие просто брали контроль над предприятием в свои руки, изгоняя прежних владельцев. Известен целый ряд случаев, когда фабзавкомы тщетно бились над восстановлением производства и, не имея управленческого, бухгалтерского и инженерного опыта, закрывали предприятия. Например, Московскую пуговичную фабрику пришлось закрыть из-за неспособности комитета справиться с ее управлением[290]. В ряде случаев фабзавкомы, отстранив предпринимателей от управления, приходили к необходимости затем обращаться к ним с просьбой о возвращении.

Известны прецеденты, когда пришедшие к управлению заводом ФЗК распродавали запасы сырья, оборудование, и распределяли среди рабочих полученные средства. Так они представляли себе высшую революционную справедливость — капитал, который раньше был собственностью буржуа, теперь на уравнительной основе распределялся среди пролетариата. Нужно отметить, что, с другой стороны, тактику распродажи активов вели и сами предприниматели, предпочитая в таких условиях закрывать производства.

Всего Советская Россия пережила три волны национализации, причем на первом этапе в собственность государства переходили отдельные предприятия, на втором — с весны 1918 года, началась национализация целых отраслей, третья стадия национализации — тотальная, или «мобилизационная» — пришлась на годы Гражданской войны и имела характер военной меры.

Первая волна была вызвана как действиями рабочего контроля, так и действиями предпринимателей, с таким контролем столкнувшихся. В сумме все это вело к закрытию предприятий. Меньше всего молодой советской власти нужна была полная остановка промышленности в стране. Поэтому СНК был вынужден, с одной стороны, одергивать слишком ретивые фабзавкомы, идя на создание конфликтных комиссий и стремясь уладить разногласия между ФЗК и владельцами, а с другой — принимать управление заводами, где подобного рода соглашения стали невозможны, но рабочий контроль не справлялся с организацией производства. И с третьей стороны — национализировать предприятия, владельцы которых умышленно вели дело к их закрытию или бросали их на произвол судьбы.

Исследователи отмечают[291], что первые декреты о национализации всегда указывали причины, вызвавшие или оправдывавшие национализацию. Так, «Общество электрического освещения» было национализировано потому, что руководство, несмотря на правительственные субсидии, «привело предприятие к полному финансовому краху и конфликту со служащими». Путиловский завод — «из-за задолженности в казну». Среди постановлений о национализации встречаются обоснования «ввиду заявления правления… о ликвидации дел общества», «из-за неспособности продолжать выполнять план и ввиду его важности для правительства» и др.

Непосредственный рабочий контроль над предприятиями, таким образом, оказался дискредитирован уже в первые недели революции. Упорядочить его стихийность большевики пытались «Положениями о рабочем контроле» от 14(27) ноября 1917 года, в которых декретивно излагалась «советская» структура ФЗК по всей стране. Впрочем, сами их авторы отмечали, что «жизнь обогнала нас». Структура управления, которая предписывалась «положениями», была создана чисто формально и не отвечала реальному положению дел.

Между тем, рабочий контроль принимал все более гомерические формы. Среди курьезов того времени известен декрет Совнаркома об упразднении Советов служащих, захвативших контроль над советским учреждением — народным комиссариатом почт и телеграфов[292].

2(15) декабря 1917 года СНК издал Декрет об учреждении Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), на который возлагались задачи по «организации народного хозяйства и государственных финансов». ВСНХ, как следовало из декрета, вырабатывал «общие нормы и план регулирования экономической жизни страны», согласовывал и объединял «деятельность центральных и местных регулирующих учреждений (совещаний по топливу, металлу, транспорту, центральный продовольственный комитет и пр.), соответствующих Народных комиссариатов (торговли и промышленности, продовольствия, земледелия, финансов, военно-морского и т. д.), Всероссийского совета рабочего контроля, а также соответственную деятельность фабрично-заводских и профессиональных организаций рабочего класса»[293].

Органы рабочего контроля, таким образом, сами брались под контроль. Причем в документе — явно неспроста — появились следующие строки: «Все существующие учреждения по регулированию хозяйства подчиняются Высшему совету народного хозяйства, которому предоставляется право их реформирования».

В отношении хозяйственной деятельности ВСНХ предоставлялось «право конфискации, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования различных отраслей промышленности и торговли и прочих мероприятий в области производства, распределения и государственных финансов». Таким образом, создавалось наделенное широкими полномочиями центральное хозяйственное управление всей экономикой страны.

Интересно отметить, насколько ВСНХ походил на знакомые нам еще по царскому периоду Особые совещания. С той лишь разницей, что царское правительство успело создать лишь Совещания по конкретным отраслям хозяйства, так и не объединив их централизованной управляющей структурой. ВСНХ же как раз такой центральной структурой и являлся. В дальнейшем Высший совет обзавелся сетью местных органов — Совнархозов, создал Особые комиссии для каждой отрасли промышленности, что только усилило сходство.

Более того, в создании своей управляющей сети ВСНХ как раз и опирался на структуры, появившиеся еще до революции. Так, в металлургической отрасли в 1915 году был сформирован официальный комитет по распределению металлов под названием Расмеко. Одним из первых актов ВСНХ было превращение Расмеко в исполнительный орган металлургической секции и передача в его руки задач установления цен на металлы. В текстильной промышленности «конкурировали» две организации — Центротекстиль и Центроткань. ВСНХ слил их, объявив «государственным органом, объединяющим и руководящим всей деятельностью в области промышленности». Он состоял из 30 рабочих, 15 инженеров и управляющих[294].

В течение первой половины 1918 года ВСНХ постепенно вовлек в свою орбиту все такие организации (все сохранившиеся) и трансформировал их в свои административные единицы — «главки» и «центры». Интересно, что даже отраслевые журналы, которые выпускали в 1918 году эти органы, во многом сохраняли стиль и характер старых коммерческих журналов[295].

Таким образом, к весне 1918 года можно было говорить о фактическом отказе советского правительства от идеи рабочего контроля в том виде, в котором он сложился в стране. Органы управления, которые должны были сложиться «снизу», были заменены структурой управления, спущенной «сверху», подчиняющей себе все местные хозяйственные единицы. Структура эта была построена по опыту, сложившемуся еще в дореволюционные времена.

7. Национализация нефтяной отрасли как классический пример

Следующим этапом была национализация отраслей промышленности. Позднесоветская историография представляла весь процесс огосударствления как закономерный, вытекающий из марксистской теории, как процесс передачи средств производства в руки пролетариата, то есть — проведение социалистических преобразований.

В постсоветской историографии, признавшей противоречивый характер национализации, следующий шаг Совета народных комиссаров — национализацию целых отраслей производства, пытались объяснить многими факторами. Например, полным развалом хозяйства в этих отраслях, или даже попытками немецкого капитала после Брестского мира завладеть промышленностью России — прибрать к рукам акции предприятий.

Главным в этих концепциях оставалось сильно романтизированное представление советской истории о всесильных и мудрых большевиках, карающих и милующих, владеющих и определяющих. О большевиках, которые проводили единую продуманную политику и контролировали все происходящие процессы. Не учитывалось в этих концепциях только одно — реально царящий в стране хаос.

Первой в Советской России была в мае 1918 года национализирована сахарная промышленность. Это решение, принятое по просьбе съезда работников самой отрасли, было скорее формальным — и без того выпуск сахара с заводов и его распределение были монополизированы еще Временным правительством. Кроме того, промышленность действительно умирала, и национализация была ее единственном спасением. Основные посевы сахарной свеклы (как и значительная часть промышленности) остались на Украине. Кроме того, в дореволюционные времена выращивали сахарную свеклу преимущественно помещичьи хозяйства.

Второй была национализирована нефтяная отрасль. Процессы, происходившие здесь, настолько показательны, что их стоит рассмотреть подробнее.

Более 93 процентов российской нефти добывалось в Баку. С начала XX века этот крупный промышленный центр сотрясали рабочие волнения. Здесь в 1904 году был заключен первый в истории России коллективный договор между рабочими и собственником. Активное участие в знаменитых бакинских стачках принимал И. В. Сталин.

Первая мировая война обострила в России спрос на топливо, а транспортная и экономическая разруха создали серьезные трудности как со снабжением промыслов необходимыми материалами и оборудованием, так и со сбытом продукции. Характерные для того времени призывы к государственному контролю над производством сполна относились и к разрушающейся нефтепромышленности, причем проводниками этих идей были не только образованные слои, но и рабочие организации, заинтересованные в стабильности производств.

Попытки Временного правительства овладеть положением оставались тщетными. Надвигающаяся катастрофа становилась очевидной. Еще в конце лета 1917 года представители отдельных фирм провели частные совещания, на которых договорились в случае дальнейшего ухудшения положения «вывести валюту и ценности за границу, и оставить на местах и в центре своих ответственных служащих, которые могли бы принять ряд мер к возможному охранению имущества фирмы»[296].

Рабочий Баку на хозяйственный хаос отвечал забастовками с экономическими, а затем и с политическими требованиями. Среди них звучали и призывы к рабочему контролю. Там, где в «верхах» не справлялось государство и владельцы, «снизу» естественным образом вырастали представления о том, что «руководство ведет дела неправильно». А рабочий-то коллектив точно знает, как все должно быть организовано «по правде».

С Октябрьским переворотом власть в Баку перешла в руки местного Совета. В конце декабря 1917 года правление Союза рабочих нефтяной промышленности заявило, что «для сохранения завоеваний рабочих в экономической области, борьбы с безработицей и т. д. единственный выход — участие рабочих в организации общественного хозяйства, разрушенного войной, хищничеством и саботажем буржуазии, посредством регулирования и контроля над производством и потреблением»[297].

К этому моменту находящийся в столице СНК уже сполна прочувствовал все «прелести» стихийного введения рабочего контроля и всеми силами противился продолжению этой политики на местах. Однако региональные Советы, оторванные от центра, не имеющие стабильно действующей связи, в условиях разрушенного транспортного сообщения были в очень значительной степени предоставлены сами себе. В бакинском Совете вопрос о национализации нефтяных предприятий считался делом решенным. 16 марта конференция большевиков в Баку выступила за ее скорейшее осуществление. 25 апреля СНК Бакинской Коммуны, опираясь на Центральный совет промыслово-заводских комиссий фирмы Нобель и Техническую комиссию для наблюдения за отраслью, определил в качестве важнейшей своей цели национализацию нефтяной промышленности, морского транспорта и т. п.[298]

С этой радостной новостью представитель бакинских коммунистов Тер-Габриэлян отправился в Москву. Где его ждал обескураживающий прием. Он оставил красочное описание своей встречи с Лениным, которое о многом говорит: «Я ему (Ленину — Д.Л.) все рассказал, часа три я рассказывал о том, что у нас вообще происходит. Он мне задает вопрос: а что вы думаете делать? Я говорю, что нужно объявить национализацию нефтяной промышленности. «Спасибо, — говорит, — мы уже денационализировались. А кто у нас будет работать?» …Бакинские рабочие. «А кто руководить-то будет?» …Союз Бакинских инженеров. «А кто именно?» Да, разве вы знаете, — говорю — их фамилии. «Нет, — говорит, — этого нельзя».

Зовет И. Э. Гуковского… «Ну что — как вы думаете, Исидор Эммануилович, насчет национализации…?» «Боже упаси…»

Невозможно… Без разрешения вопроса о национализации вернуться не могу… В. И. Ленин дал записку А. И. Рыкову, председателю ВСНХ — посмотрите, какое настроение. Поехал я к Алексею Ивановичу. «Нет, — говорит, — не можем, это значит погубить нефтяную промышленность…»[299]

Тем временем в Баку разразился острый продовольственный кризис, в результате чего вопрос о национализации нефтяной промышленности, практически не дающей средств в местную казну, был поднят уже и на митингах. В начале мая Бакинские власти заявили о саботаже нефтепромышленников и поставили перед собой «непосредственную задачу» национализации нефтяной отрасли. В качестве подготовительной меры было издано распоряжение о трестировании всех нефтяных предприятий. 22 мая Бакинский СНК поднял цены на нефть, повысил зарплату нефтяникам «до норм питерских» и издал декрет о национализации нефтяных недр. Основанием для него служил ленинский декрет «О земле». Отныне предприятия продолжали свою деятельность на условиях аренды принадлежащих народу земель и недр.

СНК РСФСР, стремясь не допустить национализации, предпринял экстренные меры помощи Баку. 22 мая 1918 года были ассигнованы 100 млн. руб. для вывоза нефти из Баку и расплаты с рабочими и принято решение немедленно отправить из Царицына в Баку 10 тыс. пудов хлеба[300].

Последовавшая за этим стремительная переписка петроградских властей и бакинского Совета, по сути, решила дело национализации. Телеграфная связь с Баку осуществлялась через Царицын и Астрахань и была крайне неустойчивой. И в то время, как петроградский СНК требовал остановить национализацию, находящийся в Царицыне Сталин (отвечающий в этот период за заготовку продовольствия), руководствуясь не до конца ясными мотивами, телеграфировал в Баку свое одобрение политике национализации.

11 июня 1918 года из Астрахани на имя Ленина была отправлена телеграмма, в которой говорилось о публикации 2 июня бакинским Советом декрета о национализации нефтяной промышленности. Это сообщение было для Ленина как снег на голову. Он попросил немедленно повторить телеграмму, надеясь, что она была искажена в процессе передачи.

Позже, объясняя свой поступок, председатель Бакинского Совета С. Г. Шаумян в письме Ленину отмечал: «На основании письма и 2 телеграмм Сталина об утверждении национализации нефтяной промышленности нами был объявлен местный декрет с указанием необходимых мероприятий для предупреждения хищения и расстройства промышленности»[301].

Центр стоял на ушах. Главный нефтяной комитет при отделе топлива ВСНХ, ответственный за регулирование «всей частной нефтяной промышленности и торговлю нефтепродуктами», на заседании от 14 июня 1918 года постановил «считать неправильным и недопустимым объявление национализации», признав ее «несвоевременной». В Баку были направлены телеграммы с требованием приостановить реализацию декрета. 18 июня 1918 года Ленин сообщал Шаумяну: «Декрета о национализации нефтяной промышленности пока не было. Предполагаем декретировать национализацию нефтяной промышленности к концу навигации. Пока организуем государственную монополию торговли нефтепродуктами»[302].

В ответ Шаумян телеграфировал в Петроград, Ленину: «Такая политика непонятна для нас крайне вредна как я уже протестовал один раз и повторяю еще решительно протестую после того что уже сделано и сделано очень хорошо возврата быть не может эти телеграммы приносят только дезорганизацию Прошу Вашего личного вмешательства для предупреждения тяжелых последствий для промышленности»[303].

Бакинский Совнархоз телеграфировал: «Всякое промедление колебания в вопросе национализации поднимает надежду противников усилит их сопротивление легко повлечет забастовку технических сил со всеми тяжелыми последствиями тчк Изменение принятого курса невозможно просим немедленно издать декрет о национализации сообщите Баку телеграфно…»[304]

Сделанного было уже не вернуть. СНК ничего не оставалось, кроме как объявить 20 июня 1918 года о национализации нефтяной промышленности. Однако объявлено об этом было с существенными оговорками, свидетельствующими о стремлении ВСНХ и Нефтяного комитета сохранить, тем не менее, частную нефтепромышленность в стране. В тексте соответствующего декрета говорилось:

«1. Объявляются государственной собственностью предприятия нефтедобывающие, нефтеперерабатывающие, нефтеторговые, подсобные по бурению и транспортные…

2. Мелкие из названных в п.1 предприятий изъемлются из действия настоящего декрета. Основания и порядок означенного изъятия определяются особыми правилами, выработка которых возлагается на Главный нефтяной комитет»[305].

Национализация нефтяной промышленности, таким образом, не имела ничего общего с проводимой советским правительством политикой и являлась, с одной стороны, следствием послереволюционного хаоса и неразберихи. С другой — стремлением местного Совета во что бы то ни стало провести правильную, как ему казалось, революционную политику — не считаясь, в том числе, с мнением центра.

Но с третьей стороны нельзя не признать, что предпосылки к проведению таких мер появились задолго до Октября. Идеи огосударствления промышленности не «вдруг» возникли в головах россиян после Октябрьского переворота — они являлись следствием длительной общественной дискуссии по преодолению разрухи в экономике.

8. Теория и практика революционного переустройства. Почему Ленин противился национализации и почему не слушали Ленина?

Чем были вызваны колебания Ленина в отношении национализации финансовой и промышленной систем, сложившихся в России? Основоположники марксизма называли национализацию банков в числе первоочередных мер по социалистическому переустройству общества, не говоря уже о том, что национализация промышленности — обобществление средств производства — является классической чертой социализма.

В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс приводили список первоочередных мер, которые могли бы быть осуществлены в странах победившей пролетарской революции. Среди них «Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией»; «Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства…»[306]

В «Требованиях Коммунистической партии в Германии», которые были написаны во время Мартовской революции 1848‑1849 гг., этот план преобразований был проработан уже куда более детально. Среди принципиальных мер в финансовой сфере говорилось: «вместо всех частных банков учреждается государственный банк, бумаги которого имеют узаконенный курс». Далее речь велась об огосударствлении «всех рудников, шахт и т. д.»[307]

Ленин как будто четко следовал логике марксизма, и, при поверхностном взгляде на проблему, проведенная им национализация кажется прямо вытекающей из доктринальных положений. Но в том-то и проблема, что, углубляясь в тему, рассматривая все больший массив фактов, видно, насколько теория расходилась с практикой. Ленин проводил социалистические преобразования непоследовательно, а в ряде случаев и вовсе категорически возражал против их осуществления.

Это противоречие как правило объясняют задачами реального управления страной, столкнувшись с которыми Ленин был вынужден поступиться принципами. На самом же деле никакого противоречия здесь нет.

Нужно лишь помнить, что только развитая страна, прошедшая весь путь капиталистического развития, подступает к этапу социалистических преобразований. В «Коммунистическом манифесте», говоря о «средствах для переворота во всем способе производства», Маркс и Энгельс отмечали: «Эти мероприятия будут, конечно, различны в различных странах. Однако в наиболее передовых странах (выделено — Д.Л.) могут быть почти повсеместно применены следующие меры…»

Напомним, что и «Требования Коммунистической партии…» касались Германии, которая являлась на тот момент крупной капиталистической страной, имевшей серьезную промышленность и развитый пролетариат. В своей социально-экономической эволюции она далеко ушла от уровня Англии или Франции времен буржуазных революций, что давало, с точки зрения основоположников марксизма, шанс на перерастание революции в коммунистическую.

Совершенно иная ситуация складывалась в России. Ленин «перепрыгивать» формации, «отменять их декретами» не собирался. Принципиальным для него являлся именно буржуазный характер революции, при том, что ее особенности давали шанс на переход в будущем к социалистическому этапу. Но лишь при соблюдении определенных условий, важнейшим из которых являлась пролетарская революция в странах Европы. До начала Мировой революции, которая должны была прийти на помощь молодой Республике Советов, взявший власть пролетариат вынужден был выжидать, только готовясь к социалистическим преобразованиям.

Ленину, как убежденному марксисту, и в голову не могло прийти «ввести» социализм в отсталой аграрной стране — это просто противоречило бы сформулированным Марксом законам исторического развития. В «Апрельских тезисах», говоря о задачах пролетариата в целом, Ленин, переходя к конкретике, специально подчеркивает: «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д.»[308] Пришедший к власти революционный народ должен был, как и всякая власть, установить свой контроль над государственными и экономическими институтами посредством собственных органов управления — Советов.

Нужно учитывать, что в работах Ленина содержится множество призывов к социализму, к строительству социализма и т. д., и в этих цитатах легко запутаться. Важно брать их в контексте и внимательно следить за мыслью лидера большевиков. Так, в брошюре «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин обрушивается на «соглашателей»: «Либо быть революционным демократом на деле. Тогда нельзя бояться шагов к социализму.

Либо бояться шагов к социализму, осуждать их по-плехановски, по-дановски, по-черновски доводами, что наша революция буржуазная, что нельзя «вводить» социализма и т. п., — и тогда неминуемо скатиться к Керенскому, Милюкову и Корнилову, т. е. реакционно-бюрократически подавлять «революционно-демократические» стремления рабочих и крестьянских масс. Середины нет».

«И в этом, — пишет Ленин, — основное противоречие нашей революции. Стоять на месте нельзя — в истории вообще, во время войны в особенности. Надо идти либо вперед, либо назад. Идти вперед, в России XX века, завоевавшей республику и демократизм революционным путем, нельзя, не идя к социализму, не делая шагов к нему (шагов, обусловленных и определяемых уровнем техники и культуры)… (выделено — Д.Л.)»[309].

Выше мы цитировали резолюцию Ленина о рабочем контроле, внесенную на совещание фабзавкомов. Процитируем ее дальше — чтобы понять, как представлял себе Ленин структуру такого контроля:

«…Необходимо, во-1-х, чтобы во всех решающих учреждениях было обеспечено большинство за рабочими не менее трех четвертей всех голосов при обязательном привлечении к участию как не отошедших от дела предпринимателей, так и технически научно образованного персонала; Во-2-х, чтобы фабричные и заводские комитеты, центральные и местные Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а равно профессиональные союзы, получили право участвовать в контроле с открытием для них всех торговых и банковых книг и обязательством сообщать им все данные; в-3-х, чтобы представители всех крупных демократических и социалистических партий получили такое же право»[310].

Нетрудно заметить, что эта резолюция во-первых предусматривала сохранение на предприятиях собственников, а следовательно и капиталистических отношений. Во-вторых, представляла рабочий контроль на предприятиях как своеобразное акционерное общество с распределением «пакета акций» среди трудового коллектива. И в третьих, гласила об экономическом контроле за деятельностью предпринимателя («с открытием для них всех торговых и банковых книг…»), а вовсе не о непосредственном управлении производством со стороны рабочих.

Именно о таком рабочем контроле говорил Ленин, выступая в Петроградском Совете с исторической речью о свержении Временного правительства: «Мы учредим подлинный рабочий контроль над производством». Проект декрета о рабочем контроле, опубликованный Лениным спустя неделю в «Правде», гласил:

«Органами рабочего контроля на местах являются фабрично-заводские комитеты… Фабрично-заводские комитеты действуют согласно закону и в пределах инструкций, вырабатываемых местными советами рабочего контроля… Советы рабочего контроля, составленные из представителей профессиональных союзов, фабрично-заводских комитетов и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, разрешают все спорные вопросы и конфликты, вырабатывают, сообразуясь с особенностями производства и местными условиями, инструкции в пределах постановлений и указаний Всероссийского совета рабочего контроля и наблюдают за правильным функционированием подчиненных им низших органов контроля… Всероссийский совет рабочего контроля вырабатывает общие планы, намечает технические и финансовые задачи… рассматривает и решает конфликты… и служит высшей инстанцией для всех дел, связанных с рабочим контролем… Для согласования деятельности органов рабочего контроля с организациями, регулирующими промышленность, и для проведения в жизнь планомерной организации народного хозяйства Всероссийский совет рабочего контроля устраивает соединенные заседания со Всероссийским советом урегулирования промышленности»[311].

Ленинский проект, принятый впоследствии в качестве закона (запоздалого), описывал централизованную государственную структуру рабочего контроля, которая в целом повторяла структуру Советов. В ней не было и намека на ту анархо-синдикалистскую силу, в которую превратился рабочий контроль в действительности.

Ленин говорил о принципиально ином контроле и задумывался о принципиально иных органах управления производством в стране. Путь, по которому пошли ФЗК в реальности, был для большевиков серьезной и неприятной неожиданностью. Не менее неприятной неожиданностью были и последствия такого развития событий, приведшие к преждевременной хаотичной национализации промышленности.

Овладеть этими процессами Советской власти удалось лишь летом 1918 года, причем, достаточно оригинальным методом. 28 июня 1918 года был выпущен декрет о национализации всех крупных предприятий в РСФСР. «Впредь до особого распоряжения Высшего совета народного хозяйства по каждому отдельному предприятию, — было сказано в нем, — предприятия, объявленные согласно настоящему декрету достоянием Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, признаются находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев; правления и бывшие собственники финансируют их на прежних основаниях, а равно получают с них доходы на прежних основаниях (выд. — Д.Л.)»[312].

Этим декретом была одновременно как проведена национализация, так и сделана решительная попытка положить национализации конец. Отныне все крупные предприятия были формально советскими, а на практике — частными.

Ленин не проводил социалистических преобразований в России, якобы продиктованных марксистской теорией. Простой поверхностный взгляд на проблему, исходящий из внешнего сходства теоретических положений и итогов политики большевиков, не учитывает многих важнейших факторов, в том числе — не позволяет понять, что такое развитие событий противоречило самой теории. СНК действовал ситуативно, откликаясь на вызовы времени, под давлением обстоятельств. При этом постоянно пытаясь смягчить те или иные решения большим числом оговорок.

Действительно, парадоксальное сходство теоретических построений о социалистическом строительстве и действий большевиков, которые к такому строительству в 17‑18 годы не стремились, подталкивает к упрощенным интерпретациям событий: Маркс писал о национализации, была проведена национализация. Но не следует забывать, что в России первого десятилетия XX века требования огосударствления финансовой, промышленной и торговой сферы имели не только марксистские корни.

Глава 6. Вопросы легитимности: власть советов или власть Учредительного собрания?

1. Противоречия идеи Учредительного собрания с XIX по XX век. Народное представительство, коллективный монарх, или имитация?

Попытка созыва Учредительного собрания в 1917‑18 годах является одним из принципиальнейших и наиболее запутанных вопросов Русской революции. Главенствующее в массовом сознании представление, согласно которому именно Собрание должно было создать легитимную власть, осуществить демократический выбор государственного устройства и типа правления в стране, является крайне упрощенным, если не ложным.

Действительно, все политические силы России призывали к созыву Учредительного собрания, именно с этим органом связывали свои надежды на выход из кризиса абсолютизма. Но крайне наивным было бы считать, что все политические силы подразумевали под Учредительным собранием одну и ту же структуру, и более того — видели один и тот же выход из сложившейся в стране ситуации.

Та форма и те полномочия, которые реально приобрело Учредительное собрание в 1917 году, в значительной мере сложились ситуативно. Они сформировались в результате спора Советов и Временного правительства, и, одновременно, под воздействием отречения Николая II и отказа великого князя Михаила Александровича вступить на престол. В своем отказе он соглашался «воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского»[313].

Михаил Александрович возложил на Собрание титанические полномочия: выбор формы правления, решение вопросов государственного устройства, формирование законодательной базы. Именно о таком Учредительном собрании, призванном определять, монархию ли восстановить в России, или учреждать республику, принято говорить сегодня.

Но такого Учредительного собрания, которое называют «вершиной российской демократии», просто не существовало. С первых дней марта 1917 года вопрос созыва УС стал объектом интриг многочисленных политических сил, обоснованно полагавших, что созыв Собрания именно по их версии обеспечит полную и окончательную победу именно их идее.

Чтобы понять масштабы кризиса легитимности российской власти в 1917 году, хода революционного процесса, перипетий созыва УС, потребуется, пусть и ненадолго, вернуться назад, в дореволюционный период Российской империи. Вспомнить, как зародилась и развивалась идея Учредительного собрания в российской политике. Что вкладывали в нее различные силы XIX‑XX веков. И, отталкиваясь от этого знания, оценить реальный ход событий.

* * *

В зарождающейся российской политической культуре начала‑середины XIX века можно выделить три основные концепции реформирования государственного устройства России, в которых упоминался всенародно избранный орган власти. Декабристы предлагали сформировать «Палату представителей народных». Славянофилы говорили о необходимости нового Земского собора. Наконец, народники впервые подняли вопрос созыва Учредительного собрания. В каждой из этих концепций функции представительного органа власти трактовались по-разному.

Впервые о прообразе УС задумались декабристы. В «Манифесте к русскому народу», составленном накануне декабрьского восстания, перечислялись запланированные заговорщиками реформы. Среди них — созыв «Палаты представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение»[314].

Важный нюанс: «Палата» не только не рассматривалась как высший орган власти в стране, но не являлась и выразителем сути планируемых реформ. «Утвердить» «порядок и законоположение» не означало в данном случае «выработать».

На переходный период декабристы планировали создать временную власть, структура и полномочия которой были прописаны в «Манифесте» достаточно четко: «правление из 2-х или 3-х лиц», которое сосредоточило бы в своих руках «всю верховную, исполнительную власть». Манифест оговаривал разделение властей на исполнительную, законодательную и судебную, однако та же группа, согласно его положениям, проводила бы и коренную реформу государственного устройства в соответствии с собственными представлениями о справедливом политическом строе — «уравнение прав всех сословий», «образование судной части с присяжными», «уравнение рекрутской повинности между сословиями», «уничтожение постоянной армии». То есть группа властителей брала на себя и законодательные функции. А по сути — наделяла себя (пусть и временно) диктаторскими полномочиями вне всякого разделения властей.

О предполагаемых полномочиях Палаты можно прочесть в программе Северного общества декабристов, составленной Н. М. Муравьевым. Ратуя за конституционную монархию, он так определял ее черты: высшим представительным и законодательным органом должно быть двухпалатное Народное Вече, состоящее из Палаты представителей народных (избирается на два года, состоит из 450 членов) и Верховной Думы, как органа, представляющего территории[315]. Исполнительная власть вручается императору — «верховному чиновнику российского правительства». При вступлении в должность он присягал Народному Вече, принимал на себя обязательство сохранять и защищать «Конституционный устав России».

Перед нами цель, к которой стремились заговорщики. При этом в концепции декабристов как само собой разумеющееся предполагалось, что все действия, направленные к осуществлению этой цели, — взятие власти, выработку Основного закона, формирование временного правительства, передачу власти новому монарху — осуществляет имеющая четкие планы на этот счет аристократия. «Палата представителей народных» выполняла вспомогательные функции: по завершении коренной реформы государственного устройства она должна была принять разработанную декабристами конституцию — «государственное законоположение», легитимировать нового монарха — принять у него присягу. И занять в сложившейся системе власти место классического западного парламента.

Иной подход к реформированию власти демонстрировали славянофилы. С их точки зрения абсолютизм не исчерпал себя, но для улучшения государственного устройства следовало добиваться «единения царя с народом». Этому мог помочь созыв законосовещательного Земского собора, который, будучи при царе, являлся бы выразителем «общественного мнения».

И западники, и славянофилы понимали необходимость перемен. Но одни пытались свергнуть царя и ограничить власть нового монарха конституцией, то есть перестроить государственное устройство России на западный лад. Другие отрицали западные ценности и предлагали воссоединить монарха с народом в надежде, что через представительную законосовещательную палату он услышит о нуждах людей.

Нужно отметить, что концепция славянофилов в их отрицании западнического пути была подкреплена серьезной аргументацией, не теряющей актуальности и по сей день. Ю. Ф. Самарин предостерегал от необдуманного переноса западных ценностей на российскую почву: «Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман. Довольно с нас лжепрогресса, лжепросвещения, лжекультуры; не дай нам Бог дожить до лжесвободы и лжеконституции. Последняя ложь была бы горше первых»[316].

Наконец, народники — следующее поколение российских революционеров, — выдвигали наиболее радикальную концепцию реформирования государственного устройства. Выход из тупика абсолютизма они видели в насильственном свержении царской власти и переходе к прямому народовластию. «Своей ближайшей задачей» Народная воля считала «снять с народа подавляющий его гнет современного государства», то есть «произвести политический переворот с целью передачи власти народу»[317]. «Мы полагаем, — говорилось в программе Исполнительного комитета движения, — что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей…»[318]

Принципиальным отличием концепции народовольцев от всех предыдущих являлась ее анархичность. «Народные желания и идеалы» возводились в ней в абсолют. И даже программа Народной воли имела в отношении послереволюционных событий исключительно рекомендательный характер. В ней говорилось о готовности признать любое народное решение, каким бы оно ни было. Фактически, после свержения монархии партия умывала руки, полагая свою главную задачу решенной. Далее она перекладывала всю полноту ответственности за решения по государственному устройству на Учредительное собрание.

УС в этой схеме становилось и коллективным верховным правителем, и главным реформатором: «Наша цель, — говорилось в программе, — отнять власть у существующего правительства и передать ее Учредительному собранию… которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их согласно инструкциям своих избирателей».

Если в концепции декабристов Палата была призвана легитимировать новую власть в соответствии с заранее разработанными планами и под руководством временного правительства из заговорщиков, в концепции славянофилов Собор — улучшить существующую власть, то в концепции народников УС само формировало новую власть, действуя в период фактического безвластия. Подразумевалось, что группа заговорщиков-революционеров совершит «политический переворот», и, не принимая затем власти, всецело положится на волю всенародно избранного Собрания.

При этом вскрывалось одно из главных противоречий Учредительного собрания — неясным оставалось, какая организационная сила в условиях безвластия проведет выборы и осуществит созыв УС. Сам «собор» повисал в воздухе между прошлой и будущей властью, возникая будто из ниоткуда.

Это очень серьезное противоречие для органа, претендующего на независимое решение вопросов власти и государственного устройства. УС требовало наличия хоть какой-то власти («временной власти»), способной обеспечить его выборы и созыв. Но при этом само Собрание рисковало оказаться лишь инструментом этой власти — как в концепции декабристов, где были вчерне расписаны даже и принимаемые УС решения.

И, напротив, стать «хозяином земли русской», «коллективным монархом», свободным в решении всех государственных вопросов, вплоть до выбора формы правления, Собрание могло, в идеале, лишь в условиях безвластия. Но нетрудно представить себе даже и позицию идеалистов-народников, свершивших революцию и организовавших созыв Собрания, решись оно реставрировать только что свергнутую монархию. Что, учитывая уровень развития общественной мысли того времени, было не только возможным, но и почти неизбежным. Вряд ли народовольцы стерпели бы такое надругательство над собственными демократическими идеями. А следовательно, и их «неучастие» было не более, чем красивой декларацией.

Можно порассуждать о возможности стихийной самоорганизации общества, которое, в условиях слабой власти или безвластия, «снизу» выдвигает новые (или альтернативные) органы управления. Но и в этом случае Учредительное собрание утрачивает первоначально заложенный в него смысл. Ему остается либо узаконить уже сложившиеся «снизу» органы, исполнив формальные функции легитимизации, либо вступить с ними в конфронтацию, утратив при этом всю свою «народность».

Эти противоречия так и не были разрешены до Февральской революции. В программных документах партий начала XX века повсеместно упоминалось Учредительное собрание, но в отдельных случаях функции УС сводились к законосовещательным или парламентским, в отдельных, как и в случае «Народной воли», Собрание «подвешивалось» между властями.

Эсеры, вслед за народниками, говорили об Учредительном собрании как о революционном органе, «свободно избранном всем народом без различия пола, сословий, национальности и религии, для ликвидации самодержавного режима и переустройства всех современных порядков»[319]. В 1906 году отколовшиеся от эсеров народные социалисты (энесы) в своей программе декларировали отказ от планов свержения монархии. Соответствующие изменения претерпела и концепция Учредительного собрания. В программе НС говорилось о «народном представительном собрании», «организованном в виде одной палаты, избираемой всеми гражданами», которому «должна принадлежать вся полнота законодательной власти»[320]. Таким образом, речь шла о создании парламента при существующей царской администрации.

В канун первой русской революции об Учредительном собрании говорили все, не исключая Конституционных демократов (кадетов). Сегодня принято утверждать, что либеральная Конституционно-демократическая партия была одной из самых последовательных сторонниц созыва Учредительного собрания, причем в самой демократичной его форме: «выбор формы правления, решение вопросов государственного устройства, формирование законодательной базы». В этой связи нужно заметить, что сама программа КДП напоминала готовую, четко структурированную конституцию. Пространства для маневра и дебатов по государственному устройству России для кадетов просто не существовало. Эти вопросы в программе партии определялись так: «Россия должна быть конституционной и парламентарной монархией». «Государственное устройство России определяется Основным законом» и т. д.

Тем не менее, в постановлении съезда партии от 14 октября 1905 года говорилось о поддержке требований забастовщиков о «немедленном введении основных свобод», а также «свободному избранию народных представителей в Учредительное собрание»[321].

Постановление съезда КДП от 18 октября 1905 года расшифровывает мысль кадетов: «Ознакомившись с Высочайшим манифестом 17 октября… съезд конституционно-демократической партии пришел к следующим заключениям: … Государственная дума не может быть признана правильным народным представительством», так как выборы в нее не являются прямыми и равными. А следовательно, «задачей конституционно-демократической партии остается достижение поставленной раньше цели — Учредительного собрания на основе всеобщего и равного избирательного права с прямым и тайным голосованием»[322].

Таким образом кадеты, солидаризируясь с требованиями созыва Учредительного собрания (а эти требования в 1905 году в очень значительной степени опирались на концепцию эсеров), в реальности говорили о созыве парламента. Причем, как и энесы чуть позже, помещали этот парламент в существующую структуру царской власти.

РСДРП (еще не разделившаяся на большевиков и меньшевиков) включила требование о созыве Учредительного собрания в свою программу в 1903 году. Социал-демократы в программе-минимум, рассчитанной на буржуазную революцию, выдвигали список требований, заявляя: «Российская социал-демократическая рабочая партия твердо убеждена в том, что полное, последовательное и прочное осуществление указанных политических и социальных преобразований достижимо лишь путем низвержения самодержавия и созыва Учредительного собрания, свободно избранного всем народом»[323]. Можно с большой долей уверенности говорить о том, какой именно смысл вкладывали эсдеки в идею УС. Для марксистов на первом месте стояли не вопросы о форме правления и государственном устройстве, ключевыми для них оставались понятия смены социально-экономических формаций. И здесь противоречий не возникало — на смену феодализму должен прийти капитализм, следовательно, «законной» формой государственного устройства должна стать буржуазная республика со всеми ее атрибутами — в том числе и парламентом.

2. Учредительное собрание как условие создания и краха Временного правительства

В истории Русской революции можно выделить одно решение, имевшее далеко идущие последствия, вплоть до Октябрьского переворота и начала Гражданской войны. Речь идет о действиях Петроградского Совета, решившего в первые дни Февральской революции осуществить передачу власти буржуазии.

Еще революция 1905 года выдвинула на передний край народной политики Советы. Их влияние, пусть и на непродолжительный период, возросло настолько, что министры царского кабинета не могли без разрешения Совета отправить срочную депешу, а в столице всерьез обсуждался вопрос, кто кого скорее арестует — Петроградский Совет премьер-министра, или премьер-министр членов Совета[324].

С первых дней Февральской революции, с возрождения Петроградского Совета, власть вновь сосредоточилась в его руках. Петросовет решал вопросы ареста царских чиновников, к нему обращались банки, испрашивая разрешения возобновить работу. Совет руководил железнодорожным сообщением, Великие князья обращались в Исполком с просьбой предоставить поезд, чтобы прибыть в Петроград (Совет отвечал, что из-за дефицита угля поезд предоставить не может, но рекомендует гражданам Романовым купить билет и прибыть в Петроград обычным способом, вместе с другими пассажирами)[325].

Представитель Временного комитета Госдумы в чине полковника на одном из заседаний Петросовета упрашивал членов Исполкома, клянясь в верности революции и лебезя, разрешения для Родзянко выехать в Дно, к императору Николаю II. «Дело было в том, — пишет очевидец этой сцены, участник заседания Исполкома Н. Суханов, — что Родзянко, получив от царя телеграмму с просьбой выехать… не мог этого сделать, так как железнодорожники не дали ему поезда без разрешения Исполнительного Комитета»[326].

Власть по итогам Февральской революции была в руках Совета. И никто, в том числе аристократия и имущие классы, не готовы были открыто оспаривать такое положение вещей.

На этом фоне в Петросовете 1 и 2 марта 1917 года развернулась дискуссия о власти. Абсолютное большинство Совета составляли меньшевики и эсеры. Верные концепции поэтапной смены формаций, они были убеждены в буржуазном характере свершившейся революции. Соответственно, тот факт, что власть волей обстоятельств оказалась в руках социалистов, рассматривался ими как историческая ошибка.

Страной должна была управлять буржуазия, и членов Совета не останавливало даже то, что буржуазия была откровенно контрреволюционной. Сегодня, изучая документы того периода, не устаешь удивляться. В ходе дебатов в Исполкоме звучали такие слова: «Намерений руководящих групп буржуазии, «Прогрессивного блока», думского комитета мы еще не знаем и ручаться за них никто не может. Они еще ровно ничем всенародно не связали себя. Если на стороне царя есть какая-либо сила, чего мы также не знаем, то «революционная» Государственная дума, «ставшая на сторону народа», непременно станет на сторону царя против революции. Что Дума и прочие этого жаждут, в этом не может быть сомнений»[327].

У членов Исполнительного комитета было достаточно четкое представление и о том, какой политический строй постарается воплотить в жизнь буржуазия, даже и реши она окончательно порвать с царизмом: «Цели и стремления Гучковых, Рябушинских, Милюковых сводились к тому, чтобы… закрепить диктатуру капитала и ренты на основе полусвободного, «либерального» политического режима «с расширением политических и гражданских прав населения» и с созданием полновластного парламента, обеспеченного буржуазно-цензовым большинством». «Движение, идущее дальше диктатуры капитала, цензовая Россия, принимавшая власть, должна была стремиться подавить всеми имеющимися налицо средствами»[328].

Но Петроградский Совет был уверен в необходимости передачи власти именно этой силе. Выраженная в доктринах неизбежность исторического развития от феодализма к капитализму «заставляла», как с гордостью за это сложное, но нужное решение писал Суханов, «победивший народ передать власть в руки своих врагов, в руки цензовой буржуазии»[329].

Необходимость такого шага в Петросовете была настолько ясна, что даже не дебатировалась. Поставленные перед Исполкомом вопросы в первую очередь касались состава будущего правительства — должно ли оно быть коалиционным, с участием социалистических партий, или чисто буржуазным. «Обсуждение началось довольно дружно и толково, — вспоминал Суханов. — Очень быстро определилось настроение — против участия (советских партий — Д.Л.) в правительстве».

«Центр обсуждения был перенесен в разработку условий передачи власти (курсив Суханова — Д.Л.) Временному правительству, образуемому думским комитетом»[330].

Вопрос об условиях передачи власти для нашей темы является ключевым. Как мы помним, в Петросовете были уверены, что даже отказавшись от монархии, любое «движение, идущее дальше диктатуры капитала» буржуазия «должна была стремиться подавить всеми имеющимися налицо средствами». Соответственно, своей задачей Совет видел смягчение будущих противоречий, недопущение подавления социалистических партий.

Во-первых, Совет требовал не покушаться на свободу агитации, свободу собраний, рабочих организаций и т. д. Стратегия социалистических партий после победы буржуазной революции была заранее теоретически проработана — продолжение борьбы за права пролетариата, нормированный рабочий день, повышение оплаты труда, улучшение условий жизни и т. д. — в рамках буржуазной республики. Первый блок условий выдвигался с целью сохранения возможности такой борьбы.

Куда более важным и принципиальным условием передачи власти Временному комитету Госдумы было требование созыва Учредительного собрания, полновластного и свободного в выборе формы правления в стране. Дело в том, что от монархии Прогрессивный блок отказываться не собирался. Как писал Суханов, «Требование… насчет формы правления имело два противоположных источника. С одной стороны, Милюков в одной из речей к народу… высказался в пользу регентства Михаила Романова; с другой стороны, в прениях Исполнительного Комитета немедленное объявление республики… было выдвинуто с особой остротой»[331].

Советские партии стремились поставить барьер на пути к возрождению монархии и требовали объявления республики. Учредительное собрание казалось им достаточным для этого условием. Уже сам факт созыва УС, с точки зрения многих социалистов, означал необратимое движение к республике.

Учитывая, что консервативная буржуазия все же стремилась к монархии, а буржуазные лидеры уже успели высказаться в пользу регентства, назревал конфликт. Члены Исполкома Совета нашли, как им казалось, изящный ход: «Было найдено… компромиссное решение, которое облегчило создание цензового министерства», — пишет Суханов, сам активный участник этих дебатов. «Было утверждено полновластие Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, и в том числе в вопросе о форме правления»[332].

Отметим этот важнейший нюанс: для реально обладающего властью Петроградского Совета сам по себе вопрос о созыве Учредительного собрания не был актуален. Руководители Совета и без того совершенно точно знали, каковы должны быть тип и конфигурация власти в России. Требование полновластия Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, в том числе и в вопросе о форме правления, появилось в качестве меры, ограничивающей власть будущего буржуазного Временного правительства. Члены которого также хорошо представляли себе дальнейшие действия, и эти действия шли вразрез с концепцией Совета.

Вместе с тем Исполком был крайне осторожен в своих требованиях — угроза «спугнуть» буржуазию, в результате чего она откажется взять власть, рассматривалась очень серьезно[333]. Выше мы цитировали критику советских кругов в адрес большевиков, чьи призывы нервировали буржуазию. Не меньшие опасения были связаны и с вопросом созыва полновластного УС, к которому российские либералы относились с нескрываемым скепсисом.

В итоге договорились условий выдвигать поменьше, а при необходимости переходить на эзопов язык. Суханов вспоминает: «Мы сошлись… в мыслях по следующему предмету: мы предложили не настаивать перед «Прогрессивным блоком» на самом термине «Учредительное собрание»… Совсем недавно Милюков противопоставлял в Государственной думе либеральную позицию демократическому лозунгу «какого-то Учредительного собрания», указывая на всю нелепость и несообразность этой затеи. Мы считали возможным, что… думские заправилы не смогут переварить его названия. Мы предлагали на такой случай допустить какое-либо иное его официальное название («Национальное», «Законодательное» собрание или что-нибудь в этом роде)… Но этого не потребовалось. Милюков решил, что, снявши голову, по волосам не плачут, и не уделил этому обстоятельству внимания»[334].

2 марта условия Петроградского Совета были согласованы с Временным комитетом Госдумы. Был создан первый, полностью буржуазный кабинет министров. На следующий день была опубликована декларация о создании Временного правительства.

Идея созыва Учредительного собрания, ставшая одним из условий передачи власти, в итоге сыграла злую шутку с самим Петроградским Советом. Временному правительству оно позволило «заморозить» революцию. В реальности слова о «полновластии Учредительного собрания во всех вопросах государственной жизни, в том числе в вопросе о форме правления» оказались на руку как раз консервативной буржуазии. На все требования реформ, земли, мира и т. д. следовали заявления, что правительство неправомочно проводить кардинальные реформы, решать эти вопросы без воли Учредительного собрания.

Вместе с тем, правительство было вполне правомочно решать все вопросы, не требующие реформ. То есть, по сути, спокойно следовать в русле старой, еще дореволюционной политики. В эту же ловушку позже попали и «соглашатели», вошедшие уже в коалиционное Временное правительство.

Люди ждали от революции разрешения накопившихся противоречий, а получили, по сути, лишь косметические изменения в царском законодательстве.

3. Полномочия Временного правительства и Собрания: ключевое противоречие, реализованное на практике

Скорый созыв Учредительного собрания стал хорошим поводом для бездействия Временного правительства по основным вопросом, поднятым революцией. Так, разрешение аграрного вопроса представляло собой весьма радикальную реформу. Министр земледелия кадет А. И. Шингарев разослал 12 апреля на места телеграмму, в которой предостерегал от «самостоятельного разрешения земельного вопроса», которое «недопустимо без общегосударственного закона». «Самоуправство, — сообщал он, — поведет к государственной беде и подвергнет опасности дело свободы, вызвав распри. Решение земельного вопроса по закону — дело Учредительного собрания… Во имя общего порядка прошу руководствоваться постановлениями Временного правительства и не устанавливать самовольно подобия законов»[335].

Социалисты оказались в ловушке собственных требований. Характерный пример: на заседании уже коалиционного правительства в начале июля министры-социалисты осторожно предложили приступить к осуществлению программы, принятой на I съезде Советов, в том числе и по вопросу о земле. Князь Львов немедленно обвинил министров, что их аграрная политика «подрывает народное правосознание», а сами министры «стремятся поставить Учредительное собрание перед фактом уже разрешенного вопроса»[336].

Но до Учредительного собрания откладывались и куда менее радикальные реформы, например введение 8-часового рабочего дня. Предприниматели предлагали рабочим не спешить, а дожидаться «законного» решения вопроса, так как иной способ был бы «посягательством на право народного представительства — Учредительного собрания»[337].

Разные позиции заняли по вопросу о созыве УС советские партии. ПСР сосредоточилась на легальных методах политической борьбы, призывая дожидаться его созыва. Им возражали левые эсеры. Один из лидеров левой фракции В. М. Качинский писал в газете «Земля и воля» в июле 1917 года: «Если бы революция не решала многих существенных вопросов уже теперь, — чего бы она стоила? Нельзя же на революционный период смотреть как на простую подготовку к Учредительному собранию?»[338].

Закономерно в этих условиях, что требование созыва УС звучало все громче. И все больше входило в противоречие с позицией кабинета министров. Временное правительство в своих декларациях неизменно заявляло о приверженности идее «народного собора», но определять дату его созыва и полномочия не спешило. О настроениях министров свидетельствуют такие слова управляющего делами Временного правительства, члена ЦК кадетской партии В. Д. Набокова. «Как можно было организовать выборы в России, сверху донизу потрясенной переворотом, в России, не имеющей ни демократического самоуправления, ни правильно налаженного местного административного аппарата? А выборы в армии?.. Но, конечно, самый огромный риск заключался бы в самом созыве Учредительного собрания. Наивные люди могли теоретически представлять себе это собрание и роль его в таком виде: собралось бы оно, выработало бы основной закон, облекло его всею полнотой власти для окончания войны, а затем разошлось бы… Это можно себе представить, но кто поверит, что так в самом деле могло случиться? …созыв его был бы, несомненно, началом анархии»[339].

Причем слова Набокова следует признать совершенно справедливыми. В реальности так и произошло. Начать хотя бы с выборов — в сентябре Всероссийская комиссия по делам о выборах в Учредительное собрание пыталась выяснить, как продвигается подготовка к голосованию. Оказалось, что в ряде округов по разным причинам подготовка к выборам срывается. Когда Комиссия затребовала от округов сведения о состоянии дел на местах на 1 октября 1917 года, то более половины окружных комиссий на этот запрос не откликнулись вообще[340].

«Вся постановка вопроса об Учредительном собрании заключала в себе внутренний порок, и это бессознательно ощущалось с первых же дней», — писал Набоков. И снова он был прав. Ирония судьбы заключалась в том, что здесь по-своему правы были все: и Советы, стремящиеся ограничить буржуазию, и консервативная буржуазия, согласившаяся с такими ограничениями, но вполне логично (со своей консервативной точки зрения) воспользовавшаяся требованием о созыве УС. Правы были даже левые силы, требующие немедленного созыва Учредительного собрания — с целью немедленного же проведения реформ.

Неверна была сама ситуация, при которой Петроградский Совет, исходя из теоретических концепций, передал власть Временному правительству. Внутри этой исторической коллизии правота одних или неправота других уже не имела принципиального значения.

Для левой части политического спектра — левых эсеров и большевиков — Учредительное собрание превратилось в орудие борьбы против Временного правительства. «Большевики, — писал Троцкий, — не видевшие выхода на путях формальной демократии, не отказывались еще от идеи Учредительного собрания. Они и не могли это сделать, не порывая с революционным реализмом… Большевики… готовы были защищать Учредительное собрание от покушений буржуазии»[341].

Для буржуазии Собрание стало средством продвижения собственных интересов. «Лозунг Учредительного собрания… кадетам… нужен был как высшая апелляционная инстанция против немедленных социальных реформ, против советов, против революции. Той тенью, которую демократия отбрасывала от себя вперед, в виде Учредительного собрания, буржуазия пользовалась для противодействия живой демократии», — писал Троцкий.

Вместе с тем Временное правительство, испытывая давление слева, не могло не предпринимать вообще никаких действий. В конце марта кабинет министров издал постановление об образовании Особого совещания по изготовлению закона о выборах. К сожалению, писал в своих воспоминаниях Набоков, комплектование этого совещания сильно затянулось. Причем, вряд ли это сожаление управделами Временного правительства было достаточно искренним, хотя политические требования момента и вынуждали его выступать в роли самого искреннего приверженца идеи созыва УС.

«Лично я, — объяснял Набоков, — с первых же дней… неоднократно и настойчиво заговаривал с кн. Львовым о необходимости возможно скорее поднять в конкретной форме и разрешить вопрос. Но всегда оказывались другие, более настоятельные, не терпящие отлагательства дела. Когда же образовано было, наконец, особое совещание и началась разработка закона, весь аппарат оказался настолько сложным и громоздким, что стало невозможным рассчитывать на сколько-нибудь быстрое окончание работы и назначение выборов в близком будущем»[342].

Начался процесс затягивания всех вопросов, связанных с Учредительным собранием. В этой деятельности Временное правительство ловко использовало противоречия между политическими партиями. 14 июля оно, уступая давлению слева, издало постановление о сроке выборов в Учредительное собрание. Выборы назначались на 17 сентября, а созыв — на 30 сентября 1917 года. Затем, под давлением справа[343], 9 августа оно отложило выборы до 12 ноября, а срок созыва перенесло на 28 ноября 1917 года.

Особому совещанию по подготовке выборов в УС потребовалось четыре месяца для того, чтобы прописать в законе принципы избрания депутатов Собрания. В начале августа Временное правительство создало из членов закончившего свою работу Совещания Всероссийскую комиссию по делам о выборах в Учредительное собрание. Новая структура занялась организацией выборов на местах. О том, как проходила эта деятельность, мы уже упоминали выше — ближе к дате выборов местные избиркомы перестали откликаться на запросы из центра.

Тем не менее, бесконечно следовать тактике промедления было невозможно. Требовалось как-то урегулировать вопрос, желательно к собственной выгоде. 26 июля Временное правительство создало Юридическое совещание, ответственное за выработку положений о полномочиях Учредительного собрания.

По вопросу о взаимодействии УС и Временного правительства Юридическое совещание зафиксировало следующие тезисы: УС обладает всей полнотой власти с того момента, как оно само признает себя существующим. Временное правительство складывает полномочия верховной власти, но остается на своем посту в качестве органа текущего управления (исполнительной власти).

Юридическое совещание опиралось на принцип разделения властей, полагая при этом, что исполнительная власть (Временное правительство) должна быть наделена достаточно широкими полномочиями, законодательная — исполнять функции контроля. Председатель Совещания Н. И. Лазаревский вообще считал недопустимым отвлекать Учредительное собрание «на мелкие дела»[344].

Далее Юридическое совещание обратилось к конкретике, выработав формы издания законов Учредительным собранием. Следом, к октябрю 1917 года, оно выделило из своего состава Особую комиссию по выработке проекта конституции. Н. И. Лазаревский видел задачу комиссии в том, чтобы помочь «Учредительному собранию разобраться в отдельных государственно-правовых вопросах, имея в виду, что разрешать эти вопросы придется не вполне подготовленным депутатам»[345].

Комиссия не успела завершить свою деятельность до Октябрьской революции, однако значительная часть работы по составлению конституции для УС была проделана. Основной закон был разбит на 200 статей, распределенных примерно по 20 главам[346].

История развивалась циклично. Учредительное собрание, хоть и было официально объявлено независимым государственным органом, обладающим верховной властью и полной свободой в принятии решений, на практике попадало в полную зависимость от временной власти. Оно должно было принять заранее подготовленные Временным правительством акты и Основной закон. Само Временное правительство становилось наделенным широкими полномочиями органом исполнительной власти. Структура государственной власти, по задумке Комиссии, менялась в сторону президентской республики с Учредительным собранием в роли парламента. И все эти изменения Учредительное собрание должно было лишь подтвердить — легитимировать своим авторитетом. Ни о каком реальном выборе формы правления и решении всех вопросов жизнеустройства государства речи не шло.

4. Власть Советов попадает в «учредительную» ловушку

Крайне противоречивую позицию занимали по вопросу Учредительного собрания большевики. Требование его созыва было записано в партийной программе и активно использовалось в борьбе с Временным правительством. Как и ранее монархической, тезис о народовластии в лице УС противопоставлялся буржуазной власти.

Однако в апреле 1917 года Ленин провозгласил новый курс: «Не парламентарная республика, — возвращение к ней было бы шагом назад, — а республика Советов… по всей стране, снизу доверху»[347].

Лидер большевиков предпринял действительно нетривиальный шаг, резко отрицательная реакция на «Апрельские тезисы» эсеро-меньшевистского советского большинства тому свидетельством. Формирующиеся снизу Советы ранее никому не приходило в голову объявить источником народовластия.

Но если Петроградский совет от ленинских тезисов просто отмахнулся, объявив их «бредом сумасшедшего», то для большевиков требовалось каким-то образом разрешить возникшую идеологическую коллизию, при которой возникли два источника народовластия — УС и Советы.

Ленин обладал уникальной способностью совмещать доктрины с политической реальностью, теорию и практику, не принося при этом в жертву одно другому. Выступая 10 апреля 1917 года перед солдатами Измайловского полка, он блестяще разрешил возникшее противоречие:

«Капиталисты, в руках которых сейчас государственная власть, хотят парламентарной буржуазной республики, т. е. такого государственного порядка, когда царя нет, но господство остается у капиталистов…» «Вся власть в государстве, снизу доверху, от самой захолустной деревушки до каждого квартала в Питере, должна принадлежать Советам рабочих, солдатских, батрацких, крестьянских и т. д. депутатов. Центральной государственной властью должно быть объединяющее эти местные Советы Учредительное собрание или Народное собрание или Совет советов, — дело не в названии»[348].

Но большевики на тот момент являлись небольшой радикальной партией, они были вольны призывать как к власти Советов, так и к созыву Учредительного собрания — двойственность в общественном сознании (да и внутри партии) сохранялась.

Существенные коррективы вносила и общая политическая ситуация. Большевики говорили об УС, подразумевая власть Советов, но Временное правительство готовило выборы в совершенно иной орган. На тот момент ни Ленин, ни рядовые члены партии не могли предвидеть, что к октябрю в стране возникнет новая революционная ситуация и они возьмут власть в свои руки. Партия, наравне с другими игроками политического поля, вела избирательную кампанию в УС по версии Временного правительства. А участвуя в ней, проводя соответствующую агитацию, невольно легитимировала именно «буржуазную» версию.

Нужно признать: реально разрешить противоречие между Советами и Учредительным собранием к Октябрю большевикам так и не удалось. Советы стали опорой партии, но и были четко противопоставлены Учредительному собранию. Одновременно в партийных документах, призывах и агитационной литературе большевиков содержалось требование созыва УС.

Складывалась уникальная в своем роде коллизия, отлично демонстрирующая общую абсурдность происходящего — Временное правительство помимо своей воли вело подготовку к созыву Собрания, а большевики помимо воли поддерживали ее.

После Октября мгновенно преодолеть инерцию политического процесса оказалось невозможным. Это сполна отразилось в декрете о создании первого советского правительства — Совета народных комиссаров:

«Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов постановляет, — говорилось в нем. — Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания (выд. — Д.Л.), Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров»[349].

Вместе с тем декрет, в полном противоречии со всей предшествующей политической практикой, возлагал на СНК «проведение в жизнь провозглашенной съездом программы», то есть кардинальных реформ, затрагивающих все сферы государственной и общественной жизни. Вопрос их одобрения Учредительным собранием не ставился.

Далее декрет провозглашал: «Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету». Новая власть была организована следующим образом: Правительство (СНК) избиралось съездом Советов, обладало полнотой власти, подчинялось съезду Советов, претворяло в жизнь его программу. И только Съезд и ВЦИК, оценивая по своим критериям действие или бездействие правительства, могли сместить отдельных его членов или отправить в отставку правительство в целом.

Вся структура, таким образом, была закольцована на съезд Советов. Сам съезд де-факто становился высшим органом управления страной, формирующим политическую повестку дня. В этой схеме невозможно было найти лазейку для надвластного органа — Учредительного собрания.

По сути, съезд Советов сам являлся Учредительным собранием — двоевластие, во времена которого в стране развивались два противоположных государственных начала, завершилось выдвижением одного из них на передний план, а для другого окончилось полной утратой актуальности.

УС в том виде, в каком оно планировалось Временным правительством, было несовместимо с органами Советской власти, не могло ни встроиться во вновь создаваемую структуру, ни возглавить ее, ни отменить ее решений, избрать иную форму правления, или принять Основной закон. УС оставалось частью параллельной ветви власти, ветви — антагониста, побежденной Октябрем.

Судя по всему, Ленин осознавал сложность возникшей ситуации. Но он не готов был сразу отбросить идею созыва Учредительного собрания — партия большевиков немедленно оказалась бы под градом обвинений в отходе от собственной программы. По воспоминаниям современников, «в первые же дни, если не часы, после переворота Ленин поставил вопрос об Учредительном собрании»[350]. Он выступил со следующими предложениями: выборы отложить с тем, чтобы дать укрепиться Советской власти, избирательную систему, созданную буржуазным правительством, изменить. «Надо отсрочить, — предложил он, — надо отсрочить выборы. Надо расширить избирательные права, дав их 18-летним. Надо дать возможность обновить избирательные списки. Наши собственные списки никуда не годятся: множество случайной интеллигенции, а нам нужны рабочие и крестьяне»[351].

В этом вопросе Ленин столкнулся с консолидированной внутрипартийной оппозицией. «Ему возражали: Неудобно сейчас отсрочивать. Это будет понято как ликвидация Учредительного собрания, тем более что мы сами обвиняли Временное правительство в оттягивании Учредительного собрания»[352]. Особенно энергично против такой идеи выступал Свердлов, доказывая, что отсрочка не будет понята и принята в провинции.

Ленин со своей концепцией остался в меньшинстве. Большевики выступали за созыв УС. Причем в большевистской партии наметилось и радикальное оппозиционное течение, которое выступало за созыв УС по версии Временного правительства.

Интересна позиция союзников большевиков левых эсеров. Рассматривая созыв Учредительного собрания как неизбежность, они сразу, без обиняков, до крайности обострили вопрос его взаимодействия с советской властью. Один из лидеров левых эсеров Натансон, как пишет Троцкий, «зашел к нам «посоветоваться» и с первых же слов сказал: «А ведь придется, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой»[353].

Дополнительным фактором, повлиявшим на решение большевиков, стала мощная антисоветская кампания, которую развернули с первых часов переворота Комитет спасения и «соглашательские» партии. Среди других обвинений на многочисленных митингах, в листовках и прессе раз за разом повторялось — «выступление большевиков организовано против Учредительного собрания». И хоть Ленин убеждал сторонников: «не важно, что подумают, важны конкретные дела», вопросы общественного мнения сыграли в итоге далеко не последнюю роль.

27 октября 1917 года увидело свет постановление СНК «О созыве Учредительного собрания в назначенный срок» за подписью Ленина. В нем было сказано:

«Совет Народных Комиссаров постановляет:

1. Выборы в Учредительное Собрание произвести в назначенный срок 12 ноября.

2. Всем избирательным комиссиям, учреждениям местного самоуправления, Советам Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов и солдатским организациям на фронте напрячь все усилия для обеспечения свободного и правильного производства выборов в Учредительное Собрание, в назначенный срок»[354].

Впоследствии Советы не уставали повторять, что не препятствуют созыву УС, напротив, прилагают к тому всяческие усилия. Вот одно из таких заявлений от 6 (19) декабря 1917 года, которое, кроме прочего, дает неплохое представление о накале страстей в обществе:

«Об открытии Учредительного собрания.

Ввиду затяжки выборов в Учредительное собрание, происшедшей, главным образом, по вине бывшей Всероссийской комиссии по выборам, а также ввиду образования контрреволюционными группами особой комиссии по Учредительному собранию в противовес комиссариату, который создан Советской властью, распространились слухи, будто Учредительное собрание вовсе не будет созвано в нынешнем своем составе. Совет Народных Комиссаров считает необходимым заявить, что эти слухи, сознательно и злонамеренно распространяемые врагами Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, совершенно ложны. Согласно декрету Совета Народных Комиссаров, утвержденному Центральным Исполнительным Комитетом Советов, Учредительное собрание будет созвано как только половина членов Учредительного собрания, именно 400 депутатов, зарегистрируется установленным образом в канцелярии Таврического дворца.

Председатель Совета Народных Комиссаров

Вл. Ульянов (Ленин)»[355].

Большевики взяли курс на созыв Учредительного собрания. Причем правильнее было бы сказать, что, осознавая всю порочность сложившейся ситуации, они были, тем не менее, вынуждены доигрывать чужую игру; игру, которую начали еще в феврале Петросовет и Временное правительство; доигрывать приходилось в условиях, когда ни одного из прежних игроков на политической сцене уже не осталось.

На что же рассчитывал Ленин? Похоже, в первые дни революции он не строили далеко идущих планов, будучи озабочен куда более прозаичными задачами текущего момента. Впоследствии, когда принципиальные решения были уже приняты и озвучены, оставалась надежда, что выборы сформируют в Учредительном собрании просоветское большинство. Но даже и проиграв выборы, уступив эсерам, большевики пошли на созыв Собрания. Сыграли свою роль как внутрипартийные течения, однозначно требующие созыва УС, так и отсутствие реального выхода из порочного круга «общественное мнение — собственные обещания — обвинения антисоветских сил».

Уже перед самым созывом УС Советы предприняли попытку реализовать собственную стратегию его контроля. Как и ранее члены Временного правительства, большевики и левые эсеры решили свести полномочия Собрания к «конституционным» при действующей власти. Будь у них больше времени, и не будь обстановка в стране столь напряженной, кто знает — возможно, эти планы удалось бы реализовать. В сложившейся же ситуации ни возможности, ни времени на тонкую политическую игру просто не оставалось.

На рассмотрение УС без всякой предварительной подготовки была вынесена в качестве конституционного акта «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Декларация начиналась словами «Россия объявляется Республикой Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам»[356].

В части, посвященной Учредительному собранию, было сказано: «Будучи выбрано на основе партийных списков, составленных до Октябрьской революции, когда народ еще не мог всей массой восстать против эксплуататоров… Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставить себя Советской власти».

С точки зрения современного наблюдателя, Декларация была конфронтационной и даже ультимативной. Но не стоит забывать, что Учредительному собранию она была предложена (пусть и без положенного политеса) в условиях жесточайшего противостояния Советов и контрреволюционных сил, поднявших УС на знамя своей борьбы. «Ультиматум» эсеров, меньшевиков и кадетов к тому времени был уже не раз предъявлен силой оружия, причем исход схваток раз за разом оставался за большевиками.

Фактически, с учетом контекста событий, которые давно вышли за рамки мирной политической дискуссии, Декларация была последним предложением о разрешении конфликта, при котором, учитывая расстановку сил, сохраняли лицо все его стороны. Предложение было несовершенным, резким, но оно было сделано.

Другой вопрос, что антисоветские силы вовсе не стремились к примирению. Ситуация весны‑лета 1917 года, когда большевики использовали Учредительное собрание против Временного правительства, повернулась на 180 градусов. Теперь осколки Временного правительства уже сами использовали УС против большевиков.

5. Предпоследний довод оппозиции, или пролог Гражданской войны

К сожалению, современные авторы не уделяют достаточного внимания противостоянию Советов и Учредительного собрания, которое возникло в результате Октябрьского переворота. Сегодня многое, и достаточно однобоко, сказано о преступных действиях большевиков — разгоне Учредительного собрания, расстреле мирной демонстрации в поддержку УС, аресте депутатов Собрания, запрете кадетской партии как партии врагов народа, и о расправе над ее лидерами.

Эти события рисуются схематично, повисают в воздухе, будучи вырваны из исторического контекста. Перечисление преступлений одной стороны вряд ли способно дать реальное представление о происходящих в стране процессах — ведь большевики, а вернее Советы, действовали не в вакууме.

Впоследствии представление о репрессивной политике большевиков первых месяцев революции были гипертрофированы до неузнаваемости. В реальности, как мы видели, предпринимаемые Советами меры по борьбе с контрреволюцией были даже мягче, чем того требовали обстоятельства.

Но главное — контрреволюция вовсе не была похожа на невинного ягненка, пожираемого красным волком.

Учредительное собрание стало политическим центром антибольшевизма, параллельно подготовке сценария его созыва шла активная работа по организации нового вооруженного выступления — в защиту Учредительного собрания. Само открытие УС должно было стать сигналом к началу восстания.

Первые попытки сопротивления Советам были предприняты под флагом восстановления «законной власти» Временного правительства. Однако его авторитет оставлял желать лучшего. На недолгое время опорой контрреволюционных сил стали органы местного самоуправления — городские Думы, при которых создавались Комитеты спасения, Общественной безопасности и другие. К концу осени — началу зимы 1917 года полностью исчерпала себя и опора на местное самоуправление. Борьба перешла в новую фазу — теперь, когда стали известны результаты выборов в Учредительное собрание, УС становилось базой, центром консолидации антисоветских сил. Если Временное правительство и местное самоуправление являлись к тому моменту потерявшими влияние осколками старого режима, то Учредительное собрание за собой такого негативного шлейфа в массовом сознании не имело.

Учредительное собрание потенциально являлось верховным органом власти, что давало реальную возможность перехватить управление страной, отстранить от власти Советы и большевиков. Правый эсер, участник обороны Зимнего дворца, член военной организации партии Борис Соколов вспоминал: «Как бюро фракции (эсеров — Д.Л.), так и большинство съезжавшихся депутатов… полагали, что спор между большевиками и остальными партиями должен быть разрешен… в стенах Учредительного Собрания». Один из лидеров эсеров В. Чернов говорил: «Большевики спасуют перед Всероссийским Учредительным Собранием»[357].

Справедливости ради нужно отметить, что высшее руководство эсеровской партии на тот момент уделяло основное внимание политической борьбе, свои надежды оно связывало с непререкаемым авторитетом Собрания. Как с возмущением писал Б. Соколов, руководство придерживалось «позиции «чистого парламентаризма». Верхи идеализировали работу Учредительного собрания, и эта «идеализация <была> безмерная и недопустимая для политиков»[358].

Видимо, тому были свои причины — по итогам неудачных выступлений в Москве и Петрограде. В. Чернов и вовсе демонстрировал позицию исключительного пацифизма.

Но таков были настрой верхов, никак не отражавшийся на отношении к происходящему среднего и низшего партийного руководства. Упускать такой шанс перехватить власть, в том числе вооруженным путем, эсеры не собирались. И высшее руководство было склонно смотреть на это сквозь пальцы.

На смену распущенному Комитету спасения пришел Союз защиты Учредительного собрания, объединивший социалистов-революционеров, меньшевиков, кадетов и беспартийные антибольшевистские силы. Как и прежде, он сконцентрировал свои усилия не только на политической работе, но и на организации вокруг себя вооруженной силы. Активное участие в создании Союза принимал ЦИК Советов первого состава. В своем воззвании он писал: «Основной задачей является мобилизация сил вокруг Учредительного собрания, готовность вооруженной рукой защитить его от всех посягательств… На этом можем объединиться все».

Вскоре бюро ЦИК 1-го состава приняло резолюцию, в которой «признавало желательным образование реальной силы для защиты Учредительного собрания»[359]. «Все живое в стране и прежде всего рабочий класс и армия должны стать с оружием в руках на защиту власти народной в лице Учредительного собрания… Оповещая об этом, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет 1-го созыва призывает вас, товарищи, немедленно войти в непосредственную связь с ним», — говорилось в другом воззвании.

Проходивший с 26 ноября по 5 декабря в Петрограде четвертый съезд ПСР осторожно указал на необходимость сосредоточить вокруг охраны Учредительного собрания «достаточные организованные силы», чтобы, в случае надобности, «принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа»[360].

Военная комиссия партии эсеров взяла на себя организацию «ударного кулака», развернув бурную деятельность в войсках. Организации удалось внедрить своих осведомителей даже в ряды большевистской партии. «Было решено организовать разведывательный отдел, — вспоминал руководитель военной комиссии при Петроградском комитете ПСР Г. Семенов[361]. — В штаб красной гвардии был отправлен с поддельным письмом свой офицер-фронтовик, который вскоре получил пост помощника Механошина и держал нас в курсе расположения большевистских частей».

Б. Соколов отмечал: «В конце ноября, с приездом в Петроград членов Учредительного Собрания и когда выяснилась сугубо парламентарская позиция эсеровской фракции… по настоянию главным образом фронтовых депутатов, была реорганизована… военная комиссия. Расширенная в своем объеме, она получила известную автономию от Ц.К». «Задачей военной комиссии было выделить из петроградского гарнизона те части, которые были наиболее боеспособны и в то же время наиболее антибольшевистски настроены… Это были полки Семеновский и Преображенский и броневой дивизион, расположенный в ротах Измайловского полка». «Мы решили именно эти три части избрать как центр боевого антибольшевизма. Через наши как эсеровские, так и родственные фронтовые организации мы вызвали в экстренном порядке наиболее энергичный и боевой элемент. В продолжение декабря прибыло с фронта свыше 600 офицеров и солдат, которые были распределены между отдельными ротами Преображенского и Семеновского полков… Некоторых из вызванных нам удалось провести в члены как ротных, так и полковых комитетов. Несколько человек специалистов, по преимуществу бывших студентов, мы пристроили в броневой дивизион. Таким образом, в конце декабря мы в значительной мере увеличили как боеспособность, так и антибольшевизм вышеупомянутых частей»[362].

Подготовка к вооруженному выступлению шла полным ходом. Одновременно разрасталась политическая кампания. К защитникам УС присоединились бывшие члены Временного правительства. Они опубликовали в печати воззвание, в котором заявляли, что «и в этом неполном составе своем в настоящее время Временное правительство является единственной в стране законной верховной властью» и призывали всех сплотиться вокруг УС[363].

В дальнейшем члены Временного правительства выпускали уже не воззвания, а распоряжения. 26 ноября 1917 года Советское правительство издало постановление об условиях открытия Учредительного собрания: первое заседание собирается по приглашению комиссара Всероссийской комиссии по делам о выборах, по прибытии в Петроград более 400 депутатов. Одновременно бывшие министры Временного правительства опубликовали в прессе постановление, в котором назначили дату созыва УС на 28 ноября (11 декабря по новому стилю) — дату, определенную еще в августе 1917 года. С этим документом через «Дело Народа» солидаризировался вновь возникший на политической сцене Керенский, который, кроме прочего, заявил, что звание члена Временного правительства он с себя не слагал[364].

Как и ранее Комитет спасения, Союз защиты Учредительного собрания действовал легально. До определенного момента он не подвергался преследованиям со стороны большевиков. Первые репрессии последовали в ответ на выступление членов бывшего Временного правительства — были закрыты напечатавшие его газеты «Утренние Ведомости», «Речь», «Единство», «Утро», «Рабочее Дело», «День», «Воля Народа», «Трудовое Слово», «Рабочая Газета»[365]. На следующий день эти издания вышли в свет лишь с чуть измененными названиями.

Под предлогом празднования дня открытия Учредительного собрания 28 ноября (11 декабря) Союз защиты решил устроить в Петрограде массовую демонстрацию. Началась подготовка: в газетах печатались призывы, бюро ЦИК 1-го состава и съезд партии эсеров постановили участвовать в демонстрации в полном составе. ЦИК направлял воззвания солдатам фронта: «Шлите к 28 ноября в Петроград уполномоченных, которые вашим именем заявят, что вы требуете передачи всей власти Учредительному собранию!»[366]

Демонстрация должна была стать прологом к немедленному открытию УС. Предполагалось, что избранные депутаты займут 28 числа Таврический дворец и самостоятельно объявят о начале своей работы, поставив большевиков перед свершившемся фактом. Последние детали обсуждались 27 числа на заседании Центрального комитета партии кадетов, которое проходило на квартире С. В. Паниной. Собравшиеся постановили: ввиду малого числа съехавшихся в Петроград к этому моменту членов Учредительного собрания, объявить собравшихся совещанием, «избрать временного председателя, собираться каждый день, пока съедется достаточно народа, и тогда, установив кворум, самостоятельно открыть собрание…»[367]

Эти планы чуть было не сорвала банальнейшая случайность. Вечером того же дня в квартире Паниной состоялся обыск, никак не связанный с планами заговорщиков. Представители СНК искали фонды Министерства народного просвещения, которые «красная графиня» прихватила с собой, оставив работу в октябре. Панина была арестована (она вскоре вышла на свободу по решению революционного трибунала), вместе с ней были задержаны и заночевавшие у нее члены Центрального комитета партии КД А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин.

Впрочем, борьба с контрреволюцией для большевиков все еще оставалась делом агитации, а не силового давления. Утром 28 ноября Петроградский совет обратился к рабочим и солдатам с воззванием, в котором призывал «воздержаться от участия в сегодняшних демонстрациях, которые устраивают темные силы буржуазии под видом празднования дня созыва Учредительного собрания»[368]. Отчасти сыграло роль это обращение, отчасти сами «учредиловцы» переоценили свои силы. Влияние большевиков в столицах было очень сильно, об этом свидетельствовали и данные выборов в УС. Если в целом по стране эсеры получили 40 процентов голосов, а большевики — 23,9, то в Петрограде за большевиков проголосовало 45,3 процента избирателей, за эсеров — 16,7; в Москве — 50,1, за эсеров — 8,5[369] (по другим данным — в Петрограде за большевиков проголосовало 45 процентов избирателей, в Москве 48 процентов)[370].

Также изрядно преувеличенными оказались народные чаяния по поводу Учредительного собрания. На выборах наблюдался достаточно высокий абсентеизм, примерно половина избирателей не участвовала в голосовании[371]. Множество публикаций и известных сегодня дневниковых записей того периода свидетельствуют, сколь быстро терял этот орган свой авторитет и как быстро таяли возлагаемые на него надежды.

Демонстрацию 28 ноября поддержали преимущественно антисоветские силы, вовлеченные в борьбу за Учредительное собрание. Впереди шел городской голова Шрейдер, за ним городская Дума, затем районные Думы, затем чиновники старого правительства. Центральный комитет кадетской партии, меньшевики, съезд эсеров, эсеровские ячейки Петрограда[372].

Демонстранты сошлись к Таврическому дворцу и, не встречая сопротивления, заняли его. В комнате бывшей финансовой комиссии Государственной думы ряд членов Учредительного собрания, следуя заранее разработанным планам, открыл «частное совещание» и избрали временного председателя.

6. Поиск виновных: кадеты вне закона

Ответственность за эти события СНК возложил на кадетскую партию. Вот как описывала на следующий день «Правда» попытку самовольного созыва Учредительного собрания: «Несколько десятков лиц, назвавших себя депутатами, не предъявляя своих документов, ворвались вечером 11 декабря в сопровождении вооруженных белогвардейцев, юнкеров и нескольких тысяч буржуев и саботажников-чиновников в здание Таврического дворца… Их цель была создать якобы «законное» прикрытие для кадетско-калединского контрреволюционного восстания. Голос нескольких десятков буржуазных депутатов они хотели представить как голос Учредительного собрания»[373].

Либерализм большевиков подходил к концу. Понятно, что если бы попытка открыть Учредительное собрание оказалась успешной, в стране как минимум возникло бы новое двоевластие — но в условиях значительно худших, чем зимой — весной 1917 года. На этот раз два конкурирующих центра власти возникли бы в условиях тлеющего вооруженного противостояния, чреватого перерастанием в полномасштабную гражданскую войну.

Из событий 11 декабря следовали решительные выводы. Партия кадетов обвинялась в разжигании вооруженного конфликта: «Центральный комитет партии к.-д., — сообщала далее «Правда», — непрерывно направляет на юг в помощь Каледину корниловцев-офицеров. Совет народных комиссаров объявляет конституционно-демократическую партию партией врагов народа».

События в Таврическом дворце большевистская печать связывала с созданием Белой армии на юге России, саботажем царских чиновников — и объявляла их элементами единого заговора против Советской власти: «Заговор к.-д. отличается стройностью и единством плана: удар с юга, саботаж по всей стране и центральное выступление в Учредительном собрании» — писала «Правда».

Одновременно был опубликован «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». «Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, — говорилось в нем, — подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной против революции»[374]. Таким образом, руководящий состав «партии врагов народа» заключался под арест, но сама партия не распускалась, а лишь бралась под наблюдение местных Советов.

ВЦИК Советов выражал свое одобрение декрету: «Заслушав объяснения представителей Совета Народных Комиссаров по поводу декрета, объявляющего кадетов партией врагов народа и предписывающего арест членов руководящих учреждений этой партии и советского надзора над партией в целом, ЦИК подтверждает необходимость самой решительной борьбы с буржуазной контрреволюцией, возглавляемой кадетской партией, открывшей ожесточенную гражданскую войну против самых основ рабочей и крестьянской революции. ЦИК обеспечивает и впредь Совету Народных Комиссаров свою поддержку на этом пути и отвергает протесты политических групп, подрывающих своими колебаниями диктатуру пролетариата и крестьянской бедноты»[375].

В действительности глобального заговора, в котором обвинили партию кадетов, конечно не существовало. Группы антисоветских сил действовали разрозненно, ограничиваясь лишь общей координацией через Союз защиты Учредительного собрания. Организационные усилия предпринимались как эсерами, так и меньшевиками, и кадетами. События на юге развивались под руководством армейских офицеров. Отчасти партия КД приложила руку к организации саботажа правительственных чиновников, отчасти она, через банковские и промышленные круги, финансировала антисоветские действия. И итоговые планы по «захвату» Таврического дворца действительно обсуждались на заседании ЦК КДП.

Но, одновременно, солидную долю финансирования антисоветской деятельности осуществлял из своей кассы ЦИК Советов первого состава, а к саботажу призывали и социалистические «соглашатели». Справедливы обвинения в том, что партия КД направляла офицеров на юг, и в целом поддерживала формирующуюся на Дону Белую армию. Но вряд ли можно утверждать, что делалось это одними только кадетами и в соответствии с заранее разработанными планами.

Можно сказать, что конфликт Советов и «бывших» рассматривался с классовой точки зрения — как противостояние эксплуататоров и эксплуатируемых, буржуазии и трудящихся. «Либеральная» партия кадетов являлась выразителем интересов буржуазии, то есть представляла в политическом поле силу, олицетворяющую антагонистов Советской власти. Именно по этому олицетворению и был нанесен удар.

При этом нужно отметить, что во ВЦИК объявление кадетов партией врагов народа было отнюдь не единодушным. По этому вопросу разгорелась жесткая дискуссия, следы которой можно видеть в итоговом постановлении: Исполнительный комитет «отвергал протесты политических групп, подрывающих своими колебаниями диктатуру пролетариата и крестьянской бедноты».

На заседании Центрального исполнительного комитета 1 (14) декабря 1917 года Ленину пришлось выслушал немало обвинений в преследовании «небольшой и не играющей существенной роли» в событиях партии. Ленин в ответном слове заявил: «Нельзя отделять классовую борьбу от политического противника. Когда говорят, что кадетская партия не сильная группа, — говорят неправду. Кадетский центральный комитет, это — политический штаб класса буржуазии. Кадеты впитали в себя все имущие классы; с ними слились элементы, стоявшие правее кадетов. Все они поддерживают кадетскую партию… Мы выдвигаем прямое политическое обвинение против политической партии. Так поступали и французские революционеры… Мы не дадим себя обманывать формальными лозунгами. Они желают сидеть в Учредительном собрании и организовать гражданскую войну в то же время. Пусть разберут наше обвинение против партии кадетов по существу, пусть докажут, что партия кадетов не штаб гражданской войны»[376].

Трудно судить, использовал ли здесь Ленин просто риторические приемы, или действительно трактовал события с классовой позиции. Именно классовая трактовка и применение репрессий по классовому принципу до сих пор являются одним из главных обвинений в адрес большевиков. Ясно лишь, что риторика лидера партии, обычно изощренная и полная смыслов, в данном случае была крайне упрощенной. В современности, однако, часто приходится сталкиваться с запретами политических партий, идеологий и даже законодательным запретом на определенную точку зрения, — безо всякого классового подхода, под не менее спорную риторику.

Неправильным было бы сказать, что для преследования КД у новой власти не было никаких оснований. Другой вопрос, что были основания для преследования не только кадетов, но основной гнев СНК обрушился именно на эту буржуазную партию.

По итогам 28 ноября (11 декабря) были взяты под арест и помещены в Петропавловскую крепость ряд лидеров кадетской партии, депутаты Учредительного собрания выведены из Таврического дворца, сам дворец был взят под усиленную охрану.

7. Эсеры: мирная демонстрация как провокация революции

20 декабря 1917 года (2 января 1918) СНК опубликовал декрет, согласно которому созыв Учредительного собрания назначался на 5 (18) января 1918 года. Если в начале декабря Союзу защиты было, по сути, нечего защищать из-за малого числа съехавшихся в Петроград депутатов УС, то в январе, в день созыва Собрания, было решено дать большевикам решительный бой.

И вновь основной организационной силой выступала партия эсеров. В защиту Учредительного собрания на улицы Петрограда планировалось вывести многотысячную мирную демонстрацию. Усилия демонстрантов должны были поддержать выступившие проэсеровские части гарнизона. Формально они были призваны оградить Собрание от возможного давления со стороны СНК. По сути же партия социалистов-революционеров шла куда дальше, планируя полноценный государственный переворот.

Одновременно с началом работы Учредительного собрания эсеры собирались обезглавить СНК, ВЦИК и большевистскую партию, — буквально истребить действующее советское руководство. Прежде всего, ПСР собиралась организовать убийство или арест («изъять «из употребления» в качестве заложников»[377]) Ленина и Троцкого. По воспоминаниям Б. Соколова, «Помимо чисто «военной работы», т. е. работы в воинских частях, наша военная комиссия не была чужда и боевой деятельности»[378]. Под боевой деятельностью здесь следует понимать визитную карточку эсеровской партии — террористические акции.

В середине декабря, свидетельствует Соколов, на одном из заседаний военной комиссии был заслушан доклад члена военной комиссии, депутата УС Онипко о подготовке покушений. «Онипко подобрал небольшую группу лиц, в большинстве своем военных. Это все были, по его словам, бесстрашные и честные люди… стоявшие на той точке зрения, что в отношении большевиков все позволено»[379].

«Весьма быстро они выработали план практичный и вполне реальный… Двое из них поступили на службу в Смольный, двое попали в шоферы… Одному из боевиков удалось поступить дворником в тот дом, где проживала сестра Ленина. Наконец, другому боевику посчастливилось: за свою примерную службу и распорядительность его назначили шофером на автомобиль, в котором ездил Ленин. Одновременно другой ячейкой была сплетена не менее прочная паутина вокруг Троцкого»[380].

Причем, вспоминал Б. Соколов, «боевики хорошо понимали, что изъятие двух лиц вряд ли принесет большие результаты… Они смотрели на это изъятие, как на первое звено, первый шаг своей деятельности. Ими был подготовлен и практически детально разработан план изъятия «действительно всей большевистской головки». Для этого в разные отделения Смольного ими были поставлены сотрудники, сумевшие проникнуть в самые затаенные уголки большевистского центра»[381].

Забегая вперед отметим, что ближе к созыву УС ЦК ПСР отказался санкционировать террористические акции. Пока же Военная комиссия и военный отдел Союза защиты продолжали подготовку к их осуществлению.

Сама мирная демонстрация с участием солдат гарнизона являлась лишь прикрытием для заранее спланированного вооруженного выступления. В этом впоследствии признавались сами эсеры: «Первоначальный план нашего штаба и военной комиссии гласил, что мы с первого момента… выступим непосредственно активными инициаторами вооруженного выступления. В этом духе шла вся наша подготовка в течение месяца перед открытием Учредительного собрания по директивам Центрального комитета. В этом направлении шли все дискуссии военной комиссии…», — вспоминал член бюро военной комиссии ПСР П. Дашевский[382].

Однако реальные обстоятельства заставляли эсеров импровизировать. Ряд частей, считавшихся верными, отказались выступить, другие соглашались, но лишь на определенных условиях. Г. Семенов, руководитель военной комиссии при Петроградском комитете ПСР, вспоминал: «К концу декабря… командир 5-го броневого дивизиона, комиссар и весь дивизионный комитет, был нашим. Семеновский полк соглашался выступить, если его призовет вся эсеровская фракция Учредительного собрания, и то не первым, а за броневым дивизионом. А Преображенский полк соглашался выступить, если выступит Семеновский».

Было решено организовать крупную провокацию. Г. Семенов продолжает: «Я считал, что у нас не было войск (кроме броневого дивизиона), и думал направить ожидаемую массовую демонстрацию во главе с дружинниками к Семеновскому полку, инсценируя восстание, рассчитывая, что семеновцы примкнут, двинутся к преображенцам и вместе с последними — к Таврическому дворцу, чтобы начать активные действия. Штаб мой план принял»[383].

Мирная демонстрация должна была сыграть роль запала, «инсценировать восстание», спровоцировать выступление солдат. Для этого она должна была стать действительно массовой. Эсеровские агитаторы активно работали на петроградских заводах. Фактически бок о бок с ними работали агитаторы большевиков, призывая рабочих отказаться от участия в демонстрации.

Ближе к созыву УС подготовка к выступлению приняла широкий размах и велась практически открыто. Планы защитников Учредительного собрания были — как минимум в общих чертах — известны советскому правительству. Еще 17 (30) декабря 1917 года под стражу был взят лидер правых эсеров Авксентьев с рядом своих сподвижников. В статье «Известий» указывалось, что он арестован не как член Учредительного Собрания, а за «организацию контрреволюционного заговора».

Обстановка в Петрограде накалялась. Эсеры, партия с богатым террористическим опытом, с одной стороны в достаточной мере взвинтили и антибольшевистски настроили своих боевиков, а с другой — начали терять над ними контроль. Стройная схема ряда террористических актов, демонстрации и восстания в день открытия Учредительного собрания рушилась на глазах.

1 (14) января было совершено покушение на В. И. Ленина. «Когда тов. Ленин только что отъехал с митинга от Михайловского манежа… он был обстрелян сзади каким-то контрреволюционным негодяем, — сообщала об этом «Правда». — Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах. Тов. Платен, ехавший вместе с ним, был легко ранен».

Личность стрелявшего и организаторов покушения сходу установить не удалось. Однако Б. Соколов, рассказывая об эсеровских планах покушения на Ленина, отмечал: «Нужна была санкция этого, по существу террористического акта, военной комиссией и Центральным Комитетом с-ров. Предполагалось изъять Ленина в первый день Рождества». Но «наше постановление было доложено Ц. К. Там оно вызвало резкую оппозицию». «Почти единогласно, как это было нам передано в военной комиссии, было решено Центральным Комитетом не допускать реализации плана, одобренного нами. Было решено предложить Онипко ликвидировать свою организацию. Правда, последнее решение осложнялось тем обстоятельством, что организация Онипко была в сущности беспартийной, но сам Онипко был эсер, входил во фракцию Учредительного Собрания и тем самым был подчинен партийной дисциплине».

«Конечно, — продолжает Соколов, — после этого изъятие большевистских лидеров стало невозможным. Но, поскольку мне известно, отголоском этого дела, этого плана было неудачное покушение на Ленина, имевшее место в последних числах декабря»[384].

Большевистская печать остро реагировала на покушение: «Они переходят к расстрелам вождей пролетариата, — писала «Правда». — Но пусть они помнят: за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих. Пролетариат борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они того заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, все сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии!» «Пусть помнят это банкиры и их прислужники! Пусть помнят, спекулянты! Пусть помнят заводчики! Пусть помнят мародеры! Пусть помнят все, кто бегает у них на помочах!»[385].

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов выступил со специальным заявлением: «Петроградский совет Р и СД клеймит позором газеты правых эсеров, которые за последнее время горячо призывают к актам контрреволюционного террора против представителей советской власти». «Рабочая и крестьянская революция до сих пор не прибегала к методам террористической борьбы против представителей контрреволюции. Но мы заявляем всем врагам рабочей и социалистической революции: рабочие, солдаты и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм. За каждую жизнь нашего товарища господа буржуа и их прислужники — правые эсеры — ответят рабочему классу»[386].

8. Расстрел большевиками демонстрации

3 января Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда выпустила постановление, которым запрещались митинги и демонстрации в районах, прилегающих к Таврическому дворцу. «…Всякая попытка проникновения… в район Таврического дворца и Смольного, начиная с 5 января, будет энергично остановлена военной силой», — говорилось в нем[387].

4 января «Правда» опубликовала постановление ВЦИК, в котором, явно указывая на уже вполне оформившуюся конфронтацию вокруг Учредительного собрания, говорилось: «Всякая попытка со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти будет рассматриваема как контрреволюционное действие. Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами вплоть до применения вооруженной силы»[388].

В этих обстоятельствах 5 января началась демонстрация в защиту Учредительного собрания. Началась хаотично, разные группы защитников УС по-разному понимали ее цели и допустимые в ходе шествия средства. Дело в том, что буквально накануне ЦК эсеров «передумал» и, не решаясь санкционировать вооруженное восстание, смешал все планы.

Настроения руководства эсеровской партии в течение нескольких месяцев до этого постоянно менялись. В ноябре лидеры CP стояли на «позиции «чистого парламентаризма». Они говорили: «Мы должны всеми мерами избегать авантюризма. Если большевики допустили преступление… свергнув Временное Правительство и самовольно захватив власть… это еще не значит, что и мы должны следовать их примеру»[389].

Один из лидеров эсеров В. Чернов, по воспоминаниям Б. Соколова, «был одним из самых ярых противников гражданской войны». «Именно он, — пишет Соколов, — возражал против вооруженной демонстрации по мотивам: «Нельзя проливать народную кровь. Народ сам рассудит»»[390].

«Между эсерами до 1917 года и эсерами конца 1917 года — целая пропасть», — в сердцах писал тогда глава военной организации. Он же, впрочем, добавлял: «Это касается лишь известной части партии, главным образом ее верхушки, главным образом группы, которая в 1917 году была у власти».

К февралю, под давлением низовых членов, ультрапацифистские настроения руководства партии удалось переломить. Но лишь в той степени, что лидеры самоустранились от принятия решений: «В конце декабря пленуму был доложен план военной комиссии и комитета защиты — выступить вооруженно против большевиков. К этому проекту большинство фракции, особенно ее руководящие персонажи, отнеслось недоверчиво и отрицательно… Позиция фракции осталась прежней: если хотят нас защищать — пусть защищают… И в отношении проекта вооруженного выступления установилась идентичная точка зрения: мы не возражаем против такого выступления, но непосредственного участия в нем принимать не будем»[391].

Однако третьего января, когда срок пришел, эсеровские лидеры как будто опомнились: «На заседании Воен<ой> К<омиссии> нам было сообщено о состоявшемся постановлении нашего Центрального Комитета. Этим постановлением категорически запрещалось вооруженное выступление, как несвоевременное и ненадежное деяние», — пишет Б. Соколов[392].

Ясно, что и предшествующий разброд и шатание не способствовали нормальной организации. Последовавший же буквально за два дня до выступления запрет породил полный разброд и шатание. «Это запрещение застало нас врасплох, — признается Соколов. — Сообщенное же в пленум военной комиссии, оно породило немало недоразумений и недовольство. Кажется, удалось в самую последнюю минуту предупредить о нашем перерешении комитет защиты…»[393]

На демонстрацию вышло, по разным оценкам, от 10 до 100 тысяч человек. Состав колонн, стекающихся к центру Петрограда, был очень разным. Руководитель петроградских боевых дружин ПСР Паевский описывал виденное так: «Немногочисленное количество партийных, дружина, очень много учащихся барышень, гимназистов, в особенности студентов, много чиновников всех ведомств, организации кадетов со своими зелеными и белыми флагами… при полном отсутствии рабочих и солдат. Со стороны, из толпы рабочих, раздавались насмешки над буржуазным составом шествия»[394].

С другой стороны М. Горький, остро переживая события 5 января, обрушивался с обвинениями в адрес большевиков в «Новой жизни»: «Правда» лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была организована буржуями, банкирами и т. д., и что к Таврическому дворцу шли именно «буржуи» и «калединцы». «В манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов…»[395]

Один из очевидцев событий рассказывал, как во время очередной «вынужденной остановки», когда путь демонстрантам преграждали красногвардейцы, по колоннам быстро бежали распорядители с красными повязками. Они требовали, чтобы разбросанные по толпе «товарищи рабочие» выдвинулись вперед. «Из разных колонн… выходили рабочие… и шли вперед»[396].

Расчет был на то, что отряды Красной гвардии, состоящие из таких же рабочих, не решатся силой остановить своих товарищей. Во многом этот расчет оправдался. Организаторы шествия, игнорируя предупреждения Чрезвычайной комиссии, направляли колонны к Таврическому дворцу.

«На Пантелеймоновской улице, — вспоминал Б. Соколов, — прорвав тонкую цепь красноармейцев, демонстранты, — в числе их было немало выборжцев — рабочих, — густою лавиной заполнили проспект. Раздались выстрелы. Недружные и немногочисленные. Испуганная, взволнованная толпа побежала обратно, оставив на панели и на мостовой несколько раненых и убитых». «Я пробираюсь с трудом сквозь толпу, — продолжает Соколов. — Подхожу к красному патрулю. Разношерстные: солдаты, обвитые пулеметными лентами… штатские с красными повязками и изящные, точно разодетые кронштадтские матросы. Все это сбилось в один клубок, ощетинившийся, как разъяренный еж… Я подхожу к большевистскому патрулю. Прошу меня пропустить в сторону Таврического дворца. «С какой стати, гражданин?» «Я — член Учредительного Собрания.» Спросили билет. Пропустили беспрепятственно»[397].

В результате столкновений в Петрограде в день открытия Учредительного собрания погибло, по разным данным, от 8 до 100 человек. «Известия» сообщали официальные данные — 21 погибший. Выстрелы в этот день звучали как с одной, так и с другой стороны. По данным советских источников, неизвестные провокаторы открывали огонь с чердаков, а среди задержанных демонстрантов были эсеровские боевики, вооруженные не только стрелковым оружием, но и гранатами. В расположении проэсеровских полков раздавались странные телефонные звонки, неизвестные сообщали солдатам о столкновениях и даже сражениях на улицах Петрограда, призывали выступить с оружием в руках, оказать помощь «народной демонстрации».

Даже и отказывая в доверии советским источникам, было бы крайним преувеличением утверждать, что события 5 января в Петрограде являлись спланированным актом террора, вся ответственность за который лежит на большевиках.

* * *

Обстановка, на фоне которой происходил созыв, работа и разгон Учредительного собрания, была крайне сложной. Рассматривая события этого периода, большинство авторов уделяют внимание лишь политической составляющей борьбы партий, оставляя без внимания событийный контекст. Такой подход вряд ли можно считать вполне объективным.

Действительно, партия эсеров в последний момент отказалась от вооруженного выступления, не дала санкции на убийство Ленина и Троцкого. Верхи ПСР решили сосредоточиться на легальной борьбе в стенах Учредительного собрания. Таким образом, эсеровская фракция УС оказалась в событиях 5 января как бы не при чем, и сегодня многие авторы полностью снимают с антисоветских сил ответственность за события в Петрограде начала января 1918 года.

В действительности изначально лицемерные пацифистские настроения эсеровского руководства (ведь о низовой подготовке выступления ему было хорошо известно), а затем — внезапное решение ЦК ПСР лишь внесло сумятицу в планы заговорщиков и во многом привело к утрате контроля со стороны партии и со стороны Союза защиты за мелкими организациями и отдельными боевиками. Они начали действовать самостоятельно, на свой страх и риск. На улицах борьба за власть трансформировалась в вооруженные провокации, террор, а иногда и просто бандитизм. При этом ни одна из политических сил, не исключая уже и большевиков, полностью не контролировала ситуацию.

Вслед за попыткой покушения на Ленина и расстрелом демонстрации, 6 (19) января было совершено покушение на М. Урицкого, комиссара СНК над Учредительным собранием. На следующий день, 7 (20) января 1918 года, группа пробольшевистски настроенных солдат и матросов учинила расправу над двумя ранее арестованными членами Центрального комитета кадетской партии — Шингаревым и Кокошкиным. Террористический акт в отношении бывших министров Временного правительства, взятых под стражу по «Декрету об аресте вождей гражданской войны против революции», был осуществлен в стенах Мариинской больницы, куда Шингарев и Кокошкин были переведены из Петропавловской крепости в связи с болезнью. Под предлогом смены караула в их палаты и проникли вооруженные солдаты и матросы. По воспоминаниям сестры А. И. Шингарева, те же солдаты ранее приходили к ней в дом и требовали денег. Расстреляв лидеров кадетов, нападавшие благополучно скрылись.

Расследование этого громкого дела было поручено левым эсерам, возглавлявшим Народный комиссариат юстиции. Выяснилось, что в покушении участвовали 10‑11 солдат и матросов. Ряд причастных к расправе военнослужащих был арестован практически сразу. А вот участвовавших в расстреле матросов арестовать не удалось — их прятал и покрывал экипаж судна «Чайка»[398].

По показаниям арестованных, они не принадлежали ни к одной из партийных организаций. По словам подследственных, матросы говорили, «что убивают за 1905 год, довольно им нашу кровь пить»[399]. В обвинительном акте основным мотивом преступления была названа царящая в солдатских и матросских кругах ненависть к представителям старого режима. Указывалось, что еще при переводе Шингарева и Кокошкина в больницу солдаты Петропавловской крепости советовали конвоирам бросить их в Неву[400].

9. Созыв Собрания и его разгон. Почему эсеры решили принять большевистские декреты и почему большевики не согласились

До сих пор открытым остается вопрос, насколько представительным было Учредительное собрание. Выборы, которые проходили в условиях революционного хаоса, вряд ли можно назвать свободными и демократичными. В отдельных местностях они не состоялись вовсе, в других затягивались, проходили в несколько дней и даже недель. В целом участвовало в выборах около половины всех избирателей.

Итоги голосования дали следующую картину: 23,9 процента голосов получили большевики, 40 процентов избирателей проголосовали за эсеров. Меньшевики получили 2,3 процента голосов, 4,7 процента достались кадетам, остальные голоса были отданы за другие мелкие партии и группы[401].

Самой крупной фракцией Учредительного собрания, таким образом, становились эсеры. К ним присоединились их союзники — меньшевики. История любит шутить подобным образом: выборы вновь выдвигали на первые роли в государстве социалистические партии, при этом в УС формировалось то самое советское большинство образца марта 1917 года, которое передало власть в России в руки «либеральному» Временному правительству.

Впрочем, Октябрьская революция внесла свои коррективы. Теперь уже партия эсеров, обвинившая большевиков в узурпации власти и краже их программы, готова была самостоятельно и всерьез побороться за власть. По сути, ход работы Учредительного собрания был заранее задан в политических штабах двух партий — правых эсеров и большевиков.

Политическая подготовка к созыву Учредительного собрания со стороны эсеров осуществлялась на заседаниях бюро фракции. Был образован ряд комиссий по подготовке и проведению УС, разрабатывался сценарий открытия Собрания, исключавший его роспуск.

В первый день работы правые эсеры должны были «удивить» страну принятием пакета «агитационных» актов из эсеровской программы — Декрета о земле, О рабочем контроле и других. Рассматривалась также необходимость принятия «хорошего Декрета о мире» и «обращения к союзникам». Все это должно было если и не настроить народ на однозначную поддержку УС, то, как минимум, привлечь к его работе серьезное внимание.

Пороки этой тактики заключались в ее вторичности — все резонансные пункты эсеровской программы уже были реализованы большевиками и левыми эсерами. Кроме того, правые эсеры неверно оценивали как собственный политический вес, так и общественные настроения в отношении Учредительного собрания. Характерный пример — редакционная статья газеты «Питер», органа «всероссийского обывателя», от 17 декабря 1917 года: «Вы ждете спасения от Учредительного собрания? Напрасно. Туда выбраны болтуны вроде Керенского, способные губить святых… Что может сделать Учредительное собрание? Изрыгнуть море хороших слов? Довольно! Слышали. Собрание ослов не сделается умнее от того, что его назовут Учредительным… Их не придется разгонять даже Смольному. Этот пустяк выполнят четверо подростков из-за Невской заставы по собственному «анархистскому почину»»[402].

Большевики в ходе подготовки к созыву Учредительного собрания столкнулись с очередным кризисом внутри своей партии. 2 декабря 1917 года было избрано руководство большевистской фракции депутатов Учредительного собрания. Оно оказалось в руках проучредиловски настроенных деятелей — Л. Б. Каменева, Д. Б. Рязанова, М. А. Ларина, А. И. Рыкова. Созыв Учредительного собрания трактовался ими как завершающий этап Русской революции. Соответственно, внутрипартийные оппозиционеры выступали категорически против любого вмешательства СНК в процесс созыва Собрания, в ход его работы, и даже против того, чтобы общее руководство большевистской фракцией осуществлялось ЦК РСДРП(б).

По сути, каменевцы все еще пребывали в плену «демократических» иллюзий. Несмотря на все события, последовавшие с Октябрьской революции, оппозиционеры рассматривали Учредительное собрание как новый шанс спасти единство «всех демократических сил». Они выступали за сотрудничество и совместную работу в Собрании с социалистическими партиями, то есть вновь поднимали старый вопрос создания коалиционного правительства социалистов.

В борьбу с этой не в первый раз озвученной «ересью» включился Ленин. Сохранилась тезисная запись его выступления на заседании ЦК РСДРП(б) от 11 (24) декабря 1917 года: «Тов. Ленин предлагает: 1) сместить бюро фракции Учредительного собрания; 2) изложить фракции наше отношение к Учредительному собранию в виде тезисов; 3) составить обращение к фракции, в котором напомнить устав партии о подчинении всех представительных учреждений ЦК; 4) назначить члена ЦК для руководства фракцией; 5) выработать устав фракции»[403].

С 11 на 12 декабря состоялись перевыборы бюро фракции большевиков. На этом же заседании после острой дискуссии взяла верх позиция Ленина и были одобрены «Тезисы об Учредительном собрании». Их ключевые положения, которые были положены в основу отношения большевистской партии к Учредительному собранию, высказаны в первых двух пунктах:

«1. Требование созыва Учредительного собрания входило вполне законно в программу революционной социал-демократии, так как в буржуазной республике Учредительное собрание является высшей формой демократизма…

2. Выставляя требование созыва Учредительного собрания, революционная социал-демократия с самого начала революции 1917 года неоднократно подчеркивала, что республика Советов является более высокой формой демократизма, чем обычная буржуазная республика с Учредительным собранием»[404].

Соответственно, Учредительному собранию, по логике Ленина, оставалось лишь признать власть Советов. Эта мысль была однозначно прописана в «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», внесенной на рассмотрение и принятой ВЦИК Советов 3 января 1918 года.

Учредительное собрание открылось 5 января 1918 года в 16 часов в Белом зале Таврического дворца. Из 715 избранных депутатов присутствовало около 410[405], по другим данным — около 460-ти.

Депутаты эсеровской фракции, по свидетельству Троцкого, «тщательно разработали ритуал первого заседания». «Они принесли с собой свечи на случай, если большевики потушат электричество, и большое количество бутербродов на случай, если их лишат пищи»[406].

В первые же минуты между большевиками и правыми эсерами разгорелась схватка за право открыть первое заседание. Согласно сценарию большевиков и левых эсеров, это должен был сделать глава ВЦИК Я. М. Свердлов, но он опаздывал к началу заседания. Воспользовавшись замешательством, фракция эсеров перехватила инициативу и предложила открыть УС старейшему депутату-эсеру С. П. Швецову. Когда он поднялся на трибуну, его «захлопала» фракция большевиков и левых эсеров.

Несмотря на шум, Швецов объявил заседание открытым. В это время появился Свердлов, который, взяв колокольчик председательствующего у Швецова, повторно открыл работу Учредительного собрания. Здесь шумом и хлопками проявила себя уже правоэсеровская фракция.

В своем выступлении глава ВЦИК поставил вопрос выбора председателя Учредительного собрания и предложил к обсуждению депутатов «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Первым на голосование был поставлен вопрос о председателе. 244 голосами против 151 был избран эсер В. М. Чернов.

В своей речи Чернов выступил, как впоследствии неоднократно (и совершенно несправедливо) указывалось, с примиренческой позиции. Председатель УС заявил о желательности работы с большевиками, но при условии, что они не будут пытаться «столкнуть Советы с Учредительным собранием». Советы, сказал он, как классовые организации, «не должны претендовать на замещение Учредительного собрания», которое является выразителем истинного «народовластия»[407].

В реальности никаких новых примиренческих нот в речи Чернова не было. Слова о готовности сотрудничать с большевиками в рамках «коалиционного правительства» звучали и ранее, главное, что оценка Черновым Советов и УС в очередной раз четко указывала на ту роль, которую Советам отводили в этом «сотрудничестве».

Чернов огласил разработанную эсерами повестку дня Учредительного собрания: вопрос о мире; о государственном строе России; о земле; о безработице; о подготовке к демобилизации[408].

Это важный момент, на который стоит обратить внимание. Бытует мнение, что не случись разгона УС Россия пошла бы по другому пути развития. Как мы видим, путь, который предлагался эсерами, отличался от большевистского только сроками — они запаздывали с реализацией своих положений на несколько месяцев.

Фракция большевиков вновь выступила с предложением рассмотреть «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Предложение было поставлено на голосование и отвергнуто 237 голосами против 136[409].

По требованию большевиков и левых эсеров в заседании был объявлен перерыв для совещаний во фракциях. Позиция большевиков обсуждалась с участием ЦК РСДРП(б). По итогам дебатов было принято решение покинуть зал Учредительного собрания. К большевикам присоединились левые эсеры.

Далее Учредительное собрание, уже без фракций большевиков и левых эсеров, приступило к работе в соответствии с планами правых эсеров. Без обсуждения был принят Закон о земле, в соответствии с которым право частной собственности на землю отменялось «отныне и навсегда». Следом была одобрена декларация в пользу всеобщего мира и ряд других «агитационных» законов.

Заседание продолжалось весь вечер и всю ночь. Конец первому и последнему заседанию Учредительного собрания положил рано утром 6 января легендарный матрос Железняк фразой «караул устал». В тот же день СНК принял решение о роспуске Учредительного собрания. В ночь на 7 января ВЦИК утвердил этот декрет. 10 января в Таврическом дворце открылся третий съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, окончательно утвердивший этот декрет на правах высшего органа власти Советского государства.

В декрете, в частности, было сказано: «Всякий отказ от полноты власти Советов, от завоеванной народом Советской Республики в пользу буржуазного парламентаризма и Учредительного собрания был бы теперь шагом назад и крахом всей Октябрьской рабоче-крестьянской революции. Открытое 5 января Учредительное собрание дало, в силу известных всем обстоятельств, большинство партии правых эсеров… Естественно, эта партия отказалась принять к обсуждению… предложение верховного органа Советской власти, Центрального Исполнительного Комитета Советов, признать программу Советской власти, признать «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», признать Октябрьскую революцию и Советскую власть. Тем самым Учредительное собрание разорвало всякую связь между собой и Советской Республикой России. Уход с такого Учредительного собрания фракций большевиков и левых эсеров, которые составляют сейчас заведомо громадное большинство в Советах и пользуются доверием рабочих и большинства крестьян, был неизбежен.

А вне стен Учредительного собрания партии большинства Учредительного собрания, правые эсеры и меньшевики, ведут открытую борьбу против Советской власти, призывая в своих органах к свержению ее, объективно этим поддерживая сопротивление эксплуататоров переходу земли и фабрик в руки трудящихся.

Ясно, что оставшаяся часть Учредительного собрания может в силу этого играть роль только прикрытия борьбы буржуазной контрреволюции за свержение власти Советов.

Поэтому Центральный Исполнительный Комитет постановляет: Учредительное собрание распускается»[410].

10. Позиции сторон. Новые дебаты о власти

Принято считать, что III Всероссийский съезд Советов созывался в противовес Учредительному собранию. Это верно лишь отчасти. В реальности перед Съездом стоял целый ряд принципиальных вопросов. Из них главнейшими, включенными в повестку дня, были: 1) вопрос об организации Советской власти, 2) отчет о ходе мирных переговоров с Германией, 3) основной закон о земле.

Но вольно или невольно, работа Съезда в значительной степени стала продолжением УС. На Съезде были в острой форме подняты вопросы, до рационального обсуждения которых Учредительное собрание так и не добралось.

III съезд Советов был далеко не формальным мероприятием и отнюдь не являлся «большевистским плебисцитом». На нем присутствовало 1046 делегатов, из них с правом решающего голоса — 942. Хоть большинство и принадлежало большевикам и левым эсерам, но меньшевики и правые эсеры имели в общей сложности порядка 100 мест[411].

Кроме того, в работе Съезда участвовали делегаты 46 казачьих полков, восставших против Каледина. Присутствовали 233 делегата, представлявших Советы Украины, Белоруссии, Средней Азии и Прибалтики[412].

Все это обусловило накал дискуссий по вопросу, принципиальному для Русской революции — о ее характере и, следовательно, о типе власти, который ей соответствует. Таким образом, несмотря на все завоевания Октября, несмотря на решения II Съезда, поддержавшего Октябрьскую революцию и передачу власти в центре и на местах Советам, несмотря на победы большевиков и левых эсеров как в политических, так и вооруженных столкновениях, несмотря на недавний разгон Учредительного собрания, 10 января в Таврическом дворце на III Съезде был вновь поднят вопрос о власти.

Задачу Съезда в этой части обсуждения определил председательствующий на нем Свердлов. Она звучала так: «строительство новой, грядущей жизни и создание Всероссийской власти». Причем, предстояло даже «решить, будет ли эта власть иметь какую-либо связь с буржуазным строем или окончательно и бесповоротно установится диктатура рабочих и крестьян»[413].

Ленин, начиная дебаты, вновь отметил двоякий характер русской революции. Он раскритиковал звучащие в адрес большевиков обвинения в попытках немедленного осуществления социалистических преобразований в стране, которая к этому не готова.

Но, одновременно, лидер большевиков признал, что игнорировать сложившуюся политическую реальность республики Советов с мощной, идущей «снизу» социалистической компонентой, просто невозможно.

«Тот, кто понял, что такое классовая борьба, — сказал он, — что значит саботаж, который организовали чиновники, тот знает, что перескочить сразу к социализму мы не можем… Я не делаю иллюзий насчет того, что мы начали лишь период переходный к социализму, что мы до социализма еще не дошли. Но вы поступите правильно, если скажете, что наше государство есть социалистическая республика Советов…

Мы далеки от того, чтобы даже закончить переходный период от капитализма к социализму. Мы никогда не обольщали себя надеждой на то, что сможем докончить его без помощи международного пролетариата. Мы никогда не заблуждались на этот счет и знаем, как трудна дорога, ведущая от капитализма к социализму, но мы обязаны сказать, что наша республика Советов есть социалистическая, потому что мы на этот путь вступили, и слова эти не будут пустыми словами»[414].

Выражая позицию социалистов-меньшевиков и эсеров, оппонентом Ленину выступил Мартов. Камнем преткновения для него стало понятие «социалистическая» в применении к российской республике. Партии по-прежнему считали, что текущему историческому моменту соответствует этап буржуазной революции, и лишь некий неопределенный период капиталистического развития откроет перспективу перехода к социализму. «Полное социалистическое преобразование возможно только после длительной работы, — говорил Мартов, — созданной необходимостью пересоздать всю политическую организацию общества, укрепить экономическое положение страны и только после приступить к введению в жизнь лозунгов социализма»[415].

Ленин в ответном слове заявил: «Ваш грех и слепота в том, что вы не умели учиться у революции. Еще 4-го апреля в этом зале я утверждал, что Советы — это высшая форма демократизма. Либо погибнут Советы — и тогда бесповоротно погибла революция, — либо Советы будут живы — и тогда смешно говорить о какой-то буржуазно-демократической революции в то время, когда назревает полный расцвет социалистического строя и крах капитализма. О буржуазно-демократической революции большевики говорили в 1905 году, но теперь, когда Советы стали у власти, когда рабочие, солдаты и крестьяне в неслыханной по своим лишениям и ужасам обстановке войны, в атмосфере развала, перед призраком голодной смерти, сказали — мы возьмем всю власть и сами примемся за строительство новой жизни, — в это время не может быть и речи о буржуазно-демократической революции. И об этом большевиками на съездах и на собраниях и конференциях резолюциями и постановлениями было сказано еще в апреле месяце прошлого года»[416].

По сути, дебаты на III съезде Советов в январе 1918 года были последним публичным и мирным обсуждением позиций ведущих политических сил России. Но они лишний раз продемонстрировали полную несовместимость подхода социалистов-«соглашателей», продолжающих твердить о буржуазной революции, и политики Ленина, отошедшего от доктринальных положений (или, если угодно, развившего их). Эдвард Карр, анализируя ход дебатов о власти на съезде, отмечал: «В политическом отношении довод Ленина («не может быть и речи о буржуазно-демократической революции» после того, как Советы взяли власть — Д.Л.) вряд ли можно было опровергнуть. Октябрьская революция решила вопрос добра и зла. Завершилась буржуазная революция или нет, назрело или не назрело время пролетарской революции — и какими бы ни были последствия негативного ответа на эти вопросы, — пролетарская революция фактически свершилась»[417].

По итогам дебатов большинством голосов была поддержана позиция большевиков. При этом нужно заметить, что поражение социалистов-доктринеров свидетельствовало не о формальном одобрении любой ленинской идеи «в едином порыве» (как мы знаем, разные точки зрения по этому вопросу существовали и в самой ленинской партии). Одобрение большевистского плана развития страны было продиктовано более четким анализом происходящего со стороны Ленина. Кроме того, большевики предлагали реальную альтернативу, в то время, как формулируемая их оппонентами необходимость отката к буржуазной республике один раз уже была безуспешно опробована на российской почве — с известным результатом. По сути они предлагали возврат назад, ко временам Временного правительства.

Одобрив декрет о роспуске Учредительного собрания, III Всероссийский съезд Советов принял Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Затем, по предложению народного комиссара по делам национальностей Сталина, съезд утвердил резолюцию «О федеральных учреждениях Российской Республики». Ее первый абзац гласил: «Российская социалистическая советская республика учреждается на основе добровольного союза народов России, как федерация советских республик этих народов»[418]. Съезд также поручил ВЦИКу подготовить и представить к следующему съезду проект «основных положений конституции Российской федеративной республики».

Вопрос о власти, таким образом, был окончательно решен. Начался процесс ее формального закрепления в конституционных и законодательных актах.

Глава 7. Между миром, войной и миром

1. Декрет о мире и война за армию. Сила слова против оружия

Наравне с проблемами внутренней политики, перед советским государством стояли внешнеполитические вопросы, по масштабу не только не уступающие, но и превосходящие развернувшееся противостояние революционных партий. Из них главный — вывод страны из Первой мировой войны.

При всей кажущейся очевидности вопросов, связанных с Брестским миром, многие нюансы этой кампании остаются вне сферы внимания современной популярной истории, что порождает массу тенденциозных, а подчас и откровенно ложных трактовок. Традиционной конвой в описании внешнеполитических шагов советской власти 1917‑18 годов являются упоминания принципиальной позиции большевиков в отношении Империалистической войны; невозможность продолжать войну в стране, находящейся в состоянии революционной разрухи, чей административный аппарат, подвергнувшись многократному реформированию с 1914 по 1917 гг., оказался недееспособен, а после Октябрьской революции прекратил свое существование, и армия которой была разложена.

Особняком стоит пропагандистская тема «немецкого золота» и выполнения большевиками «обязательств перед немецким генштабом». По сей день этот вопрос будоражит умы. Стараниями не самых добросовестных исследователей весь ход мирных переговоров в Бресте подается как спектакль с заранее написанным в Германии сценарием, который имел единственную цель — заключение позорного сепаратного мира, выплату чудовищных репараций, территориальные уступки. Все это однозначно указывает на предательство со стороны большевиков как интересов России, так и интересов союзников по Антанте. «Такова была плата за революцию, которую назначила Германия», — пишут современные авторы.

Еще одна тема, которой, к сожалению, не уделяется должного внимания при рассмотрении мирных переговоров — тема политических противоречий по вопросу о мире. Не только в целом среди российских партий, но и среди находящихся у власти большевиков и левых эсеров, а также внутри самой большевистской партии. Между тем именно эти конфликты в очень значительной степени предопределили не только ход переговорного процесса и окончательный вид мирного договора, но и привели к жесткому обострению противоречий между партиями, фракциями большевистской партии и т. д. В дальней перспективе конфликты способствовали установлению в стране однопартийной системы и предопределили позицию правящей партии по отношению к фракционной борьбе.

О масштабах внутриполитического противостояния свидетельствует такой факт: только в РСДРП(б) существовали три течения, каждое из которых имело собственную позицию по переговорному вопросу, и стремилось всеми силами к проведению именно своей политики. Это был крупнейший на тот момент фракционный кризис в партии большевиков, который усугублялся тем, что партия стояла у власти, и каждое решение отзывалось уже в масштабах страны.

* * *

Первым декретом Советов был составленный В. И. Лениным Декрет о мире. Этот многоплановый документ в основной своей части, имеющей принципиальное значение для нашей темы, являлся декларацией о принципах внешней политики нового правительства России. Кроме собственно мирных инициатив, он впервые в мировой истории в качестве государственной позиции провозглашал право наций на самоопределение. На сегодняшний день это один из общепризнанных принципов международного права.

Одновременно Декрет о мире формулировал базовые основы новой советской дипломатии. Из них ключевые — полная открытость в международных отношениях (тайная дипломатия отменялась, все секретные договоры царского режима подлежали опубликованию) и право рабоче-крестьянского правительства напрямую обращаться к народам стран мира, минуя правительства этих стран и традиционные каналы дипломатии.

Для своего времени эта идея была откровенно революционной.

Первое такое обращение являлось частью декрета: «Временное рабочее и крестьянское правительство России обращается также в особенности к сознательным рабочим трех самых передовых наций человечества и 16 самых крупных участвующих в настоящей войне государств…»

В документе выражалась надежда, что «рабочие названных стран поймут лежащие на них теперь задачи освобождения человечества от ужасов войны и ее последствий», «что эти рабочие всесторонней решительной и беззаветно энергичной деятельностью своей помогут нам успешно довести до конца дело мира…»[419]

Что касается собственно мирных инициатив, то Советы не «вводили» мир своим распоряжением, но брали на себя обязательство обратиться к воюющим державам с предложением скорейшего прекращения войны на справедливых условиях.

В декрете было сказано: «Рабочее и Крестьянское правительство, созданное революцией 24‑25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире»[420].

«Справедливым или демократическим миром, — пояснялось далее, — <…> Правительство считает немедленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций».

«Вместе с тем, — говорилось в декрете, — Правительство заявляет, что оно отнюдь не считает вышеуказанных условий мира ультимативными, т. е. соглашается рассмотреть и всякие другие условия мира, настаивая лишь на возможно более быстром предложении их какой бы то ни было воюющей страной и на полнейшей ясности, на безусловном исключении всякой двусмысленности и всякой тайны при предложении условий мира».

В качестве временной меры Советы предлагали «всем правительствам и народам всех воюющих стран немедленно заключить перемирие» на фронтах Первой мировой войны.

Декрет о мире был опубликован в печати и передан по радио. Единственной реакцией других держав на этот шаг советского правительства стало обращение Франции непосредственно к военному командованию России. Начальнику французской военной миссии генералу Вертело было поручено предупредить российское командование, что Франция не признает советского правительства и надеется, что армия не допустит переговоров с Германией[421].

В первые дни после революции мало кто воспринимал пришедшие к власти Советы всерьез. Общим было мнение, что большевики не продержатся и нескольких недель. В этих условиях страны Антанты, кровно заинтересованные в российских войсках, сковывающих значительные силы Германии и Австро-Венгрии на Восточном фронте, предпочитали обращаться непосредственно к военному командованию.

Эта тактика не лишена была логики в свете того анализа политической ситуации в России, который давали оппозиционные Советам круги. Но, одновременно, она закладывала основы будущего жесткого противостояния новой власти и генералитета. Последний, имея прямые дипломатические сношения с союзниками в обход СНК и созданного 27 октября (9 ноября) Народного комиссариата иностранных дел (Наркоминдела), фактически, становился альтернативной властью.

Главную угрозу для себя страны Антанты видели в возможности заключения сепаратного мира между Россией и Германией, что привело бы к высвобождению огромных масс войск Центральных держав. На эту опасность и указывали дипломатические представители, именно от шагов, ведущих к заключению двустороннего мира, предостерегали они российское военное командование.

При этом от того факта, что Советская власть обратилась с предложением перемирия и мирных переговоров ко всем воюющим державам, а не исключительно к Германии, просто отмахивались как от несущественного. Страны Антанты стремления к перемирию не изъявляли, а следовательно, не было и смысла рассматривать гипотетические сценарии, говорить следовало лишь о наиболее угрожающем.

Советское правительство, однако, строго следовало курсом, намеченным в Декрете о мире. 8 (21) ноября глава Наркоминдела обратился с нотой к послам стран Антанты. В ней говорилось: «Обращая ваше внимание на одобренный Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов текст предложения перемирия и демократического мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, честь имею просить вас смотреть на указанный документ, как на формальное предложение немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров, — предложение, с которым полномочное правительство Российской республики обращается одновременно ко всем воюющим народам и к их правительствам»[422].

Со странами, с которыми Россия находилась в состоянии войны, дипломатические отношения были разорваны. Предложение перемирия могло быть передано либо при посредничестве нейтральных стран, либо по военным каналам. В этой связи 8 (21) ноября СНК телеграфировал в Могилев, в ставку командования, генералу Духонину: «Совет Народных Комиссаров считает необходимым безотлагательно сделать формальное предложение перемирия всем воюющим странам как союзным, так и находящимся с нами во враждебных действиях. Соответственное извещение послано Народным Комиссаром по иностранным делам всем полномочным представителям союзных стран в Петрограде. Вам, гражданин верховный главнокомандующий, Совет Народных Комиссаров поручает во исполнение решения Всероссийского Съезда Советов Рабочих и Солдатских Депутатов тотчас же, по получении настоящего извещения, обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров. Возлагая на вас ведение этих предварительных переговоров, Совет Народных Комиссаров приказывает вам:

1. непрерывно докладывать Совету по прямому проводу о ходе ваших переговоров с представителями неприятельских армий;

2. подписать акт перемирия только с предварительного согласия Совета Народных Комиссаров»[423].

Троцкий, народный комиссар иностранных дел, докладывал в тот же день ВЦИКу о проделанной работе: «Мы надеемся, что ответ Духонина пойдет по линии политики Советского правительства. Но каков бы ни был этот ответ, он не может отклонить политику Советов с пути мира»[424].

Духонин приказ СНК просто проигнорировал. Ответа от дипломатических представителей на ноту Наркоминдела также не последовало, если не считать ряда вышедших в прессе анонимных интервью, в которых, с одной стороны, об инициативах советской власти говорилось крайне пренебрежительно, а с другой — отправленный Духонину приказ открыто характеризовался как акт измены[425].

Не дождавшись ответа из Ставки, в ночь на 9 (22) ноября Ленин и Сталин вызвали Духонина по прямому проводу и запросили, почему нет сообщения о реализации предписания правительства. Представитель Духонина ответил, что генерал спит. Он заявил: «Была получена телеграмма государственной важности без номера и без даты, почему генерал Духонин запросил… о необходимых гарантиях, подтверждающих подлинность телеграммы»[426].

В продолжении разговора Ленину и Сталину удалось убедить представителя Ставки разбудить Духонина. Подошедший к телеграфу генерал заявил: «Я также считаю, что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира». Но, по словам Духонина, «только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность, для достижения результатов». В ответ на вопрос о причинах, по которым генерал отказывается выполнять прямые приказы петроградского правительства, Духонин еще раз подчеркнул: «повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством»[427].

Верховный главнокомандующий, пусть и иносказательно, заявлял о непризнании власти Советов. Другой власти, «поддерживаемой армией и страной», не существовало. Фактически, Духонин сам заявлял претензию на власть — как минимум, на фронте.

Так началась битва за армию. Главнокомандующий был немедленно смещен со своего поста. Однако для Ставки, открыто заявившей о непризнании власти Петрограда, этот приказ ничего не значил. Требовалось как можно скорее вырвать армию из рук старых военных властей.

Ленин, прекрасно понимая всю серьезность ситуации, принял решение апеллировать к массам. Иного рычага воздействия у СНК на тот момент в любом случае не было, адекватной задаче вооруженной силы, которую можно было бы противопоставить Ставке, просто не существовало.

По всем полковым, дивизионным и корпусным комитетам, ко всем солдатам и матросам армии и флота из Петрограда была разослана телеграмма, в которой разъяснялось, что Духонин отправлен в отставку за неисполнение приказа начать переговоры о перемирии. Ленин имел в своем распоряжении для разрешения кризиса только силу слова. И он применил против Ставки главный козырь — один из принципиальнейших вопросов революции, вопрос о мире. Главнокомандующий-милитарист противопоставлялся народным чаяниям, а по сути — простым солдатам и матросам. Противопоставлялся совершенно явно и резко. Солдатам предлагалось взять дело мира в свои руки: «пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем…»

Кризис нарастал. 9 (22) ноября дипломатические представители союзных стран собрались в Петрограде на совещание. Решено было игнорировать ноту советского правительства от 8 (21) ноября. Одновременно руководителям военных миссий при штабе верховного главнокомандующего было предписано игнорировать приказ о смещении Духонина и оказывать ему всяческую поддержку.

Поддержка являлась пряником. Кнутом была дипломатическая нота, направленная главами британской, французской, японской, итальянской и румынской военных миссий в обход петроградских властей непосредственно генералу Духонину 10 (23) ноября. Угрожая «самыми тяжелыми последствиями», союзные военные представители протестовали против нарушения договора от 5 сентября 1914 года, запрещавшего союзникам заключение сепаратного мира или перемирия. Духонин разослал этот протест всем командующим фронтами[428].

Одновременно в мятежный Могилев потянулись кадеты, эсеры, меньшевики. Началось уже открытое формирование нового правительства, председателем которого намечали эсера В. Чернова[429].

Со своей стороны СНК вел беспощадную информационную войну против Ставки. Троцкий обратился к войскам с призывом, в котором характеризовал адресованную Духонину ноту как «попытку союзных представителей путем угроз заставить русскую армию и русский народ продолжать дальше войну во исполнение договоров, заключенных царем…»[430]

«Отметая заключенные в ноте угрозы… мы заявляем, — говорилось далее в воззвании, — что республиканская власть в лице Совета Народных Комиссаров предлагает не сепаратное, а всеобщее перемирие, и в этом своем предложении она чувствует себя выразительницей подлинных интересов и стремлений народных масс не только России, но всех вообще воюющих стран».

«Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Ваша Советская власть не допустит, чтобы вас из-под палки иностранной буржуазии снова гнали на бойню. Не бойтесь угроз! продолжайте вашу борьбу за немедленное перемирие! Выбирайте ваших делегатов для переговоров».

Из Смольного непрерывным потоком шли заявления, в которых Духонин, пошедшее за ним офицерство и политики разоблачались как противники мира. Эта схватка слова и дела закончилась для главнокомандующего трагически. 19 ноября (2 декабря) могилевский гарнизон восстал и захватил город. Генерал Духонин был убит.

Схватка за контроль над армией и эксцессы, ее сопровождающие — расправа над Духониным, аресты солдатами офицеров, суды Солдатских комитетов — оказала большое влияние на офицерский корпус. Для многих эта кампания стала последним штрихом в их картине происходящего в России. Не то, чтобы взрыв в солдатских массах был для офицеров внове — с Февральской революции им довелось повидать многое. Но теперь на боль и злость офицеров от полной потери контроля над своими подчиненными накладывалась уверенность в том, что большевики стремятся к заключению именно сепаратного, — предательского — мира с Германией. Такую точку зрения, с подачи союзных представителей, упорно вбивала в головы офицерам Ставка. Какие основания были пусть и у генералов не верить своему командующему, когда его слова подтверждались нотам союзных представителей, которые сам же командующий и рассылал в войска?

Если искать в истории революции точки кристаллизации Белого движения, то борьба за армию в ноябре 1917 года с полным на то правом может считаться в их череде одной из важнейших. Как это ни печально, но нужно признать — очередной шаг к Гражданской войне в России был сделан с подачи политиков, решавших путем подмены понятий далекие от интересов России вопросы.

* * *

Между тем, советское правительство не прекращало попыток войти в контакт с европейскими державами для заключения перемирия. Наркоминдел 10 (23) ноября обратился к послам нейтральных стран с предложением взять на себя посредничество в организации переговоров. Посланники Норвегии, Нидерландов, Швейцарии, Дании и Швеции ограничились лишь сообщениями, что ноты ими получены. Посол Испании ответил, что советское предложение сообщено по телеграфу мадридскому правительству, чтобы оно довело его до сведения народа и приложило все усилия для заключения мира. Он был немедленно отозван из России[431].

Параллельно предпринимались попытки наладить связь с германским блоком по военным каналам. Новый, назначенный Петроградом главнокомандующий Крыленко 13 (26) ноября 1917 года отправил через линию фронта парламентеров с предложением начать переговоры о перемирии. 14 (27) ноября германское Верховное командование ответило согласием. В этот день Крыленко издал свой приказ по армии и флоту № 3, в котором говорилось: «Наши парламентеры вернулись, привезя с собой официальный ответ немецкого Главнокомандующего о согласии вести переговоры о перемирии на всех фронтах. Следующая встреча уполномоченных обеих сторон назначена на 19 ноября. Всякого, кто будет скрывать или противодействовать распространению этого приказа, предаю революционному суду местных полковых комитетов вне обычных формальностей. Предписываю немедленно приостановить перестрелку и братание на всем фронте. Необходима усиленная бдительность по отношению к противнику. Боевые действия предпринимать лишь в ответ на боевые действия противника. Все на своих местах! Только сильный добьется своего! Да здравствует скорый мир!»[432]

Советское правительство, получив известия с фронта, вновь обратилось к странам Антанты. В обращении СНК, озаглавленном «К правительствам и народам союзных с Россией стран», было сказано:

«В ответ на наше предложение о немедленном перемирии на всех фронтах, в целях заключения демократического мира, без аннексий и контрибуций, с гарантией права на национальное самоопределение, германский главнокомандующий ответил согласием на ведение мирных переговоров. Верховный главнокомандующий армий Республики… предложил отсрочить начатие переговоров о перемирии на 5 дней до 18 ноября (1 декабря), дабы снова предложить союзным правительствам определить свое отношение к делу мирных переговоров. Военные действия на русском фронте по обоюдному согласию приостановлены. Никаких перемещений войск за эти пять дней, само собой разумеется, ни с той, ни с другой стороны не должно быть».

Далее нота гласила: «Сейчас все партии всех воюющих стран призваны ответить категорически на вопрос: согласны ли они вместе с нами приступить 18 ноября (1 декабря) к переговорам о немедленном перемирии и всеобщем мире…

Мы спрашиваем <правительства> пред лицом их собственных народов, пред лицом всего мира: согласны ли они приступить вместе с нами 1 декабря к мирным переговорам?

Мы… обращаемся к союзным народам, и прежде всего, к их трудящимся массам, согласны ли они и дальше тянуть эту бойню без смысла и цели… Мы требуем, чтобы рабочие партии союзных стран немедленно дали ответ на вопрос: хотят ли они открытия мирных переговоров 1 декабря.

Вопрос поставлен ребром. Солдаты, пролетарии, трудящиеся, крестьяне, хотите ли вы вместе с нами сделать решительный шаг к миру народов?»[433]

Правительства стран Антанты это обращение проигнорировали. Тогда СНК предпринял еще одну попытку. 17 (30) ноября 1917 года Троцкий направил дипломатическим представителям союзников ноту, в которой говорилось: «К сведению дипломатических представительств союзных с Россией стран.

…Военные действия на русском фронте приостановлены. Прелиминарные переговоры начнутся 19 ноября (2 декабря). Совет Народных Комиссаров как раньше, так и теперь считает необходимым единовременное ведение переговоров со всеми союзниками в целях достижения скорейшего перемирия на всех фронтах и обеспечения всеобщего демократического мира.

Союзные правительства и их дипломатические представители в России соблаговолят ответить, желают ли они принять участие в переговорах, открывающихся 2 декабря в 5 часов дня»[434].

Несмотря на дипломатическую изоляцию, советские мирные инициативы просачивались на Запад. Внимание иностранной прессы было приковано к внешней политике России еще с момента опубликования Наркоминделом сборников тайных документов царского правительства. Договоры о разделе мира, заключенные в преддверии Первой мировой войны, перепечатали вначале издания нейтральных стран, затем они стали появляться и в печати стран воюющих. Во Франции документы вызвали политический скандал, Палата депутатов заслушала специальное сообщение по этому вопросу министра иностранных дел[435].

Активно освещала советскую мирную политику пресса социал-демократических партий Европы. Опубликование тайных договоров приветствовала австрийская социал-демократическая партия, отметив, что они срывают демократическую маску как с империалистов Антанты, так и с австро-германского империализма[436]. Советские шаги приветствовала конференция французской Всеобщей конфедерации труда. Британская социалистическая партия указывала, что опубликование советским правительством тайных договоров разоблачает империалистов, а советское требование открытого ведения мирных переговоров заставляет германских империалистов выдать свои замыслы[437].

Новая внешняя политика советского государства спровоцировала брожение умов. Важным фактором в предложениях Советов являлось отсутствие какого либо ущерба интересам Антанты. Это подчеркивалось постоянно — войска оставались на своих позициях, что означало стабильность фронта, предотвращало переброску Германией сил с восточного театра военных действий на западный. Желание и необходимость всеобщих мирных переговоров и скорейшего окончания Мировой войны было выражено в каждом документе.

Апелляции к общественному мнению в начале XX века не были широко распространены. Советы использовали этот необычный для своего времени инструмент, выставляя ситуацию вокруг переговоров в выгодном для себя свете. Напротив, правительства стран Антанты оказывались в неудобном положении, игнорируя многочисленные приглашения сесть за стол мирных переговоров при самых справедливых, с точки зрения общественного мнения, условиях.

Троцкий, отчитываясь перед ВЦИК о работе Наркоминдела, так говорил об этой черте советской внешней политики: «Все правительства находятся под давлением народов, и наша политика является силой, которая увеличивает это давление. Это — единственная гарантия, что мы получим мир, что этот мир будет честным миром, миром не разгрома России, а братского сожительства ее с соседними народами Западной Европы»[438].

Тактика большевиков вынуждала дипломатических представителей Антанты как-то объяснить свое бездействие. Посол Великобритании счел необходимым вступить в переписку с Наркоминделом: «Письмо г-на Троцкого послу с предложением всеобщего перемирия поступило в посольство через девятнадцать часов после получения русским главнокомандующим приказа об открытии немедленных переговоров о перемирии с неприятелем. Союзники, таким образом, были поставлены перед уже совершившимся фактом, в предварительное обсуждение которого с ними не вступали…»[439]

Британский представитель совершенно явно ссылался на нарушение Советами договора от 5 сентября 1914 года. Ответ последовал не по линии Наркоминдела, а от лица Совета народных комиссаров. Он был направлен как по дипломатическим каналам, так и распространен через прессу: «По поводу полученного нами сообщения Великобританского посольства, мы, на основании сведений, полученных нами в Народном Комиссариате по иностранным делам, считаем нужным сделать следующие разъяснения.

Открытое предложение немедленного перемирия всем народам — союзным и враждебным — было сделано 2 Всероссийским Съездом Советов Рабочих и Солдатских Депутатов 26 октября. Таким образом уже за три дня до посылки ноты Народным Комиссаром по иностранным делам союзные правительства и посольства были совершенно безошибочно осведомлены о предстоящих шагах Советской власти. Ясно, стало быть, что у Народного Комиссара не могло быть решительно никакого интереса в том, чтобы свою ноту довести до сведения немецких властей раньше, чем до сведения союзных посольств. Нота, адресованная союзникам, и радиотелеграфный приказ генералу Духонину редактировались и посылались одновременно. Если верно, что посольства получили ноту позже Духонина, то это объясняется всецело и исключительно второстепенными техническими причинами, не стоящими ни в какой связи с политикой Совета Народных Комиссаров.

Несомненно, однако, что Совет Народных Комиссаров не ставил свое обращение к немецким военным властям в зависимость от согласия или несогласия союзных правительств. В этом смысле политика Советской власти совершенно ясна. Не считая себя связанной формальными обязательствами старых правительств, Советская власть в своей борьбе за мир руководствуется только принципами демократии и интересами мирового рабочего класса. Но именно поэтому Советская власть стремится к всеобщему, а не сепаратному миру. Она уверена, что дружными усилиями народов — против империалистических правительств — такой мир будет обеспечен»[440].

2. Перемирие. Советская делегация шокирует Германию

Переговоры с Германией о перемирии начались в Брест-Литовске 20 ноября (3 декабря) 1917 года. В Советскую делегацию вошли: большевики А. Иоффе (руководитель), Г. Сокольников, Л. Каменев, М. Покровский; левые эсеры — А. Биценко и С. Масловский-Мстиславский. Секретарем делегации был в прошлом меньшевик-«межрайонец», с мая 1917 года большевик Л. Карахан.

Кроме того в делегацию входили: представитель от солдат Н. Беляков, представитель матросов Ф. Олич, калужский крестьянин Р. Сташков, рабочий П. Обухов[441].

На первом заседании представитель советской делегации предложил положить в основу переговоров советский Декрет о мире. Германская сторона заявила, что уполномочена обсуждать лишь военные, а не политические вопросы.

Советская сторона, несмотря на отсутствие на переговорах представителей стран Антанты, поставила вопрос о перемирии на всех фронтах — и Западном, и Восточном. Представители германского командования такую постановку вопроса отвергли, заявив, что речь может идти только о сепаратном перемирии, т. к. русская делегация не имеет полномочий на ведение переговоров от имени Англии и Франции[442].

На следующем заседании, 21 ноября (4 декабря), советская делегация изложила свои условия перемирия: срок соглашения — 6 месяцев; военные действия приостанавливаются на всех фронтах; немцы очищают Моонзундские острова и Ригу; запрещаются какие бы то ни было переброски немецких войск на Западный фронт[443]. Пункт о запрещении переброски германских войск подчеркивался особо, так как в противном случае в ходе переговоров были бы ущемлены интересы англо-французских союзников России[444].

Глава германской делегации генерал Гофман советскими условиями был шокирован. Он резко заявил, что такие условия могут предлагать только победители: «Достаточно, однако, взглянуть на карту, чтобы судить, кто является побежденной страной»[445].

Германия выдвинула контрпредложение: перемирие заключается на основе закрепления того положения, которое сложилось на фронте к началу переговоров, без дополнительных условий. В том числе вычеркивалось и условие о запрещении переброски войск. Советская делегация обратилась в Петроград за инструкциями. В ту же ночь СНК телеграфировал в Брест-Литовск: не подписывать перемирия, раз немцы отказываются принять пункт о перебросках[446].

22 ноября (5 декабря) советская делегация потребовала приостановить переговоры и объявила об отъезде в Петроград для консультаций ввиду выявившихся противоречий. Германию такое поведение Советов всерьез обеспокоило. Заключение перемирия на Востоке казалось делом решенным и чисто техническим, однако оппоненты совершено неожиданно проявили норов вплоть до готовности уехать из Брест-Литовска, не подписав вообще никаких бумаг.

Конечно, было бы абсурдным утверждать, что молодая советская дипломатия вела в данном случае тонкую внешнеполитическую игру. Российская делегация действовала с прямолинейностью пламенных революционеров. Но именно в силу этого ей удалось поставить Германию перед непростым выбором. В пользу Советов играли время и внтуриполитические процессы в странах Четверного союза.

Германия находилась в международной блокаде. В стране заканчивались запасы продовольствия и стратегического сырья, росло общественное недовольство. Еще хуже обстояли дела у ее союзников — Австро-Венгрии и Турции. В Австро-Венгрии к тому моменту уже начались продовольственные беспорядки. Разрешить внутренние проблемы можно было громкой победой на фронте, или хотя бы снижением давления, на Востоке, что позволяло бы Четверному союзу сконцентрироваться на западном ТВД.

В Германии боролись две точки зрения на решение восточного вопроса. «Ястребы» предлагали совершить молниеносный бросок на Петроград, после чего «Россия подписала бы мир на любых условиях». Умеренные требовали «приличного» мира с Россией (без броска на Петроград, но с сохранением завоеваний). Такой мир, по их мнению, позволил бы «поддерживать в народных массах уверенность, что Германия ведет справедливую войну». Обе стороны сходились в одном — нужно вынудить Россию к подписанию сепаратного мира с Германией, который «облегчил бы германской дипломатии игру на Западе»[447].

После Октябрьской революции Германия все еще готовила бросок на Петроград. Причем, в качестве цели этой кампании рассматривалась даже возможность возрождения в России династии Романовых[448]. С кем-то ведь нужно было подписывать мир — хоть «приличный», хоть «на любых условиях». И монархия Германии вполне логично полагала, что брат-монарх из российской правящей династии подойдет в данном случае даже лучше, чем республиканские власти.

Но тогда же стало понятно, что сил для выполнения броска может не хватить — сказывалась как обстановка внутри страны, так и тяжелое положение на Западном фронте. Вновь назначенный германский канцлер Гертлинг в своей речи в Рейхстаге заявил, что мирные предложения советского правительства в принципе приемлемы как основа для начала общих переговоров о мире[449].

Германии требовалось срочно разобраться с головной болью на Востоке. Собственно, этим отчасти и объяснялась та поспешность, с которой немцы согласились на переговоры в Брест-Литовске. Вторая причина была чисто агитационного свойства, и к ней мы вернемся позже.

Естественно, никто не ожидал столь принципиальной позиции от новоявленных российских властей — Советов. Немцы ождали увидеть в Брест-Литовске униженных представителей проигравшей стороны, вымаливающих мир, но никак не делегацию переговорщиков, смеющих выдвигать свои условия.

В иных обстоятельствах такие требования вызвали бы только смех. Но в данный момент, после отказа подписать перемирие и явной готовности делегации отбыть в Петроград, немцам было не до веселья. Они боялись упустить шанс. С одной стороны, представления о недолговечности большевистского режима в полной мере разделяли и немецкие власти. Власть Советов казалась им непрочной, и вместе с тем — никто не мог дать гарантии, что другое правительство, когда оно появится в России, продолжит с Германией столь нужные переговоры. С другой стороны, Антанта вполне могла додавить советское правительство, вынудить даже и его отказаться от переговоров. А это вновь срывало немецкие планы. Одним словом, существовала весьма серьезная обеспокоенность, что советская делегация просто не вернется после консультаций в Брест-Литовск, чтобы подписать договор.

После демарша большевиков, по инициативе немецкой стороны была оперативно создана военная комиссия, которая предложила временное соглашение: перемирие заключается на 10 дней, с 7 по 17 декабря; войска сохраняют занятые ими позиции. По основному вопросу, вызвавшему разногласия, — о переброске войск, — немцы предложили отказаться от всяких перебросок, кроме уже начатых на момент заключения перемирия.

В такой форме соглашение было достигнуто. По итогам первого этапа переговоров в Брест-Литовске СНК 24 ноября (7 декабря) 1917 года выпустил специальное обращение (оно традиционно, кроме дипломатических каналов, было распространено в прессе и передано по радио). В нем советское правительство информировало все заинтересованные стороны о ходе переговоров и призвало страны Антанты присоединиться к диалогу.

В обращении особый акцент делался на позиции, которой придерживается советская сторона: «Со стороны России предложено: …перемирие обусловить обязательством не перебрасывать войск с одного фронта на другой»[450]. Что касается позиции стран Антанты, в обращении констатировалось, что «между первым декретом Советской власти о мире (26 октября ст. ст.) и между моментом предстоящего возобновления мирных переговоров (29 ноября ст. ст.) пролегает срок свыше месяца. Этот срок представляется даже при нынешних расстроенных средствах международного сообщения совершенно достаточным для того, чтобы дать возможность правительствам союзных стран определить свое отношение к мирным переговорам, т. е. свою готовность или свой отказ принять участие в переговорах о перемирии и мире».

В случае отказа от участия в переговорах Советы требовали от Антанты «открыто перед лицом всего человечества заявить ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны истекать кровью в течение четвертого года войны»[451]. Это обращение вновь было проигнорировано.

2 (15) декабря начался новый раунд переговоров, который закончился заключением перемирия на 28 дней. В случае разрыва соглашения обе стороны обязывались предупредить своего противника за 7 дней. Вопрос о перебросках германских войск был урегулирован следующим образом: переброски, начатые до перемирия, заканчиваются, но новые переброски не допускаются[452].

Дополнительную информацию о том, как проходили переговоры в Брест-Литовске, какие вопросы на них поднимались, можно почерпнуть из отчета Троцкого Всероссийскому съезду крестьянских депутатов 3 декабря. Например, из его речи становится ясно, что германская сторона была, мягко выражаясь, очень недовольна той революционной агитацией, которую развернули Советы в окопах германской армии: «Когда генерал Гофман протестовал против распространения нами литературы в немецких окопах, наша делегация ответила: мы говорим о мире, а не о способах агитации». «И мы заявили ультимативное требование, — продолжает Троцкий, — что не подпишем мирного договора без свободной агитации в германской армии»[453].

«Был еще один пункт, вызвавший серьезный конфликт, — докладывает съезду глава Наркоминдела, — это условие непереброски войск на западный фронт. Генерал Гофман заявил, что это условие неприемлемо. Вопрос мира в тот момент стоял на острие ножа. И ночью мы заявили нашим делегатам: не идите на уступки. О, я никогда не забуду этой ночи! Германия пошла на уступки. Она согласилась не перебрасывать войск, кроме тех, которые уже находятся в пути».

Вопрос о непереброске войск (и ответственности перед союзниками) действительно был поставлен советской властью принципиально. Вот Троцкий отчитывается перед съездом о гарантиях соблюдения достигнутых договоренностей: «при штабах немецкой армии мы имеем своих представителей, которые будут контролировать выполнение условий договора. Я имею карту передвижения немецких войск за сентябрь и октябрь. При правительстве Керенского, затягивавшего войну, германский штаб имел возможность бросить войска с нашего фронта на итальянский и французский. Сейчас, благодаря нам, союзники находятся в более благоприятном положении».

В своем отчете перед съездом глава Наркоминдела рассказывает и о ближайших планах советской делегации. От соглашения о перемирии планируется перейти к обсуждению договора о мире: «Во вторник в Брест-Литовск приедут граф Чернин и Кюльман, чтобы подписать договор о перемирии. Этот договор создаст условия для мирных переговоров, во время которых мы спросим наших противников, согласны ли они принципиально на заключение мира на основе формулы русской революции. Если да, то мы спросим их, как они понимают это, как понимают они самоопределение галицийских и познанских поляков и украинцев; мы заставим их говорить прямо, чтобы они не могли укрываться за пустыми обещаниями. После обмена мнениями мы объявим перерыв, чтобы делегация могла вернуться сюда и довести все до сведения народов. В эти 28 дней мы пробудим Европу к лихорадочной жизни. Сведения нашего телеграфа будут ловиться слухом народов, оглушенных, опутанных войной. Мы не боимся хитрости наших врагов… Мы сильнее их, потому что нам некого обманывать, и мы говорим правду, которая привлекает к нам сердца всех народов»[454].

Следует обратить внимание на заостренный Троцким вопрос о мире «на основе формулы русской революции», в частности, на проблеме самоопределение галицийских и познанских поляков и украинцев. Речь идет об оккупированных Германией территориях. Смысл такой постановки вопроса станет ясен в ходе дальнейших переговоров, когда советская делегация, опираясь на принцип самоопределения народов, потребуют вывода с этих территорий оккупационных войск. Реальное самоопределение в условиях оккупации невозможно, заявят Советы.

3. Первый период мирных переговоров: Германия соглашается на ленинские условия

Мирные переговоры открылись в Брест-Литовске 9 (22) декабря 1917 года. Теперь советской делегации предстояло решать круг вопросов, куда более широкий, нежели в ходе переговоров о перемирии. Соответственно, изменился и ее состав. Кроме представителей правящих партий большевиков и левых эсеров, от российской армии переговоры вели контр-адмирал В. Альтфатер, генерал-майор Генерального штаба А. Самойло, капитан В. Липский, капитан И. Цеплит[455].

Напротив них расположились: австро-венгерская делегация во главе с министром иностранных дел графом Черниным, болгарская, возглавляемая Поповым, турецкая с председателем Талаат-беем и немецкая во главе с министром иностранных дел фон Кюльманом.

Следуя ранее взятому в ходе переговоров тону, советская делегация сразу же попыталась завладеть инициативой. В ходе обсуждения процедурных вопросов она потребовала, чтобы заседания Мирной конференции были публичными и чтобы каждая сторона имела право полностью публиковать протоколы заседаний.

Оппоненты оказались в некотором замешательстве. Идея Советов о запрете тайной дипломатии и полной открытости в международных делах все еще воспринималась ими как риторическая формула «для внешнего применения». В Брест-Литовске находилось множество представителей прессы, но пускать их в зал заседаний, а тем более разрешить присутствие в зале представителей общественности, — такая мысль никому не приходила в голову.

С другой стороны, делегаты стран Четверного союза затруднялись сформулировать внятные возражения по этому вопросу. Турецкий представитель Ибрагим Хакки-паша выразил «свои сомнения», но конкретизировать их не смог. Слово взял фон Кюльман: «Я позволю себе вкратце передать замечание, которое его превосходительство Хакки-паша формулировал от имени турецкой делегации». По словам Кюльмана выходило, что турецкий представитель не против открытости, он лишь опасается ненужной газетной полемики, которая будет вызвана публикацией протоколов. «Вынесение на улицу могло бы помешать успешности переговоров», — подтвердил турецкий представитель[456].

Далее, следуя заранее выработанной тактике, советская делегация поставила перед Германией и ее союзниками вопрос: готовы ли страны Четверного союза принять за основу мирных переговоров программу мира без аннексий и контрибуций на основе права на самоопределения народов, изложенную в «Декрете о мире». Программа была конкретизирована в следующих тезисах:

1. Не допускаются никакие насильственные присоединения захваченных во время войны территорий; войска, оккупирующие эти территории, выводятся оттуда в кратчайший срок.

2. Восстанавливается во всей полноте политическая самостоятельность тех народов, которые во время настоящей войны были этой самостоятельности лишены.

3. Национальным группам, «не пользовавшимся политической самостоятельностью до войны, гарантируется возможность свободно решить вопрос о своей принадлежности к тому или другому государству или о своей государственной самостоятельности путем референдума; этот референдум должен быть организован таким образом, чтобы была обеспечена полная свобода голосования для всего населения данной территории, не исключая эмигрантов и беженцев».

4. По отношению к территориям, населенным несколькими национальностями, право меньшинства ограждается специальными законами, обеспечивающими ему культурно-национальную самостоятельность и, при наличии фактической к тому возможности, административную автономию.

5. Ни одна из воюющих стран не обязана платить другим странам так называемых «военных издержек»; взысканные уже контрибуции подлежат возврату. Что касается возмещения убытков частных лиц, пострадавших от войны, таковое производится из особого фонда, образованного путем пропорциональных взносов всех воюющих стран.

6. Колониальные вопросы решаются при соблюдении принципов, изложенных в пунктах 1, 2, 3 и 4[457].

Кроме того, Советы предлагали признать недопустимыми какие-либо косвенные стеснения свободы более слабых наций со стороны наций более сильных, как-то: экономический бойкот, морскую блокаду, не имеющую в виду военных действий, хозяйственное подчинение страны при помощи навязанного торгового договора и т. д.[458]

Кюльман попросил предоставить участникам переговоров программу в письменном виде и объявить перерыв на один день для изучения предложений советской стороны.

Возобновились переговоры только 12 (25) декабря. Это время понадобилось Четверному блоку для согласования позиций союзников. Германия шла на решительный шаг, и в его необходимости требовалось убедить Австро-Венгрию, Болгарию и Турцию.

Кюльман зачитал ответ германского блока: «Делегации союзных держав исходят из ясно выраженной воли своих правительств и народов как можно скорее добиться заключения общего справедливого мира.

Делегации союзников, в полном согласии с неоднократно высказанной точкой зрения своих правительств, считают, что основные пункты русской декларации могут быть положены в основу переговоров о таком мире.

Делегаций Четверного союза согласны немедленно заключить общий мир без насильственных присоединений и без контрибуций. Они присоединяются к русской делегации, осуждающей продолжение войны ради чисто завоевательных целей».

Впрочем, это поистине сенсационное заявление содержало целый ряд оговорок, из которых одна из принципиальнейших: «Необходимо, однако, с полной ясностью указать на то, что предложения русской делегации могли бы быть осуществлены лишь в том случае, если бы все причастные к войне державы, без исключения и без оговорок, в определенный срок, обязались точнейшим образом соблюдать общие для всех народов условия»[459].

Таким образом, Германия с союзниками присоединялись к советской формуле мира. Пресса устроила немцам настоящую овацию. Германию называли миротворцем, стремящимся прекратить мировую бойню. На это и была сделана главная ставка — с начала Первой мировой пропагандистские машины враждующих стран возлагали друг на друга ответственность за развязывание войны, не скупились на описание агрессивных и завоевательских намерений друг друга. В этой кампании Германия сделала сильный и неожиданный ход, показывая, сколь много значит для нее мир, сколь нежелательна война. Найден был, наконец, тот самый пропагандистский прием, призванный «поддерживать в народных массах уверенность, что Германия ведет справедливую войну».

Немецкое правительство мало чем рисковало, соглашаясь принять за основу переговорного процесса формулу советского «Декрета о мире». Во-первых, сопутствующим условием являлось участие в мирной конференции стран Антанты, которые уже не раз молчанием продемонстрировали свое отношение к ней. Во-вторых, от основы для обсуждений до окончательных условий мирного договора — слишком большое расстояние.

Однако для советской делегации присоединение Германии к формуле «мира без аннексий и контрибуций» было огромным прорывом. В заседании мирной конференции было предложено объявить 10-дневный перерыв для того, чтобы народы, правительства которых еще не примкнули к переговорам о всеобщем мире, могли ознакомиться с его принципами. Наркоминдел вновь обратился к союзникам, информируя их о ходе конференции и официально приглашая принять участие в переговорах. Страны Антанты вновь промолчали.

* * *

10-дневный перерыв было решено использовать для работы в комиссиях, призванных обсудить отдельные пункты будущего мирного договора. Центральной темой здесь стал вопрос об оккупированных территориях, поднятый советской делегацией. Понятно, почему он беспокоил Советы. Но свой интерес был и у немцев. После оглушительного пропагандистского успеха в ходе переговоров, Германия чувствовала необходимость расставить точки над «и».

Информация о присоединении к советской формуле мира без аннексий и контрибуций стала, без сомнения, сенсацией мирового масштаба. Как это часто бывает, многочисленные германские оговорки и дипломатические ловушки выпали из внимания прессы. Центром обсуждения стал советский «Декрет о мире», а он содержал, в том числе, требование о недопустимости насильственного присоединения территорий, а также вывода с оккупированных земель иностранных войск.

Так, генералу Гофману докладывали, что русский офицер, прикомандированный к петроградской делегации, в частной беседе с восторгом говорил о немедленном отходе немецких войск к границам 1914 года по подписании мирного договора[460]. Это важный момент — первый период мирных переговоров вызвал чувство эйфории не только в офицерском корпусе, но и в российском обществе. Казалось, что большевикам и левым эсерам вот-вот удастся добиться своего, война закончится и немецкие войска оставят оккупированные российские земли.

В вопрос требовалось внести ясность. Советским представителям было заявлено, что Германия понимает мир без аннексий иначе, чем советская делегация. Германия не может очистить Польшу, Литву и Курляндию — сами же русские стоят за национальное самоопределение вплоть до отделения. И опираясь на это право, Польша, Литва и Курляндия уже высказались за отделение от России. Если эти три страны вступят теперь в переговоры с Германией о своей дальнейшей судьбе, то это отнюдь не будет аннексией со стороны Германии[461].

В ответном выступлении советская делегация потребовала очищения оккупированных областей: «В полном согласии с открытым заявлением обеих договаривающихся сторон об отсутствии у них завоевательных планов и о желании заключить мир без аннексий Россия выводит свои войска из занимаемых ею частей Австро-Венгрии, Турции и Персии, а державы Четверного союза — из Польши, Литвы, Курляндии и других областей России»[462].

Кюльман выдвинул контрпредложение. Смысл его сводился к тому, что население Польши, Литвы, Курляндии и части Эстляндии и Лифляндии в своих заявлениях однозначно выразили стремлении к полной государственной самостоятельности, которую Советской России следует признать уже сейчас, руководствуясь правом на самоопределение народов. Эти области, фактически говорил глава немецкой делегации, отделяются от России, и дальнейшая их судьба является их собственным делом.

Стало ясно, что позиции сторон по территориальным вопросам принципиально противоположны. Советская делегация прервала обсуждение этой темы и выехала в Петроград.

4. За кулисами переговоров: Мировая революция как главный довод Советов

Подготовка ко второму периоду переговоров, который должен был начаться 27 декабря 1917 года (9 января 1918 г.), проходила для советской делегации в значительно более сложных условиях, чем ранее. Германия раскрыла карты, предъявив претензии на российские территории. Противопоставить этим притязаниям Советской России было нечего, кроме агитации, дальнейшего разоблачения империалистической политики и надежд на то давление, которое окажут народы воюющих стран на свои правительства, — вплоть до осуществления в европейских странах социалистических революций.

В ходе подготовки ко второму этапу переговоров было принято решение требовать переноса работы Мирной конференции в столицу нейтральной страны (Ленин предложил Стокгольм), с целью избавиться от германской военной цензуры и получить свободу агитации. Советы планировали использовать переговоры как трибуну на большом всемирном революционном митинге.

Цели, которые ставила перед собой в этот момент советская делегация и советское правительство, обозначены в работах Л. Троцкого предельно откровенно: «революционное воздействие на рабочие и солдатские массы стран Четверного Союза, а также стран Антанты»[463].

Для того, чтобы получить время для такого воздействия, требовалось всеми силами затягивать переговорный процесс. Во главе брестской делегации становился сам нарком иностранных дел Троцкий. «Чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель», — говорил Ленин, настаивая на выезде Троцкого в Брест[464].

Итак, основная ставка была сделана на Мировую революцию или, хотя бы, на революционные волнения в воюющих странах, способные повлиять на ход переговоров. Напомним, что Ленин вернулся в апреле 1917 года в Россию будучи твердо убежден: Европа стоит на пороге социалистической революции. «Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии…» — были первые слова, с которыми Ленин обратился к собравшимся на Финляндском вокзале. «Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче — завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма»[465].

Уверенность в скором свершении социалистической революции в передовых странах Европы была не единственным, но весьма существенным фактором, повлиявшим на всю дальнейшую деятельность Ленина в России, начиная от Апрельских тезисов и заканчивая взятием власти в Октябре.

На что же опирался Ленин, к чему взывали Советы в начале 1918 года? «Не нынче — завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма», — насколько вообще были обоснованы подобные выводы, и не принимал ли Ленин желаемое за действительное?

С первых чисел января 1918 года волнения охватили Австро-Венгрию. Страны Четверного союза были истощены войной, картофель заменялся брюквой, а нормы отпуска хлеба в Вене достигли предельного минимума[466]. Начавшись как продовольственные бунты, беспорядки быстро переросли в политические выступления. 15 января в Вене прошли массовые рабочие собрания, принявшие резолюции протеста по поводу отсутствия сообщений о мирных переговорах с Россией. На них звучали требования о немедленном заключении демократического мира и предоставлении гарантий самоопределения Польше, Литве и Курляндии. 17 января в Вене и ряде провинциальных городов началась массовая забастовка. В Вене забастовал арсенал, государственные заводы, работающие на оборону, частные заводы. В Брюнне, Кракове и Будапеште происходили демонстрации с требованием немедленного заключения всеобщего мира. В дневнике Чернина 17 января записано: «Дурные вести из Вены и окрестностей, сильное забастовочное движение, вызываемое сокращением мучного пайка и вялым ходом Брестских переговоров»[467].

Австро-венгерское правительство обещало приложить все усилия для скорейшего заключения мира, реорганизовать на демократических началах продовольственное дело, демократизировать избирательное право, сообщать о ходе мирных переговоров и отменить милитаризацию рабочих организаций. Этим обещаниям удалось временно сбить накал народных выступлений[468].

Однако волнения в Австрии перекинулись на Германию. В Берлине началась забастовка, которая, все расширяясь, охватывала и провинцию. Забастовали Крупповские заводы, Данцигские верфи, Гамбургские заводы «Вулкан», заводы военных снаряжений в Киле. В Берлине, где бастовало до полумиллиона человек, образовался Совет рабочих депутатов, выставивший требования:

1) заключение всеобщего демократического мира;

2) введение всеобщего избирательного права в Прусский ландтаг;

3) освобождение арестованных;

4) реорганизация продовольственного дела[469].

1 февраля Берлин и ряд других крупных центров были объявлены на военном положении. Правительству, хоть и не без труда, удалось справиться с забастовочным и антивоенным движением. Выступления были подавлены, Совет разогнан[470]. На время в странах Четверного союза установилось тревожное спокойствие. Однако, забегая вперед отметим, что эти события стали лишь предвестниками грядущей революционной бури. В ноябре 1918 года революция смела немецкую монархию. Кайзер Вильгельм II вынужден был отречься от престола и бежать из страны. У власти встала Социал-демократическая партия Германии.

Австро-венгерская империя развалилась в результате революции сентября — ноября 1918 года. 12 ноября Карл I отрекся от престола. К тому моменту многонациональной империи уже не существовало. На ее территории возникло несколько новых государств — Чехословакия, Австрийская республика, Венгрия и т. д.

И далее, уже во время Гражданской войны и интервенции, надежды большевиков на помощь пролетариата европейских стран неоднократно оправдывались. В апреле 1919 года произошло восстание во французском экспедиционном корпусе в Черном море. Сухопутные части отказались бороться против Советов. 16 апреля начались волнения на французских судах в Севастополе. На кораблях были подняты красные флаги, моряки высадились на берег и совместно с рабочими Севастополя организовали демонстрацию. Восстание распространилось на суда, стоявшие на рейде Одессы. Матросы и солдаты требовали немедленной отправки на родину и прекращения интервенции против Советской России[471]. Французское правительство, испуганное масштабами происходящего, было вынуждено срочно отвести свой флот от берегов России.

С 1918 по 1922 годы широкое рабочее движение против интервенции Антанты развернулось в Великобритании, Франции, США, других странах. В Великобритании участники рабочих митингов и профсоюзных собраний выдвигали требование «Руки прочь от России», угрожая всеобщей стачкой. В мае 1920 года лондонские докеры отказались грузить оружие, предназначенное для Польши. В августе общеанглийская рабочая конференция, поддержанная Лейбористской партией и Парламентским комитетом Конгресса тред-юнионов, потребовала дипломатического признания Советской России, установления с ней нормальных экономических отношений, уполномачивала рабочие организации использовать в борьбе против войны все виды прекращения работ вплоть до всеобщей забастовки[472].

Во Франции социалистическая партия призвала трудящихся бороться против антисоветской интервенции, Всеобщая конфедерация труда приветствовала восставших моряков французских военных кораблей. В декабре 1919 года портовики Бордо объявили забастовку, отказавшись грузить военное снаряжение для интервентов и белогвардейцев.

В США участники массовых рабочих собраний выдвинули протест в связи с интервенцией. В июле — октябре 1919 года антивоенные собрания охватили только в Нью-Йорке около 1 млн. человек[473].

Итальянские железнодорожники срывали отправку в Польшу оружия и боеприпасов; матросы парохода «Калабрия», на борту которого находились польские резервисты, не допустили выхода судна из порта[474].

Рабочее движение буржуазных стран оказывало Советской России посильную помощь. Несмотря на то, что социалистические революции так и не охватили большинства стран (они произошли лишь в наиболее истощенных войной государствах) революционные настроения в мире были достаточно сильны, социалисты имели значительный вес.

Стратегию советской власти, которая в международных делах опиралась на поддержку мирового пролетариата, следует признать вполне обоснованной.

5. Второй период мирных переговоров: дипломатическая атака Четверного союза

Второй период мирных переговоров начался 9 января 1918 года по новому стилю (27 декабря 1917 г. ст. ст.). В этот период в состав советской делегации входили: Л. Д. Троцкий (председатель), А. Иоффе, Л. Каменев, М. Н. Покровский, А. Биценко, В. Карелин, Л. Карахан (секретарь); в качестве военных консультантов: контр-адмирал В. Альтфатер, капитан В. Липский, генерал А. Самойло; в качестве консультантов по национальным вопросам: К. Радек, П. Стучка, С. Бобинский, В. Мицкевич-Капсукас, а также прибывшие позже представители Украинского ЦИК В. Шахрай и И. Медведев[475].

Открытию переговоров предшествовал конфликт по вопросу о переносе места их проведения в нейтральную страну. 2 января 1918 года (20 декабря) председателям германской, австро-венгерской, турецкой и болгарской делегаций была направлена телеграмма, в которой советское правительство предлагало перенести переговоры в Стокгольм. Страны Четверного союза ответили категорическим отказом[476].

4 января (22 декабря) советское правительство телеграфировало, что оно настаивает на перенесении переговоров. Но так как все делегации уже прибыли в Брест-Литовск, то и советская делегация выезжает туда же в уверенности, что там легче можно будет договориться о новом месте переговоров[477].

В действительности поднять этот вопрос советской делегации просто не дали. Первое изумление от большевистского метода ведения дискуссий уже прошло, Кюльман и Чернин сообща наметили такую линию поведения, которая не позволила бы советской делегации захватить инициативу и навязать обсуждение своих вопросов.

С открытием мирной конференции первый удар нанес Кюльман — заявлением о выходе Германии из условий Декрета о мире. Он напомнил, что по предложению русской делегации в переговорах был сделан десятидневный перерыв, чтобы привлечь к ним страны Антанты. Срок этот истек 4 января 1918 года в 12 часов ночи. Ни от одной из основных участниц войны не поступило заявления о присоединении к мирным переговорам. «Как следует из содержания сообщения союзных держав от 25 (12) декабря 1917 г., — сказал Кюльман, — одно из самых существенных условий, которые были в нем поставлены, это — единогласное принятие всеми враждующими державами условий, одинаково обязательных для всех народов. Неисполнение этого условия повлекло за собой последствие, вытекающее как из содержания заявления, так и из истечения срока: документ стал недействительным»[478].

Следом Кюльман огласил «окончательное решение держав Четверного союза, не подлежащее отмене» относительно переноса переговоров в нейтральную страну: Переговоры будут продолжаться в Брест-Литовске. Лишь для окончательного подписания мира делегации готовы были выехать в Россию, «ради международной вежливости», чтобы договор не был подписан на оккупированной территории.

Закончил свое выступление Кюльман протестом против нелояльного тона советской прессы в отношении Германии, что подвергало опасности ход мирных переговоров[479].

Чернин в своей речи выразился еще более резко, однозначно поставив точку в вопросе о том, как делегации Четверного союза воспринимают текущие переговоры: «Вы, милостивые государи, в свое время пригласили нас на всеобщие мирные переговоры. Мы приняли приглашение и пришли к соглашению относительно основ всеобщего мира. Оставаясь верными принятым основам, вы поставили союзникам десятидневный ультиматум. Ваши союзники вам не ответили, и сегодня речь идет не о всеобщем мире, но о мире сепаратном между Россией и державами Четверного союза»[480].

Продолжили атаку на советскую делегацию военные представители. Генерал Гофман выступил с резким протестом против радиотелеграмм и воззваний советского правительства, обращенных к германским войскам. Военные делегаты австро-венгерской, болгарской и турецкой делегаций присоединились к этому протесту.

На этом первый день переговоров был завершен. Четверной союз закончил игры во влияние на общественное мнение и перешел к куда более традиционному прямому давлению.

10 января (28 декабря) советская делегация была ознакомлена с декларация украинской Центральной рады. В этом документе заявлялось, что власть СНК не распространяется на Украину, Центральная рада будет вести переговоры о мире с германским блоком самостоятельно. Зачитал декларацию председатель делегации Центральной рады, прибывшей для участия в переговорах в Брест.

Кюльман, не теряя инициативы, поставил перед Троцким принципиальный вопрос: следуют ли Советы провозглашенному праву народов на самоопределение? Готовы ли они признать полномочия делегации украинской Рады, или «впредь быть здесь единственными дипломатическими представителями всей России?»[481]

Дальнейшими вопросами Кюльман настойчиво добивался ответа, следует ли считать украинскую делегацию частью русской делегации или же она является представительством самостоятельного государства.

Загнанный в угол Троцкий вынужден был признать полномочия делегации Центральной рады. Это была стратегическая ошибка, которую ему неоднократно припоминали впоследствии. В действительности дни Центральной рады были сочтены, шли бои между украинскими Советами и вооруженными формированиями Рады. Вскоре в Брест прибыли делегаты уже от советского правительства Украины, но сделанного было уже не вернуть.

Делегация Центральной рады, как принято сейчас говорить «защищаясь от большевистской экспансии», быстро подписала мирный договор с Четверным союзом. В его основу были положены обязательства поставить до лета 1918 года для Германии и Австро-Венгрии, взамен военной помощи против большевиков, 1 млн. тонн хлеба, 400 млн. штук яиц, 500 тыс. тонн живого веса крупного рогатого скота и т. д.[482] Чуть позже, когда германские войска на Восточном фронте двинулись вперед, этот договор стал основанием для оккупации Украины, ликвидации местных Советов, — к полному удовольствию Рады, вновь утвердившейся у власти на германских штыках.

Тем временем, мирные переговоры продолжались. По предложению Кюльмана, обсуждение отдельных пунктов договора было перенесено в политическую комиссию. На первом же заседании комиссии советская делегация вновь потребовала начать обсуждение территориальных вопросов. К тому моменту было уже совершенно ясно, что Германия от лица Четверного союза ведет речь о расширении территорий за счет Польши, Литвы, Курляндии, частей Эстляндии и Лифляндии, оккупированных немецкими войсками. Все, что могла предпринять в этой связи советская делегация — это апеллировать к мировому общественному мнению и выжидать. «Вся цель <делегации> заключалась в том, чтобы заставить немцев обнаружить перед всем миром свои грабительские притязания и таким образом разоблачить себя в глазах широких масс», — говорил Троцкий[483].

6. Троцкий тянет время, дожидаясь революции

Собрание сочинений Троцкого сохранило для нас стенограммы пленарных заседаний конференции в Брест-Литовске. Эти документы позволяют нам сегодня изнутри взглянуть на ход переговоров, оценить работу делегаций, позиции и аргументы сторон. Процитируем три стенографические записи, охватывающих период с 10 по 12 января, которые посвящены вопросам советской агитации в германской армии, революционной агитации в Германии, а также ключевого вопроса всей конференции — о «самоопределении народов» и тесно связанной с ним проблемы деоккупации земель.

Стенограммы даны не в хронологическом порядке, но это вызвано лишь стремлением на конкретных примерах показать уровень дискуссии, вынеся более важный вопрос в конец главы.

Пленарное заседание мирной конференции 12 января 1918 г.

«Гофман выражает свою неудовлетворенность объяснениями т. Троцкого от 10 января относительно его протеста против русской пропаганды, которая «желает разжечь революцию и гражданскую войну в Германии».

Троцкий. Я по-прежнему считаю односторонним толкование, которое дает фактам генерал Гофман. В настоящее время в Россию имеет свободный доступ вся германская печать. Некоторые из органов этой печати, и притом самые влиятельные официальные и официозные органы, рассматриваются общественным мнением русских реакционных кругов, как прямая политическая поддержка их позиций.

И многим из русских контрреволюционеров представляется, на основании правильно или неправильно понимаемых ими органов германской печати, что, по мнению последней, Николая Романова, нашего бывшего царя, следовало бы перевезти из Тобольска в Петроград, а мы должны были бы занять его место. Мы, с своей стороны, с этим решительно несогласны. Тем не менее мы не считаем возможным требовать ограничения свободы германской печати, в том числе и той, которая поддерживает взгляды генерала Гофмана.

Несомненно, что поддержка, получаемая нашими реакционными кругами в определенной линии поведения и в определенных заявлениях германских официальных кругов, содействует нашей гражданской войне — в лице того направления, которое возглавляется сторонниками старого режима. Тем не менее мы не считаем возможным связывать этот вопрос ни с условиями перемирия, ни с ходом мирных переговоров.

<…>

Гофман заявляет, что т. Троцкий его не понял: он имел в виду не печать, а «официальные заявления российского правительства и официальную пропаганду за подписью верховного главнокомандующего Крыленко».

Троцкий. Я очень сожалею, что мне не удается, как повторил генерал Гофман, понять его позицию в этом вопросе. Это объясняется, по-моему, глубоким различием исходных точек зрения. Различие это, я вынужден это сказать, запечатлено судебным приговором по моему адресу во время войны. Подробности можно найти в анналах — я точно не помню — Лейпцигского или Штуттгартского суда.

Во всяком случае, я должен совершенно определенно заявить, что ни условия перемирия, ни возможные условия мирного договора не заключают в себе и не могут заключать каких-либо ограничений для заявлений, выражения мнений и для пропаганды граждан Российской Республики или ее правящих, либо руководящих кругов.

Кюльман указывает, что принцип невмешательства во внутренние дела может иметь место лишь при полной взаимности с обоих сторон.

Троцкий. Так как партия, к которой я принадлежу, и другая партия, которая представлена в нашем правительстве, имеют глубоко интернациональный характер, то мы считали бы только шагом вперед, если бы и германское правительство, в тех пределах, в каких это делаем мы, сочло возможным или необходимым открыто и чистосердечно высказывать свои суждения о внутреннем положении дел в России во всех тех формах, в каких оно это найдет нужным и целесообразным»[484].

Заседание политической комиссии 10 января 1918 г.

«Кюльман предлагает начать с обсуждения экономических вопросов.

Троцкий. Для нас вопросы экономического характера стоят в полной зависимости от улажения основного разногласия, которое возникло между обоими делегациями по вопросу о праве на самоопределение. Мы не думаем, что в экономической области могут встретиться непреодолимые затруднения.

Насколько я осведомлен, наша делегация это выразила в течение предшествовавших заседаний. Мы считали бы нецелесообразным начинать сейчас обсуждение экономических вопросов, пока мы так или иначе не ликвидировали того основного вопроса, который нас сейчас так остро разделяет.

Это — вопрос о судьбе Польши, Литвы, Курляндии и Армении. Отправляясь в Брест-Литовск, мы пригласили с собой только часть делегации, ибо на первом плане стоял для нас вопрос о месте ведения дальнейших переговоров. Теперь мы вызвали дополнительную делегацию, которая будет участвовать в разрешении национальных и политических вопросов, и только благоприятное разрешение этого рода вопросов расчистит путь для постановки и решения вопросов экономического характера.

Кюльман, соглашаясь с важностью этого вопроса, предлагает создать для обсуждения его комиссию.

<…>

Троцкий…. Что касается комиссии, то я должен сказать, что из постановки этого вопроса г. председателем германской делегации мне не совсем ясно, будет ли эта комиссия носить технический или политический характер. В речи г. представителя российской делегации сказано, что мы настаиваем на более ясной и точной формулировке этих пунктов о свободном голосовании, при полном отсутствии чужеземных войск. В тексте говорится:

«В связи с условиями технического осуществления референдума и с определением срока эвакуации».

Таким образом, есть предварительный политический вопрос: «принципиальная обеспеченность свободного голосования при отсутствии чужеземных войск» и технический вопрос «об осуществлении референдума и о сроках эвакуации войск».

Из заявления г. председателя германской делегации можно заключить, что вопрос идет только о технической стороне дела.

Кюльман «не намерен ограничить работу этой комиссии технической стороной дела». Комиссию постановляется создать»[485].

Утреннее заседание 11 января 1918 г.

«Кюльман, предлагая перейти к вопросу об очищении оккупированных областей, полагает, что между сторонами нет никаких разногласий о необходимости очищения, о взаимности и о сроке его.

Троцкий. По отношению к принципу очищения территорий, как и по отношению к взаимности в очищении территорий, у нас нет и не может быть никаких возражений. Другое дело — относительно срока.

<…>

Мы понимаем те соображения, которые высказал г. председатель германской делегации относительно возможных изменений политических комбинаций у нас. С своей стороны, мы также предвидим возможность изменения кое-каких правительственных систем. Это в порядке вещей. Но мы считаем, что все эти изменения, благодаря опыту войны, будут содействовать не обострению отношений между народами, а, наоборот, все большему и большему устранению опасности новых конфликтов. Мы думаем, что это ни в каком смысле не может препятствовать установлению параллельности двух процессов: очищения занятых территорий, с одной стороны, и демобилизации — с другой.

Кюльман предлагает перейти к вопросу о том, на какие области должно распространяться очищение. Сообщая, что ряд оккупированных областей высказался за отделение от России, он предлагает обсудить «общее теоретическое положение о том, какие из оккупированных областей можно уже рассматривать, как отделившиеся от России».

Троцкий. Мы не возражаем против этого порядка обсуждения, после того как мы установили, что в первом пункте нас разделяет только понимание срока очищения оккупированных территорий. Мы сохраняем в полной силе сделанное нами заявление о том, что все народы, населяющие российское государство, имеют полную, никаким внешним воздействиям не подверженную свободу самоопределения и, стало быть, свободу полного отделения от России. Само собой разумеется, что этот принцип должен быть в полном объеме применен и к тем областям, которые подверглись оккупации. Мы не можем, однако, признать применение этого принципа иначе как по отношению к самим народам, а не к какой-либо привилегированной их части. Мы категорически должны отвергнуть то толкование, которое дал г. председатель германской делегации вотумам соответствующих учреждений, которые он назвал «фактически уполномоченными органами» (речь идет о заявлениях созданных при помощи Германии правительств оккупированных территорий — Д.Л.) — Эти «фактически уполномоченные органы» не могли сослаться на провозглашенные нами принципы, потому что эти принципы имеют чисто демократическую основу, выраженную волей соответствующих народов. Вместе с тем мы считаем, что воля народа может проявляться свободно только при условии предварительного очищения соответствующих территорий от чужих войск.

<…>

Кюльман отводит вопрос «о степени влияния вооруженных сил на результаты голосования» и запрашивает мнение российской делегации по вопросу о том, «когда… возникает народ, как единое целое, и каковы… способы волеизъявления у такого вновь возникшего народного целого, при посредстве которого оно могло бы фактически проявить свою волю к самостоятельности и, в частности, к отделению».

Троцкий. Формально г. председатель германской делегации совершенно правильно констатировал разногласие, указав, что оно относится к вопросу о том, когда именно на международной арене появляются новые государственные единицы. Я не могу, однако, согласиться, — и это есть мнение нашего правительства, — что всякий орган, который застигнут оккупацией на данной территории и который считает себя выразителем данной народности, причем претензия данного органа опирается, быть может, именно на присутствие здесь чужих войск, действительно может и должен быть нами признан выразителем воли данного народа.

Во всяком случае, поскольку речь идет о государстве, созданном народом, а не о государстве, которое искусственно образуется той или иной могущественной державой сверху, — у каждого органа, претендующего на выражение народной воли, всегда есть возможность дать объективную проверку своих полномочий. И до этой проверки воля данного органа не может рассматриваться иначе, как частное политическое заявление. Такая проверка может и должна состоять в голосовании всего населения, которое считается призванным к самоопределению. Такого рода опрос носит название референдума.

Что касается интересующих нас областей, то на их территории имеются органы, несравненно более компетентные выразить волю народа, но которые до сих пор не имели этой возможности потому именно, что они опирались на самые широкие массы. Таким образом, теорию, которую развил г. председатель германской делегации о том, что каждый орган, претендующий на выражение народной воли, призван ее выразить, — эту теорию мы считаем находящейся в коренном противоречии с подлинным принципом самоопределения»[486].

Таким образом, Троцким дискуссия была переведена в теоретическую плоскость. Начался спор о том, что такое самоопределение, какие органы могут его осуществлять, с какого момента возникает государство как юридическое лицо и т. д.

Однако немецкую делегацию подгоняли из Берлина. Прежде всего, обострялась обстановка в самой Германии. Кроме того, затяжка переговоров не позволяла снять войска с Восточного фронта.

Переговорщики вынуждены были открыто предъявить свои требования. В ходе заседания 18 января Гофман выложил на стол карту и заявил: «Я оставляю карту на столе и прошу гг. присутствующих с ней ознакомиться»[487].

На требование объяснений генерал пояснил: «Начерченная линия продиктована военными соображениями; она обеспечит народам, живущим по ту сторону линии, спокойное государственное строительство и осуществление права на самоопределение».

Линия Гофмана отрезала от владений бывшей Российской империи территорию размером свыше 150 тысяч квадратных километров. Германия и Австро-Венгрия занимали Польшу, Литву, некоторую часть Белоруссии и Украины, кроме того, часть Эстонии и Латвии. В руках у немцев оставались также Моонзундские острова и Рижский залив. В руки немцев переходили порты Балтийского моря, через которые шло 27 % всего морского вывоза из России. Через эти же порты шло 20 % русского импорта[488].

Советская делегация потребовала нового перерыва мирной конференции на 10 дней.

7. Внутренняя политика вмешивается в ход переговоров: общественное мнение против большевиков

Итак, второй период мирных переговоров однозначно расставил все точки над «и»: германский блок заявил о своем выходе из формулы советского «Декрета о мире», однозначно объявил переговоры сепаратными, предъявил захватнические требования. Рассыпалось то, что ранее объединяло многие политические и общественные силы в России — надежды на всеобщей демократический мир без аннексий и контрибуций. Теперь речь шла либо о продолжении войны, либо о мире в нарушении союзнических обязательств перед Антантой, мире с позиции силы, о мире, условия в котором диктует завоеватель.

В российское общество, и без того переживающее серьезный раскол на грани гражданской войны, был вбит очередной клин. Антисоветская печать ликовала и негодовала одновременно. Патриотические воззвания чередовались со статьями, полными злорадства от бессилия Советов. Обвинения в том, что германские агенты-большевики предают интересы России, разыгрывают в Бресте спектакль по сценарию Вильгельма, соседствовали с выпадами «теперь-то тевтон покажет вам настоящую войну».

Нужно отметить, что настроения в среде старой российской элиты были крайне противоречивы. Д. Рид приводит фрагмент интервью с кадетом Степаном Лианозовым — «русским Рокфеллером», как характеризует его американский журналист. Беседа состоялась незадолго до Октябрьской революции: «Революция, — сказал он, — это болезнь. Раньше или позже иностранным державам придется вмешаться в наши дела»[489].

Журналист продолжает: «Значительная часть имущих классов предпочитала немцев революции — даже Временному правительству — и не колебалась говорить об этом. В русской семье, где я жил, почти постоянной темой разговоров за столом был грядущий приход немцев, несущих «законность и порядок…». Однажды мне пришлось провести вечер в доме одного московского купца: во время чаепития мы спросили у одиннадцати человек, сидевших за столом, кого они предпочитают — «Вильгельма или большевиков». Десять против одного высказались за Вильгельма»[490].

После Октября если что и изменилось, то только в худшую сторону. И позже заключение позорного и «предательского» Брестского мира привело к тому, что, — цитата из письма немецкого посла графа Мирбаха канцлеру в апреле 1918 года, — «Те самые круги, которые яростно поносили нас раньше, теперь видят в нас если не ангелов, то, по крайней мере, полицейскую силу для их спасения»[491].

А вот свидетельство одного из лидеров кадетов в Москве князя Долгорукого: «В середине лета князь X рассказывал мне, приехав прямо от графа Мирбаха, как он его умолял направить в Москву хоть один германский корпус, чтобы прогнать большевиков. Граф Мирбах отвечал ему, что ежедневно к нему с такой же просьбой обращаются несколько человек. «Вы, правые, умеете только просить, но за вами ничего не стоит, — заключил Мирбах»[492].

Таким образом, патриотизм старых элит в 1917‑18 годах соседствовал с пожеланиями скорейшего разгрома большевиков германской армией.

8. Большевики из «пораженцев» становятся оборонцами. С чего начался раскол в РСДРП(б)

Если в феврале — марте 1917 года, на фоне свершившейся «буржуазной» революции большевики существенно качнулись вправо, попав под влияние меньшевиков и эсеров, то к концу 1917 — началу 1918 годов партию охватил обратный процесс. Значительные массы большевиков, окрыленных успехами первых месяцев существования власти Советов, ударились в крайнюю левизну.

Чтобы понять причины крупнейшего партийного кризиса начала 1918 года, нам снова придется обратиться к марксизму, а точнее к тому, как трактует эта теория вопросы войны. Ранее мы останавливались лишь на позиции «пораженчества» в империалистической войне 1914 года. Но проблема куда глубже — марксизм разделяет все войны на два вида: реакционные и прогрессивные. Из этого деления рождается отношение марксистов к войне — в том числе по вопросам защиты отечества, «оборончества», «пораженчества» и т. д.

«Марксизм…, — писал Ленин в 1916 году, — требует исторического анализа каждой отдельной войны, чтобы разобрать, можно ли считать эту войну прогрессивной, служащей интересам демократии или пролетариата. <…> Война есть продолжение политики. Надо изучить политику перед войной, политику, ведущую и приведшую к войне. Если политика была империалистская, т. е. защищающая интересы финансового капитала, грабящая и угнетающая колонии и чужие страны, то и война, вытекающая из этой политики, есть империалистская война. Если политика была национально-освободительная, т. е. выражавшая массовое движение против национального гнета, то она, вытекающая из такой политики, есть национально-освободительная война. <…> «Защита отечества» со стороны национально-угнетенной страны против национально- угнетающей не есть обман, и социалисты вовсе не против «защиты отечества» в такой войне…

Отрицать «защиту отечества», т. е. участие в войне демократической, есть нелепость, не имеющая ничего общего с марксизмом»[493].

Позицию «пораженчества» марксисты занимали только в реакционной войне (в соответствующей моменту риторике Ленина — империалистической), которую вели правящие слои ради достижения своих экономических и политических целей. Ради расширения рынков сбыта, передела колоний, доступа к ресурсам и т. д. — предельно упрощая, ради собственного обогащения. Такой войне, неизбежно сопровождаемой самой патриотической пропагандой, марксисты в поддержке отказывали. Более того — всеми силами разоблачали лживость патриотической пропаганды, за которой реальные народные чаяния отсутствовали, а крылись интересы конкретных финансово-промышленных групп и представляющих их правительств. Такие войны марксизм признавал реакционными.

Но существовали войны прогрессивные — ведущие к социальному прогрессу. Например, демократические — в понятии «народные». То есть ведущие к освобождению от колониального гнета или власти захватчика. Социалисты занимали в них позицию угнетенных против угнетателей.

Другой вид прогрессивной войны — война, ведущая к смене социально-экономической формации, внутренняя война, или гражданская. Ведь речь шла не только об угнетении одной страны другой, не только о национально-освободительном движении, объединяющем все слои населения в борьбе с поработителем. Речь шла также и об угнетении большинства населения меньшинством. Ленин в 1916 году писал: «Гражданские войны — тоже войны. Кто признает борьбу классов, тот не может не признавать гражданских войн, которые во всяком классовом обществе представляют естественное, при известных обстоятельствах неизбежное продолжение, развитие и обострение классовой борьбы. Все великие революции подтверждают это»[494].

«Гражданская война есть тоже война; следовательно, и она неминуемо должна ставить насилие на место права. Но насилие во имя интересов и прав большинства населения отличается иным характером: оно попирает «права» эксплуататоров буржуазии», — писал Ленин в другой работе[495].

Третья принципиально важная для нашей темы разновидность прогрессивной войны — война революционная. Коммунистический манифест провозгласил, что с победой социалистических революций исчезнут противоречия между народами, и, следовательно, основания для войн. Рядом коммунистов этот тезис был воспринят буквально. Европейские социал-демократы в 1916 году, в преддверии, как тогда казалось, Мировой революции, выдвинули новый лозунг в замен старого «вооружение народа» — его разоружение. Ленин, полемизируя с ними, отмечал: «Победивший в одной стране социализм отнюдь не исключает разом вообще все войны. Наоборот, он их предполагает. Развитие капитализма совершается в высшей степени неравномерно в различных странах… Отсюда непреложный вывод: социализм не может победить одновременно во всех странах. Он победит первоначально в одной или нескольких странах, а остальные в течение некоторого времени останутся буржуазными или добуржуазными. Это должно вызвать не только трения, но и прямое стремление буржуазии других стран к разгрому победоносного пролетариата социалистического государства. В этих случаях война с нашей стороны была бы законной и справедливой. Это была бы война за социализм, за освобождение других народов от буржуазии. Энгельс был совершенно прав, когда… прямо признавал возможность «оборонительных войн» уже победившего социализма. Он имел в виду именно оборону победившего пролетариата против буржуазии других стран. <…> Было бы просто глупо отрицать «защиту отечества»… со стороны победившего пролетариата в его войне против какого-нибудь Галифе буржуазного государства»[496].

Развивая свою мысль, Ленин в Апрельских 1917 года тезисах писал: «На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать свое согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве на деле со всеми интересами капитала»[497].

«Мы станем оборонцами лишь после перехода власти к пролетариату», — заявлял Ленин в письме Центральному комитету РСДРП в августе 1917 года[498].

И уже позже, после Октября, во время споров вокруг Брестского мира, в ходе тяжелого внутрипартийного конфликта, Ленин, до предела кристаллизуя свою позицию, написал: «Мы — оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г., мы — за защиту отечества с этого дня»[499].

Но в том-то и проблема, что левые круги в РСДРП(б) восприняли оборончество с ультрарадикальных позиций, будучи готовы вести победивший пролетариат на сражения с империализмом до «победного конца», — каким бы он ни был, вплоть до утраты власти Советов и полной оккупации России. В последнем случае опыт русского пролетариата послужил бы, с их точки зрения, мощным пропагандистским фактором, окончательно разоблачая всю реакционную сущность буржуазных режимов. Сам пролетариат в этой схеме был бы принесен в жертву революционной пропаганде.

9. Стратегия раскола: сжечь Россию в костре Мировой революции!

Широкое оппозиционное течение в партии большевиков, члены которого впоследствии были названы левыми коммунистами, в советской историографии характеризовалось как «левооппортунистическая группа, выступившая внутри РСДРП(б) с позиций мелкобуржуазной революционности». В действительности в лозунгах и призывах этой группы «мелкобуржуазной революционности» было не больше, чем в работах самого Ленина. Напротив, во внешней политике левые коммунисты четко, во многом догматично следовали марксизму и ленинизму. Другой вопрос — их внутриполитические требования. Но и здесь левые проявляли всякое отрицание любой буржуазности. Окрыленные сравнительно легкой сменой власти в октябре, чередой побед над контрреволюцией периода «Триумфального шествия Советской власти», левые коммунисты выступали за форсированное и немедленное осуществление социалистических преобразований в стране. Они призывали полностью уничтожить банки, отменить деньги, децентрализовать государственное и хозяйственное управление[500]. В период, когда рабочий контроль уже объективно захлебывался, а Ленин стремился наладить производственные отношения и не допустить краха промышленности, Левые коммунисты выступали против привлечения к работе буржуазных специалистов, называя это возвращением к старым порядкам и предательством интересов рабочего класса и революции[501].

В отношении Брестского мира левая оппозиция в РСДРП(б) требовала на уступки германскому империализму не идти, аннексионистский мир не подписывать. Любую сделку с империалистами, тем более уступки империалистам левые коммунисты называли предательством, требуя начать революционную войну с Германией. Революционная война, с их точки зрения, преследовала двоякую цель: во-первых, ее следовало вести для защиты Советской республики, во-вторых — в интересах Мировой революции. Без немедленной поддержки европейского пролетариата социалистическая революция в России погибнет, говорили левые коммунисты. Революционная война же «подтолкнет» развитие революционного процесса в буржуазных странах.

Наиболее радикальные левые призывали «делать» революции в Европе[502], по большей части, правда, изматывающей войной и агитацией. Хотя не исключали они и прямой военной помощи, отрицая все и всяческие границы, и уверяя, что Россия находится в состоянии «гражданской войны с германским империализмом».

По мере разрастания внутрипартийного конфликта, позиции левых коммунистов все больше скатывались к радикализму. Лучше погибнуть в революционной войне «с честью и с высоко поднятым знаменем», чем идти на подписание грабительского мира с Германией, утверждали они. Московское областное бюро РСДРП(б) в своей резолюции от 24 февраля 1918 года заявило: «В интересах международной революции мы считаем целесообразным идти на возможность утраты Советской власти <в России в результате войны>… Мы по-прежнему видим нашу основную задачу в распространении идей социалистической революции на все иные страны…»[503]

Несколько слов нужно сказать о масштабах этого оппозиционного движения. К левым коммунистам принадлежали такие известные большевики, как Н. И. Бухарин, К. Б. Радек, И. Арманд, А. М. Коллонтай, С. В. Косиор, В. В. Куйбышев, Н. И. Муралов, М. С. Урицкий, Г. А. Усиевич, М. В. Фрунзе и др.[504]

Уже в сталинский период в ряды левых коммунистов совершенно неоправданно записали Л. Троцкого. Встречаются даже утверждения, что он был лидером левой оппозиции. Перед нами, однако, яркий пример исторического мифа, свидетельство значительно более позднего партийного раскола и попытки очернить оппонента. В 1918 году Троцкий к левым не примыкал, и уж тем более не являлся их лидером. Как мы увидим позже, в вопросе Брестского мира он придерживался собственной позиции, никакого отношения к революционной войне не имевшей, однако войну спровоцировавшей.

Левые оппозиционеры занимали руководящие посты в крупнейших партийных организациях, в том числе в Московской, Петроградской, Уральской. Центром оппозиции было Московское областное бюро партии. Левые издавали газету «Коммунист», выходившую как орган Петербургского комитета и Петроградского окружного комитета РСДРП(б), затем журнал «Коммунист»[505].

Среди левых коммунистов было много так называемых «новых большевиков». Как и эсеры с меньшевиками после Февраля, большевики, став правящей партией, испытали серьезный приток «записавшихся» — вступивших в партию уже после Октябрьской революции. Их называли «октябрьскими большевиками». Среди них было немало радикалов.

Большое число новых членов создавало партийному руководству определенные трудности. Сохранилась стенографическая запись выступления Ленина на заседании ЦК РСДРП(б) от 24 января (6 февраля) 1918 года: «Тов. Ленин считает необходимым, чтобы при приеме членов делалась обязательная надпись о том, когда вступил в партию: до 25.Х или после него, что для вновь вступивших необходимо признание обязательности той тактики, которую признала правильной партия по отношению к Октябрьской революции»[506]. Отсюда, кстати, берет свое начало сохранившаяся по сей день в компартии традиция (смысл ее за давностью лет полностью утрачен) сообщать партийный стаж: «член партии с такого-то года».

Но в случае с левыми коммунистами проблема крылась не только, или даже не столько в плохом знании теоретических доктрин или отрицании тактики партии. Напротив, в рядах «левых» было много подкованных марксистов и даже ленинистов. Сам Ленин вспоминал, как в ходе партийной дискуссий один из молодых «москвичей» («москвичами» называли левых в силу их главенства в московском аппарате) в пылу спора воскликнул: «Я стою на старой позиции Ленина!»[507]

Надо заметить, что молодой оратор был несомненно прав — он действительно стоял на старой позиции Ленина. Но сама позиция Ленина претерпела к тому моменту определенную трансформацию. Лидер большевиков выступал против революционной войны, за переговоры с Германией, за заключение мира — пусть и аннексионного и сепаратного.

* * *

Вторая точка зрения на брестский вопрос в партии большевиков — точка зрения Ленина и его сторонников, — заключалась в необходимости скорейшего выхода из войны. «В том-то и беда, что москвичи хотят стоять на старой тактической позиции, упорно не желая видеть, как изменилась, как создалась новая объективная позиция», — писал лидер большевиков[508]. «В данный момент лозунг революционной войны со стороны России означал бы либо фразу и голую демонстрацию, либо равнялся бы объективно падению в ловушку…»

Ленин доказывал, что призыв к революционной войне сейчас — авантюра и абсурд. России нечем воевать: «Армия чрезмерно утомлена войной; …положение германцев на островах Балтийского моря настолько хорошо, что при наступлении они смогут взять Ревель и Петроград голыми руками. Продолжая в таких условиях войну, мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы», — говорил Ленин[509].

В «Тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионного мира» глава РСДРП(б) отвечал на обвинения в оппортунизме: «Говорят, что мы прямо «обещали» в ряде партийных заявлений революционную войну, и что заключение сепаратного мира будет изменой нашему слову. Это неверно. Мы говорили о необходимости «подготовлять и вести» революционную войну для социалистического правительства в эпоху империализма; мы говорили это, чтобы бороться с абстрактным пацифизмом, с теорией полного отрицания «защиты отечества» в эпоху империализма… но мы не брали на себя обязательства начинать революционной войны без учета того, насколько возможно вести ее в тот или иной момент.

Мы и сейчас безусловно должны готовить революционную войну. Мы выполняем это свое обещание… Но вопрос о том, можно ли сейчас, немедленно вести революционную войну, следует решить, учитывая исключительно материальные условия осуществимости этого. <…> Нет сомнения, что наша армия в данный момент и в ближайшие недели (а вероятно, и в ближайшие месяцы) абсолютно не в состоянии успешно отразить немецкое наступление, во-1-х, вследствие крайней усталости и истомления большинства солдат, при неслыханной разрухе в деле продовольствия, смены переутомленных и пр.; во-2-х, вследствие полной негодности конского состава, обрекающей на неминуемую гибель нашу артиллерию; в-3-х, вследствие полной невозможности защитить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на… обход большой части наших войск с тыла, наконец на взятие Петрограда. <…> Дело социалистической реорганизации армии… только-только начато… На создание действительно прочной и идейно-крепкой социалистической рабоче-крестьянской армии нужны, по меньшей мере, месяцы и месяцы»[510].

Ленин утверждал, что Советской России требуется передышка, выход из войны для решения множества внутренних вопросов. Он говорил, что недопустимо погубить страну — даже ради Мировой революции, и тем более ради Мировой революции. «Стоящие на точке зрения революционной войны указывают, что мы этим самым будем находиться в гражданской войне с германским империализмом и что этим мы пробудим в Германии революцию, — писал партийный лидер. — Но ведь Германия только еще беременна революцией, а у нас уже родился вполне здоровый ребенок — социалистическая республика, которого мы можем убить, начиная войну. <…> Конечно, тот мир, который мы заключим, будет похабным миром, но нам необходима оттяжка для проведения в жизнь социальных реформ (взять хотя бы один транспорт); нам необходимо упрочиться, а для этого нужно время… Конечно, мы делаем поворот направо, который ведет через весьма грязный хлев, но мы должны его сделать. Если немцы начнут наступать, то мы будем вынуждены подписать всякий мир, а тогда, конечно, он будет худшим»[511].

В отношении «экспорта» революции в буржуазные страны Ленин громил позиции левых коммунистов, не стесняясь в выражениях. Он называл нелепостью и вздором идеи свергнуть империализм вмешательством извне, без учета внутренних условий и степени зрелости классовой борьбы в той или иной стране. Он называл безумцами или провокаторами людей, которые считали, «что революция может родиться в чужой стране по заказу». «Мы пережили за последние 12 лет две революции. Мы знаем, что их нельзя сделать ни по заказу, ни по соглашению, что они вырастают тогда, когда десятки миллионов людей приходят к выводу, что жить так дальше нельзя»[512].

Кроме прямого аргумента о невозможности принести революцию в другие страны на штыках иностранной армии, лидер большевиков указывал и на то обстоятельство, что революционная война в текущих условиях просто невозможна. По сути она являлась бы продолжением империалистической войны против Германии в союзе с империалистической же Антантой. «Говорят, — писал Ленин, — что немецкие противники войны из социал-демократов стали теперь «пораженцами» и просят нас не уступать германскому империализму (такая трансформация в Германии действительно произошла, несмотря на то, что с началом Первой мировой социал-демократы Германии позабыли все ранее достигнутые между коммунистами договоренности — Д.Л.). Но мы признавали пораженчество лишь по отношению к собственной (выд. — Д.Л.) империалистской буржуазии, а победу над чужим империализмом… в фактическом союзе с «дружественным» империализмом, мы всегда отвергали, как метод принципиально недопустимый и вообще негодный»[513].

10. Особая позиция Троцкого: преподать Германии урок

Наконец, третья точка зрения по «брестскому вопросу» в партии большевиков — «ни войны, ни мира» — принадлежала Л. Троцкому и его сторонникам. Вот как описана история ее появления в работах самого Троцкого: «К этому моменту переговоры достигли той стадии, когда перерыв стал необходим (речь о заседании 18 января, на котором Гофман предъявил делегации карту с германскими требованиями — Д.Л.). Все притязания немцев были оглашены, и оставалось выждать, какое это произведет впечатление на Западе и внутри РСФСР, где уже начинали выявляться разногласия как внутри партии большевиков, так и между обеими правительственными партиями…»

«О подписании мира в этот момент речи быть не могло, да и не было… повсеместно упорно держалась сплетня о том, что большевики являются агентами Германии и разыгрывают в Бресте комедию с заранее распределенными ролями. Об этом усердно трубили как антантовские газеты, так и буржуазная и соглашательская печать в России. <…> Клеветническая кампания еще усилилась в связи с разгоном Учредительного Собрания. Подписание мира в этот момент явилось бы как бы подтверждением всех этих слухов и сплетен. В связи с этими обстоятельствами и возник впервые… план — объявить войну оконченной, но в то же время отказаться от подписания мира».

«Именно под влиянием этих соображений… я пришел в Брест-Литовске к мысли о той «педагогической» демонстрации, которая выражалась формулой: войну прекращаем, но мира не подписываем. Я посоветовался с другими членами делегации, встретил с их стороны сочувствие и написал Владимиру Ильичу. Он ответил: когда приедете, поговорим; может быть, впрочем, в этом его ответе было уже формулировано несогласие с моим предложением; сейчас я этого не помню, письма у меня под руками нет, да я и не уверен, сохранилось ли оно вообще»[514].

Троцкий считал «педагогическую» демонстрацию» осуществимой, исходя из предположения о неспособности Германии начать наступление — как в силу чисто военных причин (развал Восточного фронта, вызванный агитацией и братанием, плюс военное давление на Западе), так и в силу внутриполитических факторов — нарастающей германской революции. Как показала практика, он поспешил на несколько месяцев.

Впоследствии сам Троцкий признавал: «глубокой ошибкой» и «переоценкой событий» «революционную фразу: «Немец не может наступать», из которой вытекала другая: «Мы можем объявить состояние войны прекращенным. Ни войны, ни подписания мира». Но если немец наступит? «Нет, он не сможет наступать»[515].

11. Стратегия: отдать Россию на разграбление, но спровоцировать партизанскую войну

Союзная большевикам Партия левых эсеров-интернационалистов (ПЛСР), представленная в СНК, во ВЦИК, коллегиях наркоматов, ВЧК и других учреждениях, по вопросу о мире оказалась даже более радикальна, чем левые коммунисты. В свое время лидеры ПЛСР порвали с эсеровской партией из-за непримиримых противоречий в оценке Первой мировой войны. Левая фракция ПСР вслед за большевиками заняла «пораженческую» позицию, в то время, как правые эсеры влились в ряды «оборонцев».

Левые эсеры в вопросе войны и мира оказались куда более последовательными марксистами, чем правое крыло ПСР и даже меньшевики, что крайне сближало их с партией Ленина. В 1917 году даже поднимался вопрос объединения партий[516].

С Октября партийная идеология претерпела уже знакомую нам трансформацию от революционного «пораженчества» к революционному «оборончеству». Левые эсеры, как и левые коммунисты, стояли на позиции революционной войны против Германии, отрицали возможность заключения мира, как отодвигающего Мировую революцию в далекую перспективу.

На II съезде ПЛСР Камков — один из авторитетнейших (наряду со Спиридоновой и Натансоном) лидеров левых эсеров — яростно критиковал позицию большевиков, которые своими мирными инициативами не только отдали на «поток и разграбление» Украину, Прибалтику, Финляндию, но и блокировали революционный процесс в Германии и Австро-Венгрии[517].

При этом саму революционную войну партии понимали по-разному. Аргументация Ленина, что Россия не может воевать ввиду отсутствия ресурсов и армии, левых эсеров не убеждала. Войне, как делу государственному, они противопоставляли абсолютно анархистское представление о народном восстании — как деле самих масс.

Один из лидеров ПЛСР Мстиславский выдвигал лозунг «Не война, но восстание!». Он так объяснял партийную позицию: «Для нас, социалистов и революционеров, — нет вообще «государственных границ». И поэтому мы должны рассматривать австрийские и германские войска не как армии чужого государства, находящегося в войне с нашим государством, а совершенно так, как смотрели мы в былые революционные годы на карательные отряды нашего собственного, ныне низвергнутого монарха. А потому одинаков должен быть и метод действий против этих отрядов. Не войну против них должны мы вести, но восстание»[518].

Мстиславский отмечал, что подготовка к революционной войне большевиков и подготовка левых эсеров к восстанию — вещи разные. У большевиков «в такой постановке «государство» заслоняет «класс», борьба революционная уступает место государственной войне. В этом — отклонение, в этом — отход от чистых позиций революционного социализма на путь оппортунистического служения Молоху государства… Для нас революция и война — понятия непримиримые. Мы были и будем партией восстания как метода классовой — классовой, а не государственной — революционной борьбы».

В этом проявлялся глубокий анархизм левых эсеров, отрицающих государственность даже после завоевания власти. Для них по-прежнему актуальна была ставка на революцию, восстание, стихийное выступление. Революционная партия, наследники народников, они так и не сумели выйти из своего революционаризма, осознать, что теперь, взяв власть, они являются не вечным борцом, что теперь на них лежит ответственность за судьбу страны. Они продолжали борьбу.

Левые эсеры, вслед за левыми коммунистами, не исключали утраты власти Советов в России в результате революционной войны, не исключали оккупации страны, утраты суверенитета. Но более того, в таком развитии событий они видели существенные плюсы. Будучи реалистами и понимая, что воевать народ не хочет, лидеры ПЛСР полагали, что оккупация вызовет широкое партизанское движение, то есть породит то самое восстание.

Уже после заключения мира в Брест-Литовске Мария Спиридонова на III съезде ПЛСР говорила: «Мы против войны и к войне народа не зовем… Мы зовем к тому, чтобы мирный договор… был разорван… В ответ будут репрессии по отношению к нам, и германские империалисты пришлют карательные экспедиции, — это наше спасение. Карательные экспедиции в Украине создали восстание. Никакими лозунгами, никакими митингами мы не в состоянии поднять крестьянство, сейчас скашивающее хлеб, на отпор. И только тогда, когда карательными экспедициями будет покрыта вся Россия… будет создан стимул, заставляющий народ сопротивляться!»[519]

12. Троцкий срывает мирные переговоры

27 декабря 1917 года (9 января 1918) Кюльман заявил, что Германия считает себя свободной от советской формулы мира. 5 (18) января в ходе переговоров Гофман продемонстрировал российской делегации карту с германскими территориальными претензиями. Советская делегация потребовала нового перерыва мирной конференции на 10 дней.

7 (20) января Ленин сформулировал и 8 (21) января прочел на собрании около 60-ти партийных деятелей свои тезисы «По вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира», чем четко обозначил свою позицию «передышки». Ленин впервые, задолго до сталинской концепции построения социализма в отдельно взятой стране, заявил, что в основу действий советской власти должны быть положены в первую очередь интересы Советской России, и лишь затем — международные задачи, в том числе вопросы Мировой революции. «Положение дел с социалистической революцией в России должно быть положено в основу всякого определения международных задач нашей Советской власти», — писал Ленин. «Было бы ошибкой, — продолжал он, — построить тактику социалистического правительства России на попытках определить, наступит ли европейская и особенно германская социалистическая революция в ближайшие полгода (или подобный краткий срок) или не наступит. Так как определить этого нельзя никоим образом, то все подобные попытки, объективно, свелись бы к слепой азартной игре»[520].

Ленин предлагал, сколь это возможно, затягивать переговоры. Но по предъявлении Германией ультиматума все же подписать мир.

Обсуждение Тезисов в партии, как писал Ленин в послесловии к работе, показало три точки зрения: «Около половины участников высказалось за революционную войну..; затем около четверти за т. Троцкого, предлагавшего «объявить состояние войны прекращенным, армию демобилизовать и отвести по домам, но мира не подписывать», и, наконец, около четверти за меня»[521].

10 (23) января в Петрограде открылся 3-й Всероссийский съезд Советов. Тот самый, что утвердил роспуск Учредительного собрания и заложил основы конституционного строя Советской республики. На нем разгорелись острые дебаты по вопросу мира с Германией. Возможность заключения аннексионного и сепаратного мира подверглась ожесточенной критике со стороны меньшевиков и правых эсеров. Несмотря на политическое и уже военное противостояние между этими партиями и СНК, они по-прежнему были представлены в выборных Советах, а следовательно, их фракции принимали участие в работе Съезда.

Выступали «соглащатели» как с патриотических, «оборонческих» позиций, так и с позиций интернационалистических. Например, правый эсер Коган-Бернштейн заявил в своем выступлении, что внешняя политика Советской власти не соответствует принципам Интернационала[522].

С радикально-революционных позиций выступали отдельные представители левых коммунистов и левых эсеров (другие представители выступали в поддержку политики СНК — в то время единства позиций не существовало).

С ответным словом выступил главный докладчик по вопросу Брестского мира, глава российской делегации Троцкий: «Кто скажет, что есть возможность дать ручательство за заключение только общего и только демократического мира, тот — демагог и шарлатан… Это значило бы, что русская революция берет на себя обязательство одними своими силами опекать весь мир и устранить в нем в ближайшем будущем все насилия и несправедливости существующего строя»[523].

Никаких конкретных решений по результатам этих прений принято не было. Позиции сторон были несовместимы. Троцкий писал о резолюции съезда: «Поскольку в этот момент уже выявились по вопросу о мире разногласия как внутри РКП (в Российскую коммунистическую партию большевиков РСДРП(б) была переименована на Седьмом партийном съезде, прошедшем 6‑8 марта 1918 года, здесь в воспоминаниях Троцкий торопит события — Д.Л.), так и между коммунистами и левыми эсерами, всякая конкретизация директив могла бы еще более обострить борьбу мнений и столкнуть на съезде отдельные части РКП между собой. Поэтому резолюция была нарочито составлена таким образом, чтобы, не давая конкретных директив, предоставить ЦК РКП и советскому правительству свободу действий»[524].

В заключительном слове глава брестской делегации, нарком иностранных дел сказал: «Мы едем сегодня глубокой ночью в Брест-Литовск… мы не говорим здесь никаких торжественных слов, мы не даем никаких клятв, но мы обещаем вам вместе с вами бороться за честный демократический мир. Мы будем бороться, и они не сумеют нам противопоставить угрозу наступления, ибо у них не может быть уверенности в том, что германские солдаты пойдут в наступление. Мы будем, нимало не колеблясь, продолжать демобилизацию армии, ибо мы продолжаем формировать социалистическую красную гвардию. И если германский империализм попытается распять нас на колесе своей военной машины, то мы, как Остап к своему отцу, обратимся к нашим старшим братьям на Западе с призывом: «Слышишь?» И международный пролетариат ответит — мы твердо верим в это: — «Слышу!»[525].

Здесь мы видим со стороны Троцкого как предположение о том, что Германия не сможет наступать, так и надежду на помощь мирового пролетариата в случае, если Германия все же пойдет в наступление. Правда, в подтверждение своих слов Троцкий лишь цитирует Гоголя.

11 (24) января состоялось обсуждение вопроса о мире на заседании ЦК РСДРП(б). Сохранилась стенографическая запись этих дебатов: «Первым берет слово тов. Ленин, который указывает, что на собрании 8 (21) января по этому вопросу наметились три точки зрения, и ставит вопрос о том, обсуждать ли вопрос по пунктам тезисов, изложенных им, или же открыть общую дискуссию. Принимается последнее, и слово предоставляется тов. Ленину.

Он начинает с изложения трех точек зрения, наметившихся на предыдущем собрании: 1) сепаратный аннексионистский мир, 2) революционная война и 3) объявление войны прекращенной, демобилизовать армию, но мира не подписывать. На предыдущем собрании первая точка зрения собрала 15 голосов, вторая — 32 и третья — 16»[526].

Далее Ленин вновь излагает содержание своих Тезисов и встречает возражения со стороны Сталина и Зиновьева, которые говорят о росте революционного движения на Западе. «Тов. Ленин указывает, что он не согласен в некоторых частях со своими единомышленниками Сталиным и Зиновьевым. С одной стороны, конечно, на Западе есть массовое движение, но революция там еще не началась. Однако если бы в силу этого мы изменили бы свою тактику, то мы явились бы изменниками международному социализму». «Если мы верим в то, что германское движение может развиться не медленно в случае перерыва мирных переговоров, то мы должны пожертвовать собою… Но суть в том, что там движение еще не началось…»

В итоге на голосование ставится нейтральная, не затрагивающая по существу позиции ни одной из сторон формулировка: «Мы всячески затягиваем подписание мира»[527].

Ленин со своей позицией «передышки» объективно оказался в меньшинстве. Большинство партии и советское большинство (учитывая позиции левых эсеров) выступало за ведение революционной войны.

Дебаты о мире и войне в Петрограде становились все ожесточеннее. Сухая стенографическая запись выступлений на заседании ЦК РСДРП(б) от 19 января (1 февраля) демонстрирует тот редкий, почти невозможный случай, когда Ленин — блестящий полемист — в пылу спора выходит из себя: «Ленин полагает, что для разубеждения товарищей — сторонников революционной войны самое лучшее было бы съездить на фронт и там воочию убедиться в полной невозможности ведения войны»[528]. Однако единственной победой Ленина в этих дебатах было принятие нейтральных, ни к чему не обязывающих формулировок. Это в итоге сыграло с лидером большевиков злую шутку.

17 (30) января возобновились переговоры в Бресте. 11 дней Троцкий как мог затягивал переговоры. 28 января (10 февраля) Германия предъявила России ультиматум.

Кюльман заявил: «Наши предложения известны уже давно, все связанные с ними вопросы подробно обсуждались, и, я полагаю, можно сказать с полным правом, что все возможные доводы подверглись всестороннему рассмотрению, и теперь настало время решений».

Кюльман продиктовал предлагаемую немцами формулировку: «Россия принимает к сведению следующие территориальные изменения, вступающие в силу вместе с ратификацией этого мирного договора: области между границами Германии и Австро-Венгрии и линией, которая проходит… (линия Гофмана — Д.Л.) впредь не будут подлежать территориальному верховенству России. Из факта их принадлежности к бывшей Российской империи для них не будут вытекать никакие обязательства по отношению к России. Будущая судьба этих областей будет решаться в согласии с данными народами, а именно на основании тех соглашений, которые заключат с ними Германия и Австро-Венгрия».

Передавая эту формулировку советской делегации, Кюльман добавил, что принятие ее является conditio sine quo non, т. е. абсолютно обязательным условием»[529].

Получив ультиматум, Троцкий по собственному усмотрению выбрал один из вариантов разрешения брестского вопроса — решился применить свою формулу «ни войны, ни мира». Позже многое было сказано о том, что свое решение Троцкий принял в прямом противоречии с указаниями Ленина. В реальности, если таковые негласные указания, или личные договоренности и существовали, то руководствоваться этими «директивами» Троцкий был не обязан. Они никак не могли являться мнением ЦК партии, самой партии или советского правительства. Советы твердо стояли на позиции революционной войны. Применением своей формулы Троцкий хотел спасти положение, разрешить конфликт максимально безболезненным образом. Но Троцкому суждено было страшно ошибиться.

28 января (10 февраля) он выступил с декларацией о том, что Советская Россия войну прекращает, армию демобилизует, но мира не подписывает. 5 (18) февраля в полдень германские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту. Наиболее дисциплинированные остатки российской армии, которые держались на фронте только надеждой на скорый мир, откатывались перед германскими частями, не оказывая никакого сопротивления.

13. Капитуляция Советов

Рухнули все надежды — в том числе на Мировую революцию и на то, что Германия не в силах будет возобновить войну. Еще утром 18 февраля на заседании ЦК большевиков дебатировался вопрос о том, способны ли германцы на наступление[530]. Вечером того же дня в этом отпали всякие сомнения. Под давлением Ленина на вечернем заседании Центрального комитета, после очередной острой дискуссии с левыми коммунистами, большинством голосов (7 — за, 5 — против, 1 — воздержался) была принята резолюция за подписание мира[531]. Этому предшествовала бешеная работа Ленина. Еще 8 (21) февраля он подверг уничтожающей критике левых коммунистов в работе «О революционной фразе»[532]. И в те 8 дней, что были у Советской республики от декларации Троцкого до наступления Германии, Ленин увещевал, объяснял, доказывал.

Утром 19 февраля СНК направил в Берлин телеграмму, выражавшую протест против вероломного наступления и согласие Советского правительства на оглашенные ранее условия мира. Однако немецкие войска продолжали наступление.

21 февраля СНК принял декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Началось активное формирование Красной армии. Но первые столкновения революционных частей с войсками неприятеля показали полную небоеспособность красноармейцев.

Лишь 23 февраля от германского правительства был получен ответ, в котором содержались новые условия мира. Советскому правительству был выдвинут ультиматум, на решение по которому отводилось 48 часов.

Как и предвидел Ленин, новые условия были еще более тяжелыми и позорными для России. Предложенный Германией договор состоял из 14 статей и различных приложений. Статья 1 устанавливала прекращение состояния войны между Советской республикой и странами Четверного союза. От России отторгались значительные территории (Польша, Литва, часть Белоруссии и Латвии). Одновременно Советская Россия должна была вывести войска из Латвии и Эстонии, куда вводились германские войска. Германия сохраняла за собой Рижский залив, Моонзундские острова. Советские войска должны были покинуть Украину, Финляндию, Аландские острова, а также округа Ардагана, Карса и Батума, которые передавались Турции. Всего Советская Россия теряла около 1 млн. км² (включая Украину). По статье 5 Россия обязывалась провести полную демобилизацию армии и флота, в том числе и частей Красной армии, по статье 6 — признать мирный договор Центральной рады с Германией и ее союзниками и, в свою очередь, заключить мирный договор с Радой и определить границу между Россией и Украиной.

В соответствии с договором восстанавливались крайне невыгодные для страны таможенные тарифы 1904 года. Кроме того, Советская Россия обязана была уплатить Германии в различных формах контрибуцию в размере 6 млрд. марок[533].

23 февраля состоялось заседание ЦК РСДРП(б), на котором за немедленное подписание германских условий мира голосовало 7 членов ЦК, против 4, воздержалось 4. Одновременно ЦК единогласно принял решение о немедленной подготовке к защите социалистического отечества.

В тот же день Ленин выступил на объединенном заседании фракций большевиков и левых эсеров ВЦИК, на большевистской фракции, а затем на заседании ВЦИК. Ленин доказывал, что принятие германских условий — единственный возможный вариант действий: немецкие войска стремительно наступают, захватывая все большие территории, армия сопротивления не оказывает.

На заседании ВЦИК левые эсеры консолидировано голосовали против Брестского мира, но Ленину удалось склонить на свою сторону большинство. ВЦИК одобрил решение ЦК партии большевиков.

В ночь на 24 февраля ВЦИК и СНК приняли германские условия мира и немедленно сообщили германскому правительству об этом и о выезде советской делегации в Брест-Литовск.

3 марта советская делегация подписала Брестский договор. Экстренно созванный 6‑8 марта 7-й съезд РСДРП(б) одобрил ленинскую политику в вопросе о мире. На этом же съезде решался вопрос о новой партийной программе, нацеленной уже не на революционную деятельность, а на государственное строительство. Также съезд принял решение о размежевание с социал-демократами и о переименовании партии в Российскую коммунистическую партию большевиков — РКП(б).

15 марта Брестский мир был ратифицирован 4-м Всероссийским съездом Советов. Произошло это к вящей радости антисоветских сил, которые могли, наконец, потрясая текстом договора, заявить: немецкий шпион Ленин выполнил свою функцию — сдал Россию Германии.

14. Разрешение брестского кризиса

Внутриполитические последствия Брестского мира были крайне тяжелыми. Подписание советским правительством сепаратного мира на условиях, по которым от России отторгались огромные территории и страна должны была выплатить контрибуцию в размере 6 млрд. марок, явилось очередной точкой кристаллизации Белого движения. В протесте против политики большевистско-левоэсеровского СНК объединился и искренний патриотизм, и громогласные обвинения в предательстве интересов революции в России, и заявления о том, что большевики, пойдя на соглашение с германским империализмом, затормозили развитие Мировой революции, не оказали поддержки немецким социалистам, отдали все козыри в руки шовинистских кругов.

Подписание мира ускорило сплочение и организацию антисоветских сил и тем самым способствовало началу Гражданской войны. Брестский мир послужил катализатором образования «демократической контрреволюции» — провозглашения в Сибири и Поволжье эсеровских и меньшевистских правительств.

Одновременно, противоречия раздирали само советское правительство и правящую коалицию. И если левые коммунисты после ожесточенных внутрипартийных споров к лету 1918 года вынуждены были признать правоту Ленина, и в партии воцарилось относительное спокойствие, то левые эсеры лишь укрепились в своей уверенности — нужно немедленно начинать революционную войну.

В знак протеста против заключения Брестского мира левые эсеры вышли из состава СНК, однако остались во ВЦИК, коллегиях наркоматов, ВЧК, других учреждениях[534]. Они яростно критиковали отчаянные и крайне непопулярные меры советского правительства весны — лета 1918 года — декреты «О продовольственной диктатуре», «О комитетах бедноты» и т. д. Но точка зрения партии по этим вопросам была весьма своеобразна — социалисты-революционеры полагали, что большевики попали в зависимость от Германии. Левоэсеровские публицисты говорили о германском колене, поставленном на грудь революционной России. Выступление Ленина о задачах советской власти на V съезде Советов прервала весьма характерная реплика с левой скамьи: «Мирбах не позволит!»[535].

Весной — летом 1918 года левоэсеровские верхи приняли решение о возвращении к тактике индивидуального террора. Объектами атак эсеровских террористов должны были стать высокопоставленные германские чиновники и военные. Рассматривался даже вариант покушения на кайзера Вильгельма II, для проработки деталей террористической акции в Берлин был направлен видный левый эсер и секретарь ВЦИК Смолянский[536].

Идея левых эсеров была предельно проста: достаточно громкий террористический акт спровоцирует Германию на возобновление войны с Россией. Одновременно партия планировала нейтрализовать «находящихся под германским контролем» большевиков. Дальнейшее развитие событий, как оно мыслилось левыми эсерами, известно — массовая партизанская война.

В своей речи на заседании ЦК ПЛСР Спиридонова говорила: «Мы должны с уверенностью сказать, что нам удастся победить партию большевиков и заставить ее подчиниться нашей воле. Но для этого надо развить с огромной интенсивностью всю нашу работу, захватывать аппараты власти на местах»[537].

Протокол заседания ЦК ПЛСР от 24 июня гласит: «Центральный комитет левых эсеров интернационалистов… полагает, что необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма». «Кроме этого постановлено подготовить к настоящей тактике партии все местные организации, призывая их к решительным действиям против настоящей политики Совета народных комиссаров»[538].

Далее в протоколе говорилось, что партия левых эсеров ведет борьбу не против партии большевиков, а против ее политики, «однако ввиду того, что со стороны большевиков возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено: в таком случае прибегнуть в вооруженной обороне занятых позиций…»[539]

6 июля 1918 года левый эсер, член ВЧК Яков Блюмкин совершил убийство посла Германии в России графа Мирбаха. Мирбах оказался наиболее доступной мишенью — Блюмкин в ВЧК занимал должность главы отделения по наблюдению за охраной посольства[540]. Спустя несколько недель по аналогичному сценарию был совершен теракт в Киеве, где левые эсеры-чекисты убили командующего германскими оккупационными войсками на Украине генерала Эйхгорна.

Вслед за убийством Мирбаха левые эсеры, опираясь на отряды ВЧК, попытались взять власть в Москве. Однако они не рассчитали свои силы. Мятеж был локализован и вскоре ликвидирован. Нескольких наиболее активных участников мятежа расстреляли. Руководство ПЛСР решением Верховного революционного трибунала было приговорено к 1‑3 годам тюремного заключения (заочно). Сама партия была запрещена. Значительная часть левых эсеров ушла в подполье.

События, получившие позже наименование «предательство левых эсеров», раскололи партию, от ПЛСР откололись Партия народников-коммунистов (ПНК) и Партия революционного коммунизма (ПРК), которые высказались за сотрудничество с большевиками. ПРК просуществовала до 1920 года, когда объявила о самороспуске и слиянии с РКП(б).

Дипломатический кризис, возникший в связи с убийством посла, советскому правительству удалось локализовать.

* * *

Позорный и похабный Брестский мир просуществовал 8 месяцев. В ноябре 1918 года революция в Германии достигла своего пика. 8 ноября был свергнут король Баварии, социалисты провозгласили республиканское свободное государство Баварию. 9 ноября кайзер Вильгельм II отрекся от престола. Германские социал-демократы объявили о создании Германской республики. К. Либкнехт, выступая с балкона императорского дворца, выразился еще более емко, он провозгласил Германию «свободной социалистической республикой»[541].

Немецким коммунистам не удалось удержаться у власти, хоть события в Германии и развивались сходно с русской революцией — вплоть до возникновения двоевластия. Практически одновременно появились социал-демократическое правительство Ф. Эберта и Совет рабочих и солдатских депутатов Берлина, объединяющий и руководящий Советами многих германских территорий. В начале декабря коммунисты организовали многотысячную манифестацию под лозунгами «Долой правительство Эберта — Шейдеман!», «Вся власть Советам!»

Но существенное влияние на ход германской революции оказывал внешний фактор — оккупационные войска Антанты.

РСФСР в немецкой революции сделала ставку на Советы, на коммунистов Либнехта. 11 ноября СНК телеграфировал российскому послу в Берлин «на деле добиться полного единства с революционным движением, возглавляемым Либкнехтом» и заключить «оборонительный и наступательный союз двух революционных социалистических республик Советов» против Антанты[542].

В это же самое время немецкое социал-демократическое правительство с целью укрепить свои позиции развернулось в сторону оккупантов. В декабре 1918 года правительство Ф. Эберта направило ноту державам Антанты с предложением об участии Германии в походе Антанты против России: «Мы и наша армия видим в большевизме большую опасность и делаем все, чтоб эту опасность ликвидировать»[543].

Однако революция в Германии позволила Советской России считать себя свободной от обязательств по договорам, заключенным с кайзеровским правительством. 13 ноября 1918 года Брестский мирный договор был Совнаркомом аннулирован. Впоследствии Советской России удалось вернуть большую часть территорий, оккупированных немцами.

Глава 8. Гражданская война и террор

1. Открытые вопросы Гражданской войны

Гражданская война в России — слишком глобальное явление, чтобы претендовать на его всеобъемлющий анализ в работе, посвященной более обширному историческому периоду. Между тем, именно в ходе Гражданской войны до предела обострилось противостояние вовлеченных в революционные события сил, до кровопролития, до боевых действий в масштабах страны, единственным и несомненным победителем из которых вышли Советы, возглавляемые уже исключительно большевистской партией. Это исторический факт, и нужно спокойно разобраться в причинах, по которым это стало возможным — в условиях разрухи, солидарного выступления против большевиков всех иных политических сил, в условиях вначале частичной оккупации территории России Германией, а затем прямой интервенции войск Антанты.

Гражданская война — один из наиболее изученных, но и наиболее противоречивых моментов нашей истории, знание о котором все время находилось под мощным идеологическим гнетом. Ситуация мало изменилась и в XXI веке. Мгновенная, на рубеже веков, смена вектора от обличения контрреволюционных сил до их абсолютной героизации, мало что дала для понимания событий, оказавших огромное влияние на всю последующую историю страны. Достаточно упомянуть современные процессы реабилитации героев Белого дела, на одном, — умеренном полюсе которых, — стоят памятники Колчаку, на другом, — московский обелиск белогвардейцам, сражавшимся в годы ВОВ на стороне Гитлера.

Но, к сожалению, это лишь симптомы общего, более глубокого и сложного процесса, в основе которого лежит отсутствие консенсусной оценки событий Гражданской войны не только в обществе, но и, отчасти, в академической среде.

Например, роль и суть созданной в ходе противостояния особой хозяйственной системы, — Военного коммунизма, — не раз подвергалась пересмотру, и эти процессы продолжаются и поныне. В свою очередь, новый взгляд влечет за собой пересмотр последующего перехода к Новой экономической политике (НЭПу), к сворачиванию НЭПа при Сталине и далее, и далее. Отсутствие оценки одного исторического факта заставляет раз за разом приходить в движение все историческое здание, включая и современность.

Не претендуя на масштабное исследование, не углубляясь в вопросы перемещения фронтов и войсковых операций, по возможности избегая даже оценок — в рамках нашей темы постараемся несколькими крупными штрихами, на конкретных примерах показать характер Гражданской войны, логику начала и обострения конфликта, дать представление о числе вовлеченных в него сил и сторон, об их идеологической и организационной базе.

2. И вновь о Триумфальном шествии Советской власти

Если в Центральной России переход власти к Советам произошел быстро и относительно бескровно, то на периферии бывшей империи события развивались тем сложнее, чем дальше от центра они были удалены. О причинах такой дифференциации часто говорят в контексте национального фактора. Обобщающий труд коллектива авторов «История Советской России» сообщает: «В центре России, где преобладало однородное русское население, советская власть победила легче, чем на окраинах, где ей противостояли не отдельные фрагменты прежней власти, а реальные силы, имеющие достаточно широкую поддержку среди многонационального населения окраин и пятимиллионного казачества»[544].

При всей значимости этого фактора нельзя, однако, не отметить, что «национальное сопротивление» того периода лучше всего описывалось не в этнических, а в социально-экономических, политических или даже внешнеполитических терминах. К какой национальности следовало бы отнести казачество, сегодня более русское, чем европеизированное население обеих столиц? А ведь казачьи области, получив свободу с Февралем, начали явный сепаратистский дрейф, который в октябре завершился заявлениями о «национальном самоопределении».

Буржуазный национализм в тех регионах, где он существовал, играл определенную, но далеко не всегда определяющую роль в революционных событиях. Местные элиты спешили урвать власть. Но в большинстве случаев оппонентами им выступали местные же Советы. Бакинская коммуна была революционнее Петрограда, в Грузии взяли власть меньшевики (и стали ярыми противниками большевистских Советов), украинский политический национализм, сам, по большому счету, имеющий петроградские корни и являющийся детищем революции[545], вступил в вооруженную борьбу с украинскими же большевистскими Советами и проиграл. Стремительно развивались события в Прибалтике, где советская власть установилась чуть ли не раньше, чем в Петрограде. Впоследствии лишь германская оккупация позволила местным элитам вернуться на политический Олимп. Сложные, требующие отдельного анализа процессы шли в Финляндии, но и здесь национальная буржуазия опиралась на силу немецких штыков. Лучшей характеристикой этому «национализму» как раз и является опора на иностранные войска, причем, после окончания Первой мировой войны, те же силы мгновенно переориентировались на военную поддержку стран Антанты.

Рассмотрим ход революционных событий на периферии империи, перемещаясь по западным границам с севера на юг. Для нас эти знания важны уже в силу того, что возникшие на обломках империи «независимые» государства стали впоследствии плацдармом для консолидации антисоветских сил, а созданные ими национальные армии — отдельным фактором Гражданской войны.

Прибалтика

Территория современной Эстонии примерно соответствовала Ревельской, или Эстляндской губернии Российской империи (южная часть Эстонии и северная Латвии входили в Лифляндскую губернию). Советы рабочих, безземельных и армейских депутатов возникли здесь с Февральской революцией. К октябрю 1917 года губернские Советы имели развитую структуру, серьезные организационные возможности и играли значительную роль в политической жизни.

Требование передачи власти Советам было озвучено еще в сентябре 1917 года Ревельским советом, Советами Латвии и 2-м съездом Советов Эстонии[546].

Подготовка к вооруженному восстанию против Временного правительства велась одновременно с Петроградом. 22 октября (4 ноября) при Исполкоме Советов Эстонии был создан военно-революционный комитет. 25 октября (7 ноября) он взял под свой контроль все стратегически важные пункты, чем обеспечил быструю и бескровную передачу власти в регионе Советам[547].

Отметим, что современные эстонские историки считают, что советская власть установилась в губернии даже раньше, чем в Петрограде — 5 ноября (23 октября по старому стилю). В частности, об этом говорит Историческое общество Эстонии со ссылкой на изданную в 2007 году работу «Эстония и Россия 1917‑1991: анатомия расставания»[548].

При этом, как отмечают в Историческом обществе, захват прошел действительно бескровно — в течение нескольких часов представителями Советов рабочих и солдат были взяты под контроль все ключевые пункты власти. Таллинский (Ревельский) гарнизон признал власть Советов и заявил о своем подчинении их решениям. В тот же день власть Советов распространилась и на другие города Эстляндской губернии[549].

О популярности местных большевиков свидетельствуют такие факты: осенью 1917 года РСДРП(б) была крупнейшей партией в Эстляндии, насчитывавшей более 10 тысяч членов[550]. Выборы в Учредительное собрание по Эстляндии дали большевикам 40,4 процента голосов, против 22,5 отданных за национальные партии — Эстонскую демократическую партию и Эстонский союз землевладельцев[551].

Национально-буржуазный Временный Земский совет Эстляндской губернии хоть и объявил себя после Октября единственным носителем высшей власти в Эстонии, и учредил Комитет спасения для борьбы с большевиками, но был распущен Советами и существовал подпольно[552]. Энциклопедия «Estonica» так говорит о деятельности Земского совета: «Национально ориентированные политики… в конце 1917 г. взяли курс на провозглашение независимого Эстонского государства, так как не хотели находиться в составе большевистской России. Было решено, что независимость будет провозглашена при первой благоприятной возможности, которую видели, прежде всего, в ожидаемом наступлении немецких войск, которое вынудило бы большевиков покинуть Эстонию»[553].

Сложнее развивались события в Латвии (Лифляндской губернии), находившейся под частичной германской оккупацией. Еще в июле 1917 года в Риге был создан координирующий деятельность местных Советов орган — Исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии (Исколат). 21 августа (3 сентября) германские войска заняли Ригу, Исколат переехал в неоккупированную часть губернии, город Валка, где 8‑9 (21‑22) ноября принял власть от Военно-революционного комитета и распустил органы Временного правительства[554].

17 ноября в Валке был создан Латышский временный национальный совет из представителей буржуазных партий, однако широкой поддержкой его деятельность не пользовалась. О расстановке сил в регионе свидетельствуют результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшиеся 19‑21 ноября в Видземе. Большевики получили на них 72 процента голосов, буржуазные партии — 22,9[555].

22 ноября по инициативе Исколата был созван II Съезд Советов рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии. Он собрался 16 декабря в Валмиере, среди избранных депутатов было 258 большевиков, 35 сочувствующих им беспартийных и только семь представителей меньшевиков и эсеров[556]. Съезд объявил о создании Советской Латвии (т. н. «Республики Исколата»), причем делегаты поддержали лозунг «Свободная Латвия в Свободной России!»[557] Были избраны первый парламент — Совет депутатов Латвии из 69 человек, и правительство из 24 человек. Правительство сохранило прежнее название — Исколат[558], его власть распространялась на районы, не занятые германскими войсками.

Виленская губерния, часть территории которой сегодня находится в составе Белоруссии, часть — в составе Литвы, на 1917 год была оккупирована Германией. В сентябре 1917 года в Вильно (Вильнюсе) при содействии немецких оккупантов была создана Литовская Тариба — орган власти из 20 представителей буржуазных и националистических партий, который в декабре 1917 года принял декларацию о независимости и «вечной и крепкой связи» Литвы с Германией[559]. Эту декларацию немцы использовали во время брестских переговоров, ведя игру с советской делегацией вокруг вопросов о самоопределении народов.

Как мы помним, 28 января (10 февраля) 1918 года в Бресте Троцкий, в ответ ультиматум, применил формулу «Ни войны, ни мира». 5 (18) февраля германские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту. К 22 февраля они заняли территорию Курляндской и Лифляндской губерний. Советы были уничтожены. В марте — апреле 1918 года на этих территориях были созданы герцогства Курляндия и Ливония. Впоследствии они были объединены Германией в Балтийское герцогство. 11 июля 1918 года было объявлено о создании Королевства Литва, на трон которого был возведен немецкий принц Вильгельм фон Урах.

Позже, в ноябре 1918 года, в связи с поражением Германии в Первой мировой войне, было подписано Компьенское перемирие, которое, кроме прочего, предусматривало сохранение в Прибалтике немецких оккупационных войск, чтобы не допустить здесь восстановления советской власти[560].

Белоруссия

Получив сообщение о победе вооруженного восстания в Петрограде, Исполнительный комитет Минского Совета (по результатам перевыборов сентября 1917 года — более 70 процентов делегатов от большевиков[561]) объявил о переходе власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов. Одновременно минские сторонники Временного правительства создали «Комитет спасения революции». После непродолжительного противостояния Комитет был распущен, в конце ноября в Минске состоялись съезды Советов рабочих и солдатских депутатов Западной области, III съезд крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний и II съезд армий Западного фронта. 26 ноября (9 декабря) ими был создан объединенный Исполком Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и образован Совнарком Северо-Западной области и фронта[562].

Определенную роль в политическом противостоянии в регионе играла Белорусская социалистическая громада — лево-националистическая партия, еще летом 1917 года на II съезде белорусских национальных организаций провозгласившая своей целью национальную автономию, а также сформировавшая местный орган власти — Белорусскую раду. После Октября она не признала власти Советов.

В январе 1918 года антисоветский мятеж поднял расквартированный в Белоруссии 1-й корпус польских легионеров под командованием генерала Довбур-Мусницкого. Корпус был создан Временным правительством для боевых действий против стран Четверного союза. Однако, заняв совместно с отрядами Белорусской рады в ночь с 19 на 20 февраля Минск, он на следующий же день сдал город наступающим с запада немецким частям. Причем польские войска, по соглашению с германским командованием, остались в Белоруссии в качестве оккупационных[563].

В этих условиях 21 февраля Рада провозгласила себя временной властью на территории Белоруссии. В марте она объявила об отделении от России и создании «независимой» (в условиях германской оккупации) Белорусской народной республики (БНР).

Украина

Киевские Советы рабочих и солдатских депутатов, получив в октябре информацию о революции в Петрограде, начали брать власть в свои руки. Численность Красной гвардии в городе на тот момент достигала 5 тысяч человек, всего в революционных формированиях было до 7 тысяч бойцов[564]. Центром антисоветского сопротивления стал штаб Киевского военного округа, опиравшийся на военные училища, школы прапорщиков, казаков и войска, вызванные с Юго-Западного фронта (порядка 12 тысяч штыков)[565]. Однако, действуя быстро и слаженно, опираясь на поддержку рабочих (одновременно с восстанием началась забастовка свыше 20 тысяч работников всех промышленных предприятий, железной дороги, трамвая, водопровода[566]) Ревкому к 30 октября (12 ноября) удалось овладеть артиллерийским складом, взять штурмом военное училище, Бутышевскую школу прапорщиков и другие опорные пункты антисоветского сопротивления. 31 октября (13 ноября) началось наступление на штаб округа, командование которого в ночь на 1 (14) ноября бежало из Киева[567].

Однако к этому моменту в игру вступила третья сила. Еще в марте 1917 года в Киеве на заседании совета Украинской партии социалистов-федералистов с участием Украинской социал-демократической рабочей партии, Украинской партии социалистов-революционеров, ряда обществ и организаций[568] была создана Центральная рада, сыгравшая одну из ключевых ролей в событиях на Украине 1917‑18 гг. В предоктябрьские месяцы Рада искусно лавировала между поддержкой Временного правительства и явно сепаратистскими начинаниями. Так, в своем универсале в июне 1917 года Рада провозгласила автономию Украины и создала местное правительство — Генеральный секретариат. Одновременно она начала формировать украинские войсковые части[569]. Но затем, после того, как Керенский был вынужден признать автономию, согласилась дождаться Учредительного собрания для окончательного решения вопросов о статусе Украины.

В развернувшемся после Октября противостоянии представители Рады вели переговоры как со штабом округа, так и с Ревкомом. Но этот нейтралитет продолжался недолго. К моменту разгрома сторонников Временного правительства Центральной раде удалось стянуть к Киеву националистически настроенные части. Они заняли правительственные учреждения, вокзал, почту, телефон. Рада захватила власть в городе и 7 (20) ноября объявила о создании Украинской народной республики (УНР)[570].

Тем не менее, процесс установления советской власти на Украине продолжался. Так, в конце октября — начале ноября Советы взяли под свой контроль Донбасс, города Луганск, Макеевка, Горловка, Краматорск и другие. Окончательно высказаться по вопросу о власти должен был I Всеукраинский съезд Советов, созвать который планировалось в Киеве.

В отношении развернувшихся вокруг съезда событий существуют разные трактовки. Украинская историография после 1991 года утверждает, что Съезд высказался в поддержку Центральной рады, при этом, не желающие признать такого результата, большевики бежали в Харьков, где провели альтернативный, уже чисто большевистский Съезд. Советская историография, напротив, утверждала, что под видом делегатов Съезда Радой в Киев были созваны националисты и мелкая буржуазия, никакого отношения к Советам не имевшая[571].

Как бы то ни было, признанный Советами Съезд состоялся 11‑12 (24‑25) декабря 1917 года в Харькове. Он провозгласил 12 (25) декабря Украину Республикой Советов, избрал ЦИК Советов Украины, по постановлению которого был сформирован Народный секретариат — первое Советское правительство Украины. Центральная рада Съездом Советов была объявлена вне закона.

В последующие месяцы восстания против Центральной рады произошли в Екатеринославе (29 декабря 1917 (11 января 1918), в Одессе (17 (30) января 1918), в январе 1918 года Советская власть была установлена в Полтаве, Кременчуге, Елизаветграде, Николаеве, Херсоне и других городах.

16 (29) января, при приближении советских войск, восстание началось в Киеве. Его центром были промышленные предприятия, руководство осуществляли профсоюзы и фабзавкомы, сформировавшие Ревком. Центром восстания был завод «Арсенал».

Восставшие отчаянно сражались в течение 6 дней, однако силы были не равны. На помощь формированиям Центральной рады в Киев с фронта были переброшены «курени смерти» под командованием Петлюры. 22 января (4 февраля) Ревком принял решение прекратить сопротивление. Часть красногвардейцев и рабочих ушла из Киева на соединение с наступающими красными войсками. Ворвавшиеся на завод «Арсенал» петлюровцы расстреляли более 300 красногвардейцев[572].

26 января (8 февраля) советские части подошли к городу и заняли его. 30 января (12 февраля) 1918 года украинское Советское правительство переехало из Харькова в Киев. В феврале Советская власть утвердилась по всей Украине, кроме Волыни, куда бежала Центральная рада.

Переговоры в Бресте украинские «самостийщики» вели, уже не контролируя территорию страны, однако 27 января (9 февраля) представители УНР заключили сепаратный договор с австро-германским блоком. Он, подразумевал, в том числе, вооруженную помощь в борьбе с Советами, и стал в феврале — апреле 1918 года формальным поводом для оккупации Украины.

1 марта Рада вернулась в Киев вместе с немецкими войсками. Однако радость «победы» была недолгой — 29 апреля германское командование разогнало Центральную раду (в день принятия ею конституции) и заменила ее правительством гетмана П. П. Скоропадского, который упразднил Украинскую народную республику и ввел в Украинской державе единоличное диктаторское управление[573].

Любопытно, что ряд источников указывают в качестве повода для разгона Рады банальный криминал. Ряд министров ЦР — внутренних дел, военный министр, иностранных дел и другие — организовали похищение с целью выкупа крупного киевского банкира Абрама Доброго, главы «Русского для внешней торговли банка». Через этот банк шли операции оккупационных войск с Рейхсбанком, и германское командование не спустило Раде с рук подобной выходки.

3. Гражданская война в Финляндии как европейская альтернатива

Финляндия в составе Российской империи пользовалась широкой автономией, граничащей с государственной независимостью. Главой Великого княжества (Великим князем финляндским) являлся император, управление от его лица осуществлял генерал-губернатор (глава правительства). Вместе с тем Финляндия имела собственное законодательство, самостоятельную судебную систему, свои органы власти — от местного самоуправления до правительства (сената) и парламента (сейма), территориальные вооруженные силы и даже таможенную границу с Россией.

Такое положение во многом объяснялось внешнеполитическими факторами — присоединив Финляндию по результатам войны со Швецией 1808-09 годов, Российская империя получила территорию, полностью управляемую шведским меньшинством, с преимущественно шведским населением крупных городов, при том, что финской аристократии не существовало, финский язык не имел статуса государственного и т. д. С целью закрепления завоеваний, для предотвращения шведского реванша Россия сделала ставку на развитие национального самосознания финнов.

Революционные события начала XX века в Финляндии действительно имели существенную национальную компоненту. Политика Николая II по русификации имперской периферии вызвала крайнее недовольство населения. В 1904 году был убит генерал-губернатор Бобриков, активный проводник такой политики. В революцию 1905 года Финляндия вошла, таким образом, во многом взбудораженная именно ликвидацией элементов национальной автономии. Закончилось все, впрочем, введением Николаем II на территории Великого княжества военного правления, которое существовало до 1917 года.

С началом Первой мировой войны Финляндии в полной мере коснулись проблемы, характерные для всей России. Так, продовольственный кризис усугублялся здесь тем, что регион относился к ярко выраженным потребляющим. К тому же в мирное время он самостоятельно закупал хлеб по преимуществу в Германии. Расстройство транспортного сообщения и острый дефицит продовольствия привели к 1917 году к серьезным общественным волнениям уже не на национальной, а на социальной почве.

Таким образом, мы видим, что революционные события в Финляндии с одной стороны были тесно связаны с обстановкой в России, несомненно являясь элементом общего кризиса. С другой стороны — они развивались в особых условиях, фактически, при государственной независимости (автономия Финляндии имела черты государственности), в «стране», имеющей собственные военные, правительственные структуры и развитую систему парламентаризма.

На самом деле история редко дает исследователю такую возможность — на одном историческом интервале, в одной стране сравнить развитие событий в двух настолько разных общественно — политических системах.

* * *

Противостояние финских социалистов и представителей буржуазных партий развернулось задолго до передачи власти Советам, провозглашенной в Петрограде 25 октября 1917 года. Места в первом после свержения самодержавия сенате (правительстве) разделились поровну между представителями Социал-демократической партии Финляндии и всеми другими буржуазными — Партией согласия, Конституционной, Аграрной и т. д. Социалисты с 1916 года имели также большинство в финском парламенте (сейме).

Февральская революция и отречение Николая II создали в Финляндии, являющейся Великим княжеством, ситуацию фактического безвластия. Временное правительство никак не могло унаследовать титул Великого князя, хоть и настаивало именно на таком положении вещей, и даже назначило нового генерал-губернатора.

В этой ситуации социал-демократы предприняли первую попытку взять власть в свои руки, выступив летом 1917 года с инициативой передачи всей полноты власти финскому сейму. Одновременно это означало бы и шаг к государственной независимости. Чувствуя, чем обернется такое решение, финская буржуазия резко ему воспротивилась, выступив за увеличение полномочий сената, возглавляемого генерал-губернатором Временного правительства. В данном случае национальная буржуазия предпочла независимостью пожертвовать и солидаризироваться с Петроградом.

5 (18) июля сейм принял «Закон о государстве», наделив себя верховной властью. В ответ Временное правительство, действуя совместно с финскими буржуазными партиями, с применением вооруженной силы разогнало парламент и назначило перевыборы.

В новом сейме социал-демократы утратили большинство. В этих условиях буржуазные партии, сформировавшие сенат (парламентское большинство получало ключевые портфели в правительстве), предложили Временному правительству новый, альтернативный социалистическому, вариант «сотрудничества». Должность генерал-губернатора предполагалось устранить, при этом верховной властью в Финляндии де-факто становился сам сенат. Переговоры об этом шли до октября 1917 года. После Октябрьского же переворота парламент (сейм), большинство в котором имели буржуазные партии, опираясь на внутреннее финское законодательство уже спокойно провозгласил себя высшей государственной властью.

Парламентская борьба в Финляндии продолжалась вплоть до января 1918 года, когда генерал российской императорской армии барон Карл Густав Маннергейм был назначен главнокомандующим и правительство распорядилось принять жесткие меры по наведению порядка в стране.

Этот приказ означал не только и даже не столько подавление многочисленных митингов, выступлений и даже голодных бунтов, вызванных расстройством хозяйства. Он нарушал хрупкое равновесие, сложившееся еще со времен Февральской революции — социалисты опирались на поддержку густонаселенной и промышленно развитой южной части страны, буржуазные партии — северной, аграрной. В Финляндии на одинаковых основаниях существовала Красная гвардия и отряды охранного корпуса (правительственные войска, шюцкор). Кроме того, на территории бывшего Великого княжества был расквартирован еще не демобилизованный 62-й корпус русской армии.

Таким образом, налицо было классическое двоевластие, борьбу с которым и начал Маннергейм. Стычки охранного корпуса с финской Красной гвардией происходили и ранее, однако в январе отряды генерала начали с применением оружия брать под свой контроль города, транспортную инфраструктуру и т. д. В этих событиях не удалось остаться нейтральным 62-му корпусу. Маннергейм полагая, что части русской армии несут угрозу независимости Финляндии начал действовать и против них — 8 (21) января шюцкор разоружил гарнизон корпуса в окрестностях Васы, последовали нападения на армейские части в Выборге, Сортавале и других городах. Солдатам пришлось обороняться совместно с Красной гвардией.

В этих условиях в ночь с 27 на 28 января социалисты объявили о начале вооруженного восстания против буржуазного правительства. Впоследствии эти события получили название «Финляндской революция 1918 года». Отряды Красной гвардии заняли Хельсинки, Турку, Тампере, Пори, Выборг и другие города, в основном в южной части страны. Буржуазное правительство укрепилось в городе Васа на севере.

28 января в Хельсинки был создан Совет народных уполномоченных (СНУ) в составе социал-демократов К. Маннера, Ю. Сиролы, О. Куусинена и др., провозгласивший Финляндию социалистической республикой[574].

В конце января — феврале сформировалась сплошная линия фронта, разделившая страну на две части. Фронт стабилизировался, гражданская война приняла позиционный характер. Ни одна из сторон не имела решительного преимущества, несмотря даже на то, что к Маннергейму на помощь прибыл 1,5 тысячный отряд шведских добровольцев[575], а также 2-тысячный финский егерский батальон, сформированный в Германии.

Перелома в ситуации буржуазному правительству удалось достичь, лишь официально призвав на свою территорию германские войска. 27 февраля правительство Финляндии обратилось к Германии с ходатайством рассматривать ее как союзницу в войне против России и заставить Россию заключить с Финляндией мир с потерей всей Восточной Карелии[576].

Впрочем, интересы Германии распространялись в тот момент только на саму Финляндию — чуть позже, в ходе встречи в Берлине с главой буржуазного правительства Свинхувудом, кайзер заявил, что не будет воевать за финские интересы с Советской Россией, подписавшей Брестский мирный договор, и не будет поддерживать военные действия Финляндии, если она перенесет их за пределы своих границ[577].

Что же касается внутреннего противостояния, то еще 5 марта первый германский отряд высадился на Аландских островах, 3 апреля так называемая Балтийская дивизия (12 тысяч штыков) высадилась в тылу красногвардейцев в городе Ханко, 7 апреля отряд в 3 тысячи германских штыков — около города Ловисы[578].

14 апреля немецкие войска захватили Хельсинки, 29 апреля — Выборг, 16 мая 1918 года в Хельсинки состоялся парад победы с участием немецких, шведских и финских войск.

Поражают масштабы террора в ходе гражданского противостояния. Согласно современным исследованиям Национального архива Финляндии, при относительно малых боевых потерях — красные потеряли убитыми 5 199 человек, белые — 3 414, казнено было 7 370 сторонников социалистов и 1 424 белофина. Более 11,5 тысяч социалистов или заподозренных в сочувствии социалистам умерли в концентрационных лагерях[579]. Всего в концлагеря и тюрьмы на территории Финляндии были брошены до 90 тысяч человек[580]. Для сравнения — общая численность отрядов Красной гвардии составляла примерно 80 тысяч человек[581]. Современные лояльные к Финляндии источники, полностью признавая эти факты, с удивительным цинизмом отмечают: «зато большевистскому Петрограду на территории Финляндии больше не на кого было опереться». Кстати, финские историки с гордостью отмечают, что гражданская война в Финляндии закончилась, когда Гражданская война в России еще не началась.

Сотрудничество финских буржуазных демократов с кайзеровской Германией позволило подавить восстание, ликвидировать социалистическую республику. Однако политические итоги этой борьбы были обескураживающими — в Финляндии провозгласили монархию, на трон был возведен шурин германского императора принц гессенский Фридрих Карл. Правда, нет худа без добра — до прибытия короля его обязанности исполнял регент — глава буржуазного (демократического) правительства Свинхувуд.

4. Казачьи области: испытание свободой; Добровольческая армия: испытание террором

Донское казачество к октябрю 1917 года подошло во главе с войсковым атаманом генералом Калединым. Бывший командующий 12-м армейским корпусом 8-й армии не принял Февральской революции, отказался подчиняться Временному правительству, в результате чего был смещен со своей должности и отправился на Дон. Здесь он 17 (30) июня на Большом войсковом круге был избран атаманом войска Донского.

Каледин стал первым выборным атаманом после того, как в начале XVIII века выборность была упразднена Петром I. Само его избрание стало возможно благодаря Февральской революции. Видимо, именно в силу этого со временем отношение главы казачьего войска как к революционным событиям, так и к Временному правительству менялось. На Государственном совещании 14 (27) августа в Москве Каледин говорил: «Казачество, не знавшее крепостного права, искони свободное и независимое, пользовавшееся и раньше широким самоуправлением… не опьянело от свободы. Получив ее вновь, вернув то, что было отнято царями, казачество… спокойно, с достоинством приняло свободу и сразу воплотило ее в жизнь, создав в первые же дни революции демократически избранные войсковые правительства и сочетав свободу с порядком»[582].

Казачество, говорил атаман, «служа верой и правдой новому строю», «призывает все живые силы страны к объединению, труду и самопожертвованию во имя спасения родины и укрепления демократического республиканского строя»[583].

Вместе с тем Каледин приветствовал «решимость Временного правительства освободиться, наконец, в деле государственного управления и строительства от давления партийных и классовых организаций». Далее, констатировав «общее расстройство народного организма, расстройство в тылу и на фронте, развал дисциплины… центробежное стремление групп и национальностей, грозное падение производительности труда, потрясение финансов, промышленности и транспорта», генерал заявлял: «В глубоком убеждении, что в дни смертельной опасности для существования родины все должно быть принесено в жертву, казачество полагает, что сохранение Родины, прежде всего, требует доведения войны до победного конца в полном единении с нашими союзниками»[584].

Там же, выступая от лица всего казачества, Каледин потребовал упразднения всех Советов и комитетов, устранения армии от политики, запрета митингов «с их партийными борьбой и распрями», установления в войсках жесточайшей дисциплины. И если в начале выступления казалось, что речь идет только об армии, то как будто специально, чтобы опровергнуть это впечатление, Каледин заявил: «Тыл и фронт — единое целое, обеспечивающее боеспособность армии, и все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу»[585].

Таким образом, на Государственном совещании генерал, по сути, излагал корниловскую программу. В конце августа, в разгар Корниловского мятежа, против Каледина организовано выступили все местные советские, партийные, профсоюзные и другие организации. Новочеркасское собрание областного Военного комитета, областного исполкома Советов, партийных комитетов, Городской думы, профсоюзных организаций ходатайствовало перед Керенским «об увольнении и аресте генерала Каледина, который, разъезжая по Донской области, ведет агитацию между казаками в пользу Корнилова». «Приказ об увольнении и аресте Каледина, — говорилось в ходатайстве, — подорвет окончательно его престиж в массах казачества»[586].

Керенский вначале телеграфировал прокурору Новочеркасской Судебной палаты Каледина арестовать, затем предыдущее указание фактически отменил, отложив решение до объяснений атамана на Войсковом круге, затем арест вовсе отменил — под ручательство Войскового круга. Действительно, Каледин своих объяснениях участие в мятеже отрицал, уверяя Круг в своей лояльности как Советам, так и Временному правительству: «Временное правительство плоть от плоти и кровь от крови Совета РСД (рабочих и солдатских депутатов — Д.Л.)»[587].

На Октябрьский переворот Каледин отреагировал резко отрицательно. Атаман выпустил воззвание, в котором 25 октября 1917 года писал: «Ввиду выступления большевиков с попытками низвержения Временного правительства… войсковое правительство, считая такой захват власти большевиками преступным… окажет… полную поддержку… Временному правительству… войсковое правительство, временно, до восстановления власти Временного правительства и порядка в России, …приняло на себя полноту исполнительной государственной власти в Донской области»[588].

Приняв на себя верховную власть, уже 26 октября (по другим источникам — 27-го) Каледин начал наводить порядок в своей вотчине. Он объявил военное положение в углепромышленном районе (самом беспокойном из-за большого числа рабочих), разместил в 45 пунктах войска и начал разгром Советов[589].

27 октября Каледин телеграфно пригласил членов Временного правительства в Новочеркасск для организации борьбы с большевиками[590].

Однако приехавший на Дон бывший Главнокомандующий армией генерал Алексеев встретил у Каледина более, чем обескураживающий прием. Атаман сочувственно отнесся к его просьбе «дать приют русскому офицерству», но в формировании Добровольческой армии помочь отказался. Причина тому была проста — настроения среди казачества и, шире, населения области были далеко не столь однозначны, как у атамана.

Более того, учитывая эти настроения, по воспоминаниям Деникина, Каледин попросил Алексеева «не задерживаться в Новочеркасске более недели»[591].

Такая тактика лавирования ни к чему хорошему не привела. Трагедию генерала Каледина, офицера, влезшего в политику, искренне пытавшегося соответствовать политическим требованиям, но ставшего в итоге игрушкой в руках высших политических сил, прекрасно иллюстрируют такие строки его жизнеописания, вышедшие из-под пера явно сочувствующего идеям Белого движения автора: «Каледин давал убежище на Дону всем отверженным, изгнанным и преследуемым новой центральной властью. На Дон потянулись бывшие члены Временного правительства. Государственной Думы, представители политических партий, офицеры. В ноябре — начале декабря в Новочеркасск прибыли генералы Алексеев, Корнилов, Деникин… Здесь они получили приют и возможность приступить к формированию Добровольческой белой армии… Некоторые политические деятели, прибывшие на Дон, упрекали донского атамана в пассивности, на что он сурово отвечал: «А вы что сделали? Русская общественность прячется где-то на задворках, не смея возвысить голоса против большевиков. Войсковое правительство, ставя на карту Донское казачество, обязано сделать точный учет всех сил и поступить так, как ему подсказывает чувство долга перед Доном и перед Родиной».<…> До последнего момента не мог он решиться и на пролитие крови. Но такой момент все же наступил. В ночь на 26 ноября произошло выступление большевиков в Ростове и Таганроге, и власть в этих крупнейших городах Дона перешла в руки военно-революционных комитетов. Видя пассивность казаков, продолжавших верить в замирение с большевиками, Каледин решил принять помощь от зарождавшейся Добровольческой армии. Отряды добровольцев генерала Алексеева 2 декабря заняли Ростов, а затем военной силой стали водворять порядок на Дону и в казачьей области Донбасса. В декабре в Новочеркасске было создано правительство с полномочиями всероссийского — «Донской гражданский союз». Во главе его стоял триумвират: Алексеев… Корнилов… и Каледин… Военные силы «Донского гражданского союза» были незначительными, но вызов был сделан.

Открывая путь Белому движению в России, Каледин, по сути, жертвовал собой: против непокорного Дона, первым поднявшего знамя борьбы, большевики сразу же бросили все наличные военные и пропагандистские силы. В конце декабря красные войска Южного революционного фронта под командованием Антонова-Овсеенко начали наступательную операцию. На Дону им содействовали Советы и военно-революционные комитеты, рабочие, красные казаки. 28 декабря войска Антонова-Овсеенко заняли Таганрог и двинулись на Ростов. 11 января красные казаки, собравшиеся на съезд в станице Каменской, объявили о низложении Каледина, Войскового правительства и о создании Донского казачьего военно-революционного комитета во главе с бывшим подхорунжим Подтелковым…

Развязка приближалась. Казачьи полки стали выходить из подчинения своему атаману. Дело доходило до продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение. Малочисленные отряды Добровольческой армии уже не могли сдерживать наступление красных войск, и 28 января генерал Корнилов известил Каледина о том, что добровольцы уходят на Кубань. На следующий день Каледин собрал Донское правительство, зачитал телеграмму Корнилова и сообщил, что для защиты Донской области нашлось лишь 147 штыков. Ввиду безнадежности положения он заявил о сложении с себя полномочий войскового атамана и предложил правительству уйти в отставку. Во время обсуждения вопроса Каледин добавил: «Господа, короче говорите, время не ждет. Ведь от болтунов Россия погибла». В этот же день Алексей Максимович застрелился»[592].

Добровольческая армия под командованием генерала Корнилова, в преддверии установления советской власти на Дону покинула регион, начав продвижение на Кубань для соединения с силами Кубанского правительства в Екатеринодаре. Отметим, что известие об установлении советской власти в Екатеринодаре застало Корнилова уже в ходе рейда, получившего впоследствии название Первого кубанского, или Ледового похода.

Располагая силой в 4 тысячи штыков, генерал во время похода активно использовал тактику маневренной войны, избегая столкновений с серьезными силами Советов, контролировавшими на тот момент крупные города и железнодорожные узлы. Вместе с тем, он последовательно уничтожал по мере продвижения средние и мелкие отряды красногвардейцев и революционных войск.

Корнилов, примеривший на себя летом 1917 года мундир военного диктатора России, сторонник крайне жестких мер по наведению порядка на фронте и в тылу, отдал своим войскам приказ следующего содержания: «В плен не брать! Чем больше террора, тем больше побед!»[593] Ряд современных авторов ставят под сомнение существование такого приказа, либо приписывая его большевистской пропаганде, либо отмечая, что письменно он оформлен не был и в источниках не встречается. Однако его упоминания, и даже в более жесткой форме, содержатся в воспоминаниях современников, написанных по горячим следам. К примеру, участник Ледового похода, близкий к Корнилову журналист А. Суворин в изданной в 1919 году книге «Поход Корнилова» пишет: «Отпуская офицерский батальон из Новочеркасска, Корнилов напутствовал его словами, в которых выразился точный его взгляд на большевизм: …«Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!»[594]

В воспоминаниях, изданных значительно позже, участники Ледяного похода пытались заявить, что массовые расстрелы пленных являлись реакцией корниловцев на красный террор. К примеру, один из руководителей НТС, яростный антисоветчик А. Трушнович, во время Великой Отечественной войны служивший в чине старшего офицера в РОА Власова и работавший в созданном нацистами «Комитете освобождения народов России» (КОНР), не скупится на описания зверств красных: «Под Лежанкой был взят в плен и заживо закопан в землю разъезд. Там же большевики вспороли живот священнику и волокли его за кишки по станице. Их зверства все умножались, и чуть ли не каждый корниловец имел среди своих близких замученных большевиками. В ответ на это корниловцы перестали брать пленных, расстреливая захваченных на месте»[595].

Однако бой у селения Лежанки описан во многих мемуарах, возможно в связи с тем, что здесь Добровольческая армия впервые столкнулась с красными офицерами. Даже в воспоминаниях А. Деникина, в целом не упускающего случая рассказать о преступлениях большевиков, ни слова не сказано о предшествующих занятию станицы зверствах. Вообще, по Деникину, «добровольцы» пошли здесь в бой непосредственно с марша: «В селении Лежанке нам преградил путь большевистский отряд с артиллерией. Был ясный слегка морозный день. Офицерский полк шел в авангарде… Глухой выстрел, высокий, высокий разрыв шрапнели. Началось. Офицерский полк развернулся и пошел в наступление. <…> Мы входим в село, словно вымершее. По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго еще ее безмолвие нарушает сухой треск ружейных выстрелов: «ликвидируют» большевиков… Много их…»[596]

Другой участник Ледяного похода, бывший комиссар Временного правительства Н. Богданов, говоря о Лежанке, упоминает в качестве вопиющего факта следующий: «В Лежанке же был взят коммунист, у которого нашли записную книжку, где были странные записи о том, у кого из богатых жителей есть красивые жены и дочери… Большевик стоял на коленях, бледный, как мел. Комендант ударил его нагайкой и сказал: «встань, сейчас тебя повесят». Через несколько минут он был повешен на площади»[597].

Видимо, если такой инцидент заслужил упоминания в мемуарах, то вряд ли бы автор прошел мимо куда более чудовищных событий с закапыванием заживо людей в землю или зверским убийством священника.

Дальше, впрочем, Богданов совершенно спокойно уточняет: «Тут же в Лежанке были расстреляны все, взятые с оружием в руках» — за исключением офицеров, зачисленных в Добровольческую армию. «И в дальнейшем, пленных не брали, — пишет он. — Взятые в плен, после получения сведений о действиях большевиков, расстреливались комендантским отрядом. Офицеры комендантского отряда в конце похода были совсем больными людьми… У Корвин-Круковского появилась какая-то особая болезненная жестокость…»[598].

Впрочем, Богданов как раз не стремится к самооправданиям, объясняя расстрелы пленных сугубо прагматически. В воспоминаниях он пишет: «Расстрелы были необходимы. При условиях, в которых двигалась Добровольческая армия она не могла брать пленных, вести их было некому, а если бы пленные были отпущены, то на другой день сражались бы опять против отряда»[599].

14 марта добровольческие части, завершив первую часть похода, соединились с отступившим из Екатеринодара 3-тысячным казачьим отрядом Кубанского правительства. После продолжительных споров с казаками, желавшими сохранить самостоятельное руководство, было подписано соглашение, по которому командование объединенными частями возлагалось на Лавра Корнилова.

Генерал развернул войска на Екатеринодар, и 28 марта начал штурм города. На протяжении 28‑30 марта Советы выдержали ряд приступов, успехов белые силы не достигли. Корнилов требовал продолжать штурм, однако его офицеры констатировали: Добровольческая армия оказалась на грани катастрофы. Командир Партизанского полка генерал-лейтенант М. Богаевский вспоминал: «настроение духа у всех было подавленное… Все части были сильно потрепаны и перемешаны. Часть кубанских казаков, пополнявших полки, расходятся по своим станицам, заметна утечка добровольцев…»[600].

Рано утром 31 марта в ходе артиллерийского обстрела генерал Корнилов был убит близким разрывом снаряда. Новый командующий армией генерал Деникин отдал приказ об отступлении. Остатки Добровольческой армии вновь перебазировались на Дон.

Такая возможность появилась у них в силу резких политических изменений, связанных с начавшимся наступлением германских войск. В начале мая немцы заняли Таганрог и Ростов-на-Дону. Избранный войсковым атаманом генерал Краснов, ранее отпущенный большевиками под честное слово не бороться с народной властью, сделал ставку на сотрудничество с Германией (позже, во время Великой Отечественной войны, он выступил под гитлеровскими знаменами).

И хотя весной 1918 года Краснов не подчинился Деникину, а Деникин не стал сотрудничать с Красновым, разгром последним Советов и создание Донской республики, как и германская оккупация, содействовали созданию плацдармов, на которых белые силы получили возможность организоваться, не испытывая постоянного давления красных.

Оренбургское казачество к Октябрю возглавлял атаман А. Дутов, войсковой старшина (полковник), во время Первой мировой войны — помощник командира 1-го Оренбургского казачьего полка. С Февральской революцией Дутов начал стремительную политическую карьеру. В марте стал председателем Всероссийского союза казачьего войска, в апреле возглавил съезд казаков России в Петрограде, в сентябре был избран председателем войскового правительства и войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска.

В начале октября Дутов выехал в Петроград, где участвовал в работе Предпарламента, был избран членом комиссии по обороне республики. Союз казачьих войск назначил его своим представителем на Парижское совещание глав правительств Антанты. В середине октября Временным правительством Дутова был назначен главноуполномоченным по продовольственному делу в Оренбургской губернии и Тургайской области.

Узнав об Октябрьском перевороте, 27 октября Дутов опубликовал приказ по войску: «В Петрограде выступили большевики и пытаются захватить власть; таковые же выступления имеют место и в других городах, войсковое Правительство считает такой захват власти большевиками преступным и совершенно недопустимым… Оренбургское войсковое Правительство окажет полную поддержку коалиционному Временному правительству… Принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства, войсковое Правительство, ради блага Родины и поддержания порядка, временно, впредь до восстановления власти Временного правительства и телеграфной связи, с 20 часов 26-го сего октября, приняло власть в Войске»[601].

Этим приказом было положено начало конфронтации, первым центром которой стал непосредственно Оренбург. Исследователи приводят разные причины, по которым дутовская «столица» если и не являлась откровенно пробольшевистской, то как минимум не стояла на позициях атамана. Встречаются сетования на разложившийся гарнизон города, который устал от войны и не желал ее продолжения. И даже такой интересный аргумент: к Советам население склонялось «ввиду того что большинство городского населения города Оренбурга составляли не казаки, а территория Оренбургского войска окружена <была> крестьянским населением».

В начале ноября по приказу Дутова сотнями 1-го запасного казачьего полка гарнизон Оренбурга был разоружен, члены Оренбургского совета и лидеры большевистской партии арестованы.

Одновременно атаман начал «мобилизацию» — в Оренбурге формировались добровольческие отряды из офицеров и молодежи. Было объявлено о создании станичных дружин. Однако уже эта инициатива продемонстрировала отсутствие единства среди населения — где-то дружины создавались, где-то к призывам атамана относились с равнодушием, станицы направляли гонцов в Оренбург или соседние станицы, чтобы сориентироваться в обстановке. Даже заместитель председателя войскового правительства при Дутове Иван Акулинин вынужден был признать: большинство дружин на антибольшевистский фронт не выступало и никакого участия в боевых действиях не принимало[602].

Более того, в Оренбурге «местное, неказачье население, особенно мещанство и мелкий торговый люд, ясного представления о происходящих событиях не имели и к борьбе казаков с большевиками относились совершенно равнодушно, полагая, что это дело их не касается»[603].

Рабочие же Оренбурга, писал Акулинин, «независимо от того, были ли они меньшевиками или большевиками, социалистами-революционерами или беспартийными, — все они были настроены революционно-бунтарски… казаков и офицеров ненавидели, а атамана Дутова называли контрреволюционером. Все их симпатии были на стороне большевиков, и каждый рабочий с нетерпением ждал вступления в город большевистских отрядов»[604].

В начале декабря раскол произошел на очередном заседании Войскового Круга. Делегаты-фронтовики убеждали собравшихся, что большевики ведут борьбу не с казаками, а с атаманом Дутовым и офицерством, которые стремятся к контрреволюции. После продолжительных споров сторонникам атамана все же удалось одержать верх, Дутов был переизбран, власть Советов постановили не признавать. Однако тот же Круг никаких сил для борьбы с большевиками атаману не дал[605].

18 (31) января советские войска заняли Оренбург, в котором к тому моменту уже шло антидутовское восстание. Атаман с войсковым правительством перебрались в Верхнеуральск, где планировали консолидировать силы для продолжения борьбы. Испытывая проблемы с деньгами, Дутов приказал произвести «выемку» из уездного казначейства «Займа свободы», а также золота из местного отделения Сибирского банка — как говорилось, на случай перехода города в руки большевиков[606].

Тем временем в Оренбурге был созван казачий съезд, депутаты которого заявили о признании Советской власти.

Оценивая общее положение в Оренбургском войске к марту 1918 года, И. Акулинин отмечает: «Население, за исключением 5‑6 верных и стойких станиц, как, например, Карагайской, Петропавловской, Краснинской, Кассельской, Остроленской, никакого участия в борьбе с большевиками не принимало: одни станицы, боясь большевистских расправ, держали «нейтралитет», другие явно сочувствовали приходу большевиков, а третьи даже помогали им»[607].

В марте 1918 года Дутов с отрядом в, примерно, 1300 штыков был вынужден покинуть Верхнеуральск, охваченный советским восстанием. Войсковое правительство остановилось в станице Краснинской, где в начале апреля попало в окружение красных, но сумело уйти на юг, в Тургайские степи.

Борьба за установление советской власти в Оренбургской губернии сопровождалась проявлениями крайней жестокости. В апреле 1918 года казачьи отряды совершили дерзкий налет на Оренбург и даже на непродолжительное время захватили город. В ходе этого рейда было убито 129 горожан, в том числе 6 детей и несколько женщин[608]. Современные авторы утверждают, что это «восстание» не имел никакого отношения к Дутову, а явился следствием «политики большевиков», к тому моменту сумевших «крайне озлобить до того нейтральную к новой власти основную часть оренбургского казачества». Однако уже упоминавшийся выше заместитель председателя войскового правительства И. Акулинин рисует в воспоминаниях совсем другую картину: «В то время когда атаман Дутов вел борьбу с большевиками в пределах 2-го округа, офицеры, укрывшиеся по станицам и хуторам в районе Оренбурга, подняли восстание в верхних станицах… и под командой войскового старшины Лукина организовали поход на Оренбург. Вначале дела у восставших шли хорошо. Комиссары из станиц были изгнаны, Советы уничтожены. 4 апреля, после жаркого боя, был взят Оренбург, но плохо организованные и слабо вооруженные станичные дружины не могли удержать город в своих руках и отступили»[609].

«Подобные массовые расстрелы были характерны для казачьих войск Дутова», — отмечает исследователь террора в ходе Гражданской войны к.и.н. И. Ратьковский. «Наиболее известна была тогда, да и теперь в исторической науке трагедия Александров‑Гая… 9 мая были убиты 96 взятых в плен красноармейцев, раненных засыпали землей, закопав их заживо. Всего в селе было расстреляно и уничтожено иными способами (закопано заживо) 675 человек»[610].

Ранее в городе Илек дутовцы уничтожили 400 представителей «инородного» населения. Всего за весну 1918 г. отряды Дутова уничтожили около 3 тыс. человек[611].

Кардинальный перелом в регионе наступил после начавшегося в мае мятежа Чехословацкого корпуса (о чем ниже). Антисоветские силы резко активизировались на Южном Урале; 3 июля 1918 года Дутов вторично захватил Оренбург, свергнув советскую власть. Затем атаман присоединился к эсеровскому Комучу. В ноябре 1918 его войска вошли в состав армии адмирала Колчака.

Кубанское казачество в событиях Октября 1917 года выступило неоднородно, часть казаков во главе с Кубанской Радой поддержала идею независимости Кубани. Другая часть, во главе с атаманом Филимоновым, выступила в союзе с Добровольческой армией, за лозунг «Единой и неделимой России».

Кубанская Рада, созданная в апреле 1917 года, до лета делила власть с комиссаром Временного правительства и Кубанским областным Советом. В июле она объявила Совет распущенным, сосредоточив в своих руках управление на территории войска. Опережая развитие событий в Петрограде, в конце сентября — начале октября Рада провозгласила себя верховным органом не только войска, но и всего Кубанского края, приняв свою конституцию[612]. 8 января 1918 года Кубань была провозглашена самостоятельной республикой.

Тем временем, состоявшийся 14‑18 февраля 1918 года в Армавире I съезд Советов Кубани провозгласил Советскую власть на всей территории области. 14 марта Екатеринодар был взят красными войсками. Покинувшая столицу Рада и ее вооруженные силы вскоре объединились с Добровольческой армией генерала Корнилова.

При этом, как признает историограф администрации Краснодарского края А. Зайцев, основная часть кубанского казачества не поддержала Корнилова[613].

Советская власть просуществовала на Кубани лишь полгода. В конце августа она была свергнута в ходе второго Кубанского похода Добровольческой армии под командованием Деникина. К концу 1918 года Добрармия на ⅔ состояла из кубанских казаков. Однако значительная часть кубанцев сражалась и в рядах Таманской и Северо-Кавказской красных армий, отступивших с Кубани[614].

Период безоблачной кубанской «государственности» также продлился недолго. Все, что успела сделать вернувшаяся в Екатеринодар Рада — принять 3-цветный сине-малиново-зеленый флаг, гимн, направить делегацию в Париж на Версальскую мирную конференцию. Независимости не потерпел генерал Деникин, приверженец идеи «единой и неделимой России». Летом 1919 года деникинким офицером был убит председатель Рады Н. Рябовол. На парижский дипломатический демарш Рады Деникин ответил ее разгоном и повешением полкового священника А. Кулабухова[615]. После этого кубанские казаки начали массово покидать Белую армию.

Впрочем, правительство Рады просуществовало до 1920 года, когда на Кубани была вновь восстановлена власть Советов.

5. Временные рамки: Когда началась Гражданская война?

Гражданскую войну не объявляют дипломатические представители, и она не начинается с первым выстрелом на границе. Определить точную дату и время начала противостояния, особенно в условиях революционной России, вряд ли представляется возможным. Все попытки периодизации событий в той или иной мере будут искусственными — в силу чрезвычайной сложности процессов, происходивших в стране.

Яркий пример — противоречия в хронологии вооруженного конфликта, существовавшие даже в советской историографии. Осознать всю глубину проблемы позволяет статья в Большой Советской энциклопедии 1969–1978 годов издания. Озаглавлена она, в соответствии с общепринятой на тот момент датировкой, — «Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 гг».

Однако сама периодизация, представленная в статье, выглядит следующим образом:

1. Начальный период Гражданской войны (октябрь 1917 — май 1918):

Борьба за установление Советской власти (октябрь 1917— февраль 1918); Выход России из 1-й мировой войны. Борьба с германской интервенцией (февраль — май 1918).

2. Развертывание военной интервенции Антанты и Гражданской войны (май 1918 — март 1919): Советская республика в кольце фронтов (май— ноябрь 1918); Крушение планов Антанты по разгрому Советской республики силами собственных армий (ноябрь 1918 — март 1919).

3. Решающие победы над объединенными силами внутренней и внешней контрреволюции (март 1919 — март 1920).

4. Борьба против интервенции буржуазно-помещичьей Польши и разгром белогвардейской армии Врангеля (апрель — ноябрь 1920).

5. Ликвидация последних очагов Гражданской войны и интервенции (конец 1920 — ноябрь 1922)[616].

В статье указывается, что борьба с антибольшевистскими силами на Дальнем Востоке продолжалась вплоть до 1922 года (25 октября был взят Владивосток), а в Средней Азии борьба с басмачеством затянулась до 1925‑26 годов (по современным исследованиям — до 1938 года). При этом подчеркивается, что «К 1921 Гражданская война была в основном закончена и Советская республика стала переходить от войны к миру. Хотя на Украине, в Белоруссии, Закавказье, Средней Азии и на Дальнем Востоке оставались еще отдельные очаги Гражданской войны и интервенции, они уже не определяли общего положения Советской республики»[617].

Таковы причины, по которым советская историография датировала завершение противоборства именно 1920 годом — отдельные очаги войны уже не могли определять судьбу республики.

Одновременно, начальный период (октябрь 1917 — май 1918 гг.) характеризовался относительно мирным (впоследствии было, с чем сравнивать) течением. Сопротивление антисоветских сил в центре имело слабый, разрозненный и хаотичный характер, усугубляясь к периферии. Но и там боевые действия велись незначительными по численности отрядами. В целом, по своим масштабам и накалу страстей, это противостояние не шло ни в какое сравнение с событиями 1918‑1920 годов. Начальному периоду больше соответствовало определение «революционных событий», в то время, как периоду 1918‑20 годов — именно «война».

Сегодня ряд постсоветских авторов серьезно расширяют рамки Гражданской войны, полагая моментом ее начала разгон Учредительного собрания в январе 1918 года, и даже революционные бои в Петрограде в октябре 1917 года. Часто для подтверждения такой точки зрения приводят разобранные в этой книге цитаты из Ленина, прямо называвшего октябрьские события и последующий этап установления советской власти «гражданской войной», а также высказывания других марксистских теоретиков, например, Н. Бухарина: «Пролетарская революция есть, однако, разрыв гражданского мира — это есть гражданская война»[618]. Справедливости ради отметим, что в рамках этой логики любая революция есть разрыв гражданского мира, и что отличает 1905 год или Февраль от Октября не совсем понятно.

К сожалению, в подавляющем большинстве случаев дебаты о хронологии Гражданской войны сегодня тесно завязаны на идеологию, в них прямо ставится вопрос о том, кто виноват в развязывании братоубийственного конфликта. Ясно, что если придерживаться канонической советской датировки 1918‑20 гг., если принять Октябрьскую революцию как данность, инициатором выступления против Советов окажется Белое движение. Отметим в скобках, что сами лидеры «белых» такой трактовки событий никогда не отрицали, например, Деникин в «Очерках русской смуты» описывает, как с нетерпением ждал возможности оказаться на Дону, чтобы «снова начать открытую борьбу». Как генерал Алексеев «2-го ноября прибыл в Новочеркасск и в тот же день приступил к организации вооруженной силы» и т. д.[619]

Если же сдвинуть дату начала противостояния на январь 1918 года (разгон УС) или даже на октябрь 1917 — вина падет на Ленина, организовавшего вооруженное восстание в Петрограде. Которое и следует считать первым залпом Гражданской войны.

Из самых общих соображений ясно, что ложной является сама подобная постановка вопроса. Сложные явления крайне редко имеют простое и однозначное объяснение, сплошь и рядом подобного рода «поиск виноватого» — это подмена понятий, за которой скрывается вполне очевидная идеологическая заданность. Однако в последние десятилетия дискуссии о вине тех или иных политических сил в развязывании Гражданской войны в России идут не переставая, охватывая, в том числе, и академическое сообщество.

Над этим вопросом в журнале «Отечественная история» размышляет член-корреспондент РАН Ю. Поляков: «Мы видим, что столь мучительный вопрос — «Кто виноват в гражданской войне?» — остается без ответа. Если подойти формально, то в новом витке гражданского противоборства, начатого Октябрем, виноваты массы рабочих и солдат, совершившие революцию, виноваты большевики, ими руководившие, виноваты Советы, взявшие власть. Но мы знаем, что Октябрь стал логическим развитием событий и явлений лета и осени 1917 г., те, в свою очередь, упираются в Февраль, а обстоятельства, обусловившие Февральскую революцию, уходят своими корнями в предшествовавшую историю России. Поэтому нет логических оснований обвинять трудовые массы и большевиков в том, что они, совершив Октябрьскую революцию, тем самым развязали гражданскую войну»[620].

Сам Ю. Поляков полагает, что отсчет событий Гражданской войны следует вести с Февраля 1917 года: «Прологом гражданской войны стала Февральско-мартовская революция 1917 г… Дело в том, что четко выявилась линия социального противостояния и было положено начало эскалации насилия». «В дни Февральской революции и в первые же недели после нее, несмотря на кратковременное опьянение победой, царила атмосфера ненависти и вражды в общественном сознании»[621].

Эту атмосферу историк демонстрирует цитатами из В. В. Шульгина, который вспоминал, как в Таврический дворец, где собрались члены Государственной думы, вбежал перепуганный офицер — прерывающимся от волнения голосом он говорил: «Господа члены Думы, я прошу защиты!.. Я — начальник караула, охранявшего Государственную думу… Только что ворвались какие-то солдаты. Моего помощника тяжело ранили… Хотели убить меня… Я едва спасся… Помогите!»[622]

Шульгин вспоминал, как восставшие ворвались в Таврический дворец. Он писал, как «черно-серая гуща» — «солдаты, рабочие, интеллигенты — просто люди» затопили «вязким человеческим повидлом» зал за залом. Выплывали все новые и новые лица… «Но сколько их ни было, у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное. Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство… Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя».

«Увы, — пишет Шульгин, — этот зверь был… его величество русский народ…»[623]

«Рядом с высказыванием В. В. Шульгина, — пишет Поляков, — я бы во всех учебниках по истории приводил слова А. Блока из знаменитой статьи «Интеллигенция и революция»..:

Почему дырявят древний собор?

Потому что сто лет здесь ожиревший

поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах?

— Потому, что там насиловали и пороли девок;

не у того барина, так у соседа.

Почему валят столетние парки?

— Потому что сто лет под их развесистыми

липами и кленами господа показывали свою власть…»

Действительно, две эти цитаты, приведенные вместе, лучше, чем что бы то ни было демонстрируют противостояние общественных групп, достигшее стадии полной несовместимости. Перед нами социальный антагонизм, переросший этап простого неприятия политической системы. Речь не идет уже о том, будет ли в стране монархия, или демократия, речь идет о том, кто получит в свои руки пулемет.

Это уже война — пока по большей части в головах, но уже и на улицах. Очень скоро она выплеснулась в масштабах страны.

Размышляя над вопросами хронологии Гражданской войны, Ю. Поляков предлагает свой взгляд на эту проблему. Первым актом противостояния он полагает «Насильственное свержение самодержавия, когда возник открытый раскол общества, главным образом по социальному принципу, когда выковывалось первое звено в цепи насилия, выковывалось из материала, накопленного в старой России (февраль — март 1917 г.)».

Далее — «усиление социально-политического противостояния в обществе, неудача российской демократии в ее попытке установить гражданский мир, эскалация насилия (март — октябрь 1917 г.); насильственное свержение Временного правительства, установление советской власти, новый раскол общества, распространение вооруженной борьбы (октябрь 1917 — март 1918 г.); дальнейшая эскалация насилия, террор с обеих сторон, локальные военные действия, формирование белых и красных вооруженных сил (март — июнь 1918 г.); время ожесточенных сражений между массовыми регулярными войсками, в том числе иностранными, партизанской борьбы в тылах, милитаризации экономики — время войны в полном смысле этого слова (лето 1918 г. — конец 1920 г.); постепенное, после завершения крупномасштабных военных операций, затухание гражданской войны, ее локализация и полное окончание (1921‑1922 гг.)»[624].

Но будем объективны — это явно не последний вариант периодизации Гражданской войны в России. Ведь проблема не только в том, чтобы определить точную дату и время начала и окончания противостояния. Проблема в том, чтобы определить устраивающую всех дату — в условиях нашей идеологической неразберихи.

6. Расстановка сил: кто такие «белые», кто такие «красные»?

Наиболее устойчивым стереотипом в отношении Гражданской войны в России является противостояние «белых» и «красных» — войск, лидеров, идеи, политической платформы. Выше мы рассмотрели проблемы установления Советской власти на западных границах империи и в казачьих областях, из которых уже следует, что число противоборствующих сторон в ходе Гражданской войны было куда шире. В масштабах всей страны число действующих субъектов еще увеличится.

Ниже постараемся обрисовать весь спектр вовлеченных в противостояние сил. Но вначале отметим, что противопоставление «белые» — «красные» лишь на первый взгляд кажется обычным упрощением. В определенной трактовке событий оно вполне имеет право на существование, более того, именно так использовалось в многочисленных документах и публикациях, и нам следует разобраться, какой смысл революционеры начала XX века вкладывали в эти понятия.

Определения «белые» и «красные» были заимствованы российским обществом из работ К. Маркса и Ф. Энгельса, из их анализа Великой французской революции. Белый цвет являлся символом Бурбонов — правящей фамилии, на чьем гербе была изображена белая лилия. Французские контрреволюционеры, сторонники монархии, подняли этот цвет на свои знамена. Для просвещенных кругов Европы он надолго стал символом реакции, выступления против прогресса, против демократизма и республики.

Позже Энгельс, анализируя ход революции в Венгрии 1848‑49 годов, писал: «Впервые в революционном движении… впервые после 1793 года (якобинский террор — Д.Л.) нация, окруженная превосходящими силами контрреволюции, осмеливается противопоставить трусливой контрреволюционной ярости революционную страсть, противопоставить terreur blanche — terreur rouge» (белому террору — красный террор)[625].

Понятие «красный» также было позаимствовано у французских революционеров. Принято считать, что красное знамя — это знамя Парижской коммуны (1871). Парижане, в свою очередь, еще во времена Великой французской революции (1789) позаимствовали революционный символ у восставших рабов Спартака, чьим вымпелом, поднятым на древко копья, был красный фригийский колпак, длинная шапка с загнутым верхом, символ свободного человека. Знаменитая картина Делакруа «Свобода, ведущая народ» («Свобода на баррикадах») изображает женщину с обнаженной грудью и фригийским колпаком на голове.

Вопрос обозначения революционных и контрреволюционных сил в России, таким образом, не стоял. С одним единственным нюансом: в канонической трактовке «белые» означало «контрреволюционеры, сторонники монархии». Но еще летом 1917 года этот ярлык был наклеен корниловцам — впрочем, пропаганда Временного правительства именно так и характеризовала участников мятежа, обвиняя их в стремлении задушить революцию и восстановить старые порядки.

В действительности, конечно, ни к какому восстановлению монархии Корнилов не стремился — он придерживался республиканских взглядов[626], хоть и понимал их весьма своеобразно. Но в пылу революции на такие нюансы мало кто обращал внимание — пропаганда преследовала конкретную цель, вешая ярлыки и запугивая обывателя только что свергнутым царизмом.

Впоследствии понятие «белые» в значении «контрреволюционеры» устоялось и активно использовалось для обозначения всех организаций, в отношении какой бы революции они ни выступали противниками и каких бы взглядов ни придерживались. Так, кроме собственно Белого движения — Добровольческой армии, в ходу были понятия «белофинны», «белоказаки» и т. д., при том, что это были совершенно разные политически, организационно и по декларируемым целям силы.

По большому счету к восстановлению монархии не стремилась никто из них, но одно дело — рациональное знание, и совсем другое — военная пропаганда. А потому, как известно, «Белая армия и Черный барон» снова готовили нам царский трон.

Эти нюансы в трактовках терминов нужно иметь в виду, рассматривая дальнейшие события. Для ранних советских источников, особенно для средств массовой информации и пропаганды, «белые» — это понятие обобщающее. С другой стороны, для эмигрантских источников, сосредоточенных на истории армии Корнилова, Деникина и Врангеля, принявшей определение «белые» как самоназвание (в трактовках «чистоты помыслов», например) это практически исключительно Добровольческая армия. Наконец отметим, что в позднесоветской массовой истории эти трактовки практически слились, де-факто вытеснив все остальные стороны конфликта, кроме условных красных комиссаров и не менее условных белых офицеров. К тому же пропагандистский штамп про царский трон стал восприниматься как непреложная истина, в результате чего многие перестроечные ряженые «белогвардейцы», маршировавшие по улицам с портретами Николая II, испытали острый когнитивный диссонанс, добравшись, наконец, до мемуаров своих кумиров и выяснив, что монархисты в Добровольческой армии подвергались преследованиям и репрессиям[627].

* * *

Однако вернемся к оценке сил, вовлеченных в противостояние Гражданской войны. Как уже упоминалось, оно было подчас совершенно противоположным идеологически, организационно и даже по подданству. Все эти силы в ходе вооруженного конфликта вступали во взаимодействие, заключали союзы, оказывали друг другу поддержку или враждовали. Подчас патриотически настроенное белое офицерство, чьей главной идеей была единая и неделимая Россия и верность союзническим обязательствам — война с Германией до победного конца, — с радостью принимало помощь от немцев. Одновременно другая часть Белого движения вела войну с националистами окраин. Расквартированные в Финляндии еще не демобилизованные части царской армии вступили в борьбу с белофинами, многие из них встали под знамена Красной гвардии и затем влились в Красную армию. Правительства социалистов возникали в результате бунта иностранных частей, расквартированных в России, левые эсеры пытались повернуть отряды ВЧК и Красной армии против большевиков и т. д. и т. п.

«Независимые» государства на западной границе создавали свои национальные армии, но и сами эти «государства» являлись для «белых» частей базой, на которую всегда можно было опереться, при необходимости отступить для отдыха или перегруппировки. Так, Юденич и его Северо-западная армия использовали Прибалтику в качестве плацдарма для походов на Петроград. Кстати, в Северо-западной армии воевал уже знакомый нам донской атаман, царский генерал Краснов, судьба которого как будто является олицетворением хаоса Гражданской войны в миниатюре. В октябре 1917 года под флагом Временного правительства он вместе с Керенским вел войска на Петроград. Отпущенный Советами под честное слово — вернулся на Дон, где заключил военный союз с Германией, Здесь, поначалу, его отношения с «добровольцами» Деникина не сложились — как из-за сепаратистских настроений, так и из-за союза с оккупационным командованием. Однако впоследствии Донская армия Краснова влилась в Вооруженные силы Юга России, затем Краснов воевал в Северо-Западной армии, в 1920 году эмигрировал. Во время Великой Отечественной войны перешел на сторону фашистов.

7. Интервенция и роль иностранных государств во внутрироссийском конфликте

Весной 1918 года началась военная интервенция стран Антанты. Эта сила, будучи формально внешней, очень быстро и глубоко увязла в конфликте Гражданской войны. Представитель Великобритании в России Р. Локкарт впоследствии вспоминал о тех изменениях, которые происходили от первых месяцев революции ко временам обострения противостояния, и о той роли, которую сыграли союзники в этом обострении: «Петербургская жизнь носила в те недели (первые послереволюционные недели — Д.Л.) довольно своеобразный характер. Той железной дисциплины, с которой правят ныне большевики, не было тогда еще и в помине. Террора еще не существовало, нельзя было даже сказать, чтобы население боялось большевиков. Газеты большевистских противников еще выходили, и политика Советов подвергалась в них жесточайшим нападкам… В эту раннюю эпоху большевизма опасность для телесной неприкосновенности и жизни исходила не от правящей партии, а от анархистских банд…

Я нарочно упоминаю об этой первоначальной стадии сравнительной большевистской терпимости, потому что их последующая жестокость явилась следствием обостренной гражданской войны. В гражданской же войне немало повинны и союзники, вмешательство которых возбудило столько ложных надежд… Нашей политикой мы содействовали усилению террора и увеличению кровопролития»[628].

6 марта английский десант высадился в Мурманске под предлогом защиты порта и края от германской агрессии. 2 августа 1918 года в Архангельске началось антисоветское выступление, подготовленное местной офицерской организацией. На помощь восставшим высадился английский десант численностью в 2 тысячи человек.

В результате «освобождения» Мурманска и Архангельска была образована Северная область со своим правительством, где прочные позиции занимали правые эсеры во главе с Н. В. Чайковским. Здесь немедленно началось формирование собственной армии, однако местное крестьянство заняло нейтральную, либо враждебную позицию по отношению к интервентам и «правительству». С началом же мобилизации регион охватила партизанская война. На Севере к тому моменту были сосредоточены английские, американские, французские и итальянские части[629].

На Дальнем востоке разворачивалась интервенция японских и американских войск. 5 апреля в результате провокации — в ответ на убийство двух японских граждан на берегу, — японский десант высадился во Владивостоке. Через некоторое время он вернулся на корабли — Америка противилась усилению Японии в регионе, требуя дополнительного согласования действий союзников. Но уже 6 июля Антанта объявила Владивосток «международной зоной» и приступила к высадке в нем крупных коалиционных воинских подразделений, основную массу которых составили японские (70‑75 тыс. чел.) и американские (10‑12 тыс. чел.) солдаты[630].

К январю 1919 года численность войск интервентов только в Сибири и на Дальнем Востоке составляла до 150 тысяч человек[631]. Кроме того эскадры союзников стояли в Новороссийске, в Одессе, в Крыму, британские войска высадились в Баку, Батуме, вошли в Туркестан.

Вместе с тем широкого участия в столкновениях Гражданской войны иностранные войска не принимали. Антанта в борьбе с Советами сделала вполне прагматичную ставку на «белых», оказывая им серьезную дипломатическую, финансовую, военно-техническую помощь, в том числе осуществляя прямые поставки вооружений. Так, Деникин получил от союзников свыше 380 тысяч винтовок, около 3 тысяч пулеметов, только в 1919 году — 217 орудий, 100 танков и бронемашин, 194 самолета, 1335 автомашин[632]. Колчаку было передано около 400 тысяч винтовок и свыше 1000 пулеметов[633]. В Белую армию были направлены тысячи иностранных специалистов — только английских около 2 тысяч[634].

При этом абсурдным было бы полагать, что Антанта в России действовала бескорыстно, руководствуясь высокими идеалами помощи восставшим в деле восстановления «законной власти». Сохранились донесения французской военной миссии в Петрограде Второму бюро французского генштаба, в которых еще с весны 1917 года ведется речь о разделе богатств России между западными державами. Причем французские представители бьют в набат: Британия с молчаливого согласия Временного правительства «с прицелом на будущее» уже прибирает к рукам «все крупные лесные и рудные концессии». А потому французскому правительству пора поторопиться, пишут представители, предлагая составить список того, в чем Франция может быть заинтересована на территории России[635].

Чуть позже, уже в ходе подготовки к интервенции, страны Антанты официально разделили сферы влияния на территории нашей страны. 10(23) декабря 1917 года было заключено англо-французское соглашение, согласно которому в зону Великобритании вошли Кавказ и казачьи области, в зону Франции — Бессарабия, Украина и Крым. Сферой интересов США и Японии считались Сибирь и Дальний Восток[636].

Впрочем, и само снабжение Белой армии было отнюдь небескорыстным. Вооружения и техника поставлялись «добровольцам» в долг. В. Владимирский в работе «К истории финансирования белого Юга (1918‑1920)» приводит такие факты: «В мае 1919 г. на вооружение и обмундирование армий Деникина правительство Англии предназначило 1 млн ф. ст. Летом эти военные материалы были доставлены. В счет этого же финансирования прибыли также самолеты с английскими инструкторами и обслуживающим персоналом. Осенью последовали дополнительные ассигнования: 7 октября на военное снабжение армий Деникина Кабинетом министров было предусмотрено 3 млн ф., а на следующий день парламент согласился предоставить в распоряжение Деникина снаряжение еще на сумму до 14 млн фунтов»[637].

Далее исследователь приводит о многом говорящую цитату: «Так 24 октября 1919 г. Е. В. Саблин сообщает С. Д. Сазонову из Лондона в Париж: «Узнаю из доверительного источника, что Черчиллю удалось провести через Кабинет <министров> ассигнование генералу Деникину <для> военного снабжения всех видов, в общей сложности до четырнадцати миллионов фунтов, с правом, однако, уделения некоторой части и генералу Юденичу. Говорят, что это последняя попытка снабжения нас в кредит»[638].

Впоследствии известное изречение «Заграница нам поможет» было обыграно в советской литературе в юмористическом ключе, но факты игнорировать невозможно. Глава британской военной миссии при Колчаке генерал Альфред Нокс в октябре 1919 года заявлял: «Английские офицеры помогли и продолжают помогать при обучении более 1.500 молодых русских офицеров и такого же количества унтер-офицеров. Далее, наша помощь выразилась в посылке громадного количества военного материала в Сибирь. Хотя это количество меньше того, которым Великобритания снабдила Деникина, мы доставили в Сибирь сотни тысяч винтовок, сотни миллионов патронов, сотни орудий и тысячи пулеметов, несколько сот тысяч комплектов обмундирования и снаряжения и т. д. Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии, английскими рабочими, из английского материала, доставленного во Владивосток английскими пароходами»[639].

Уже в силу этих поставок гипотетическое «белое» правительство России, победи оно, было бы вынуждено платить и платить — за вооружения, в избытке которых западные страны по окончании Первой мировой войны больше не нуждались, благодаря чему и сливали его в Россию — с огромным удовольствием. Известна цифра официальной задолженности только деникинцев правительству Великобритании к осени 1919 г. Ее неоднократно приводили газеты Юга. Она составляла 40 млн фт. ст., без учета долгов по торговым операциям[640].

Прямое вмешательство Антанты в дела России, ставка на одну из сторон Гражданской войны, поддержка этой стороны в конфликте, в том числе и прямая военная — значительно усугубили накал противостояния 1918‑22 годов. Именно об этом говорил Р. Локкарт в своих воспоминаниях. При этом масштабы иностранного вмешательства, размеры военной помощи «белым» вряд ли позволяют однозначно называть войну исключительно внутренней, и даже в полной мере «гражданской» — в классическом понимании этого термина.

Ленин, анализируя в 1919 году происходящие события, прямо говорил, что главным врагом Советской республики выступил «всемирный империализм», который «вызвал у нас, в сущности говоря, гражданскую войну и виновен в ее затягивании»[641]. Сегодня эти слова почему-то оказались забыты.

8. Чехословацкий корпус как фактор войны и революции

Мятеж Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 года, охвативший огромную территорию от Урала до Владивостока, рассекший страну вдоль на две неравные части — еще один значительный фактор Гражданской войны. Выступление чехословаков способствовало созданию целого ряда антисоветских правительств и, фактически, обозначило черты фронтального этапа противостояния. Но мятеж — лишь заключительный аккорд четырехлетнего пребывания в России корпуса, сама история которого является очередным очень важным срезом революции и Гражданской войны.

Противоречия в Австро-Венгрии и попытки России сыграть на них. Создание корпуса

Еще до начала Первой мировой войны в среде чешской и словацкой интеллигенции четко обозначилось антиавстрийское, антантофильское направление, внутренне, однако, неоднородное. Часть его руководствовалась идеями панславизма, тяготела к Российской империи, с ней связывая надежды на выход из-под владычества Габсбургов. Другое направление, представленное чешскими и словацкими группировками и партиями буржуазно-либеральной направленности, тяготело к западным союзникам России.

Соответственно разделялись и направления иммиграции. Центр западнической мысли — Чехословацкий национальный совет во главе с Т. Масариком, располагался во Франции, славянофильской — целый ряд национальных кружков и организаций, объединенных позже в Союз чехословацких обществ, — в России.

С началом Первой мировой войны чехословацкие организации развернули в РИ бурную деятельность под лозунгами «освобождения и объединения Россией всех славян», чтобы «свободная и независимая корона святого Вацлава засияла в лучах короны Романовых»[642]. В числе прочих инициатив была озвучена и идея создания национального вооруженного формирования, тем более привлекательная, что успешно начатое наступление русских войск на Юго-Западном фронте открывало перспективы занятия чешских земель и Словакии.

В этой связи начальник штаба Верховного главнокомандующего в августе 1914 года писал: «Формирование означенных частей производится главным образом из политических соображений, имея в виду, что при действиях наших войск в пределах Австрии части этих войск разобьются на отдельные партии, дабы встать во главе чешского движения против Австрии»[643].

Будущий Чехословацкий корпус вначале формировался на добровольных началах из подданных Российской империи чешской и словацкой национальностей и иммигрантов (к осени 1914 года он, правда, насчитывал всего 903 человека[644]). В списке задач подразделения значились разведка и агитация. На последнем поприще чехословакам удалось достигнуть определенных успехов, так, весной 1915 года на сторону русских войск перешли два батальона 28-го Пражского полка, а в дальнейшем — значительное число солдат 18, 21, 36 и 98 полков австро-венгерской армии[645].

Впоследствии набор в чехословацкие вооруженные формирования в России было решено вести из австро-венгерских военнопленных, агитацию которых взял на себя Союз чехословацких обществ.

Вербовщики, по воспоминаниям современников, встречая в распределительных лагерях только что попавших в плен чехов и словаков, «в черных красках рисовали тяжелые условия лагерной жизни и в розовых тонах расписывали свободу, благополучие и изобилие, существующие в дружине, являвшейся частью русской армии»[646].

Однако, несмотря на действительно тяжелые условия в лагерях (нарастающая разруха, естественно, докатывалась и до военнопленных), значительного успеха эта агитация не имела. Из десятков тысяч пленных, проходивших распределение в 1916 году, как констатируют очевидцы, в чехословацкое военное формирование записывались сотни[647]. Сказывалось множество факторов, не самый последний из которых — только что чудом уцелевших на фронте людей снова призывали отправиться в окопы. Кроме того, отнюдь не все чехи и словаки были идейными борцами, многих останавливали моральные и юридические нюансы перехода на сторону противника, а также последствия, которые грозили им и их семьям в Австро-Венгрии.

Февраль. Крах монархического Союза, участие корпуса в «крестьянской войне»

Февральская революция нанесла серьезнейший удар по монархическому центру Союза, посеяв в движении раскол. Начался дележ власти между чехословацкой интеллигенцией, придерживающейся пророссийских взглядов, и ее западническими оппонентами. В конце марта в Москве и Киеве состоялись совещания оппозиционных Союзу групп, которые заявили о необходимости признать Чехословацкий национальный совет единственным руководящим органом. Существенную роль сыграл визит в Петроград Масарика и его переговоры с военным руководством и Временным правительством. Уже в мае в инструкции Генштаба говорилось: «единственным представителем в России чешско-словацкого народа по всем делам… является… отделение Чешско-словацкого национального совета, заменившее Союз чешско-словацких обществ в России»[648]. Русская карта в политическом руководстве чехословаков была бита.

Политические баталии, сотрясавшие страну, сказались на чехословацком национальном соединении в значительно меньшей степени, нежели на других частях действующей армии. С одной стороны «демократизация», проводимая Временным правительством, хоть и коснулась части, но лишь по касательной. Солдатские комитеты и суды, созданные весной, уже летом были ликвидированы офицерами при участии политических руководителей Национального совета. С другой стороны, существенный отпечаток наложили сами принципы формирования подразделения. Для перешедших на сторону России в ходе войны частей Австро-Венгерской армии и для взявших в руки оружие военнопленных пути назад уже просто не было, им оставалось лишь воевать. Окружающая политика никакого отношения к их статусу не имела.

Во время июньского наступления подразделениями чехословаков заткнули дыру, образовавшуюся на участке Юго-Западного фронта у местечка Зборов — ранее ряд полков самовольно ушел из окопов, отказавшихся идти в атаку. В ходе боя чехословаки показали хорошую по сравнению с другими подразделениями боеготовность, взяв три линии окопов противника.

Осенью 1917 года, с началом «крестьянской войны» за землю, корпус, как наиболее дисциплинированное воинское подразделение, был брошен на подавление «аграрных беспорядков» на Украине — в тылу Юго-Западного фронта. Так, 2-й полк участвовал в карательной экспедиции против крестьян Полонного, чехословацкий батальон совместно с казаками участвовал в подавлении восстания крестьян и солдат, захвативших имение князя Сангушко в Славутиче. В дальнейшем все чехословацкие части принимали участие в подавлении выступлений, охраняли помещичьи имения и т. д.[649]. Доходило до того, что, как следует из сообщения, полученного филиалом Чехословацкого национального комитета, в связи с «беспорядками, вызванными русскими солдатами 25‑26 сентября в местечке Полонное», командир 1-й чехословацкой дивизии был назначен начальником гарнизона и ему было вменено в обязанность «подавлять всякие могущие возникнуть в будущем беспорядки силой»[650].

Реагируя на эти события, российский филиал Чехословацкого национального совета просил, чтобы «чехословацкие воинские части использовались только для подавления беспорядков, угрожающих безопасности имущества, в случаях крайней необходимости и при условии, что под рукой нет русских воинских частей, но чтобы они не использовались для подавления беспорядков, возникающих на политической почве»[651].

Октябрь. За войну и Временное правительство, за войну и за Раду

С началом Октябрьской революции Национальный совет поспешил выступить с заявлением, в котором выражал полную поддержку Временному правительству: «В грозные минуты… мы — на стороне тех, кто вместе с союзниками борется за доведение настоящей войны до такого конца, который искупил бы все принесенные до сих пор жертвы… Помятуя, что внутренние беспорядки являются лучшим союзником германского насильника… мы готовы поддержать законное Временное правительство…»[652].

Действительно, для чехословаков, оказавшихся в результате большой внешнеполитической игры в составе русской армии, только продолжение войны до победного конца означало бы — в понятиях высокой политики — независимость чешских и словацких земель, а в простых понятиях — обретение хоть какого-то позитивного статуса. Канули в Лету надежды 1914 года на скорый захват чешских и словацких земель, канула в Лету империя, дававшая гарантии, исчез даже агитировавший в корпус Союз. Людям уже просто нечего было терять.

Российский филиал Чехословацкого национального совета подписал с местными представителями Временного правительства соглашение, согласно которому войска корпуса, «оставаясь на стороне поддержания полного спокойствия и порядка», должны были «содействовать всеми средствами сохранению всего, что способствует продолжению ведения войны…»[653].

Штаб Юго-западного фронта уже 27 октября бросил части корпуса на подавление восстания в Киеве. Выведены чехословаки из города были лишь после бегства штаба 31 октября (13 ноября) — 1 (14) ноября.

В октябрьские дни части корпуса использовались не только в Киеве. Рота 2-го полка разоружила поднявший восстание гарнизон Белой Церкви, батальон 1-го полка охранял штаб 11 армии в Староконстантинове — от ненадежных русских и украинских частей[654].

Однако дальнейший приход к власти Центральной рады поставил корпус в сложное положение. С Временным правительством Национальный совет был связан обязательствами и договорами. В новой же ситуации под вопросом оказался не только правовой статус, но даже и вопросы снабжения.

В этой ситуации Национальный совет заключил соглашение теперь уже с Центральной радой, — по нему корпус должен был совместно с украинскими войсками выступать на фронте Первой мировой войны против австро-германских сил. В случае же выхода Украины из войны Рада обязалась предоставить чехословакам право «свободного, однако без оружия ухода из пределов Украины». Отдельный параграф договора гласил: «Чешско-словацкое войско может быть также использовано для поддержания общественного и административного порядка на территории Украинской народной республики»[655].

Этим, по преимуществу, корпус и занимался до нового установления Советской власти на территории Украины — выполнял полицейские функции. Так, зимой 1917-18 гг. подразделения 6-го чехословацкого полка усмиряли крестьянские волнения в деревнях Дубровке и Мамаевке, а также «своей решительностью воспрепятствовали большевистской банде провести беспорядки» в Пирятине, за что получили благодарность командования[656]. Рота 1-го полка расстреляла сопротивлявшихся реквизициям крестьян деревень Иванково и Котельня, батальон 4-го полка сражался с «большевистскими отрядами» в Сербиновке, 2-й полк — в районе Чуднова-Волынского, 9-й полк подавил демонстрацию в Житомире[657] и т. д. С началом восстания в Киеве два полка чехословаков вновь были направлены в город для подавления выступления.

Тем временем Национальный совет, понимая всю шаткость положения на Украине, предпринимал отчаянные усилия для обеспечения корпусу более надежных правовых гарантий. Масарик рассматривал возможность переброски чехословаков на Дон для соединения с Алексеевым и Корниловым, переброску корпуса на Румынский фронт (вариант считался ненадежным, так как Румыния не могла выдержать напора Центральных держав), а также эвакуацию корпуса из России. Масарик говорил: так как судьба корпуса связана с Антантой, в случае выхода России из войны единственное решение — это отправка во Францию[658]. С французским правительством велись активные переговоры, которые увенчались успехом 9 января 1918 года — Масарик получил извещение о признании корпуса автономной частью французской армии с постановкой его на полное содержание.

Это позволило Национальному совету сразу после нового установления Советской власти на Украине заявить, что чехословацкие части находятся под правовой защитой Франции и провозглашают «вооруженный нейтралитет».

Бегство корпуса

Переход в наступление германских войск после срыва брестских переговоров поставил Национальный совет и корпус перед альтернативой — или вместе с Советами сражаться против оккупантов, или уходить с территории Украины. 18 февраля Масарик впервые определенно заявил, что им и французскими диппредставителями окончательно решен вопрос о переброске корпуса во Францию через Владивосток[659]. Причем по пути, в Омске, планировалось начать создание из военнопленных второго чехословацкого корпуса[660] — такую идею чехословацкие политики лелеяли еще до Февральской революции, но их инициативы тормозили российские власти.

О причинах эвакуации 40-тысячного корпуса именно через Владивосток Масарик пояснял следующее: «На Мурмане дорога не в порядке, Архангельск замерз до мая»[661]. Такое объяснение не выдерживает никакой критики, даже если допустить, что железная дорога на Мурманск действительно была не в порядке. Достаточно сопоставить двухмесячное ожидание навигации в Архангельске (большую часть которого корпус все равно проведет в эшелонах) и последующий морской путь в Европу — с движением через всю страну до Владивостока и морским путешествием «вокруг света». Скорее всего, такой выбор был обусловлен вполне прагматичным желанием французских властей потянуть время в условиях крайне нестабильной ситуации, имея под рукой в России боеспособное 40-тысячное вооруженное формирование, которое в перспективе должно было удвоиться в Омске. Кстати Масарик заявлял, что для формирования второго корпуса хватит 2‑3 месяцев.

Однако Украину еще нужно было покинуть. На прямой вопрос советского украинского руководства, будут ли чехословаки поддерживать Красную гвардию в борьбе с немцами, руководство корпуса ответило положительно[662], но одновременно, под предлогом соединения частей, начало отвод войска за Днепр. Отвод войск продолжался и далее, под разными предлогами. Так, приказ по 2-й дивизии от 28 февраля пояснял, что «перед австро-германскими войсками идут украинские части и таким образом события все еще носят характер гражданской войны»[663].

В начале марта на переговорах перед представителями корпуса был поставлен принципиальный вопрос — считают ли они по-прежнему немцев и находящихся с ними в союзе сторонников Рады противниками, и будут ли с ними сражаться. Чехословаки ответили, что противниками считают немцев, а в отношении Рады намерены соблюдать нейтралитет. В этой связи советское руководство потребовало от командования корпуса немедленного разоружения, не желая терпеть на своей территории нейтральную вооруженную силу[664]. Это требование было проигнорировано.

9 марта Чехословацкий национальный совет, ранее выступавший за войну до победного конца, принял решение «откровенно и энергично» заявить Советам, что поскольку австро-германские войска оказывают «лишь помощь Центральной раде» и речь идет о борьбе за власть, чехословацкий корпус отказывается принимать участие в развернувшейся борьбе[665].

Подобного рода лавирование продолжалось вплоть до сосредоточения частей у крупных железнодорожных узлов. Далее началась собственно эвакуация: «самовольно захватывая железнодорожные станции, подвижной состав, продовольствие и боеприпасы, бесконтрольно пользуясь телеграфной связью, чехословацкое командование стало грузить части 2-й дивизии, одновременно готовя железнодорожные эшелоны для 1-й дивизии»[666]. Только 6-й полк захватил 27 локомотивов и около 300 вагонов, 7-й полк — 25 локомотивов и 549 вагонов[667].

Так формировались эшелоны, впоследствии растянувшиеся по всей Транссибирской магистрали.

Попытка разоружения

Оказавшись на территории Российской Советской республики следующий во всеоружии (в том числе с артиллерийскими орудиями) корпус действовал ровно так же, как на Украине — захватывал составы, продовольствие, фураж в ходе своего продвижения к Волге и Уралу. В конце марта из Воронежа сообщали, что части корпуса загромоздили железнодорожный узел Купянск, парализовав сообщение. Нарком путей сообщения телеграфировал в СНК, что на станции Бобров вооруженные чехословаки забрали себе паровоз почтового поезда. В Лукашевке части корпуса захватили тысячи тонн продовольствия и фуража. Советскому правительству поступало множество телеграмм о насилиях, чинимых чехословаками над местными жителями[668].

Командование Московского военного округа предложило местным Советам остановить и разоружить части корпуса. Председатель Пензенского совета Кураев распорядился впредь не пропускать эшелоны чехословаков до согласования вопросов их продвижения. В ответ к Кураеву с вооруженным конвоем явился командир 2-й чехословацкой дивизии генерал русской службы Подгаецкий и угрожал его повесить[669].

24 и 25 марта в Пензе, в связи с остановкой эшелонов, прямо в вагоне поезда состоялось заседание филиала Чехословацкого национального совета, обсуждавшего требование Советов о сдаче оружия. После продолжительных споров был принят компромиссный вариант — на соглашение с советским правительством пойти, но потребовать сохранения части оружия для самообороны и несения караульной службы.

26 марта по поручению СНК Сталин телеграфировал в Пензу о том, что предложения чехословацкого корпуса советским правительством принимаются: «Чехословаки продвигаются не как боевая единица, а как группа свободных граждан, везущих с собой известное количество оружия для самозащиты от покушений контрреволюционеров (на 1000 человек 100 винтовок и 1 пулемет)»[670]. Пензенскому Совету поручалось принять вооружения, назначить на эшелоны комиссаров для сопровождения до Владивостока, Советам на местах, по мере следования, предписывалось проводить контрольные осмотры эшелонов на предмет соблюдения договоренностей.

Однако в дальнейшем, при осмотрах в Самаре, Сызрани, Челябинске, Омске, уполномоченные Советов раз за разом обнаруживали в эшелонах значительно больше оружия, чем было предусмотрено — в том числе ручные и тяжелые пулеметы, гранаты и т. д. Позже генерал Р. Гайда в своих мемуарах признавал, что большую часть оружия чехословаки утаивали[671].

Почему корпус столь активно противился разоружению ранее и утаивал оружие даже после достижения договоренностей с советским правительством, не считаясь с возникновением в пути неизбежных инцидентов в ходе контрольных осмотров? Ответ на этот вопрос дает письмо (от 31 марта 1918 года) секретаря Чехословацкого национального совета И. Клецанды из Москвы филиалу Нацсовета, перемещавшегося в эшелоне по пути во Владивосток. В нем, «только для информирования с просьбой об абсолютной конфиденциальности» сообщались полученные из «достоверных источников» сведения о различных вариантах свержения советской власти, ожидаемого московским подпольем в ближайшее время. Далее Клецанда писал, что намерен завтра пойти к англичанам, чтобы выяснить, «…как обстоит дело с английским десантом в Архангельске и считаются ли они с активной или пассивной поддержкой возможной реконструкции правительства». По мнению Клецанды, чехословацкие вооруженные силы могли бы сыграть существенную роль и «помочь новому правительству». В этой связи он призывал ни в коем случае не разоружаться, так как присутствие чехословацких вооруженных сил в Сибири означало бы чрезвычайно много «и для дальнейших действий союзников», и для «пользы России»[672].

Мятеж

Царивший в стране транспортный хаос сыграл злую шутку как с чехословаками, так и с Советами. Поезда постоянно и по многу дней стояли на станциях. К маю эшелоны корпуса растянулись по всей Транссибирской магистрали от Пензы до Владивостока, то есть на протяжении около 7000 км[673]. Среди солдат началось брожение, по эшелонам поползли слухи, что Советы умышленно препятствуют эвакуации.

Прологом мятежа послужил так называемый «челябинский инцидент». 14 мая на путях в городе встретились эшелоны корпуса и состав с австро-венгерскими военнопленными, возвращавшимися домой по условиям Брестского мира. Видимо, это взрывоопасное соседство сопровождалось многочисленными стычками. Достоверно известно об одной — подробно описанной в материалах следственной комиссии. К военнопленному Иогану Малику несколько раз подходили чехословацкие солдаты и уговаривали его, как своего земляка, вступать в корпус. Услышав в ответ категорический отказ и заявление, что он едет на Родину, солдаты стали плевать в него и угрожать всем военнопленным, заявляя, что еще посмотрят, как они уедут[674].

Вследствие ли перепалки, или по другим причинам, из окна уже отходящего состава с военнопленными была брошена на платформу чугунная ножка от печки. Она попала в голову чешскому солдату Ф. Духачеку, который потерял сознание. В ответ бойцы корпуса остановили эшелон, отцепили от него три вагона с пленными, вывели их на пути и начали избивать. Девять человек получили ранения, а Иогана Малика зверски убили.

Расследование этого инцидента одновременно взяли на себя чехословацкое командование и специально созданная комиссия Челябинского Совета. 17 мая, закончив опрос свидетелей и определив круг подозреваемых, комиссия задержала десятерых чехословацких солдат. Командование эшелонов 3 и 6 полков, стоящих на станции, немедленно направило в Совет делегацию с требованием их освобождения. Не дожидаясь ответа, вооруженные винтовками и пулеметами солдаты полностью заняли вокзал, арестовали коменданта и двинулись к центру города, где разоружили Красную гвардию, захватили арсенал, военный комиссариат, перерезали телефонную линию.

Не располагая никакими силами для противодействия, Челябинский Совет был вынужден освободить арестованных.

В Москву сообщения о вооруженном выступлении чехословаков поступили между 17 и 20 мая. В столице, до выяснения всех обстоятельств случившегося, были задержаны заместители председателя российского филиала Национального совета П. Макса и Б. Чермак. Разъяснив им сложившееся положение, Советы потребовали отдать войскам корпуса приказ немедленно без всякого исключения сдать все оружие. Такой приказ был отдан 21 мая и телеграфирован филиалу Нацсовета и командованию корпуса в Челябинск (телеграф в городе контролировали чехословаки).

В Челябинске в это время, не в самой спокойной обстановке, открылся съезд чехословацкого корпуса. Его созыв готовился несколько месяцев, так что открытие просто совпало с инцидентом. Однако это совпадение развязало руки находящемуся в эшелонах командованию и политическому руководству корпуса. Распоряжению о сдаче оружия было решено не подчиняться, продолжать движение корпуса во Владивосток, при необходимости — применяя вооруженную силу.

Филиал Национального совета, формально связанный соглашениями с советским правительством, было решено ликвидировать, избрав новый руководящий орган — Временный исполнительный комитет (ВИК). Координация практических действий корпуса была возложена на Военный совет.

На телеграмму Максы и Чермака о сдаче оружия корпус телеграфировал: «Съезд избрал Исполнительный комитет для руководства передвижением. Не издавайте приказов, они не будут приниматься во внимание»[675]. В телеграмме, адресованной Совету народных комиссаров, говорилось, что так как советское правительство не может обеспечить свободный и безопасный проезд корпуса через свою территорию, корпус решил оружия не сдавать[676].

23 мая Военный совет два эшелона направил на взятие Омска, частям корпуса в Мариинске телеграфировал шифрованный приказ немедленно взять город под свой контроль, аналогичные телеграммы были разосланы на другие станции, где стояли эшелоны корпуса. Также с приказом были разосланы курьеры.

25 мая исполком мариинского Совета успел телеграфировать (телеграмма отправлена в 7:35 утра): «(В) Мариинске два эшелона чехов, стоявшие (на) стоянке, разоружили проходивший партизанский отряд… Наступают на город. Все Советы просим слать немедленно революционные отряды. Исполнительный комитет с Красной Армией и частью партизанским отрядом, переправившись через реку Кию, задерживает наступление. Шлите все, ибо это вызов Советской федеративной республике»[677].

26 мая чехословаки захватили Новониколаевск, 29 мая Пензу, 30 мая Сызрань, 31 мая Томск, 7 июня Омск, 8 июня Самару, 18 июня Красноярск[678]. Столь быстрое развитие мятежа объясняется тем, что у Советов, фактически, отсутствовали силы, способные противостоять выступлению. На 20 мая общая численность отрядов Красной армии и Красной гвардии в Советской республике составляла 294 821 человек, из них вооружены были 198 тысяч человек[679]. В Приволжском, Приуральском и Сибирском военных округах, охваченных мятежом, численность красноармейцев и красногвардейцев составляла, примерно, 62 тысячи бойцов, из них вооружены были лишь 27 тысяч[680].

К тому же красные войска были плохо обучены, рассредоточены по территориям, действуя против Дутова, Краснова, сибирского атамана Семенова и др., в то время, как неплохо вооруженный (а после занятия арсеналов и захвата эшелонов с оружием — и отлично вооруженный) 40-тысячный чехословацкий корпус являлся обстрелянной фронтовой частью, а его силы были сконцентрированы на станциях непосредственно в городах. Так, челябинская группировка составляла 8 800 штыков, пензенская — 8 000, группа, шедшая на Иркутск (захватившая Новониколаевск, Томск) — 4 500 и т. д.[681]

К тому же чехословаки действовали не в одиночку. Еще на этапе перехода с Украины в Советскую Россию политическое руководство — Национальный совет — вошло в тесный контакт с эсеровскими организациями, через кооперативы которых договорилось обеспечивать снабжение частей корпуса по пути во Владивосток. Кооперативы же, как писал начальник личной канцелярии будущего командующего чехословацкими войсками в Сибири генерала Сырового И. Скацел, «именно потому, что от них зависело снабжение чехословацких эшелонов, сделали возможной пред нашим выступлением связь с антибольшевистскими организациями, главным образом офицерскими»[682].

Фактор кооперации, через которую осуществлялось снабжение, не стоит недооценивать. По архивным данным, в начале 1918 года существовало около 3,5 тысяч кооперативных обществ с 10 миллионами членов и капиталом в 100 миллионов рублей. Находилась эта сеть под преимущественным контролем эсеровской партии и, что немаловажно, была теснейшим образом связана с западносибирским и восточносибирским антибольшевистским подпольем. Кооперативы осуществляли финансирование вооруженных дружин, отрядов, военных организаций численностью от нескольких сотен человек, как в Новониколаевеке, Барнауле, Семипалатинске, Красноярске, до полутора тысяч — как в Томске или 3 тысяч в Омске[683].

При захвате Мариинска и Новониколаевска части корпуса действовали совместно с боевыми дружинами правых эсеров, в Самаре — с офицерскими отрядами полковника Галкина, в Томске при приближении чехословаков подняла восстание офицерская организация[684].

И далее, действуя совместно с белогвардейскими отрядами, корпус занял 5 июля Уфу, 22 июля Симбирск, 25 июля Екатеринбург, 7 августа Казань. Совместно с Дутовым чехословаками был взят Оренбург.

Выступление Чехословацкого корпуса явилось главным факторов, обусловившим падение советской власти на территории Поволжья, Урала и Сибири летом 1918 года. При этом сами мятежные войска служили центром консолидации антисоветских сил. Итогом вооруженного выступления стало создание на захваченных территориях антисоветских правительств — эсеровских «Комуч» (Комитет членов учредительного собрания) в Самаре и «Уральского правительства» в Екатеринбурге, «Временного сибирского правительства» в Омске.

История пребывания Чехословацкого корпуса на территории России заканчивается в 1920 году, когда между командованием Красной армии и чехословаками было достигнуто соглашение о перемирии, сосредоточении во Владивостоке и эвакуации на Запад. Этому предшествовала долгая работа в корпусе социал-демократических агитаторов, в результате чего уже в декабре 1918 года части корпуса стали отказываться воевать на белогвардейском фронте, вышли из доверия, были отведены для охраны железных дорог.

Но в декабре 1919 года им пришлось охранять Колчака, которого они и выдали социал-демократам.

9. Политические партии: социалисты заключают союз с монархистами, кадеты из оборонцев становятся пораженцами

Российские политические партии в 1918‑20 гг. прошли путь от подпольных антисоветских организаций до формирования собственных правительств на освобожденных от Советов территориях, явившись, таким образом, определенной силой Гражданской войны. Рассмотрение политической истории конфликта, тем не менее, затруднено целым рядом факторов, среди которых — мобилизационная несостоятельность, а следовательно — несамостоятельность антагонистических большевикам сил в вооруженном противостоянии, а также и последовательная, по мере разрастания борьбы, деидеологизация, вплоть до стирания всяческих межпартийных различий.

Действительно, нигде в России антисоветские партии не смогли без посторонней помощи закрепиться у власти — ни сами по себе, ни в формате широкой коалиции. Последний же процесс — надпартийного объединения против общего врага — шел очень активно, сотрудничество монархистов с республиканцами и социалистами принимало значительные масштабы, политические разногласия отодвигались на второй план ради конкретной цели.

Поэтому действительно сложно сказать, какой конкретно партии принадлежали те или иные решения, тот или иной «государственный строй». Хоть политическая дифференциация и вводилась советской историографией, и существует по сей день («правоэсеровские правительства» и т. д.), она в очень большой степени является искусственной.

Яркий пример — эволюция подпольных военно-политических антисоветских организаций.

В начале 1918 года в Москву, вслед за Советским правительством, стали перебираться и штабы антибольшевистских партий и групп. Первым подпольным контрреволюционным объединением стала так называемая «Девятка», история которой идет еще от Совещания общественных деятелей времен московского Государственного совещания августа 1917-го. В «Девятку» из этого совещания были делегированы три представителя полукадетско-полуоктябристского толка, к ним присоединились по три представителя от ЦК кадетской партии и торгово-промышленной общественности. Главную роль в ней играли бывший министр царского правительства А. Кривошеин, кадет, бывший «легальный марксист» и будущий идеолог «белого дела» П. Струве, член кадетского ЦК П. Новгородцев. «Девятка», стоявшая на политической и идеологической платформе корниловской программы, установила связь с Доном, Корниловым и Алексееввым, направляла туда людей и деньги[685].

Постепенно расширяясь, организация включила в свою орбиту Всероссийский Союз земельных собственников и ряд других монархистских групп. К весне 1918 года она называлась уже «Правый центр». Возглавляли его А. Кривошеин, П. Новгородцев, бывший член Государственного совета В. Гурко, товарищ министра внутренних дел Временного правительства С. Леонтьев.

Определенные изменения претерпела и идеология подполья, теперь в нем сильны были промонархические взгляды, что закономерно, если учитывать, что даже Конституционно-демократическая партия изначально выступала за конституционную монархию.

Этот момент, впрочем, не помешал руководству организации, расширяясь и далее, вступить в переговоры с наиболее крупной партийной силой страны — эсерами, преследуя цель объединиться «в межпартийной организации с несколькими представителями социалистических партий»[686].

На тот момент считалось, что одна из главных причин триумфа большевиков коренилась в «партийном догматизме», «партийном разъединении» их противников. Отсюда следовал вывод: желательно блокирование всех антибольшевистских групп, создание под «национальным» флагом общего контрреволюционного фронта[687].

Как пишет активный участник Правого центра кадет Н. Астров в записке «Московские организации 1917‑1918 гг.», вначале была сделана попытка достичь соглашения между центральными комитетами партий. В переговорах с кадетской стороны участвовали Астров и Щепкин. Однако это соглашение не состоялось потому, что социалисты настаивали на признании верховной власти Учредительного собрания[688]. В итоге, констатировав невозможность коалиционного объединения, переговорщики сошлись на возможности «соединиться персонально в союз… чтобы независимо от партийности осуществить общую задачу»[689]. Возникла новая подпольная организация — Союз возрождения России (или «Левый центр»). В него вошел почти весь ЦК отколовшейся от эсеров Партии народных социалистов (энесов), правые эсеры, позднее в Союзе появились и меньшевики.

Вместе с тем в Левом центре была заметно представлена КДП, в том числе члены кадетского ЦК, бывшие министры Временного правительства Н. Кишкин и Д. Шаховской. Три кадета — Астров, Степанов и Щепкин — с согласия Правого центра и Союза возрождения являлись членами обеих организаций «с целью… согласовать действия той и другой в наиболее ответственные минуты»[690].

Энес А. Титов сообщал на Дон Деникину, что в обеих организациях «признано необходимым особенно согласование в области военных вопросов, для чего и образовано совещание из представителей от Союза возрождения — генерала Болдырева, от Правого центра — адмирала Немитца и генерала Циховича»[691].

Кстати, интересный факт — генерал В. Болдырев, командующий 5-й армией, ранее был арестован за отказ подчиниться Советской власти. Незадолго до описываемых событий, 2 марта 1918 года, он был освобожден из тюрьмы по амнистии. В дальнейшем активно участвовал в боевых действиях в рядах Добровольческой армии.

В результате возникновения тесно взаимосвязанных Правого и Левого центров в Москве, таким образом, сложился совершенно противоестественный тактический союз социалистических партий, стоявших на республиканской платформе, с буржуазной организацией, часть членов которой придерживалась корниловских, а часть — промонархических взглядов. Причем сами эти взгляды имели крайне специфические особенности — внутри Правого центра не было единства по вопросу антантофильской или прогерманской ориентации. Так, убежденным сторонником германской ориентации был руководитель Центра А. Кривошеин. Он настаивал на необходимости «прямого призвания немцев и совершения при их помощи монархического переворота»[692].

Германофильские настроения подпитывала «безболезненность» свержения Советов на Украине при помощи немецких войск. Астров писал: «Все чаще стали раздаваться речи, что Россию следовало бы лет на тридцать отдать в обучение Германии, что война с Германией была крупным недоразумением, что Германия естественная соседка с Россией, что союзники не выдержат напора Германии и никакой помощи русским в борьбе с большевиками не окажут. Германия же… готова низвергнуть власть Советов, только желает сделать это руками русских, которым окажет могущественную поддержку»[693].

Сомнительная заслуга разработки подробного плана свержения большевиков в России с помощью Германии принадлежит лидеру кадетской партии П. Милюкову. По его собственным словам, он был «уверен если не в полной победе немцев, то во всяком случае в затяжке войны, которая должна послужить к выгоде Германии, получившей возможность продовольствовать всю армию за счет захваченной ею Украины… На западе союзники помочь России не могут». При таком раскладе сил, полагал Милюков, немцам «самим выгоднее иметь в тылу не большевиков и слабую Украину, а восстановленную с их помощью и, следовательно, дружественную им Россию». Лидер кадетов надеялся «убедить немцев занять Москву и Петербург, что для них никакой трудности не представляет», и помочь образованию «всероссийской национальной власти»[694].

В мае 1918 года в ходе обсуждения тезисов Милюкова состоялся знаменательный диалог — левый кадет В. Оболенский воскликнул: «Неужели вы думаете, что можно создать прочную русскую государственность на силе вражеских штыков? Народ вам этого не простит». На что Милюков «холодно пожал плечами»: «Народ? Бывают исторические моменты, когда с народом не приходится считаться»[695].

Прогерманской ориентации придерживались также видные деятели кадетской партии, такие, как П. Новгородцев, С. Котляревский, Б. Нольде, В. Набоков[696]. Их неожиданный крен в сторону от союзников по Антанте имел несколько иное объяснение: к 1918 году они, как отмечают исследователи, пришли к «выводу о чисто «потребительском» отношении стран Антанты и США к восточному партнеру, об их готовности воевать «до последней капли крови русского солдата»[697]. От «пораженчества» социалистов их позиция, таким образом, отличалась лишь выбором между двумя хищниками в пользу второго, тогда как большевики изначально говорили — позиция Германии в отношении России не менее «потребительская».

Другой политической линии придерживались проантантовски настроенные кадеты, делая ставку на восстановление «законной власти» при помощи союзной интервенции на территорию России. Здесь они полностью солидаризировались с представителями Союза возрождения, к примеру, генерал Болдырев разработал следующий план: воссоздать русскую армию в каком-либо районе (на востоке или на севере), предварительно защищенном союзническим десантом[698].

В итоге дискуссия расколола и кадетскую партию, и Правый центр, взамен которого был создан Национальный центр. В него, впрочем, вошло большинство членов старой организации, а кроме того, «для связи и контакта»[699] правые эсеры и меньшевики — оборонцы.

Никуда, таким образом, не делась и странная связь кадетов и монархистов с социалистами Союза возрождения. Идеологические и политические противоречия, впрочем, отвергались в организациях в принципе. В письме кадета Степанова в московское отделение Национального центра говорилось: «При моем вступлении в Союз возрождения я заявил, что я монархист, и ставил вопрос о том, насколько это совместимо с моим пребыванием в Союзе». В этой связи энес В. Мякотин, председатель Союза возрождения, дал «вполне успокоительные разъяснения и сказал, что «различие оттенков политической мысли даже желательно»[700]. В свою очередь правление Союза «единогласно признало, что монархические убеждения Степанова не мешают ему продолжать работу в Союзе»[701].

В дальнейшем подобная политическая неразборчивость уже не представляла собой чего-то из ряда вон выходящего. После Чехословацкого мятежа и установления на Волге, Урале и в Сибири «народных» правительств, подпольные организации направили в освобожденные от Советов регионы своих эмиссаров. Так, в Самару, где установилась власть право-эсеровского Комуча, выехал в качестве представителя от «социалистического» Союза возрождения России кадет Л. Кроль. Одновременно по поручению ЦК КДП он должен был установить контакты с губернскими комитетами своей партии с целью координации действий. Вскоре Кроль перебрался в Екатеринбург, где стал одним из руководителей недолго просуществовавшего Временного областного правительства Урала.

* * *

Осенью 1918 года многие члены антисоветского подполья перебирались в регионы, находящиеся под контролем чехословаков. В этой связи нельзя не упомянуть эпизод, связанный с отъездом в Уфу кадетов Н. Бородина и А. Клафтона. Сам Бородин устройство своего отъезда из Москвы называл «замечательно удобным и менее всего рискованным случаем легального выезда»[702].

Дело в том, что в захваченной Уфе остались семьи видных большевиков, которые были взяты чехословаками в заложники. В обмен на их освобождение командование корпуса требовало отпустить ряд пленных чехословаков. ВЦИК сразу же стал подыскивать лояльных представителей буржуазии, которые смогли бы с полномочиями Красного Креста выехать в Уфу для переговоров. Выбор пал именно на Бородина и Клафтона, которые, однако, прибыв к чехословакам, составили для штаба корпуса «длинный список находившихся в заключении в Москве лиц разных партий». Этот список был передан в Москву по радио с требованием в обмен на семьи большевиков освободить не только пленных чехов, но и перечисленных лиц[703].

10. Социалистические антисоветские правительства Сибири, Волги, Севера

Мятеж Чехословацкого корпуса и интервенция Антанты расчистили путь для установления на захваченных территориях так называемых «народных» правительств, наиболее известны из которых самарский «Комуч» и Временное сибирское правительство в Омске. Об этих правительствах можно сказать, что ведущую роль в их формировании играли отодвинутые от власти в октябре эсеры, сами правительства формально являлись социалистическими. Однако по мере своей деятельности они все больше склонялись вправо, к ликвидации советских завоеваний, восстановлению старых (часто дореволюционных) порядков, переходу от демократических методов управления к диктатуре. Как такая политическая и идеологическая трансформация стала возможна, чем была обусловлена и почему политическая партия социалистов-революционеров, вновь оказавшись у власти, не использовала свой второй шанс, так и не приступила к реализации программных установок, рассмотрим на конкретных примерах.

Между 26 и 31 мая 1918 года, в ходе мятежа Чехословацкого корпуса, в Новониколаевске и Томске заявило о себе первое из «народных» правительств — Сибирское. Во взятых чехословаками городах вышел из подполья и объявил себя легитимной властью так называемый Западносибирский комиссариат, действующий от имени Временного правительства автономной Сибири.

Это правительство, во главе с одним из лидеров сибирских эсеров П. Дербером, было сформировано еще в январе 1918 года на подпольном заседании Сибирской областной думы, которая, в противовес Советам, заявила, что «вступает на путь верховной законодательной власти в свободной отныне автономной Сибирской республике»[704]. В состав выдвинутого думой кабинета вошли 20 министров, по преимуществу эсеры. Правительство, также действовавшее подпольно, уже через несколько дней переместилось из Томска в не контролируемую на тот момент Советами Читу, рассчитывая оттуда руководить антибольшевистским подпольем. Но вскоре Дерберу с частью министров пришлось перебраться на Дальний Восток, а к началу Чехословацкого мятежа он находился уже в Харбине.

В Томске для координации действий был оставлен Западносибирский комиссариат (ЗСК) из четырех уполномоченных правительства. Он опирался на уполномоченных более низкого уровня, в том числе на лидеров кооперации. Эта структура в конце мая 1918 года и объявила себя полномочной властью.

На территории Западной Сибири также находились пятеро членов правительства Дербера, не отправившихся вслед за премьером в Читу и на Дальний Восток. Но их участие в работе подполья остается вопросом спорным, а дальнейшая деятельность — неоднозначной.

Первые недели легального существования ЗСК посвятил вопросами формирования аппарата правительства и выборам места его постоянной дислокации. Дело в том, что руководство боевых групп и эсеровских дружин сосредоточилось в уездном Новониколаевске, на железнодорожной станции (боевые действия, как мы помним, велись по преимуществу вдоль железнодорожных путей), в то время, как ряд уполномоченных осуществляли свою деятельность из Томска. Губернская столица, однако, при всех своих преимуществах, обладала существенным недостатком — удаленностью от Транссиба. В итоге именно Новониколаевск, как находящийся в центре событий, был избран местом базирования ЗСК.

Впрочем, осуществив переезд, члены комиссариата столкнулись с новой проблемой — кадровым голодом. Небольшой город просто не обладал достаточным числом управленческих и технических кадров для формирования аппарата правительства. Вскоре было принято решение о новом переезде — на этот раз в Омск, столицу бывшего Генерал-губернаторства. 12 июня специальная делегация комиссариата прибыла в город для решения кадровых и административных вопросов.

Все это время продолжалась дискуссия о политической структуре власти. В эсеровских кругах были сформулированы три подхода к этой проблеме. Одни подчеркивали, что правительство Дербера, именем которого действовал ЗСК, есть правительство социалистическое, а не буржуазное: «Дербер, эсер, пользующийся широкой популярностью, не вошел бы в предательское буржуазное правительство»[705]. Таким образом выдвигалась «мысль об однородно-социалистической власти в Сибири»[706]. Другие считали, что «все классы должны принять органическое участие в возрождении нации, а это возможно только в том случае, когда у власти будут стоять люди всех классов сибирского населения»[707]. Следовательно, «нужна Сибири в настоящий момент именно коалиционная власть»[708]. До боли знакомый спор летом 1918 года продолжался, как будто опыта всего 1917 года просто не существовало.

Впрочем, оставался третий вариант, способный, как казалось, разрешить сложившуюся коллизию. Его сторонники утверждали: нет ничего страшного в приглашении представителей буржуазии в правительство, но не в качестве партнеров по коалиции, а как «технических исполнителей»[709].

Ясно, что такая позиция была наиболее популярна, позволяя с одной стороны разрешить кадровый вопрос, с другой — соблюсти положенный политес «ко всем классам» и с третьей — не вступать в формальную коалицию, связывая себя определенными обязательствами.

Вообще, изучая события революции, не устаешь удивляться упорным коалиционным стремлениям социалистических партий — вопреки всем фактам, опыту и доводам здравого смысла. Та же эсеровская партия, крупнейшая в России, имевшая до осени 1917 года неоспоримое большинство как в Советах, так и в местных Думах (Сибирская областная дума тому примером), обладала огромным кредитом народного доверия. Но вместо того, чтобы взять власть и приступить к государственным преобразованиям в соответствии со своей программой, раз за разом она влезала в коалиции с буржуазными партиями, вынужденная по итогам проводить в целом чуждую для себя политику. В 1917 году это оправдывалось соображениями о буржуазном характере революции, в 1918 в Сибири — уже патриотической риторикой про «возрождение нации», в котором должны принять участие «все классы». Эта полная благородного идеализма позиция упорно игнорировала простейший факт — раскол нации произошел именно по классовому признаку, в 1918 году он достиг уже стадии войны. Эсеры упорно пытались добиться единства, совместив несовместимое — условного Шульгина, мечтающего говорить с толпой на языке пулеметов, и саму эту «толпу», вряд ли одобряющую идеи Шульгина.

Третий вариант — привлечение в правительство буржуазных политиков и управленцев в качестве «технических исполнителей», был компромиссным, но он наткнулся на лоббизм ультраправого крыла партии, которое само давно мечтало о пулеметах. В итоге «технический кабинет», собранный в Омске социалистами ЗСК, оказался практически полностью буржуазным, стоявшим на позициях куда правее эсеров[710] — от монархических до корниловских. В него вошли кадеты, члены Омского военно-промышленного комитета, деятели частного капитала и т. д.

Формально «технические исполнители» подчинялись комиссариату, но на практике — уже 26 июня предприняли попытку перехватить власть. На совещании заведующих отделами было решено создать специальный орган, объединяющий «цензовых» специалистов — Административный совет Западной Сибири с полномочиями правительства.

Такой ход не на шутку встревожил эсеров. «Мы, Акмолинский губернский комитет партии социалистов-революционеров, — говорилось в эсеровском заявлении — всемерно протестуем против попыток введения бюрократического строя в пределах свободной Сибири… Мы знаем лишь коллегию уполномоченных Сибирского временного правительства, охраняющую полное народоправство и имеющую аппарат, восстанавливающий и укрепляющий народоправство, а не умаляющий его авторитета и власти»[711].

Указание на дефицит легитимности Административного совета натолкнуло его членов на новую идею — создание полноценного кабинета из оставшихся в Сибири министров правительства Дербера. В этом случае Западно-сибирский комиссариат просто прекращал бы свое существование, передавая власть правительству из пяти членов.

Напомним, что под сомнение ставился сам факт работы этих министров в эсеровском подполье. В свое время они отказались выехать в Харбин для работы в правительстве. Выдвигаемого же на премьерский пост П. В. Вологодского часто характеризуют как человека нерешительного, да и в воспоминаниях он постоянно подчеркивает, что был захвачен ходом событий и являлся их жертвой[712]. Исследователи не исключают, что это была лишь маска политика, но факт остается фактом.

23 июня министры получили одобрение на формирование кабинета от думских лидеров и 30 июня в накаленной атмосфере взаимных обвинений и завуалированных угроз[713] состоялась передача власти от Западносибирского комиссариата Совету министров. Новое Временное Сибирское правительство было создано. Формально оно по-прежнему являлось эсеровским, но опиралось уже на совсем другие силы.

Отсюда и вопиющие противоречия в действиях сибирской власти. Еще в 20-х числах июня Западносибирский комиссариат издал вполне социалистическое по духу постановление, в котором признавалось, что некоторые преобразования Советской власти «оставили глубокий след» и потому полное «установление прежнего порядка представляется либо уже невозможным, либо нецелесообразным». Комиссариат предлагал «произвести пересмотр распоряжений и законов Советской власти», но сохранить в силе те, которые «оказались жизнеспособны»[714].

Однако уже в июле Советом министров были приняты постановления об отмене декретов Советской власти, восстановлении законов Российской империи, денационализации промышленности, возвращении всех земель их бывшим владельцам. В августе правительство отдало приказ о запрещении деятельности Советов и аресте всех представителей Советской власти в Сибири[715].

Под руководством офицеров была начата принудительная мобилизация в сибирскую армию, численность которой к осени 1918 года была доведена примерно до 200 тысяч человек[716].

Эсер А. Аргунов, позже анализировавший деятельность Временного Сибирского правительства, отмечал: «смертная казнь, военно-полевые суды, репрессии против печати, собраний и пр. — вся эта система государственного творчества быстро расцвела на сибирской земле»[717].

* * *

Парадоксально схоже и в то же самое время иначе разворачивались события в Поволжье. Здесь формировался крупный эсеровский подпольный антисоветский центр, в Самару потянулись многие видные члены ПСР, в том числе члены разогнанного в январе Учредительного собрания. В переброске эсеровских сил на восток, в том числе в Поволжье, участвовал хорошо нам известный Союз возрождения России.

В конце мая начался мятеж Чехословацкого корпуса. Интересно, что член Учредительного собрания от Самары П. Климушкин впоследствии писал, что местный эсеровский штаб «еще недели за полторы — две» знал о том, что в Пензе готовится вооруженное выступление чехов. «Исходя из того, что интересы русского антибольшевистского движения совпадают, — писал Климушкин, — самарская группа эсеров, тогда уже определенно подготовлявшая вооруженное восстание, сочла необходимым послать к чехам своих представителей…»[718].

В ночь на 8 (21) июня чехословаки ворвались в город. Сразу же все присутствующие в Самаре члены Учредительного собрания под охраной солдат корпуса двинулись к зданию местной думы, где утром и провозгласили создание правительства Комуча — Комитета членов учредительного собрания. Прокламации, которые развешивали на стенах зданий, призывали всех, «кому дороги идеи народовластия», «встать под знамена Учредительного собрания»[719].

Таким образом, если в Сибири комиссариат действовал всего лишь от имени временного правительства автономии, то в Поволжье эсеры объявили себя представителями непосредственно Учредительного собрания — «хозяина земли русской». Вольно или невольно, создание Комуча было претензией на власть в общероссийском масштабе.

Как и УС, Комитет являлся органом законодательным. Исполнительные функции были возложены на вскоре созданный Совет управляющих ведомствами, все посты в котором также достались членам ПСР, за исключением одного — «министерство» труда возглавил меньшевик И. Майский, в последующем — видный советский дипломат.

Поволжские социалисты-революционеры, таким образом, избежали фатальной ошибки своих сибирских коллег в ходе формирования исполнительной власти. Однако дебаты о необходимости сотрудничества с представителями буржуазных партий развернулись и здесь. Климушкин вспоминал, что перед Комучем «открывались три пути» — чисто социалистический, со ставкой на рабочих, крестьян и «честную интеллигенцию», поворот политического курса резко вправо и, наконец, третий — «наиболее сложный и извилистый» — аккуратного сотрудничества с правым флангом антибольшевистской контрреволюции[720].

Первый путь, пишет Климушкин, означал бы фактическую войну на два фронта — против большевиков и против правых, кадетов и корниловцев. Второй вел бы к консолидации с правыми, но, что признавал сам член УС от Самары, означал бы введение расстрелов, военно-полевых судов и карательных экспедиций. Соответственно, наиболее перспективным казался третий путь. При этом эсеры исходили из того, что «умеренные и правые группы кое-чему научились за время революции», поняли, что «вне демократической программы нет спасения для антибольшевистских сил» и согласятся на серьезные уступки трудящимся классам общества[721].

Вновь в анализе различных путей, открывавшихся перед новой властью, мы видим расчет на классовое примирение в рамках «демократической программы». Однако воспоминания Климушкина вскрывают перед нами куда более глубокую подоплеку событий. Фактически, эсеры сами себя загнали в угол, не имели возможности осуществлять социалистическую программу — это означало бы войну с правым флангом российской политики в условиях уже идущей войны с большевиками. Надежды остаться в ходе Гражданской войны нейтральной силой были для ПСР совершенно эфемерны. Выход оставался только один — вправо, к сотрудничеству с кадетами, буржуазией, корниловским офицерством. Вопрос был только в том, сколь глубок будет этот правый крен. Хотя и он оставался, по большому счету, риторическим, с очевидным ответом — настолько глубок, насколько потребуют обстоятельства войны.

Именно так развивались события в Поволжье. В августе 1918 года на собрании самарских эсеров раздавались голоса о том, что «Комуч в своей тактике слишком взял крен вправо, привлекая в свои ряды без разбору, и назначал на ответственные посты заведомых черносотенцев, что Народная армия оказалась целиком в руках правого офицерства…»[722].

Климушкин вспоминал свою беседу с промышленником К. Неклютиным, который «шутил» (это характеристика самого Климушкина) следующим образом: «Вы работаете на нас, разбивая большевиков, ослабляя их позиции. Но долго вы не можете удержаться у власти, вернее, революция, покатившаяся назад, неизбежно докатится до своего исходного положения… Мы вас будем до поры до времени немного подталкивать, а когда вы свое дело сделаете, свергнете большевиков, тогда мы и вас вслед за ними спустим в ту же яму»[723]. К сожалению, нет свидетельств о том, как воспринимали такие «шутки» сами эсеры — надо полагать, хихикали, чтобы не разрушать «демократического единства».

И такое предположение — не ерничание, за него говорят факты. В июне был раскрыт офицерский заговор, организованный сыном начальника военных заводов в Самаре поручиком Злобиным. Заговорщиков решено было… простить. Через месяц последовал новый заговор, преследующий целью свержение Комуча и установление военной диктатуры. Ряд членов правительства требовали суда над офицерами, но столкнулись с оппозицией своих же товарищей по Комитету членов УС. В итоге сошлись на мирном решении «конфликта» — Злобина и других заговорщиков отправили на фронт[724].

Но по-другому и быть не могло, ведь Комуч опирался на «Народную армию», а она, как уже упоминалось выше, оказалась «целиком в руках правого офицерства».

Военный штаб, получивший, согласно «Приказу № 1» Комуча (от 8 (21) июня) «чрезвычайные полномочия» на «формирование армии, командование военными силами и охрану порядка в городе и губернии»[725], с самого начала был правым[726]. А он, в отличие от эсеров, со своими «противниками» не церемонился.

С первого же дня существования Комитета Самару захлестнула волна расстрелов (казнено до 300 человек[727]). И это не большевистская пропаганда — вскоре членам УС пришлось издать Приказ № 3: «Призываем под страхом ответственности немедленно прекратить всякие самовольные расстрелы. Всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, предлагаем немедленно арестовывать и доставлять в Штаб Охраны»[728].

Впрочем, «ответственностью» также ведал имеющий чрезвычайные полномочия военный штаб. Управляющим делами Комуча Дворжец писал: «В нашем штабе охранки официально арестованных было очень немного, но я знаю, что имели место словесные доклады… что за истекшую ночь было ликвидировано собрание большевиков, ликвидирован заговор или обнаруженный склад оружия. В результате этих «ликвидаций» арестованных не прибавлялось, а если вопрос задавался, то получался ответ, что было оказано сопротивление, и «в результате перестрелки все участники были убиты»[729].

Хватало и арестов. Только в июне в Самаре были арестованы свыше 2 000 человек[730]. Для заключенных в нескольких верстах от города, на станции Кряж, был создан концлагерь, где они находились под открытым небом под охраной чехословаков.

Эсеровское руководство Комуча, сделав осознанный шаг вправо, вынуждено было идти по этой дороге до конца. Когда в начале июля участники рабочей конференции потребовали от Комитета прекращения арестов и освобождения арестованных делегатов, председатель «учредиловцев» Вольский ответил: «Мы находимся в состоянии самой настоящей войны… Судьба решит, кто возьмет верх в этой борьбе… Пока же снаряды рвутся… все виновные будут подвергаться аресту и военному воздействию… Мы не допустим, чтобы кто бы то ни было здесь, в тылу, вонзил нож в спину борцов за народовластие»[731].

Как выглядело это народовластие на деле — показывают события в поселке Иващенково (ныне город Чапаевск). В этом крупном промышленном центре были сосредоточены казенные предприятия — завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, Томыловский склад огнеприпасов, имеющие огромное значение для Комуча. Когда в конце сентября 1918 года здесь началось рабочее восстание, на его подавление были брошены серьезные силы. Второго октября войска ворвались в поселок и устроили в нем чудовищную резню — из 6 тысяч населения были расстреляны, заколоты штыками, зарублены шашками, по разным данным, от тысячи до 1500 человек[732], в том числе женщин и детей[733].

* * *

Объемы работы не позволяют в подробностях рассмотреть деятельность всех антисоветских правительств, возникших с весны — лета 1918 года — в Архангельске, на Урале и т. д. Впрочем, события на захваченных чехословаками либо оккупированных Антантой территориях развивались в целом схоже. Новая власть приходила под лозунгами народовластия, законности и порядка, совершая в дальнейшем неизбежный дрейф вправо, к диктатуре и террору.

В определенном смысле эта тенденция прослеживается даже в общей эволюции антибольшевистских правительств — через их объединение и непосредственно до краха.

В сентябре в Уфе состоялось совещание представителей Комуча, Временного сибирского правительства, Временного областного правительства Урала, енисейского, астраханского, иркутского казачества, ЦК политических партий и т. д. По его итогам была провозглашена власть Уфимской директория из пяти человек под руководством эсера Авксентьева. Все местные, областные, казачьи и т. д. правительства на подконтрольной территории упразднялись.

Политическая платформа новой структуры включала в себя сохранение всех законодательных актов Временного правительства, борьбу с большевизмом — под лозунгом воссоединения России, продолжение войны со странами австро-германского блока и соблюдение договоров с Антантой.

В октябре 1918 года Директория переехала в Омск. 18 ноября произошел подготовленный правым блоком переворот, в результате которого была установлена военная диктатура — к власти пришел Колчак, объявивший себя верховным правителем России. Он же положил конец и формальной демократии с апелляциями к народовластию — приказал расстрелять попавших к нему членов Учредительного собрания.

11. Белая армия и ее идеология

История Добровольческой армии восходят еще к маю 1917 года, когда по инициативе генерала Алексеева, тогда Верховного главнокомандующего, было санкционировано создание офицерских союзов. Они замышлялись в противовес солдатским комитетам и призваны были противодействовать разрушительной политике Временного правительства в отношении армии[734].

Вот как описывают историю возникновения Добровольческой армии эмигрантские историки, духовные наследники Белого движения. В «Кратком очерке Русской истории XX века» Н. З. Кадесникова, изданном в 1964 году в Нью-Йорке, читаем: «Белому движению начало положил ген. Алексеев, организовавший еще в мае 1917 года Офицерский союз…». «Он же… прибыл на Дон к атаману генералу Каледину и 2-го ноября 1917 года провозгласил Сбор Добровольческой Армии в Новочеркасске. Сюда к нему прибыли ушедшие из Быхова узники: генералы Корнилов и Деникин и ряд других генералов…»[735]

Далее читаем: «Так, убежденно непримирившиеся с советским режимом и разочаровавшиеся в возможности хотя бы «подпольно» бороться с ним русские офицеры — патриоты (как и воспитанники разогнанных Троцким военных школ и молодежь гражданских учебных заведений) пользовались всяким случаем для побега. В разное время, группами и в одиночку, часто с подложными документами и даже под гримом, они разными путями, но всегда рискуя жизнью, просачивались через большевистские кордоны и рогатки к окраинам Империи, где организовались уже открытые вооруженные фронты борьбы за нашу раздираемую недругами родину — Россию»[736].

Аналогичные сведения видим у другого историка-эмигранта Ю. В. Изместьева: «Гораздо большей угрозой <для Советской власти> явилось «Белое движение», поставившее своей задачей свержение власти большевиков, и вступившее с ними в вооруженную борьбу… Основателями Белого движения были генералы Алексеев, Корнилов и Каледин, а первые кадры бойцов, вставших в ряды антибольшевистских сил, составила военная молодежь, к которой стала присоединяться и невоенная молодежь»[737].

Каких идей придерживалось Белое движение? Состоящее, преимущественно, из людей военных, а не политиков, оно не вырабатывало красивых идеологических доктрин и не строило долгосрочной программы. Говоря о дооктябрьском периоде, историки отмечают: «Белое движение прежде всего означает оппозиционную деятельность наиболее государственно мыслившей части русского общества по отношению к разрушительной политике Временного правительства, поскольку последняя вела к развалу российского государства и торпедировала саму возможность успешного продолжения борьбы с вековым врагом (Германией — Д.Л.) на фронтах мировой войны»[738].

Одним из основополагающих документов первого периода существования Белого движения была «Корниловская программа». Реализовать ее на практике пытались через военную диктатуру. В дальнейшем методы политического руководства и идеологическая база не отличались разнообразием: военная диктатура под лозунгами единой и неделимой России, наведения порядка, война до победного конца. В экономическом плане — программа либералов: свободная торговля, примат частной собственности, капиталистические отношения.

Политическое устройство белых прекрасно иллюстрирует первое сформированное на Дону правительство — Триумвират. Генералу Алексееву в нем поручалось гражданское управление, внешние сношения и финансы, генералу Корнилову — командование армией, генералу Каледину — управление Донской областью. При Триумвирате был создан Гражданский совет, в который вошли, в частности, небезызвестные нам П. Б. Струве, П. Н. Милюков, Б. В. Савинков и другие. Характерная черта: из 11 членов совета четверо являлись социалистами, а остальные примыкали к либеральным партиям[739].

Впоследствии, по мере обострения борьбы, структура власти все более стремилась к армейскому единоначалию, пока не превратилась окончательно в единоличную диктатуру с правительством, имеющим совещательный голос.

В долгосрочной перспективе движение планов не имело, адмирал А. В. Колчак, уже будучи «верховным правителем» заявлял, что он не пойдет «ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности» и главной своей целью ставит «создание боеспособной армии, победу над большевиками и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные всему миру»[740].

При этом Белое движение было крайне неоднородно и внутренне противоречиво. Монархическая составляющая в нем, вопреки стереотипам советской пропаганды, была крайне незначительна и преследовалась контрразведкой.

Движение с одной стороны было глубоко проникнуто патриотизмом, Деникин говорил: «Ни пяди русской земли никому не отдавать, никаких обязательств перед союзниками и иностранными державами не принимать, ни по экономическим, ни по внутренним нашим делам… Когда станет у власти Всероссийское правительство, то оно не получит от нас ни одного векселя»[741].

Впрочем, мы уже знаем, что практика Деникина, мягко говоря, расходилась с его словами. Но есть и более характерные примеры — адмирал Колчак, также действовавший под знаменами искреннего патриотизма, после Октябрьской революции поступил на службу в британскую армию, присягнув на верность короне Георга V[742], за границей собирал силы для вторжения в Россию. Далее в своей деятельности опирался на силы интервентов. О «верховном правителе» в народе ходила характерная частушка: «Мундир английский, погон французский, табак японский, правитель Омский».

Врангель, сменивший Деникина на посту командующего Вооруженными силами юга России, от лица «восстановленной России» заключил с французским правительством договор, по которому, за поддержку и военную помощь, признавал все финансовые обязательства царской России с процентами, а также отдавал Франции право эксплуатации всех железных дорог Европейской России на 35 лет. Франции, кроме того, передавалось право взимания таможенных пошлин на Черном и Азовском морях на этот же срок, были обещаны «излишки хлеба» Украины и Кубани, три четверти добычи нефти и четверть донецкого угля — на 35 лет[743].

12. Противостояние: брат на брата, бедные на богатых?

Распространенным стереотипом является представление, что весь цвет нации, весь офицерский корпус бывшей Российской империи был пронизан болезненным патриотизмом белых. И, напротив, большевики исходили из не менее крайнего космополитизма и ненависти к интеллигенции и «золотопогонникам».

В реальности офицерский корпус царской России разделился между большевиками и белыми примерно поровну. По оценкам военного историка А. Г. Кавтарадзе, до 30 процентов дореволюционного офицерства служило в Красной армии, до 40 процентов в Белой и около 30 процентов заняли нейтральную позицию[744]. В Красной армии служило до 75 тысяч царских офицеров, в Белой армии — около 100 тысяч. В Красной армии было 639 генералов и офицеров Генерального штаба, в Белой — 750.

На Севере для противодействия силам интервентов советским руководством был создан Северный фронт. Командовал им участник Русско-японской и Первой мировой войн генерал царской армии Д. П. Парский. Восточным фронтом, созданным для борьбы с чехословаками и присоединившимися к ним антисоветскими силами, командовал левый эсер, подполковник царской армии М. А. Муравьев. 10 июля 1918 года он пытался взбунтовать войска фронта, двинуть их на Москву с целью поддержки мятежа левых эсеров. В ходе подавления мятежа Муравьев был убит. Новым командующим фронтом стал Сергей Каменев, полковник царской армии, в годы Первой мировой войны — начальник оперативного отделения штаба 1-й армии. Южным фронтом, сформированным для противодействия белым Юга России, командовал генерал императорской армии П. П. Сытин.

В ноябре 1918 года, после революции в Германии, начался вывод немецких войск с оккупированных территорий России. Советское правительство отдало приказ о выдвижении своих войск для занятия Украины, Белоруссии и Прибалтики. Был сформирован Западный фронт, командовал которым генерал царской армии, участник Первой мировой войны Д. Н. Надежный.

Многие царские офицеры уклонились от участия в Гражданской войне. Такова, например, судьба героя Первой мировой генерала А. А. Брусилова. В Красную армию он вступил лишь в 1920, возглавлял Особое совещание при главнокомандующем вооруженными силами Советской Республики, с 1921 года занял должность председателя комиссии по организации допризывной кавалерийской подготовки, с 1923 года стал инспектором кавалерии РККА. А вот единственный сын Брусилова Алексей, царский офицер, несмотря на то, что был летом 1918 года арестован ВЧК и полгода провел в тюрьме, с начала 1919 года вступил в Красную армию, командовал кавалерийским полком, сражался против белых, был взят в плен дроздовцами и расстрелян.

Драматична судьба оказавшихся по разные стороны фронта родных братьев капитанов первого ранга Евгения и Михаила Беренсов. Евгений после Октября стал начальником Морского генерального штаба, в апреле 1919 года был назначен командующим морскими силами Советской Республики. В то же самое время его брат Михаил служил белым на Черноморском флоте, после поражения Врангеля увел свое судно в Турцию, оказался в эмиграции.

К 1920 году Советская Россия предстала перед своими противниками уже в роли собирательницы земель империи (Советско-польская война, восстановление центральной власти в Средней Азии и Закавказье и т. д.). В Красную армию начали переходить белые офицеры. Генерал-лейтенант Красной армии, герой Сталинградской битвы, кавалер четырех орденов Красного Знамени Т. Т. Шапкин — в прошлом царский офицер, участник Белого движения, служивший в Вооруженных силах Юга России с 1918 по 1920 год.

В деникинских войсках служил генерал-майор РККА А. Я. Яновский — кадровый офицер царской армии. По своему легендарная личность Л. С. Карум — родственник писателя М. А. Булгакова, прообраз Тальберга в романе «Белая гвардия» — в период Гражданской успел послужить в армии гетмана Скоропадского, армии генерала Врангеля, стать красным командиром и осесть в Киеве преподавателем военной школы имени С. Каменева.

Еще один любопытный факт: из десяти командующих фронтами на заключительном этапе Великой Отечественной войны двое военачальников имели в своем личном деле отметки о службе в белых и национальных армиях. Это маршал Говоров и генерал армии, впоследствии также маршал, Баграмян.

Дореволюционный офицерский корпус в октябре 1917 года разделился, но категорически неверным было бы утверждать, что подавляющая часть царских офицеров оказалась в Белой армии. Генерал Деникин в этой связи отмечал: «не может быть никаких сомнений в том, что вся сила, вся организация и красных и белых армий покоилась исключительно на личности старого русского офицера»[745]. «Русское офицерство, — поясняет он, — в массе своей глубоко демократичное по своему составу, мировоззрениям и условиям жизни, с невероятной грубостью и цинизмом оттолкнутое революционной демократией и не нашедшее фактической опоры и поддержки в либеральных кругах, близких к правительству, очутилось в трагическом одиночестве. Это одиночество и растерянность служили впоследствии не раз благодарной почвой для сторонних влияний, чуждых традициям офицерского корпуса, и его прежнему политическому облику, — влияний, вызвавших расслоение и как финал братоубийство»[746].

Практически невозможно определить, какова доля офицерства, служившего сторонам конфликта по глубоко внутренне обоснованным идейным соображениям. Представляется, что она была невелика. Выбор той или иной силы сплошь и рядом был делом обстоятельств. Яркий пример — метания на оккупированной Украине героев «Белой гвардии» Булгакова, под руководством немцев создававших офицерские отряды для борьбы с Петлюрой. Ниже, подробно рассматривая кровавые события в Ярославле 1918 года, мы вновь увидим, сколь шатки были основания для выбора между красными и белыми, сколь незначительные факторы подчас играли в нем роль.

Слишком часто речь шла о простом бегстве от хаоса к порядку, или к тому, что воспринималось как силы порядка, — пусть и по старой памяти. В значительной мере именно этим объясняется выбор офицерства в пользу Белой армии на начальном этапе Гражданской войны. И именно в этой связи симпатии по ходу противостояния менялись — по мере разложения белых сил и эволюции красных. В современной публицистике и отчасти в исторических публикациях почему-то совершенно не учитывается тот факт, что Красная армия с 1918 по 22 год прошла огромный путь от плохо вооруженных полуанархических отрядов, чуть ли не банд, до дисциплинированной, отлично организованной структуры. Офицер Н. Воронович вспоминал о событиях 1920-го в районе Сочи: «Впервые после 1918 года я увидел красноармейцев и был поражен их дисциплинированностью и военной выправкой, так резко отличавшей их от прежних разнузданных, необученных и наводивших страх даже на самих комиссаров, солдат красной гвардии. Через некоторое время по приезде в Сочи я имел возможность еще более убедиться в коренной реорганизации красной армии, которая нисколько не отличалась, а в некоторых отношениях была даже лучше организована, чем прежняя дореволюционная русская армия»[747].

Другой офицер, участник Белого движения П. Макушев, вспоминал о 1920‑м: «По главной улице проходит конница, бригада в полном составе. «Куда деникинской коннице до этой…», — слышу сзади в толпе голос. Оборачиваюсь и… удивлению нет границ: в говорившем узнаю одного из помощников атамана М<айкопского> отдела»[748].

Следует, конечно, учитывать относительную добровольность выбора стороны конфликта — уже летом 1918 года Советы перешли к мобилизации в армию бывших царских офицеров. Однако мобилизация существовала и в Белой армии, а сама специфика конфликта была такова, что перейти на другую сторону не являлось задачей, заведомо невыполнимой.

Распространенным мифом является широкое применение Советской властью заложничества семей военспецов (как называли привлеченных в РККА офицеров) с целью добиться их покорности. Для обоснования этих утверждений приводят, как правило, грозные приказы Троцкого, например, от сентября 1918 года: «Предательские перебеги лиц командного состава в лагери неприятеля, хотя и реже, но происходят до настоящего дня. Этим чудовищным преступлениям нужно положить конец, не останавливаясь ни перед какими мерами… Пусть же перебежчики знают, что они одновременно предают и свои собственные семьи: отцов, матерей, сестер, братьев, жен и детей. Приказываю штабам всех армий Республики, а равно окружным комиссарам, представить по телеграфу члену Реввоенсовета Аралову списки всех перебежавших во вражеский стан лиц командного состава со всеми необходимыми сведениями об их семейном положении. На т. Аралова возлагаю принятие, по соглашению с соответственными учреждениями, необходимых мер по задержанию семейств перебежчиков и предателей»[749].

Однако даже эти приказы, если выстроить их в хронологическом порядке, позволяют усомниться в том, что хоть какие-то действия во их исполнение принимались. В декабре, — через три месяца, — Троцкий телеграфирует в отдел военного контроля РВСР, что со времени прошлой телеграммы «произошел ряд фактов измены со стороны бывших офицеров, занимающих командные посты, но ни в одном из случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров вовсе не была произведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо. Предлагаю Вам в кратчайший срок заняться выполнением возложенной на Вас в свое время задачи»[750].

Исследователь темы заложничества семей военспецов историк A. Ганин отмечает, что и далее на протяжении всей Гражданской войны предпринималось попытки составить списки бывших офицеров с указанием их семейного положения и местом проживания семей, однако эта работа ни разу так и не была проведена. По целому ряду причин. В частности, в связи с тем, что учетом военспецов в РККА занимались сами же военспецы[751]. Других специалистов должного уровня у Советской республики просто не было. Вплоть до того, что военком Полевого штаба РВСР Семен Иванович Аралов (1890‑1969), которому Троцкий предписывал принять необходимые меры по задержанию семейств перебежчиков, сам являлся штабс-капитаном царской армии.

Меры, предлагаемые Троцким, популярностью не пользовались, о чем говорит такой факт: от сбора подписок об ответственности семей военспецов в ноябре 1918 года устранились чекисты. Председатель Петроградской ЧК B. Яковлева сообщила на запрос Троцкого, что такая подписка является делом военного ведомства и может быть осуществлена приказом по армии[752].

Существенную сложность представлял собой и сбор анкетных данных офицеров с указанием их семейного положения и адресов проживания родственников. Каким либо образом в разумные сроки удостовериться, что в анкете указана правдивая информация, не представлялось возможным.

Если отбросить эксцессы явного бандитизма и мародерства, в которых могли страдать семьи военспецов, исследования Ганина свидетельствуют: ни о каком применении заложничества в ходе Гражданской войны, несмотря на грозные приказы Троцкого, говорить не приходится.

Вместе с тем, отмечает историк, «слухи о заложничестве семей были удобным оправданием при попадании в плен. Взятые белыми в плен военспецы на Северном фронте на вопрос, почему они не переходили к белым добровольно, отвечали, что не могли этого сделать, поскольку семья была в заложниках. По всей видимости, подобные оправдания службы у красных были достаточно распространены и не особенно убедительны для белых: мемуарист приводит недовольный ответ опрашивавшего пленных: «Рассказывайте… все вы так говорите»[753].

13. Война: Волга — ключ к взятию Москвы

Выше мы рассмотрели силы, вовлеченные в Гражданскую войну в России. Отдельно остановимся на одном из ключевых эпизодов противостояния — Ярославском мятеже лета 1918 года, по сути, знаменующего переход от стычек и локальных боевых действий к полномасштабной войне уже и в Центральной России.

Впервые за время противостояния Советы официально применили здесь широкомасштабный красный террор, что уже само по себе свидетельствует о накале развернувшихся страстей.

О Ярославском мятеже, или Ярославском восстании, как принято говорить сегодня, написано очень многое, причем, подчас прямо противоположного — как с точки зрения идеологии, так и по смыслу. Советская историография однозначно трактовала события на Волге как белогвардейский мятеж, подготовленный группой офицеров и представителей контрреволюционных партий. Вместе с тем ряд авторов и в советское время, и сегодня смешивают Ярославский мятеж с левоэсеровским выступлением в Москве и на фронте, объявляя все эти события частью единого плана, направленного на разрыв Брестского мирного договора и перехват власти у большевиков их союзниками. Отметим, что никаких реальных оснований для такого рода выводов не существует. Левоэсеровское и волжское выступления просто совпали по времени, что и явилось причиной их некритичного объединения в одно целое.

Наконец, современные авторы пишут о мятеже как о широкомасштабном народном антибольшевистском восстании, спровоцированном непопулярной политикой СНК, грабежами, террором и т. д.

Тем важнее для нас разобраться в ярославских событиях, проследить их хронологию, судьбу и идеологию организаций и лидеров, стоявших у них во главе, определить вовлеченность в восстание народных масс.

При этом следует учитывать, что перед нами не просто информация о конкретном эпизоде Гражданской войны. Аналогичные антибольшевистские выступления вспыхивали в России на протяжении всего противостояния, все они трактовались в свое время как мятежы, а сегодня — как народные восстания. И в этом смысле ярославские события если и не являются типовыми (все же существенную роль в каждом случае играет массив частных факторов), то по крайней мере задают общее представление и канву для анализа событий, прокатившихся по нашей стране с 1918 по 1922 годы.

Ярославский мятеж, как и ряд других выступлений на Волге, стал итогом деятельности Союза защиты Родины и свободы — офицерской организации, существовавшей в Москве (естественно, подпольно) параллельно с Правым центром и Союзом возрождения России. У истоков Союза защиты стоял Б. Савинков — личность по своему легендарная. Эсер, еще в первое десятилетие XX века — заместитель руководителя главной террористической силы эсеровской партии — боевой организации. После Февральской революции Савинков сыграл, будучи доверенным лицом Керенского, далеко не однозначную роль в Корниловском мятеже, был исключен из ПСР за поддержку Корнилова, в дальнейшем представлялся «независимым социалистом».

Историю создания Союза защиты подробно изложил в 1918 году один из его активных членов — А. Дикгоф-Деренталь: «Немедленно после октябрьского переворота… в Москве, и в разных других городах России возникли во множестве тайные военные, почти исключительно офицерские, организации сопротивления. В Москве их насчитывалось до десятка. Среди них были совершенно независимые организации, руководимые ранее сложившимися офицерскими союзами и обществами. Другие образовались при политических партиях под руководством кадетов, социалистов-революционеров и социал-демократов меньшевиков, монархистов и др…. В это время… прибыл в Москву с Дона Б. В. Савинков, и как член Гражданского совета при генерале Алексееве, — с определенным поручением последнего организовать и, по возможности, объединить офицерские силы Москвы без различия партий и направлений на единой патриотической основе, а также связаться с московскими общественными элементами. Во исполнение этого общего поручения Б. В. Савинковым и основан тайный «Союз защиты родины и свободы», имевший ближайшей целью свержение большевистской власти»[754].

Политическая программа «Союза» была изложена в пяти пунктах Устава, причем четыре относились к задачам ближайшего момента, а последний — к задачам последующего момента. К текущим относились:

«1. Свержение правительства, доведшего родину до гибели.

2. Установление твердой власти, непреклонно стоящей на страже национальных интересов России.

3. Воссоздание национальной армии на основах настоящей воинской дисциплины (без комитетов, комиссаров и т. п.) Восстановление нарушенных прав командного состава и должностных лиц…

4. Продолжение войны с Германией, опираясь на помощь союзников».

В задачи последующего момента входило: «Установление в России того образа правления, который обеспечит гражданскую свободу и будет наиболее соответствовать потребностям русского народа». В примечании к уставу значилось: «Учредительное собрание первых выборов считается аннулированным»[755].

Перед нами вновь один из вариантов программы Белого движения, — патриотизм, наведение порядка, война до победного конца и довольно-таки расплывчатые государственно-политические перспективы на будущее. И вновь отметим, какие уродливые подчас формы принимала в революционной России патриотическая идея. Летом в Москве произошел провал ряда ячеек Союза защиты. Один из арестованных в своих показаниях разъяснил, как видели члены организации будущую борьбу: «Было условлено, что японцы и союзники дойдут до линии Волги и тут укрепятся, потом продолжат войну с немцами, которые, по данным нашей разведки, в ближайшем будущем займут Москву, Отряды союзников составлялись смешанные, чтоб ни одна сторона не имела перевеса. Участие должны были принимать американцы»[756].

В целях продолжения войны до победного конца допускалась фактически полная оккупация России от Владивостока до западных рубежей противоборствующими сторонами. По Волге должна была пройти линия фронта Антанты и Германии. Интересно сравнить эти планы с уступками по Брестскому миру, который сами большевики называли «похабным». Альтернатива, которую выдвигали антисоветские силы, была, естественно, другого рода — но вот насколько она была патриотичнее?

Надо заметить, что формулировал ее член Союза защиты Родины и свободы, организации, возглавляемой высокопоставленным правым эсером с полномочиями от лидера Белого дела генерала Алексеева. Насколько же мало при всем при том она отличалась от людоедских идей левых эсеров об оккупации, как возможности спровоцировать революционную партизанскую войну…

Вернемся, однако, к созданию организации Савинкова. Дикгоф-Деренталь пишет: «В середине марта… уже удалось создать большой и сложный аппарат, работавший с точностью часового механизма. В учреждениях штаба, начальником которого был полковник А. П. Перхуров, было занято от 150 до 200 человек, обслуживающих и объединявших до пяти тысяч офицеров в Москве и некоторых провинциальных городах. Имелись отделы формирования и вербовки новых членов, оперативный и иногородний отдел, разведка и контрразведка, террористический отряд и т. д. — целое сложное боевое хозяйство, подчиненное единой, приводившей его в движение и направлявшей воле».

О том, как выглядели руководящие органы «Союза», и какова была их партийная принадлежность, Борис Савинков рассказывает в опубликованной в Варшаве в 1920 году книге «Борьба с большевиками»: «Союзом» заведовал я, независимый социалист; во главе вооруженных сил стоял генерал-лейтенант Рынков, конституционный монархист. Начальником штаба был полковник Перхуров, конституционный монархист; начальником оперативного отделения был полковник У., республиканец; начальником мобилизационного отдела — штаб-ротмистр М., социал-демократ группы Плеханова; начальником разведки и контрразведки полковник Бреде, ныне расстрелянный, республиканец; начальником отдела сношений с союзниками бывший унтер-офицер (brygadier) французской службы Дикгоф-Деренталь, социалист-революционер; начальником агитационного отдела бывший депутат Н.Н., социал-демократ, меньшевик; начальником террористического отдела X., социалист-революционер; начальником иногородного отдела ныне убитый военный доктор Григорьев, социалист-демократ группы Плеханова; начальником конспиративного отдела Н., социалист-демократ, меньшевик; начальником отдела снабжения штабс-капитан Р., республиканец; секретарь Флегонт Клепиков, независимый социалист»[757].

«Летом 1918 года «Союз» достиг наибольшей силы и развития, каких только можно достигнуть в порядке тайного сообщества…, — пишет Дикгоф-Деренталь. — Наступил тот психологический момент в жизни, когда организация эта должна или проявить себя немедленно из подполья на свет божий, или же начать неизбежно внутренне разлагаться. С технической стороны все обстояло прекрасно: были деньги, были люди, были возможности вложить в общее русское дело и свою долю боевого участия»[758].

Финансировалась деятельность организации представителями Антанты. Савинков говорил: «Не я пошел искать французов, а они меня разыскали и начали свою помощь: сначала дали 20‑40 тысяч, потом эта цифра возрастала. Больше денег ниоткуда не поступало: частные пожертвования были мелки, не более 2–3 тысяч»[759].

Интересный факт, касающийся той роли, которую сыграл Союз в расколе общества: многие будущие члены подпольной боевой организации ранее, до Савинкова, примирились с Советской властью. Вряд ли глубоко и искренне, но речи о полном отрицании не шло, более того, многие пошли на службу к Советам. «Казалось, что страна подчинилась большевикам, несмотря на унижение Брест-Литовского мира», — сетовал Савинков, говоря о своих первых днях в Москве, где ему удалось обнаружить лишь «тайную монархическую организацию, объединившую человек 800 офицеров»[760]. Впоследствии, по результатам расследования деятельности контрреволюционеров летом 1918 года, выяснилось, что члены Союза защиты Родины и свободы занимали высокие должности в советских органах власти. Например, возглавляли московскую продовольственную милицию, занимали командные посты в Красной армии, работали в Кремле и т. д.[761] Савинков сообщал, что контрразведка Союза ежедневно получала информацию из Совета Народных Комиссаров, Совета рабочих и солдатких депутатов, Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, большевистского штаба[762].

Планы вооруженного выступления Союза защиты Родины и свободы сам Савинков в разных работах описывает по-разному. В своей книге «Борьба с большевиками» он пишет: «В июне был выработан окончательный план вооруженного выступления. Предполагалось в Москве убить Ленина и Троцкого… Одновременно с уничтожением Ленина и Троцкого предполагалось выступить в Рыбинске и Ярославле, чтобы отрезать Москву от Архангельска, где должен был происходить союзный десант.

Согласно этого плана, союзники, высадившись в Архангельске, могли бы без труда занять Вологду и, опираясь на взятый нами Ярославль, угрожать Москве. Кроме Рыбинска и Ярославля, предполагалось также овладеть Муромом (Владимирской губернии), где была большевистская ставка, и, если возможно, Владимиром на востоке от Москвы и Калугой на юге. Предполагалось также выступить и в Казани. Таким образом, нанеся удар в Москве, предполагалось окружить столицу восставшими городами и, пользуясь поддержкой союзников на севере и чехословаков, взявших только что Самару, на Волге, поставить большевиков в затруднительное в военном смысле положение.

План этот удался только отчасти. Покушение на Троцкого не удалось. Покушение на Ленина удалось лишь наполовину: Дора Каплан, ныне расстрелянная, ранила Ленина, но не убила. В Калуге восстание не произошло, во Владимире тоже. В Рыбинске оно окончилось неудачей. Но Муром был взят, но Казань была тоже взята, хотя и чехословаками, и, главное, Ярославль не только был взят «Союзом», но и держался 17 дней, время более чем достаточное для того, чтобы союзники могли подойти из Архангельска. Однако союзники не подошли»[763].

В стенограммах процесса над Савинковым в 1924 году видим совсем другую картину. В своих показаниях он, например, отрицает участие в покушении на Ленина: «Предполагались покушения на Ленина и Троцкого в 1918 году. Делалось очень мало. Пытались организовать наблюдение по старому способу. Но нужно сказать, что они (наблюдатели — Д. Л.) ни Ленина, ни Троцкого никогда не видели. Из этого толку вышло мало. И не потому, что мы не хотели, а потому, что мы не сумели и не смогли… К делу Каплан наш Союз не имел никакого отношения…»[764]

О планах восстания на судебном процессе Савинков говорит так: «Я первоначально думал о выступлении в Москве… Может быть, именно на этом плане я бы окончательно и остановился, если бы французы, в лице консула Гренара и военного атташе генерала Лаверна… не заявили мне о том, что… будет высажен англо-французский десант со значительными силами в Архангельске. Они мне заявили, что будет свергнута ваша власть… Для этого нужно, мол, сделать вооруженное выступление по такому плану: занять верхнюю Волгу, англо-французский десант поддержит восставших, и эта верхняя Волга будет базой для движения на Москву…

Я, обдумав этот план… готов был забраковать его… мне не казалось, что у нас есть достаточно сил… я себе говорил, что разумнее перевести организацию, хотя бы частично, в Казань и поднять там восстание при приближении чехов. Но через Гренара мне была прислана телеграмма Нуланса из Вологды, в которой он категорически подтверждал, что десант высадится между 5 и 10 июля, и категорически меня просил начать восстание на верхней Волге именно в эти дни, а не в какие-либо другие, ибо иначе может случиться так, что «десант высадится, а вы еще не выступили». Вот эта-то телеграмма и заставила меня выступить»[765]. Что касается финансовой стороны дела, то, по показаниям Савинкова, «специально на восстание французы дали, если не ошибаюсь, два миллиона сразу»[766].

Таким образом, в «Борьбе с большевиками» Савинков явно преувеличивает свою роль, приписывая себе чуть ли не вообще всю контрреволюционную активность того периода, от покушения на Ленина до взятия Чехословацким корпусом совместно с Комучем Казани. В показаниях суду же на процессе 1924 года он, напротив, свое участие максимально преуменьшает, валит все на французов, подстрекавших, направлявших его и, по большому счету, организовавших восстание.

Однако серьезное подтверждение тому факту, что именно представители Антанты направили деятельность Союза на Волгу, встречаем в уже цитировавшейся выше статье Дикгоф-Деренталя, написанной по горячим следам в 1918 году: «В связи с ожидаемым десантом союзников в Архангельске и для непосредственного его облегчения решено было поднять восстание на верхней Волге, в Рыбинске и Ярославле и одновременно во Владимире, Муроме… Во всех этих пунктах уже имелись местные организации «Союза». Оставалось только прислать туда подкрепление из Москвы…

Полученные не только определенные сведения о времени высадки десанта, но и просьбы — именно: приурочить к нему начало открытых действий против большевиков из политических соображений — заставили назначить 6 июля днем выступления во всех вышеуказанных местах»[767].

14. Террор: Ярославль в руках мятежников

И вновь предоставим слово Савинкову: «Для исполнения этого плана (плана восстания на Волге — Д.Л.) я… в конце июня выехал из Москвы в Рыбинск. Я полагал, что главное значение имеет Рыбинск, ибо в Рыбинске были сосредоточены большие запасы боевого снаряжения. Поэтому я не поехал в Ярославль, а послал туда полковника Перхурова… В Рыбинске было много артиллерии и снарядов. В Ярославле не было почти ничего… Чтобы увеличить наши ярославские силы, я распорядился послать из Москвы несколько сот человек в Ярославль. Полковник Перхуров имел задачей, овладев Ярославлем, держаться до прихода артиллерии, которую мы должны были ему подвезти из Рыбинска»[768].

Однако ряд источников указывают, что перед началом мятежа Савинков все-таки был в Ярославле. Возможно, он заехал в город по пути в Рыбинск, чтобы на месте проверить подготовку местного отдела Союза защиты к выступлению и самому оценить расстановку сил.

Как и в Москве, в ярославской организации Союза защиты Родины и свободы было немало работников советских органов. Среди них — комиссар милиции прапорщик Фалалеев, начальник команды мотоциклистов — бывший юнкер Ермаков, инспектор уголовной сыскной милиции Греков, командир авто-пулеметной роты Супонин, а также помощник начальника артиллерийского склада и другие[769].

Командир расквартированного в Ярославле 1-го советского полка в «Союз защиты», судя по всему, не входил, но через посредников обещал в случае выступления сохранить нейтралитет.

После демобилизации старой армии в Ярославской губернии осталось около 11 тысяч бывших офицеров, часть из которых служила Советам[770]. Не появись здесь Савинков, кто знает, как сложилась бы их судьба. Самочинного восстания они точно не готовили. В данном же случае их просто посчитали в качестве сторонников.

Такова была армейская база будущего выступления. В социальном плане Ярославль также казался городом весьма многообещающим. В центральной, купеческой его части, на выборах в Учредительное собрание 60 % получила партия кадетов, за большевиков отдали свои голоса лишь чуть больше 4 %[771]. Совсем другим был расклад на рабочих окраинах, где влияние делили большевики и меньшевики, но важность этого факта заговорщики полностью не оценили, хоть переговоры с меньшевистской партией об участии в восстании и провели.

Председателем местного отделения меньшевиков был Иван Савинов, заместителем — Богданов-Хорошев. Он впоследствии рассказывал: «4 июля вечером… у нас было обычное собрание Комитета партии… На собрании Комитета председатель нашего Комитета И. Т. Савинов говорит буквально следующее: «Товарищи, я должен вам дать сообщение внеочередное и весьма важное. Я только что был на собрании группы лиц, которые предполагают выступить в Ярославле против местного Ярославского коммунистического совета… Я был приглашен с. р. Локтевым»… На мой вопрос, кто был на этом совещании, он указал, что был будто бы Борис Савинков, затем полковник, фамилии он не сообщил, потом к.-д. Кижнер, член управы, гласный Ярославской думы…»[772]

Меньшевистский Комитет в связи с предложением участвовать в выступлении колебался. Его позиция была неоднозначна. Заседание, одну за другой, приняло три резолюции. В первой, согласно показаниям Богданова-Хорошева, говорилось: «Выслушав доклад тов. Ивана Тимофеевича Савинова о готовящемся в Ярославле выступлении, Комитет Российской социал-демократической рабочей партии меньшевиков, согласно программе и тактике партии и… директивам Центрального комитета, отказывается от какого бы то ни было активного участия в этом выступлении, сохраняя за собой нейтралитет». Затем к резолюции было добавлено: «оставляя за собой свободу действий»[773]. Затем было решено организовать рабочие дружины для охраны города, порядка и безопасности. А Савинову предложено было «выяснить точно характер этой группы (заговорщиков — Д.Л.)».

Перхуров, назначенный руководить от «Союза защиты» восстанием, в своих показаниях позже заявлял: «Ко мне пришел… Савинов, который сказал, что можно рассчитывать совершенно свободно на 2 000 человек рабочих, дело только за оружием»[774].

Восстание началось 6 июля, около двух часов утра. Для советских властей оно было полной неожиданностью. Немногочисленные вооруженные группы заговорщиков начали разоружать милицию, другие приступили к захвату важнейших учреждений: банка, почты, телеграфа, советских органов.

В ярославском Совете ими были взяты документы, из которых стали известны адреса депутатов и сотрудников его аппарата. К ним на дом были немедленно направлены отряды. Многих расстреливали на месте.

С началом восстания часть царских офицеров — инструкторов Красной армии — перешли на сторону белых. В руках восставших оказались все пулеметы и бронеавтомобиль. Был установлен контроль над окружным артиллерийским управлением[775]. В считанные часы город оказался в руках мятежников.

Красные в первый момент были застигнуты врасплох. Но уже утром первого дня мятежа они отбили у Перхурова артиллерийское управление, получив 6 орудий и боеприпасы. Началась консолидация сил, противостоящих савинковцам. 1-й советский полк, обещавший Перхурову нейтралитет, выступил на стороне Советов. В подавлении мятежа участвовала левоэсеровская боевая дружина[776]. Рабочие, лояльность которых «Союзу» обещали меньшевики, выступить на его стороне отказались[777], поддержав большевиков. Красные укрепились на вокзале, в его предместьях и на западной окраине города, где располагались автомобильные и инженерные склады. Белые заняли всю центральную часть города. Противостоящие силы разделяла Волга.

На идеологическом фронте Союз защиты Родины и свободы обратился к населению с рядом прокламаций. Приведем некоторые из них, чтобы дать представление о пропаганде заговорщиков:

«К РАБОЧИМ И КРЕСТЬЯНАМ

Граждане!..

Совет Народных Комиссаров довел Россию до гибели. Совет Народных Комиссаров вместо хлеба и мира дал голод и войну. Совет Народных Комиссаров из великой России сделал клочок земли, политый кровью мирных граждан… Именем народа самозванцы-комиссары отдали лучшие хлебородные земли врагу земли русской — австрийцам и германцам. У нас отторгнуты Украина, Прибалтийский и Привислинский край, Кубань, Дон и Кавказ, кормившие нас и снабжавшие нас хлебом. Этот хлеб идет сейчас в Германию. Этим хлебом питаются те, кто завоевывает нас шаг за шагом и с помощью большевиков отдает нас под власть германского царя…

Совет Народных Комиссаров — игрушка в руках германского посла графа Мирбаха.

Совет Народных Комиссаров подписывает декреты именем народа, но декреты эти пишет царь Вильгельм…

Совет Народных Комиссаров судорожно ищет хлеба — но кто даст хлеб изменникам родины. Сибирь не даст им хлеба, а теперь только Сибирь и отчасти Дон смогут прокормить нас. Сибирская железная дорога в руках восставших против Советской власти, и только тогда мы получим по вольной цене дешевый хлеб, если сами свергнем насильников и изменников родины — Совет Народных Комиссаров — и присоединимся к восставшим…»[778]

Из этой прокламации видно, что тема хлеба, который не даст большевикам Сибирь и Дон, является одной из центральных. В другом воззвании читаем: «Правительство (заговорщиков — Д.Л.) в первую голову озаботится немедленной доставкой дешевого хлеба из Сибири и с юга России в голодающие губернии… Спекуляция пищевыми продуктами будет беспощадно преследоваться»[779].

Аналогичные строки находим и в воззвании за подписью «Главноначальствующего, командующего Северной Добровольческой армией Ярославского района» полковника Перхурова: «…У нас еще много хлеба и по Волге и в Сибири. Чтобы получить этот хлеб, чтобы победить голод, нужен только порядок, спокойствие и трудовая дисциплина»[780].

Обратим внимание на важное несоответствие в обещаниях белых — «если свергнем насильников» получим «дешевый хлеб по вольной цене», но «спекуляция будет беспощадно преследоваться». Оппозиционные большевикам силы яростно критиковали хлебную монополию и твердые цены, уверяя, что лишь свободная торговля сможет накормить страну. Но, в агитационном задоре, совершенно непоследовательно обещали беспощадно бороться со спекуляцией — то есть продолжать меры Временного правительства и большевиков по борьбе с торговцами — нарушителями хлебной монополии.

В воззвании Перхурова, как и в других, говорится об установлении восставшими «форм широкого государственного народоправства», о закреплении на основании закона «за трудовым крестьянством всей земли в его собственность», о верховенстве закона: «Как самая первая мера будет водворен строгий законный порядок и все покушения на личность и частную собственность граждан, в какой бы форме это ни проявлялось, будут беспощадно караться»[781].

На практике с 6 июля, с момента захвата центральной части Ярославля, в городе начались карательные акции. Под удар белых, в первую очередь, попали местные коммунисты и советские работники. Был расстрелян председатель исполкома Ярославского губернского Совета рабочих и солдатских депутатов рабочий Д. С. Закгейм. Тело убитого выволокли на улицу и бросили, в течение нескольких дней оно подвергалось надугательствам. Окружного военного комиссара, военного врача, в годы Первой мировой войны — заведующего медицинской частью санитарного вагона Южного фронта С. М. Нахимсона расстреляли в 1-ом участке милиции. Труп комиссара посадили на извозчика и катали по улицам, демонстрируя горожанам.

Были расстреляны губернский военный комиссар, левый эсер Душин, комиссар труда Работнов, большевик Суворов и многие другие[782].

В первый же день восстания было арестовано свыше 200 человек. Известна судьбы 109 из них — они были заключены на баржу с дровами, получившую вскоре название «баржа смерти»[783]. С 6 до 18 июля — 12 дней — заключенным не давали никакой пищи. При попытке набрать из Волги воды караул открывал огонь.

С началом артиллерийской дуэли мятежников и красных отрядов баржу перевозили в места, по которым велся наиболее интенсивный огонь. Осколками снарядов трое арестованных были убиты, несколько ранены. Вынести тела погибших и похоронить конвоиры не позволили[784]. 16 июля мятежниками были вызваны по списку 22 человека из узников «баржи смерти» и расстреляны[785].

Красные отряды сумели полностью сорганизоваться лишь на третий день ярославского мятежа[786]. В то же самое время набирали силу и белые. Одним из первых своих приказов Перхуров объявил о призыве добровольцев, затем — об обязательной мобилизации мужского населения в свою «армию». Впоследствии полковник утверждал, что под его началом сконцентрировалось 6 тысяч штыков[787]. Современные исследователи на основании архивных данных приводят более скромные цифры — примерно две тысячи штыков, в основном из бывших офицеров[788].

С юга и юго-запада мятежников полукольцом охватывали советские войска. Решительных действий они не предпринимали, ожидая подкреплений. Но центральная власть в Москве запоздала с реальной оценкой происходящего, будучи занята подавлением мятежа левых эсеров.

Лишь 11 июля 1918 года, почти через неделю, Реввоенсовет Республики назначил командующим войсками Ярославского фронта участника Первой мировой войны, штабс-ротмистра (штабс-капитана) А. И. Геккера. К 12 июля численность красных войск у Ярославля довели до 2 тысяч[789]. Поддержку им оказывали три бронепоезда. У белых, удерживающих центр города, бронепоезд был один.

Но и с подходом подкреплений красные не способны были переломить ситуацию. Формально силы Перхурова и Советов были всего лишь равны, на практике же значительную часть прибывших в город «войск» составляли впервые взявшие в свои руки оружие рабочие. Средний и младший командный состав был безграмотен. Донесения красных командиров в Москву содержали такие фразы: «Командование войсками ужасно… Пришлите энергичных опытных руководителей…» Один из командиров писал, что «при энергичном действии командного состава можно было все ликвидировать в один день»[790].

Атака таких частей на закрепившегося в городе противника, войска которого состояли из профессиональных военных, имеющих немало пулеметов, была откровенным самоубийством.

Не предпринимали решительных действий и мятежники, ожидая подхода из Рыбинска Савинкова. Они закрепились в крупных зданиях, превратив их в долговременные оборонительные сооружения. Забегая вперед отметим, восстание в Рыбинске провалилось и подкреплений белые ждали напрасно, но в тот момент никто из белых об этом не знал.

Противостояние приняло позиционный характер. Белые через Волгу вели артиллерийский огонь по красным, красные отвечали артиллерийским обстрелом белых. В Ярославле бушевали пожары, деревянные строения горели, каменные здания были серьезно повреждены.

Преимущество в артиллерии было на стороне Советов. Фактор времени — тоже. 17 июля Перхуров поняв, что далее ждать помощи союзников бессмысленно, бросил свои войска и с группой офицеров на пароходе прорвался по Волге из осажденного города. «Главноначальствующий» перебрался сначала в Кострому, затем в Казань.

Брошенные руководством белые еще несколько дней продолжали сопротивление. 20 июля красное командование издало следующий приказ: «Чрезвычайный штаб Ярославского фронта объявляет населению города Ярославля: Всем, кому дорога жизнь, предлагается в течение 24 часов, со дня объявления сего, оставить город и выйти к Американскому мосту. Оставшиеся после указанного срока в городе будут считаться сторонниками мятежников. По истечению 24 часов пощады никому не будет, по городу будет открыт самый беспощадный, ураганный артиллерийский огонь из тяжелых орудий, а также химическими снарядами. Все оставшиеся погибнут под развалинами города вместе с мятежниками, с предателями, врагами революции рабочих и беднейших крестьян»[791].

Этот приказ стал переломным моментом в сопротивлении. Психологическое оружие в виде угрозы применить химические боеприпасы сыграло свою роль. Центральная часть города опустела, вместе с мирными жителями из Ярославля побежали и мятежники. Красные войска стали быстро продвигаться вперед, беря под свой контроль район за районом.

Генерал Карпов, командовавший белыми после бегства Перхурова, не желая ни умирать в бою, ни сдаваться Красным, пошел на интересный и нетривиальный шаг. Он объявил свой штаб с собой во главе находящимся в состоянии войны с Германией, и «сдался» немецкой комиссии по делам военнопленных, застигнутой в Ярославле мятежом[792]. Немцы шпагу генерала приняли, заявив, что «Комиссия передаст штаб (белогвардейцев — Д.Л.) в качестве военнопленных Германской империи своему непосредственному начальству в Москве, где дано будет все дальнейшее»[793]. Но после недолгих переговоров с красными Карпов был выдан Советам.

Последствия ярославского мятежа были ужасны. Деревянный город сгорел полностью. Каменные здания были разрушены или серьезно повреждены. 28 тысяч жителей остались без крыши над головой[794]. Люди ютились в палатках и под навесами.

В статье, посвященной трагическим событиям лета 1918 года, ярославские историки — заведующий сектором материальной культуры Ярославского государственного историко-архитектурного и художественного музея — заповедника Т. В. Рязанцева и к.и.н. Н. П. Рязанцев отмечают: «В последние годы немало сделано для того, чтобы представить эти события как народное восстание против большевистской власти. Однако факты говорят о другом. Ярославские события были заранее спланированы и хорошо оплачены теми политическими силами, которые начинали масштабную войну против Советской России»[795].

Историки обращают внимание на относительную малочисленность сил, собранных под командованием Перхурова. «Для губернского города с населением в 130 тысяч человек эти цифры нельзя признать существенными. Тем более, что основной костяк мятежников составляли прибывшие из других городов страны офицеры»[796].

Заметим, что перед нами одна из типичнейших ситуаций этого периода: бои велись относительно малочисленными отрядами белых и красных, причем основная масса населения от вооруженной борьбы уклонялась, но все равно становилась жертвой — интриг Антанты, амбиций вылетевших из власти политиков, своеобразно понимающих свой патриотический долг военных.

15. Итоги мятежа. От белого террора к красному террору

Изданная в 1927 году в Ленинграде книга В. Владимировой «Год службы «социалистов» капиталистам. Очерки по истории контрреволюции в 1918 году», которая является одним из источников данного исследования, представляет собой работу, проникнутую свойственными именно тому периоду эмоциями, когда свежи еще были воспоминания о Гражданской войне. Вот как сформулировано в ней авторское резюме по событиям в Ярославле: «Виновники этих бедствий — агенты Антанты и Союз защиты родины и свободы смогли поднять восстания, лишь пользуясь той мягкостью, которую проявлял победивший рабочий класс к своим врагам. Ярославское восстание явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения…

После подавления ярославского восстания был впервые применен массовый террор к его участникам и руководителям»[797].

В 1920‑1922 годах Всероссийская чрезвычайная комиссия выпускала «Красную книгу ВЧК» — сборник документов о наиболее крупных контрреволюционных организациях и заговорах, раскрытых Чрезвычайной комиссией в 1918‑1920 годах. Есть в ней часть, посвященная «Союзу защиты», и тому массовому террору, которому были подвергнуты участники и руководители ярославского мятежа. Эти документы я оставляю без комментариев:

«СУД НАД АКТИВНЫМИ УЧАСТНИКАМИ ЯРОСЛАВСКОГО ВОССТАНИЯ

Для расследования дел о мятеже в Ярославле была образована особоследственная комиссия.

Путем тщательных допросов и всестороннего расследования комиссия выделила из массы арестованных 350 человек, в большинстве бывших офицеров, контрреволюционеров и белогвардейцев.

Расследование доказало, что все эти лица являлись активными участниками и организаторами мятежа…

Вся эта банда в количестве 350 человек по постановлению комиссии расстреляна.

Но еще до этого, вскоре после занятия города и задержания в театре вожаков мятежа, в состав которых входили почти исключительно бывшие офицеры, 57 человек было расстреляно на месте…»[798]

«РЕЗУЛЬТАТЫ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

Часть участников ярославского восстания пробралась на Мурман, часть — к чехословакам, но немало из них разбрелось по окружающим городам и селам. Мало-помалу многие из них стали возвращаться обратно, предполагая остаться незамеченными. Но не всем это удавалось, ВЧК сосредоточила свое внимание на Ярославском округе, и скоро добрая половина из скрывающихся здесь белогвардейцев попала в руки Чрезвычайной комиссии…»[799]

«ПРИГОВОР ЯРОСЛАВСКОЙ ГУБЧЕКА

Дополнительное следствие, произведенное Ярославской губернской чрезвычайной комиссией, дало материал для привлечения к ответственности 65 лиц.

Из них, сообразно роли каждого из них в ярославском восстании, приговорены:

К расстрелу:

1) Колчанов Николай Павлович

2) Мякин Владимир Николаевич

3) Морозов Владимир Дмитриевич

4) Шувалов Константин Андреевич

5) Шувалов Александр Константинович

6) Павлов Александр Александрович

7) Фисун Филипп Кириллович

8) Никитин Виктор Васильевич

9) Никитин Константин

10) Добротин Леонид Николаевич.

К концентрационному лагерю на разные сроки:

1) Шувалов Константин Константинович

2) Работнов Александр

3) Кулер Оглы

4) Нехотников Ав. Алекс.

5) Беляев Константин Александрович

6) Беляев Леонид Александрович

7) Старков Евгений Ил.

8) Зозульский Федор Ефимович

9) Курочкин Владимир Васильевич

10) Киселкин Константин Алекс.

11) Мельников Константин Иванович

12) Муратов Алекс. Михайлович

13) Дунаева Мария Константиновна

14) Соломонов Иван Макарович

15) Апраксин Егор

16) Соколов Николай Николаевич

17) Хватов Леонид Андреевич

18) Байбородин Анатолий

19) Слежинский Ал. Владимирович

20) Ломтев Алекс. Константинович

21) Трейлиб Генрих Иванович.

Высланы из пределов Ярославля под надзор:

1) Кролин Николай Николаевич.

Применена амнистия:

1) Ядров Михаил Иванович

2) Смольский Алекс. Адамович

3) Кисляков Михаил Семенович

4) Кузьмин Николай Алекс.

5) Степанов Map. Александр.

Освобождены как несовершеннолетние:

1) Ковальский И. Влад.

2) Колышкин Ив. Евграфович

3) Соловьев Марк Иванович

4) Крылов Сергей Дмитриевич.

Все остальные за недоказанностью обвинения освобождены»[800].

16. Красный террор: идеологические основания

Большевики никогда не отрицали террор в качестве одного из методов ведения революционной войны. Передовая общественная мысль того периода вообще не отрицала террор, автор декларации независимости США 1776 года Томас Джефферсон говорил об американской революции: «В борьбе, которая была необходима, погибли без соблюдения судебных формальностей многие виновные, а вместе с ними и некоторые невинные. Этих я, так же сильно, как и все, жалею; …Но я скорблю о них так, как если бы они погибли в бою…»[801]

Понятие террора пришло из Великой французской революции. Известны слова Робеспьера: «Если в мирное время народному правительству присуща добродетель, то в революцию народному правительству присущи одновременно добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен, и террор, без которого добродетель бессильна. Террор есть не что иное, как правосудие, быстрое, суровое, непреклонное; он, таким образом, есть порождение добродетели»[802].

Через революции, через кровь и террор рождались все буржуазные государства. Об этом напоминал Карл Маркс: «Как ни мало героично <современное> буржуазное общество, для его появления на свет понадобились героизм, самопожертвование, террор, гражданская война и битвы народов»[803].

О революции в Германии 1848 года он писал: «Безрезультатная резня после июньских и октябрьских дней, бесконечные жертвоприношения после февраля и марта, — уж один этот каннибализм контрреволюции убедит народы в том, что существует лишь одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, только одно средство — революционный терроризм»[804].

Об этом напоминал Ленин за два месяца до Октябрьской революции: «великие буржуазные революционеры Франции, 125 лет тому назад, сделали свою революцию великой посредством террора»[805]. Гораздо позже Ленин говорил французскому коммунисту Фроссару, что французу нечего отвергать в Русской революции, которая своими методами и образом действий возвращает Французскую революцию[806].

И об этом же Ленин говорил в известном «Письме к американским рабочим»: «Английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии!»[807]

Все великие революции мира порождали гражданскую войну и ее следствие — террор. Робеспьер говорил: «Когда кризис вызван именно бессилием законов, можно ли определять с уголовным кодексом в руках, какие требуются меры для общественной безопасности?»[808]

В России террористические методы борьбы восходили к народовольцам, а самой массовой партией вплоть до 1918 года являлась эсеровская, чей революционный террор стоил жизни около 17 тысяч человек только с 1901 по 1911 годы[809]. Ленин, полемизируя в 1901 году с социалистами-революционерами, не ставил под сомнение саму возможность использования террора в революции. Он подвергал критике стратегию и тактику, принятую в ПСР: «Нам говорят уже, что «исторический момент» выдвинул перед нашей партией «совершенно новый» вопрос — о терроре… Вопрос о терроре совершенно не новый… Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях. Но суть дела именно в том, что террор выдвигается в настоящее время <эсерами> отнюдь не как одна из операций действующей армии, тесно связанная и сообразованная со всей системой борьбы, а как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единичного нападения»[810].

Не правы те, кто сегодня, в ответ на волну очернительства, порождают новую мифологию: «Ленин был принципиальным противником террора». Это совершенно лишние домыслы, противоречащие фактам. История не нуждается в оправдании, она нуждается в изучении и понимании.

Ленин был революционером и он не был противником террора. Другой вопрос, что он никогда не превращал террор в самоцель, в главный аргумент революционной борьбы. В этом принципиальное его расхождение с эсерами еще с 1901 года. Для Ленина террор — одно из возможных действий, исключительное, вынужденное обстоятельствами войны. Лидер РСДРП(б) предупреждал: «Террор никогда не может стать заурядным военным действием: в лучшем случае он пригоден лишь как один из приемов решительного штурма»[811].

При этом сама возможность применения террора менялась от состояния революции к ее завершению, к взятию власти. Марксистская теория государства подсказывала, что после победы пролетариата от власти не потребуется таких мер насилия и принуждения, как ранее, в дореволюционный период.

О государстве Ленин писал: «Государство есть машина для угнетения одного класса другим, машина, чтобы держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы»[812]. Но в случае победы революции власть перейдет к классу, составляющему подавляющее большинство. И если в момент взятия власти ему может потребоваться решительный штурм, и террор как один из его приемов, то в дальнейшем, — для контроля над свергнутым меньшинством, лишенным рычагов власти, — не потребуется даже и полиции. Вполне достаточно будет общественного наблюдения. Государство как инструмент классового подавления начнет отмирать.

В России в Октябре к власти быстро и относительно бескровно пришел пролетариат в союзе с крестьянством. И это порождало оптимистические и даже идеалистические надежды. В полном соответствии с теорией, Советы просто отпускали своих противников — на поруки, под честное слово и т. д. Объявленных врагами народа чиновников-саботажников наказывали всеобщим бойкотом, а кадетскую партию брали под общественное наблюдение — под контроль местных Советов.

Через несколько недель после Октября Ленин говорил: «Нас упрекают, что мы арестовываем… Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать. И такая подписка дается»[813].

17. Террор на практике

Избавляться от иллюзий пришлось долго и мучительно. После ярославского мятежа «Правда» писала: «Когда мы победили в октябрьские дни восставших белогвардейцев, мы великодушно отпускали тысячи юнкеров и офицеров на все четыре стороны, как только стихала острота непосредственных боевых столкновений. Мы судили Пуришкевича и его соучастников по офицерско-юнкерским мятежам, и Пуришкевич остался цел и невредим. Он даже на свободе сейчас… Краснов, тоже помилованный великодушными победителями, платит сейчас свинцом… Никакой пощады белогвардейцам! Помните, что сказал V Всероссийский съезд советов: «Массовым террором против буржуазии должна ответить советская Россия на все преступления врагов народа»[814].

Деклараций, подобных принятой V съездом, угроз и «последних предупреждений» с самого Октября звучало множество. Практика была иной. В этой связи Ленин в июне 1918 года, после убийства Володарского, в сердцах телеграфировал: «Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не‑воз‑мож‑но! Террористы будут считать нас тряпками…»[815]

Особенностью Октябрьской революции стало применение красного террора в ответ на белый в ходе Гражданской войны. Перелом в отношении Советов к своим противникам наступил уже после взятия власти, после серии крупных мятежей, покушений и перерастания конфликта в полномасштабную Гражданскую войну.

Прекрасно иллюстрируют эволюцию взглядов советского руководства воспоминания бывшего руководителя Петроградского Охранного отделения А. В. Герасимова, арестованного еще Временным правительством: «Меня содержали в бывшей долговой тюрьме в Казачьем переулке. Нас всех собрали в коридоре, и явившийся большевицкий комиссар начал опрашивать, кто за что сидит. Большинство были растратчики. Когда очередь дошла до нас, начальник тюрьмы сказал: «а это политические». Комиссар удивился: какие теперь у нас политические? Начальник разъяснил, что это деятели старого режима… Комиссар потребовал более точных разъяснений и в конце концов заявил, что он считает наше содержание под стражей неправильным и несправедливым: «Они по-своему служили своему правительству и выполняли его приказания. За что же их держать?»[816]

«Через несколько дней, — продолжает Герасимов, — начались освобождения… Только бывший министр Хвостов, относительно которого было доказано, что он совершил хищение казенных денег, остался в тюрьме»[817].

Бывший руководитель петроградской охранки рассказывает: «Так дело шло до весны… Отношение большевиков, до того очень снисходительное к нам, «сановникам старого режима», начало заметно меняться. В это время произошло восстание Краснова на Дону, переворот Скоропадского на Украине, началось восстание чехословаков на Волге. Атмосфера становилась все более и более тревожной. Однажды, в начале мая 1918 года, ко мне зашел один мой знакомый, занимавший тогда место какого-то комиссара у большевиков. Он только что перед этим совершил поездку в Москву и пришел ко мне, чтобы рассказать: в Москве настроение очень тревожное, неизбежно начало террора, скоро будут произведены большие аресты. Он настоятельно советовал мне не медлить и двигаться куда-нибудь за пределы досягаемости большевицкой власти»[818].

30 августа 1918 года было совершено покушение на Ленина. В тот же день террорист из энесов застрелил председателя Петроградской ЧК Урицкого. В ответ, 5 сентября 1918 года, увидело свет Постановление СНК РСФСР «О красном терроре». В нем говорилось: «Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности Всероссийской чрезвычайной комиссии и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей; что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры»[819].

О числе пострадавших от Красного террора осенью 1918 года надежных данных нет. Из отдельно взятых казней самой крупной, видимо, явился расстрел в Петрограде 512 «контрреволюционеров и белогвардейцев» («заложников»). Среди расстрелянных в Москве были «многие из царских министров и целый ряд других высоких сановников»[820].

Среди многочисленных сообщений с мест выделяется послание из Казани. Вслед за подтверждением того, что «по всем уездам прошли карательные экспедиции», в нем говорится: «В самой Казани Трибуналом пока расстреляно всего 7‑8 человек. Объясняется это тем, что вся буржуазия, отчасти даже мелкая, почти все попы и монахи разбежались. Половина квартир в городе покинута. Конфискуется имущество бежавших в пользу пострадавшей городской бедноты»[821]. Вряд ли эти сообщения нуждаются в каких-либо комментариях.

Формально Красный террор был провозглашен 5 сентября 1918 года и прекращен уже 6 ноября 1918 года. Собравшийся в этот день VI Всероссийский съезд Советов утвердил амнистию всех «задержанных органами борьбы с контрреволюцией», если определенное обвинение в контрреволюционных действиях не было им предъявлено в течение двух недель со дня ареста, а также всех заложников, кроме взятых центральной ВЧК как условие безопасности «товарищей, попавших в руки врагов». Следующая резолюция съезда — «О революционной законности» — обязывала «всех граждан республики, все органы и всех должностных лиц Советской власти» строго соблюдать законы. Она предоставила гражданам право обжаловать любое пренебрежение их правами или нарушение их со стороны должностных лиц.

Вместе с тем, в порядке исключения разрешались меры, вызываемые «экстренными условиями гражданской войны и борьбой с контрреволюцией»[822]. Таким образом, в законодательстве все-таки сохранялась лазейка для продолжения политики террора.

И все же объявленный советским правительством красный террор, выпущенный на волю в сентябре, начали загонять в бутылку уже в ноябре, Съездом Советов была предпринята серьезная попытка ввести ситуацию в рамки законности. Но нельзя, однако, не согласиться с мнением историков о том, что это была первая в ряду искренних, хотя в конечном счете и безуспешных, таких попыток. В то время декрет было проще утвердить, чем проследить за его исполнением на местах. Слишком часто местные органы действовали по собственному почину, руководствуясь лишь «революционной целесообразностью». Да и вряд ли было возможным установление полной законности в стране на фоне продолжающейся Гражданской войны.

Сегодня ряд исследователей расширяют понятие красного террора на все годы гражданского противостояния 1918‑22 годов. Нужно признать, что доля истинности в такой постановке вопроса есть. Аресты, бессудные казни, в том числе и массовые, практиковали все стороны Гражданской войны вплоть до ее завершения.

Вместе с тем Советы с ноября 1918 года предприняли ряд серьезных попыток примирить враждующие силы. Если декретом от 14 июня 1918 года ВЦИК исключил правых эсеров и меньшевиков из своих рядов (и рекомендовал всем Советам исключить их), то 30 ноября 1918 года ВЦИК аннулировал решение об исключении меньшевиков[823], с той лишь оговоркой, что это решение не относится к «тем группам меньшевиков, которые продолжают находиться в союзе с русской и иностранной буржуазией против Советской власти».

Этому предшествовала пятидневная конференция меньшевистской партии, легально, без всякого противодействия со стороны Советов, прошедшая в Москве. Партия приняла «Тезисы и резолюцию», признав, что Октябрьская революция — «историческая необходимость» и «гигантское бродило, приводящее в движение весь мир». Резолюция, однако, требовала «отмены органов полицейских репрессий и чрезвычайных трибуналов» и «прекращения политического и экономического террора»[824].

Эсеры последовали примеру меньшевиков. В феврале 1919 года легальная конференция эсеров в Петрограде «решительно отвергла попытку свержения Советской власти путем вооруженной борьбы» и осудила буржуазию и «империалистические страны Согласия». 25 февраля 1919 года ВЦИК отменил декрет об исключении теперь уже и в отношении эсеров, вновь открывая им путь в советские организации. Впрочем, партии это уже не помогло. В мае 1919 года она вновь раскололась, часть эсеров высказалась за сотрудничество с большевиками, часть снова вступила в конфронтацию. Меньшевики же присутствовали по приглашению, но не как избранные делегаты, на VII Всероссийском съезде Советов в декабре 1919 года. На протяжении 1920-го у них имелись партийные учреждения и клуб в Москве. Меньшевики выпускали листовки и прокламации за подписью Центрального комитета партии, на выборах в местные Советы 1920 года они получили 46 мест в Москве, 250 — в Харькове, 120 — в Ярославле, 78 — в Кременчуге и т. д. В августе 1920-го в Москве открыто проводилась конференция меньшевиков, о ней сообщалось в советской прессе[825].

Весной 1922 года IX Всероссийский съезд Советов принял декрет об упразднении и преобразовании ВЧК — органа, получившего в ходе терроpa и гражданской войны необычайно широкие полномочия. В резолюции съезда было сказано: «Съезд Советов отмечает героическую работу, выполненную органами Всероссийской Чрезвычайной Комиссии в самые острые моменты гражданской войны, и громадные заслуги, оказанные ею делу укрепления и охраны завоеваний октябрьской революции от внутренних и внешних покушений. Съезд считает, что ныне укрепление Советской власти вовне и внутри позволяет сузить круг деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и ее органов, возложив борьбу с нарушением законов Советских Республик на судебные органы.

Исходя из этого, Съезд Советов поручает президиуму Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета в кратчайший срок пересмотреть Положение о Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и ее органах в направлении их реорганизации, сужения их компетенции и усиления начал революционной законности»[826].

18. Некоторые размышления о Гражданской войне в России

В оценках событий Гражданской войны самая распространенная ошибка — утрата критериев и чувства меры. Редкая публикация обходится сегодня без ставших уже практически ритуальными строк: чудовищная катастрофа, бессмысленная война, братоубийство, унесшее миллионы жизней.

Несомненно, масштабы противостояния, охватившего 1/6 часть суши, его продолжительность, война «брат на брата, сын на отца», всплеск жестокости и взаимного террора, марши 5-миллионной только Красной армии, от 8 до 13 миллионов жертв — впечатляют, невольно подталкивают к выводу о чудовищной гекатомбе, случившейся в нашей стране.

Но что могут означать слова о бессмысленности этого конфликта? В современных работах читаем: «Гражданская война, по сути братоубийственная, никогда не заканчивается победой, на такой войне не бывает ни победителей, ни побежденных». Ведь это, по сути, самое страшное обвинение, фактически, приговор всем участникам конфликта.

Возможно, с точки зрения общечеловеческих ценностей, этического максимализма, такой подход имеет право на жизнь. Бесспорно, любая война — зло, но один этический максималист довел эту логику до конца, объявив: «Вся история человечества — непрерывная череда кровавых войн и преступлений». Чем и поставил жирную точку, после которой в рамках этой логики анализировать больше нечего — приговор вынесен и подписан.

А анализировать приходится, ведь нам важно понять причинно-следственную связь событий, логику исторического процесса.

Конечно, Гражданская война была братоубийственной, в ней брат восставал на брата и сын на отца. Но разве в этом заключалась суть конфликта? Ведь были причины высшего порядка, заставляющие родных людей поднимать оружие друг против друга. Если забывать об этом, то, как справедливо замечают историки[827], просто «братоубийственными» окажутся и борьба Степана Разина, и восстание Емельяна Пугачева, которые, получается, были движимы отнюдь не стремлением к по-своему понимаемым социальным идеалам.

Перед нами яркий пример утраты критериев оценки. Вряд ли сами участники Гражданской войны согласились бы с тем, что их борьба была бессмысленной. Сегодня мы, поднявшись над конфликтом, под знаменами объективности и беспристрастности патетически восклицаем: «не было победителей и побежденных, а проиграла Россия, понеся неисчислимые жертвы». Быть может тогда и советской сверхдержавы в XX веке не было?

На самом деле такая позиция никакого отношения ни к объективности, ни к беспристрастности не имеет, представляя собой все тот же тупик этического максимализма.

Не меньше проблем связано и с утратой критерия меры. Так, взятое навскидку учебное пособие для ВУЗов характеризует Гражданскую войну как «феноменальную драму XX века», а исторический интернет-ресурс рассуждает: «Мировая история не видела, и вряд ли еще когда увидит такие масштабные события, как Гражданская война в России». Феноменальность и мировую уникальность следовало бы подтвердить конкретными сравнениями, но дальше патетических восклицаний дело не идет.

Между тем, активная фронтальная фаза Гражданской войны, сопровождавшаяся полномасштабными боевыми действиями, как мы помним, продолжалась с весны — лета 1918 по 1920 гг., и закончилась поражением Врангеля в Крыму. Можно из этических или иных соображений расширять временные рамки — до октября 1917 и до конца 1922 года, окончательного подавления антисоветских мятежей. Но это уже будет определенная натяжка — историк Я. Бутаков напоминает: «Было несколько русских «Вандей» в казачьих областях. Войну революционной Франции против Вандеи никто не считает полномасштабной гражданской войной. Также было и у нас с осени 1917 по весну 1918 гг. и с осени 1920 по осень 1922 гг. — военные действия носили ограниченный характер или велись на далеких окраинах России»[828].

Итак, полномасштабная война шла в нашей стране два с половиной года. Сравним с гражданской войной в Афганистане, идущей не затихая с 1978 года? Могут возразить, что обострению противостояния способствовало вмешательство Советского Союза и стран НАТО, но разве Гражданская война в России второй декады XX века была полностью внутренним конфликтом? Многочисленные экспертные оценки свидетельствуют, что без интервенции и широкомасштабной иностранной военной помощи белым силам противостояние в России завершилось бы максимум к зиме 1918 года.

Гражданская война в Ираке на сегодняшний день идет 9 лет — с «освобождения» страны американцами в 2003 году.

Но есть и более близкие к рассматриваемым нами событиям примеры, достаточно вспомнить испанскую гражданскую войну 1936‑1939 годов. И, наконец, завершавшую «спокойный» XIX век гражданскую войну в США 1861‑1865 годов с ее зверствами и концлагерями.

Противостояние в России внушает трепет масштабами территории и вовлеченных в него сил? Но воюют не квадратными километрами земли, а солдатами, винтовками и пулеметами. А их катастрофически не хватало.

Да, к 1920 году численность Красной армии была доведена до максимальной — 5 миллионов человек. Однако забывается, что в ходу был термин «боевой состав армии», то есть, собственно, вооруженный и участвующий в сражениях. А он… не превышал 600‑700 тысяч штыков и сабель[829]. Все остальные — это учебные, запасные, тыловые, штабные, строительные части, а также части Трудовой армии[830]. Причина банальна: «Производившегося <в Советской России> вооружения, обмундирования и снаряжения не хватало даже для возмещения обычных потерь»[831].

Существует широко распространенный стереотип об избытке в России оружия, накопленного еще в годы Первой мировой войны. Он попал даже в художественную литературу: «Эх, слишком много пуль запасено было в арсеналах на победный семнадцатый. Так много, что хватило и на девятнадцатый, и на двадцать первый».

Однако на практике белые широко снабжались вооружениями со стороны Антанты, а красные пытались выжать все, что возможно, из умирающей промышленности. В одном из документов Главкома в мае 1919 г. о катастрофической нехватке винтовок и патронов в действующей армии сказано: «Вопросы снабжения обстоят особенно остро с винтовками и патронами… Через два — три месяца при решительных действиях на фронтах в нашем распоряжении как в тылу, так и на фронтах может не оказаться ни одного патрона»[832].

Боевые действия даже в самые суровые годы Гражданской войны велись относительно малочисленными отрядами. Соотношение боевых войск белых и красных в разные годы было различным, от 1:2,1 в 1918 году в пользу белых до 1,6:1 в 1920 в пользу красных[833]. В целом, как мы видим, разница была невелика.

Отсюда и относительно небольшой уровень боевых безвозвратных потерь Красной армии за 1918‑20 годы: убито и умерло от ран 146 488 человек; попало в плен или пропало без вести — 162 029[834]. Итого боевых безвозвратных потерь за два с половиной года войны — 308 517 красноармейцев.

Учитывая соотношение противостоящих сил, можно предполагать, что порядок потерь у белых должен быть близким.

Для сравнения, во время гражданской войны в США северяне потеряли только убитыми и умершими от ран 275 тыс. человек, южане — 258 тыс. человек. Боевые потери в ходе гражданской войны в Испании, как считается, составили у республиканцев и их союзников — 320 тысяч погибшими, у националистов — 130 тысяч.

Даже абсолютные цифры если и отличаются в меньшую сторону, то никак не на порядки. Не говоря уже о пересчете «на территории» или в процентах от населения.

Перед нами критерий меры, оценки исключительности, уникальности в мировом масштабе событий Гражданской войны в России именно как боевых действий, вооруженного столкновения сторон.

Откуда же берутся чудовищные цифры в 8 и даже 13 миллионов общих потерь? Они не имеют практически никакого отношения к боевым действиям. В подавляющем большинстве случаев люди становились жертвами массовых эпидемий, охвативших Россию на фоне голода, разрухи и антисанитарии.

Общепринятой на сегодня считается цифра в 8 миллионов человек общих демографических потерь населения на фронтах и в тылу с 1918 по 1922 годы, включая потери воевавших сторон, жертв террора, голода и эпидемий[835]. Полных статистических данных об этом периоде нет, поэтому споры о точном числе жертв, видимо, закончатся еще не скоро.

Масштаб катастрофы позволяет оценить статистика по Красной армии:

Общее число людских потерь Красной Армии за 1918‑1922 гг.

Безвозвратных потерь (убито, пропало без вести, не вернулось из плена, погибло в результате происшествий, осуждено, покончило жизнь самоубийством, умерло от ран и болезней в лечебных учреждениях) — 980 741 человек (в том числе 180 тыс. погибших в войне с Польшей).

Санитарных потерь — 6 791 783;

Из них ранено, контужено, обожжено — 548 857;

Заболело — 6 242 926[836].

Цифры говорят сами за себя, особенно если учесть, что в боевых действиях число раненых, как правило, превышает число убитых. «Такие масштабы санитарных потерь объясняются широким распространением на фронте и в тыловых войсках эпидемических болезней (тифа 3‑4 видов, холеры, дизентерии, оспы и других)… эпидемии, особенно тифозные, являлись самым тяжелым бедствием для Красной Армии во время гражданской войны», — отмечают авторы статистического сборника[837].

Не лучше обстояли дела и в Белой армии. Вот свидетельство Наркома здравоохранения Н. А. Семашко: «Когда наши войска вступили за Урал и в Туркестан, громадная лавина эпидемических болезней (тифов всех трех сортов) двинулась на нашу армию из колчаковских и дутовских войск. Достаточно упомянуть, что из 60-тысячной армии противника, перешедшей на нашу сторону в первые же дни после разгрома Колчака и Дутова, 80 % оказались зараженными тифом. Сыпной тиф на Восточном, возвратный, главным образом, на Юго-Восточном фронте, бурным потоком устремились на нас. И даже брюшной тиф, этот верный признак отсутствия элементарных санитарных мероприятий — хотя бы прививок, широкой волной разливался по дутовской армии и перекинулся к нам»[838].

Если так обстояли дела на фронте, то ситуация в тылу была просто катастрофической. Причем прямой связи эпидемий инфекционных заболеваний именно с Гражданской войной нет. Боевые действия лишь усугубили ситуацию, маховик которой начал раскручиваться с началом Первой мировой войны.

В 1912 году в России состояло на учете 13 млн. инфекционных больных[839]. Война, мобилизация, развал хозяйства, перебои с продовольствием, революции, перестройки административного и хозяйственного аппарата — все это планомерно ухудшало ситуацию. По отнюдь не полным данным (полной информации просто не существует) в 1918‑1923 годах было зарегистрировано только заболеваний сыпным тифом свыше 7,5 млн. случаев[840].

Но существует, и стандартно упускается из виду, фактор, вообще не имеющий отношения к внутренней ситуации в России — речь идет о глобальной пандемии «Испанки», которая с огромным числом жертв прокатилась по всему миру в 1918‑19 годах. Считается, что жертвами Испанского гриппа во всем мире стали от 20 до 100 миллионов человек, заражены были более 500 миллионов. Несмотря на то, что однозначных статистических данных о распространении «Испанки» в нашей стране нет, нет и никаких оснований полагать, что пандемия миновала Россию и не собрала свою обильную смертную жатву в воюющей стране. Куда больше верится в то, что в обстановке разрухи значительное число заболеваний не фиксировалось, или заболевания валили на «привычный» тиф. Оценить масштабы смертности от «Испанки» в РСФСР пытались в разных публикациях и, опираясь на доступные, но отнюдь не полные сведения, называли число умерших от 2 до 3 миллионов.

Глава 9. Военный коммунизм: до основанья, а затем…

1. Финансы. Галопирующая инфляция и возрождение натурального обмена

В первые месяцы своего существования Советская власть по объективным причинам не могла озаботиться сбором налогов и формированием государственного бюджета. С началом немецкого наступления, интервенции Антанты и Гражданской войны этот вопрос и вовсе отошел в теоретическую плоскость. Текущие финансовые нужды новой власти решались при помощи печатного станка.

Такое решение проблемы подсказывал весь предыдущий государственный опыт в области финансов — эмиссию бумажных денег начало и активно проводило для покрытия расходов бюджета еще царское правительство.

Вплоть до начала Первой мировой войны масштабы эмиссии в России определялись законом 1897 года, согласно которому Госбанк мог иметь не более 300 млн. руб. бумажных денег, не обеспеченных золотом. Одним из первых законодательных актов военного времени стал закон от 27 июля 1914 года «О некоторых мерах финансового характера…», который, во-первых, приостановил размен кредитных билетов на золото, а во-вторых — отменил действующий эмиссионный закон[841]. Положение от 27 июля предоставляло Государственному банку право выпустить в обращение дополнительно 1,2 млрд. руб. кредитных билетов в дополнение к уже находящимся в обращении 300 млн.

В дальнейшем эмиссия стала важным фактором покрытия дефицита бюджета. Эмиссионное право банка было расширено положением Совета Министров от 17 марта 1915 года — до 2,5 млрд. руб., указом от 29 августа 1916 года — до 5,5 млрд. руб., положением Совета Министров от 27 декабря 1916 года — до 6,5 млрд. руб[842].

Рост денежной массы характеризовался следующими цифрами: На 1 января 1914 года в обращении было 1633 млн. руб.; на 1 января 1915 г. — 2947 млн.; на 1 января 1916 г. — 5617 млн., на 1 января 1917 г. — 9103 млн. руб. Масса кредитных билетов за эти годы выросла более, чем 5 раз[843].

Столь масштабные вливания бумажных денег в экономику породили двоякую ситуацию. С одной стороны из обращения практически исчезли золотые, серебряные, а затем и медные монеты. Они оседали на руках населения, предпочитавшего хранить накопления в металле. Возник так называемый «дефицит денег».

С другой стороны эмиссия прошлых лет, призванная покрыть дефицит бюджета, запустила процесс, при котором любое уменьшение эмиссии приводило к невозможности оплачивать государственные расходы. Требовалось все большее и большее использование печатного станка. Примерно к этому времени относят возникновение ситуации, которая в экономике называется «инфляционным мультипликатором». В российских условиях это означало, что на каждый 1 процент увеличения денежной массы приходилось более, чем 5 процентов повышения цен.

Стремясь компенсировать дефицит денег, а также покрыть собственные расходы, Временное правительство 4 марта 1917 года специальным указом расширило право Государственного банка на выпуск денежных знаков до 8,5 млрд. руб. Затем последовал ряд специальных постановлений (от 15 мая, 11 июля, 7 сентября, 6 октября), в соответствии с которыми объем эмиссии был доведен до 16,5 млрд. рублей[844].

В августе 1917 года Временное правительство осуществило «реформу», выпустив так называемые «керенки». На купюрах было указано, что они являются казначейскими знаками, «обязательными к обращению наравне с кредитными билетами», что они «размениваются государственным банком на золотую монету без ограничения суммы и обеспечиваются всем достоянием государства». В реальности это была не более, чем дань традиции — ни о каком золотом стандарте речи не шло с 1914 года.

Основой для керенок стала русская марка консульской пошлины в 10 руб., выпускавшаяся до Февральской революции. Новые денежные знаки и эти марки имели почти одинаковые рисунки, единые размеры[845]. Главным достоинством новых казначейских знаков была простота и дешевизна их изготовления.

В марте 1917 года по отношению к февралю эмиссия Временного правительства составила 260,2 %, в апреле 110,2 %, в мае — 171 %, в июне 202,6 %, в июле 250,1 %, в августе 298 %, в сентябре — 452,6 % и, наконец, в октябре — 463 %. При Временном правительстве темпы увеличения денежной массы в обращении были в четыре с лишним раза выше аналогичных показателей до Февраля[846].

Для Советов первых недель после Октября экономические вопросы тесно сплелись с проблемами политическими. Забастовка служащих Государственного банка породила кризис платежеспособности правительства. Национализация и восстановление контроля над банком решили проблему лишь отчасти — забастовка сотрудников Экспедиции по заготовлению государственных бумаг спровоцировала острый дефицит наличных денежных средств. Этой ситуации мы обязаны появлением в начале 1918 года ряда наполовину курьезных, наполовину трагических декретов ВЦИК, согласно которым к деньгам приравнивались краткосрочные обязательства государственного казначейства, облигации «Займа свободы», который проводило еще Временное правительство, купонные листы некоторых дореволюционных ценных бумаг[847].

Уже в мае 1918 года был поставлен вопрос нормализации государственной экономики и необходимости проведения денежной реформы. На I Всероссийском съезде представителей финансовых отделов Советов Ленин констатировал, что «финансовое положение страны критическое» и обрисовал принципиальные меры, которые должны быть осуществлены в ближайшей перспективе. Среди них — «финансовая централизация страны», «правильная постановка прогрессивно-подоходного и поимущественного налога» для формирования государственного бюджета.

Практику взимания контрибуции с буржуазии — своеобразного классового «налогообложения», Ленин, не отвергая как явление, назвал «мерой переходного времени» и объявил: «теперь переходное время кончилось и обложение имущих классов должно уступить место единому центральному государственному налогу».

Ленин говорил: «Единственно правильным с социалистической точки зрения налогом является прогрессивно-подоходный и поимущественный… Подоходный налог должен быть взимаем со всех без исключения доходов и заработков». Ключевым здесь является «со всех без исключения», то есть как с заработков пролетария, так и с доходов буржуа. Речь шла о переходе от революционной вольницы, от экспроприации и насильственного «перераспределения» средств от богатых к неимущим, к нормальной, привычной нам сегодня налоговой политике государства.

Касаясь вопросов эмиссии и неизбежной инфляции лидер большевиков отмечал: «работа печатного станка, практиковавшаяся до настоящего времени, может быть оправдана, как временная мера, и должна уступить место прогрессивно-подоходному и поимущественному обложению»[848].

Наконец, следующая задача — «это замена старых денежных знаков новыми». «Мы должны предпринять строжайший учет имеющихся бумажек для полной замены всех старых денег новыми… Предстоит тщательная подготовительная работа — подготовка нескольких миллиардов новых денег, создание в каждой волости, в каждом квартале крупного города сберегательных касс, но мы не остановимся перед этими трудностями. Мы назначим самый короткий срок, в течение которого каждый должен будет сделать декларацию о количестве имеющихся у него денег и получить взамен их новые; если сумма окажется небольшой, он получит рубль за рубль; если же она превысит норму, он получит лишь часть»[849].

Однако начало Гражданской войны похоронило эти планы, поставив перед советским правительством совсем другие приоритеты. Опорой экономической политики, как и ранее, оставался печатный станок.

Продолжался выпуск дензнаков Временного правительства. В 1919 году к ним добавились первые «совзнаки», или «расчетные знаки РСФСР».

Но «реформа» вновь была чисто политической — в обращение просто, наравне с другими, были выпущены купюры с советской символикой.

Декретом СНК от 26 октября 1918 года было увеличено эмиссионное право Народного банка РСФСР на 33,5 млрд. рублей. А декретом от 15 мая 1919 года эмиссионный лимит был вообще ликвидирован. С этого момента банк, а с января 1920 года — Наркомат финансов, имел право выпускать в обращение деньги в пределах потребностей народного хозяйства. С начала 1918 года по первое полугодие 1921 года денежная масса в обращении возросла в 100 раз[850].

Существуют разные оценки уровня инфляции в России того периода. Приведем одну из них; в 1917 г. уровень цен вырос в 7,55 раз по сравнению с 1913 г., в 1918 г. — в 102 раза, в 1919 г. — в 923 раза, в 1920 г. — в 9620 раз[851].

Гиперинфляция вела к полному обесцениванию денег. В стране возродился натуральный обмен. Ряд особо ценных товаров, таких, как хлеб, соль, керосин, спички, ситец — заняли положение эквивалента при обмене.

С марта по декабрь 1920 года СНК издал ряд декретов, последовательно отменявших денежную оплату разных категорий товаров и услуг. Была предпринята попытка «отмены денег», полного перехода к государственной системе заготовки и распределения продуктов питания и потребительских товаров.

2. Транспорт: от демократии к диктатуре

Принципиальное значение в возникновении и развитии экономического кризиса в России 1914‑17 годов сыграл хаос на транспорте, и в первую очередь в железнодорожном сообщении. После революции проблемы лишь усугублялись. В фундаментальном двухтомнике «История железнодорожного транспорта России и Советского Союза» сказано: «С конца апреля 1917 г. разруха на транспорте нарастала быстрыми темпами. Министерство путей сообщения систематически докладывало правительству о катастрофическом положении железных дорог. Резко упала погрузка вагонов. Если в ноябре 1916 года в обращении находилось 539 994 вагона, то на это же время в 1917 году — только 256 617. В крайне тяжелом состоянии оказался паровозный парк; практически каждый третий паровоз был негоден к эксплуатации. Заводы же России удовлетворяли всего лишь около 35 процентов потребности в новых локомотивах»[852].

Как уже упоминалось выше, транспортная проблема в империи обострилась с началом Первой мировой войны. Две революции, последовавшие одна за другой, улучшению ситуации не способствовали. После Октября усугубляло ситуацию противостояние Совета народных комиссаров и могущественного профсоюза железнодорожников Викжеля, претендовавшего как на политическое влияние, так и на руководство железными дорогами страны.

8 ноября 1917 года был создан Народный комиссариат путей сообщения, однако пост наркома в СНК остался вакантным, его было решено избрать на Всероссийском съезде железнодорожников с последующим утверждением ВЦИК. Этот шаг был с одной стороны направлен против Викжеля, которому вряд ли удалось бы противостоять решениям профессионального съезда, с другой — решение соответствовало главенствовавшей на тот момент идее установления рабочего контроля как над отдельными производствами и учреждениями, так и, по примеру самоорганизации Советов, над целыми отраслями и направлениями промышленной и хозяйственной деятельности.

Ставка на подобного рода широкий «демократизм» дорого обошлась Советам. Уже в ноябре 1917 года СНК просто назначил народного комиссара путей сообщения и сформировал коллегию НКПС. Совнарком совершил решительный поворот от идеи самоорганизации работников к установлению единовластия в железнодорожной сфере.

На тот момент, по итогам двух революций и множества реорганизаций управляющих структур, железнодорожным сообщением руководили все, кто имел в этом хоть какую-то заинтересованность — местные Советы, организации рабочего контроля, смежные наркоматы, военные. Отдельную (и весьма существенную, если судить по материалам того периода) проблему составляли разнообразные проходимцы, которые разъезжали в салон‑вагонах, с охраной и пулеметами, неизвестно кем выданными мандатами, и от имени Советской власти командовали на местах[853].

16 февраля 1918 года был опубликован декрет «О пределах компетенции народного комиссариата путей сообщения в деле транспорта». В нем, в частности, говорилось: «Единственным органом, объединяющим и руководящим делом транспорта, как в отношении составления планов каких бы то ни было массовых, не исключая и воинских, железнодорожных перевозок, так и в отношении выполнения этих планов, а в особенности в отношении непосредственного руководства движением — является только Народный Комиссариат путей сообщения…»

«Фактическое исполнение перевозочных планов, выработанных по соглашению с Народным Комиссариатом путей сообщения, производится исключительно подлежащими органами Народного Комиссариата путей сообщения…»

«Все лица, нарушающие требования настоящего декрета, будут рассматриваться, как разрушители транспорта, и на этом основании будут немедленно предаваться революционному суду, как враги Советской власти»[854].

23 марта 1918 года был опубликован следующий декрет — «О централизации управления, охране дорог и повышении их провозоспособности»: «В виду очевидной необходимости положить предел дальнейшему разрушению железных дорог, — говорилось в нем, — особенно грозному по своим последствиям именно теперь, в момент повсеместного передвижения воинских эшелонов и наличия голода в ряде областей; в виду того, что ряд местных областных и центральных организаций, пытаясь улучшить положение, вмешивается самостоятельно в техническое управление железнодорожным аппаратом и тем окончательно убивает его. Совет Народных Комиссаров постановляет: …Коллегия по управлению Народным Комиссариатом путей сообщения не вмешивается непосредственно в распоряжения Народного Комиссара путей сообщения, снабжаемого диктаторскими полномочиями в области транспорта… Вся… сеть организаций, ведающих транспортом… упрощается, причем излишние организации упраздняются… Все федеративные, областные и иные местные Советские организации не имеют права вмешиваться в дела транспорта… С момента издания настоящего декрета… упраздняются все комиссары, эмиссары и агенты, назначенные на железные дороги прочими, кроме Народного Комиссариата путей сообщения, ведомствами»[855].

28 ноября 1918 года, в условиях Гражданской войны, железные дороги были объявлены на военном положении. Железнодорожники считались призванными на военную службу и были обязаны обеспечивать выполнение заданий по продвижению воинских эшелонов на фронт, подвозу топлива и продовольствия фронтам, а также к Москве, Петрограду и другим крупным городам. На каждую группу железных дорог назначались чрезвычайные комиссары с особыми полномочиями. Комиссары подчинялись наркому путей сообщения и входили в реввоенсовет республики[856]. Централизация управления железными дорогами перешла на новый уровень — вертикали военного подчинения.

В 1918‑19 годах Советская республика оказалась в кольце фронтов, была потеряна громадная часть территории вместе с транспортом. Протяженность железных дорог сократилась, в отдельные месяцы 1918‑19 гг. она доходила до 21‑23 тыс. км.[857]

Железные дороги оставались основным средством переброски войск, топлива и продовольствия. Боевые действия Гражданской войны велись обеими сторонами в значительной мере именно вдоль ж/д путей. В историю вошло понятие «эшелонной войны» как первого этапа противостояния.

Война нанесла транспорту страшный урон. Диверсии на железных дорогах в окрестностях Петрограда и Москвы начались еще в конце 17 — начале 18 годов[858], в разгар же Гражданской войны все стороны в ходе боев активно уничтожали инфраструктуру и подвижной состав, стремясь затруднить перемещения противника. На железных дорогах было разрушено 86 больших мостов, выведено из строя 70 % общего количества паровозов и 15 тысяч вагонов, уничтожены и увезены оборудование мастерских, в том числе почти все телефонные и телеграфные аппараты[859].

Л. Троцкий вспоминал: «Осенью 1919 г., когда число больных паровозов дошло до 60 %, считалось твердо установленным, что к весне 1920 г. процент больных паровозов должен дойти до 75. Так утверждали лучшие специалисты. Железнодорожное движение теряло при этом всякий смысл, так как при помощи 25 % полуздоровых паровозов можно было бы лишь обслуживать потребности самих железных дорог, живших на громоздком древесном топливе. Инженер Ломоносов, фактически управлявший в те месяцы транспортом, демонстрировал перед правительством диаграмму паровозной эпидемии. Указав математическую точку на протяжении 1920 г., он заявил: «Здесь наступает смерть»»[860].

З. Промышленность: спасению не подлежит?

Возникший в ходе Первой мировой войны экономический кризис не мог не коснуться промышленности. С самого начала войны стагнация или падение производства наблюдались во многих отраслях, не связанных непосредственно с обороной. Таковы горная и горнозаводская промышленность, деревообработка, производство пищевых продуктов, обработка хлопка, производство бумаги и др.[861]

Вместе с тем, в таких тесно связанных с военными нуждами сферах, как металлообработка, химическая промышленность и т. д. до 1916 года наблюдался вызванный войной рост, часто весьма значительный — в металлообработке до 300 процентов от довоенного, в химической промышленности — 252[862].

Как мы помним, в первый и отчасти второй годы войны выявилась катастрофическая неготовность промышленности Российской империи обеспечить армию необходимыми объемами оружия. Все силы были брошены на исправление этой ситуации, и в целом к 1916 году кризис вооружений был преодолен — например, выпуск пулеметов возрос со 165 в месяц в 1914 году до 1200 в декабре 1916 года[863]. Стремительное догоняющее развитие военной составляющей промышленности, с одной стороны, принесло в жертву многие иные сферы производства, с другой — обеспечило общий промышленный рост, который в 1915 году составил 12,5 процента от уровня 1913 года. Правда, уже в 1916 году темпы роста существенно, в полтора раза, упали — до 7,8 процента от довоенного уровня[864].

Общеэкономические проблемы, такие, как расстройство транспортного сообщения, сложности с доставкой топлива и сырья, вывозом готовой продукции, постепенно нарастали. В конце 1916 — начале 1917 годов наступил перелом, за которым последовало стремительное общее падение объемов производства — до 77,3 процента в 1917 году по отношению к довоенному уровню[865].

В целом ситуация в промышленности характеризовалась серьезными финансовыми трудностями значительной части предприятий, не связанных с военными заказами. С 1914 года были остановлены или закрыты тысячи и тысячи мелких и средних фабрик, на фоне роста до 1916 года оборонных производств. После 1916 года кризис охватил и оборонную промышленность, являвшуюся ранее локомотивом экономики.

Идеи рабочего контроля вызревали именно в такой обстановке. Но сам рабочий контроль, — не в версии большевиков, а так, как понимали его работники конкретных заводов и фабрик, — его стихийное введение после Октября, нанес по промышленности удар, по масштабам, видимо, сравнимый со всей предыдущей царской политикой. Еще больше усугубила проблему не прекращающаяся транспортная разруха и галопирующая инфляция.

Национализация вначале отдельных предприятий, а затем и массовая, являлась вынужденной мерой, попыткой спасти промышленность от уничтожения.

Как мы помним, крупные национализированные предприятия автоматически передавались в безвозмездную и неограниченную аренду прежним владельцам. Однако эта мера не давала желаемого результата — в условиях Гражданской войны и голода владельцы предпочитали бежать, нежели поддерживать жизнь своих заводов.

К началу 1919 года в руки государства перешли практически все производства с числом наемных рабочих более тридцати. К 1920 г. в частных руках оставались 8‑10 % предприятий[866]. Произошло огосударствление промышленности.

Руководство национализированными предприятиями было возложено на Всероссийский совет народного хозяйства и осуществлялось через отраслевые главные комитеты (главки) и центральные управления (центры). ВСНХ через эту структуру спускал плановые задания, ведал снабжением, финансированием, распределением продукции. Предприятия сдавали произведенную продукцию централизованно, в таком же порядке происходило их снабжение сырьем, топливом и т. д. В промышленной сфере Советская власть также, как и в железнодорожной, выстраивала четкую иерархию подчинения, стремясь к единоначалию и централизму. Справедливости ради отметим, что первый опыт вышел откровенно неудачным — уже в 1920 году насчитывалось до 50 главков: Главнефть, Главцемент, Главодежда, Главмука и др.[867], с неизбежным размыванием полномочий и взаимным пересечением сфер интересов.

К осени 1918 года ¾ территории Советской России оказалось в руках интервентов и белогвардейцев. Война потребовала мобилизационных мер, вся жизнь была подчинена интересам обороны. 17 августа при ВСНХ была образована Комиссия по производству военного снаряжения, реорганизованная 2 ноября в Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной Армии. На военных заводах было увеличено производство.

В частности, ружейных патронов в августе было выпущено 5 млн., в дек. 1918 — 19 млн.[868]

30 ноября ВЦИК образовал высший военно-политический и военно-хозяйственный орган — Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с В. И. Лениным. В декабре Совет Труда и Обороны запретил местным властям вмешиваться в деятельность центральных органов по руководству национализированными предприятиями.

Территориальное размещение промышленности России характеризовалось крайней неравномерностью, оторванностью обрабатывающих отраслей от источников сырья. Основными крупными промышленными районами являлись: Центрально-промышленный, Уральский, Донецко-Приднепровский, Петербургский, Прибалтийский, Бакинский. Развитую промышленность имели также юго-западная часть Украины и Поволжье[869]. Нетрудно заметить, что основные промышленные районы страны оказались непосредственно в зоне боевых действий Гражданской войны. Особенно пострадали Донбасс, Бакинский нефтяной район, Урал и Сибирь. В ходе противостояния были разрушены многие фабрики, шахты, рудники.

Оставшиеся предприятия испытывали острейшую нехватку топлива и сырья. И если в военной промышленности еще удавалось поддерживать жизнь, то остальные сферы просто умирали. В 1919 г. промышленность получила только 10 % необходимого топлива. 60 % паровозов были выведены из строя. Возникал замкнутый круг: нехватка топлива вела к остановке железных дорог, а паралич транспорта не позволял подвезти уголь предприятиям. Заводы работали в среднем лишь 210 дней в году[870].

Национальный доход снизился за 1917‑1920 гг. почти втрое: с 11 млрд. до 4 млрд. руб. Производство готовой промышленной продукции составило в 1920 г. 12,9 % от уровня 1913 года [Кацва].

В целом добыча сырья и промышленное производство в 1920 году по отношению к 1913 году характеризовалось следующими цифрами: Железная руда — 1,6 %, чугун — 2,3 %, уголь — 27 %, Нефть — 41 %. Несколько меньше пострадала мелкая и кустарная промышленность. В 1920‑21 годах ее производство составило 49 % довоенного[871].

В этой ситуации на первый план выходила уже не проблема сохранения промышленности, а проблема голода, физического выживания людей. Ленин писал: «когда страна разорена войной и доведена до края гибели, то главным, основным, коренным «экономическим условием» является спасение рабочего. Если рабочий класс будет спасен от голодной смерти, от прямой гибели, тогда можно будет восстановить разрушенное производство»[872].

4. Продовольственная диктатура

С началом кризиса в России общественное мнение высказывалось за создание национального регулирующего продовольственного органа. В том же направлении действовало и царское правительство. Эволюция государственной системы снабжения привела к созданию в августе 1915 года Особого совещания по продовольствию, которое в ноябре того же года получило право административного контроля цен на хлеб.

В Феврале 1917 года страна стояла на пороге голода, а в ряде местностей голод уже наступил. «Наследие, которое мы получили, — вспоминал И. Шингарев, — заключалось в том, что никаких хлебных запасов в распоряжении государства не осталось». Первыми действиями Временного правительства стали реквизиции хлеба у крупных земельных собственников и арендаторов всех сословий, у торговых предприятий и банков.

Параллельно выстраивались новые органы заготовки и снабжения — продовольственные комитеты. В хаосе революции создать полноценную замену структуре Особого совещания не удалось. Однако в деятельности Временного правительства четко прослеживались все те же тенденции, что и ранее — стремление к централизации и установлению единовластия в вопросе заготовок продовольствия.

25 марта 1917 года был принят закон о государственной монополии на хлеб, который полностью упразднял хлебный рынок, запрещал частную торговлю, вводил нормы потребления крестьянского хозяйства. Весь хлеб вне нормы подлежал сдаче государству по твердым ценам.

Летом Временное правительство начало борьбу с черным рынком — спекулянтами-мешочниками, подрывающими хлебную монополию и ставящими под сомнение твердые цены на хлеб. Были установлены заградительные кордоны и приняты другие меры, препятствующие деятельности торговцев[873].

В августе 1917 года положение с продовольствием в стране достигло точки, которая представлялась критической: хлебный паек в Москве и Петрограде составлял около 200 граммов в день, подмосковные города митинговали с плакатами: «Мы голодаем», «Наши дети голодают». Министр продовольствия распорядился всеми средствами — вплоть до применения оружия — взять в деревне хлеб.

После Октября Советы провели достаточно мягкую реформу продовольственных органов. На базе Министерства продовольствия Временного правительства был создан Народный комиссариат продовольствия. 21 декабря 1917 года из центра была разослана всем Советам телеграмма, которая предписывала образовать при Советах продовольственные комиссии, которые должны взять под свой контроль продовольственные комитеты Временного правительства, ввести в них своих представителей, постепенно переводя деятельность комитетов в полное ведение Советов[874].

В первые недели революции СНК и Наркомпрод, как и ранее Временное правительство, пытались решить продовольственную проблему чрезвычайными мерами. Д. Рид писал: «В Петрограде оставалось хлеба всего на три дня, а новых запасов не подвозилось. Армия на фронте голодала… Отряды матросов и красногвардейцев обыскивали торговые склады, железнодорожные вокзалы и даже баржи, стоявшие в каналах, открывая и отбирая тысячи пудов продовольствия, припрятанного частными спекулянтами. В провинции были посланы эмиссары, которые с помощью земельных комитетов реквизировали склады крупных хлеботорговцев»[875].

Практически одновременно предпринимались попытки наладить товарообмен с деревней: «Из Петрограда двинулось на восток тринадцать поездов, груженных железом и мануфактурой, для товарообмена с сибирскими крестьянами. Эти товары были собраны фабрично-заводскими комитетами. С каждым поездом ехал особый комиссар, прилагавший все усилия, чтобы выменять у сибирских крестьян как можно больше хлеба и картофеля…»[876]

Чуть позже в хлебные районы стали направлять рабочие продовольственные отряды — продотряды. Цель их формирования изначально была чисто агитационной. Троцкий, выступая в Москве с докладом на народном собрании в Сокольниках 9 июня 1918 года говорил: «Действительно, на местах необходимы отряды из голодающих мест… Когда голод где-то далеко — в другой губернии, то там, на сытых местах, его по-настоящему не сознают, не чувствуют. Представление о нем исчерпывается тем, что в газетах читают: в Москве голод! Ведь, мы тоже, прочитав, например, что где-то носится холера или чума, подумаем и забудем… И поэтому необходимо, чтобы туда, в богатые хлебом губернии, отправлялись рабочие отряды из голодных городов, питерцы и москвичи…

Наши отряды, поехав из Москвы и из Петрограда, прихватят с собой работниц, пролетарских жен, матерей, которые лучше всех знают, что такое голод в семье, где есть много детей. Явившись в Уфимскую губернию или в Западную Сибирь, такая женщина-хозяйка тамошнему кулаку скажет настоящее слово»[877].

Продотрядам разрешалось вести заготовку продовольствия по твердым ценам с тем, что половина заготовленного хлеба поступала в распоряжение пославшей отряд организации, другая половина — в фонд Наркомпрода[878].

Революция, первые чрезвычайные меры и реформа продовольственных органов создали естественную неразбериху на местах. Положение усугублялось непоследовательными действиями СНК — так, до мая 1918 года Советское правительство никак не обозначало своей позиции по отношению к хлебной монополии Временного правительства. Формально монополию никто не отменял. Но на практике в нее не вписывались те же рабочие продовольственные отряды, которые направлялись в деревню хоть и с одобрения центральных властей, но все же не от имени государства-монополиста, а от лица своих предприятий.

В мае 1918 года началась очередная, третья по счету с начала Первой мировой войны, кампания по централизации продовольственного аппарата в стране. Причем нужно отметить, что каждая последующая кампания проходила в неизмеримо более сложных условиях, чем предыдущая.

Декретом ВЦИК от 9 мая 1918 года (и совместным декретом ВЦИК и СНК от 13 мая)[879] Народному комиссару продовольствия предоставлялись чрезвычайные полномочия. Эти меры — по аналогии другими инициативами Советов по централизации управления, в частности, на железнодорожном транспорте («диктаторские полномочия» народного комиссара путей сообщения), получили название «Продовольственной диктатуры».

«Борьба с продовольственным кризисом требует применения быстрых и решительных мер, — говорилось в декрете, — …наиболее плодотворное осуществление этих мер требует в свою очередь централизации всех распоряжений продовольственного характера в едином учреждении и …таким учреждением является Народный комиссариат по продовольствию».

Наркомпроду предоставлялись полномочия, во многом сходные с теми, что имело ранее Особое совещание. Среди них — издавать постановления по продовольственному делу, в том числе, выходящие за рамки компетенции комиссариата — т. е. задействовать в своих целях другие учреждения. Требовать от них неукоснительного соблюдения требований Наркомпрода (за исключением ВСНХ и Комиссариата путей сообщения). Отменять продовольственные постановления других учреждений и т. д.

Декретом подтверждалась «незыблемость хлебной монополии и твердых цен, а также необходимость беспощадной борьбы с хлебными спекулянтами-мешочниками»; обязанность «каждого владельца хлеба весь избыток, сверх количества необходимого для обсеменения полей и личного потребления по установленным нормам» заявить к сдаче государству. Новых норм не устанавливалось, количество хлеба, необходимое для хозяйств, определялось законом о хлебной монополии от 25 марта 1917 года.

Вместе с тем вводились куда более строгие, чем ранее, репрессивные меры по отношению к нарушителям закона. Сохранялась угроза реквизиций, но теперь хлеб у «отказников» предписывалось отбирать бесплатно, а причитающиеся по твердым ценам деньги распределять так: половину тому, кто укажет на сокрытие, и половину сельскому обществу.

Одновременно декрет предписывал «Всех имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты, а также расточающих хлебные запасы на самогонку» объявить «врагами народа, передавать их революционному суду с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгонялись навсегда из общины, все их имущество подвергалось конфискации, а самогонщики, сверх того, присуждались к принудительным общественным работам».

Наркомпрод также получал полномочия «Увольнять, смещать, предавать революционному суду, подвергать аресту должностных лиц и служащих всех ведомств и общественных организаций», дезорганизующих работу продовольственных органов, а также «Применять вооруженную силу в случае оказания противодействия отбиранию хлеба или иных продовольственных продуктов».

27 мая был предпринят следующий шаг по централизации продовольственных органов — увидел свет декрет «О реорганизации Комиссариата продовольствия и местных продовольственных органов», в соответствии с которым, в частности, рабочие продовольственные отряды были введены в состав Наркомпрода. При комиссариате было образовано Управление по формированию и укомплектованию всех продотрядов. Впоследствии оно было переименовано в Управление Продовольственно-реквизиционной армии (Продармии).

Декретом перед комиссариатом ставилась новая нетривиальная задача — не только обеспечить сбор хлеба в государственные закрома, но и «объединить в одном органе (Наркомпроде) снабжение населения», причем — «всеми предметами первой необходимости и продовольствия».

В документе говорилось о необходимости «организовать в государственном масштабе распределение этих товаров и подготовить переход к национализации торговли предметами первой необходимости»[880].

Декретами от 9 и 27 мая вся полнота власти в этой сфере сосредотачивалась в руках Комиссариата продовольствия и его местных органов. Была создана вертикально интегрированная структура, ответственная за продовольствие и снабжение населения товарами. Для выработки планов распределения, заготовки, товарообмена и для согласования действий организаций, ведавших снабжением, при Комиссариате продовольствия был учрежден особый совещательный орган — Совет снабжения из представителей ВСНХ, других ведомств и Центрального союза потребительских обществ (Центросоюза) — наследника созданного еще в 1898 году Московского союза потребительских обществ.

1 июля Наркомпрод приказал продовольственным органам произвести учет хлеба и назначить сроки сдачи излишков урожая 1918 года. Руководствоваться в выявлении излишков вновь следовало нормами, определенными законом о хлебной монополии от 25 марта 1917 года. Но были и некоторые изменения. Так, предпринимались первые попытки нормировать количество зерна, предназначенное на корм скоту. Например, зерно в хозяйствах разрешалось оставлять только для тех лошадей, что заняты на работах, и не более, чем для двух[881].

21 августа были введены уже советские нормы потребления для крестьянских хозяйств. Для семенного фонда без изменений оставались объемы по указу от 25 марта. Для продовольствия предписывалось оставлять в хозяйствах по 12 пудов зерна или муки и 1 пуд крупы на душу (с возможной заменой 25 % картофелем из расчета 6 пудов картофеля за 1 пуд зерна). Для скота были установлены следующие нормы: для рабочей лошади — не более 18 пудов на голову; жеребятам до 1 года — 5 пудов; крупному рогатому скоту — 9 пудов, молодому скоту до 1 года — 5 пудов; свиньям — не более 5 пудов; подсвинкам и поросятам — не более 5 пудов. Сверх этих норм на каждое хозяйство с числом едоков до 5 оставлялось дополнительно 5 пудов зерна, а на каждого едока свыше 5 душ — дополнительно по пуду[882].

«Основной принцип продовольственной политики… у Советской власти остается тот же, что был и у Временного правительства, — констатирует Н. Д. Кондратьев[883]. — И Советская власть сталкивается с теми же задачами и затруднениями по учету хлебов и нормировке потребления производителя. Номинально остаются прежними и дополнительные стимулирующие меры политики: это твердые цены, угрозы реквизиции и реквизиции, запреты частных перевозок, агитация, снабжение населения предметами первой необходимости…»

«Но…, — продолжает Кондратьев, — насколько при Временном правительстве был гипертрофирован момент свободы и уговоров, настолько при Советской власти получает небывало преувеличенные размеры момент принуждения… Начинается кровавая борьба за хлеб… Для успеха этой борьбы организуются… специальные уборочные и уборочно-реквизиционные отряды, …продовольственные отряды рабочих организаций. В связи и в соответствии с поставленной им задачей «каждый отряд должен состоять не менее как из 75 человек при 2–3 пулеметах». На вооруженное насилие деревня, наводненная вернувшимися после стихийной демобилизации армии осенью — зимой 1917/18 г. солдатами, ответила вооруженным сопротивлением»[884].

5. Кровавая борьба за хлеб

В нормальных условиях экономика сбалансирована. В Российской империи в результате непродуманных мобилизационных мер в ходе Первой мировой войны был разрушен частноторговый аппарат, транспортное сообщение, последовал промышленный кризис. Товарообмен между городом и деревней к Февральской революции стремительно коллапсировал.

Крестьянин, продавая зерно, заинтересован в покупке других продуктов и промышленных товаров. Однако введение твердых цен в условиях инфляции влекло за собой резкую диспропорцию между средствами, получаемыми с продажи сельхозпродукции, и средствами, потребными для покупки иных товаров. Происходило существенное снижение покупательной способности крестьянского населения.

Уже после Февральской революции 1917 года Временное правительство, в борьбе с продовольственным кризисом, предприняло попытку сбалансировать товарный рынок. Впервые была проведена оценка покупательной способности крестьянина. За основу расчетов был взят натуральный эквивалент— пуд хлеба и его «покупательная сила». И хоть материалы для анализа были крайне скудны[885], вчерне удалось установить, что разрыв составляет 60–70 процентов — настолько следовало либо повысить твердые цены, либо понизить цены потребляемых деревней товаров[886].

Твердые цены 25 марта 1917 года были повышены на 60 процентов. Но к осени продовольственный кризис настолько обострился, что Временное правительство было вынуждено удвоить твердые цены. Между тем, все ускоряющиеся темпы инфляции сводили эти попытки сбалансировать рынок на нет. Административное повышение твердых цен физически не могло угнаться за ростом цен «вольных», цен черного рынка.

Возникла ситуация, которая с легкой руки Троцкого гораздо позже, уже во времена НЭПа, получила название «ножницы цен». Промышленные товары, если рассчитать их стоимость в пудах пшеницы, оказывались многократно дороже, чем до войны. Ножницы цен не могли заинтересовать деревню в сдаче хлеба государству.

Но и альтернативы хлебной монополии и твердым ценам уже не существовало. Положиться на свободное ценообразование можно было только в том идеально чистом случае, если бы государство решило полностью уйти из экономики. Следовало остановить эмиссию и дать отношениям спроса и предложения постепенно стабилизировать ситуацию.

Однако вольные цены на хлеб в этом случае просто лишили бы государство возможности вести заготовки: никуда не делась ситуация, при которой уменьшение или приостановка эмиссии неизбежно вели к невозможности оплачивать государственные расходы. Между тем страна находилась в состоянии войны, требовалось снабжать фронт и поддерживать производство. Остановка эмиссии в таких условиях была бы изощренным способом самоубийства.

С другой стороны, отказ от хлебной монополии, введение рынка с продолжающим работу печатным станком привели бы к гиперинфляции и краху денежного обращения не в 1920, а к концу 1917 года. Инфляционный мультипликатор сделал бы свое дело — после полного обесценивания денег торговля вернулась бы к натуральному обмену, а теоретически выжившее в эти месяцы государство — к политике насильственных хлебозаготовок.

Собственно, уже первые попытки Временного правительства весной 1917 года провести в стране учет наличного хлеба вызвали эксцессы, часто кровавые. Н. Д. Кондратьев отмечал: «произвести учет… произвести его явно в целях отчуждения избытков хлеба при крайне недоброжелательном отношении населения оказалось невозможным»[887]. «На первых же днях революционная власть в регулировании заготовок использовала реквизицию как прямой путь получения хлеба», — пишет исследователь о положении марта 1917 года.

Главная проблема в сфере продовольственного обеспечения (как и в других сферах) в России заключалась в слишком медленном и непоследовательном введении мобилизационных мер и единовластного, если угодно «диктаторского», планового управления экономикой и хозяйством в условиях Первой мировой войны. Отрасли подвергались мобилизации по частям, где-то действовали рыночные факторы, а где-то административные, на смену выведенным из гражданского обращения или пришедшим в упадок в связи с войной структурам, не создавались новые. Так, нечем было заменить выбитый политикой «лицом к производителю» частноторговый аппарат, который постепенно деградировал до мешочничества. Введение твердых цен, а затем и монополии хлебной торговли не сопровождалось государственной программой снабжения деревни товарами первой необходимости.

Когда сложилось относительно централизованное управление продовольственной сферой, «провисла» экономика страны. Выяснилось, что «ножницы цен» толкают деревню на сокрытие хлеба — хозяйства предпочитали хранить зерно, а не все более обесценивающиеся ассигнации.

Попытка наладить товарообмен с деревней уперлась в проблему стагнирующей промышленности. Вопрос снабжения села товарами первой необходимости Временное правительство пыталось решить за счет импорта — в Америке, Швеции и Англии были заказаны 71 тысяча уборочных машин, другие орудия, большие объемы сноповязального шпагата[888]. Советы после Октября не имели даже такой возможности.

Более того, нарастающий хаос на железных дорогах создавал проблемы с отправкой в деревню даже того немногого, чем располагала новая власть. Если в мае 1917 года погрузка и выгрузка железнодорожных вагонов составляла 76 362 вагона, то летом — осенью 1918 года, после введения военного положения на всех железных дорогах страны, этот показатель удалось увеличить с 9 223 в августе до 14 662 в ноябре[889].

В апреле — мае 1918 года планировалось отправить для снабжения деревни 182,5 млн. аршин мануфактуры, а отправлено по 17 августа было всего 11,7 млн. аршин — 6 процентов от назначенного. С марта по июль шерстяных и суконных тканей планировали отправить 18,7 млн. аршин, а реально получилось отправить 2,4 млн. — 12,9 % запланированного[890].

Организация внерыночного товарообмена (снабжения) крайне запоздала и не могла быть налажена в условиях экономической, хозяйственной и государственной катастрофы.

При этом правительство — любое правительство — остро нуждалось в хлебе. Абсурдны обвинения, что большевики осуществляли жесткую политику заготовок «для того, чтобы удержаться у власти». Как бы действовали на их месте любые другие силы, учитывая, что Наркомпрод был завален телеграммами о трагическом положении в городах: «Иваново-Вознесенск. Хлеба нет. Население голодает…» «Рыбинск. Настоятельная просьба о высылке муки. Голод». «Нижний Новгород. Просьба немедленно отправить в Нижний маршрутными поездами хлеб для судовых команд, нужда крайняя, запас хлеба весь истощился…» «Клин <Московской губернии> совершенно без хлеба. Происходят частые голодные бунты и организованные восстания деревенского и фабричного населения, грозящие перейти в голодный бунт… При настоящем положении планомерная работа становится невозможной. Шлите немедленно возможное количество хлебных продуктов, спасите от голодной смерти, не дайте погибнуть завоеваниям революции»[891].

Весной 1918 года Петроград оказался на грани голодной смерти. 9 мая Ленин телеграфировал «всем — всем»: «В Петрограде небывало катастрофическое положение. Хлеба нет, выдаются населению остатки картофельной муки, сухарей. Красная столица на краю гибели от голода… Именем Советской Социалистической Республики требую немедленной помощи Петрограду…»[892]

Но трагическая ситуация складывалась не только в городах. Анализ ситуации в деревне дает доктор исторических наук Т. В. Осипова на основе волостных документов того периода. С одной стороны хлеб на селе был и его действительно скрывали от учета и сдачи государству: «К весеннему севу <1918 года> государству удалось получить лишь 18 % необходимых семян. Их пришлось брать с боем. Так, в Воронежской губернии, где имелось 7 млн. пудов хлебных излишков, из них 3 млн. обмолоченных, крестьяне скармливали хлеб скоту, изводили на самогон, но не давали заготовителям. В Бобровском уезде три дня шло сражение заготовителей с крестьянами, не дававшими вывозить хлеб с ссыпных пунктов на железнодорожную станцию, В результате боя было много убитых и раненых. Курская губерния из 16,7 млн. пудов излишков за четыре месяца 1918 г. поставила по нарядам центра только 116 вагонов (116 тыс. пудов), в то время как спекулянты и мешочники вывезли из губернии 14 млн. пудов хлеба»[893].

Но неверным было бы утверждать, что большевики (Временное правительство, царское правительство) своей политикой спровоцировали войну города и деревни. Такие обвинения звучали в адрес СНК и Наркомпрода со стороны «соглашателей», и сегодня повторяются рядом авторов. Война шла в самой деревне — не следует забывать, что Россия жестко делилась на потребляющие и производящие центры.

Вот обратная сторона трагедии: «В г. Вельске (Смоленская губ.) голодной толпой был расстрелян уездный Совет. В Смоленской губернии толпы крестьян по 300‑400 человек производили насилия над продовольственными работниками. В голодающей Калужской губернии крестьяне получали не более 2‑3 фунтов хлеба в месяц. Во многих местах к весне были съедены семена и поля остались незасеянными. Петроградская губерния за четыре месяца получила лишь 245 вагонов хлеба. В Псковской губернии к весне 50 % детей опухли от голода. В поисках хлеба одна деревня нередко обыскивала другую, что приводило к кровопролитным столкновениям»[894].

Безо всякой политики хлебозаготовок вооруженные, обезумевшие от голода крестьяне обыскивали в поисках хлеба деревни друг друга в потребляющих губерниях, в то время, как производящие регионы отказывались сдавать зерно государству для распределения.

Как воспринимала деревня инициативы Советской власти, в том числе ее политику хлебозаготовок? Вот лишь несколько примеров: во Владимирской губернии 80 % волостных Советов признавали хлебную монополию и продовольственную политику Советской власти, в Ярославской — 50, Нижегородской — 43, Тверской — 22,6 %[895]. В губерниях, располагавших хлебными запасами, ситуация была иной. Например, в Вятской губернии наиболее активно против хлебной монополии выступали волостные Советы четырех южных, самых хлебных уездов, где излишки хлеба имелись у 50 % крестьян и определялись в 5,5 млн. пудов. В Уржумском уезде твердые цены на хлеб признавали лишь 3 волостных Совета, остальные 18 категорически отвергли их. В Малмыжском уезде из девяти Советов, по которым выявлены сведения, только два провели учет и реквизицию излишков. Уездный Совет не мог наладить снабжение шести голодающих волостей, в то время, как мешочники вывезли из уезда около 300 тыс. пудов хлеба. В Яранском уезде лишь 3 из 11 волостных Советов проводили продовольственную политику центра. Уезд, традиционно и ежегодно поставлявший на рынок 1,5 млн. пудов товарного хлеба, руководство Совета потребовало перевести из производящих в потребляющие[896].

Ситуация была разной, деревня резко разделилась. Голод понуждал крестьянскую бедноту создавать свои организации. Например, волостной Совет Константиновской волости Кашинского уезда, как сообщалось, «состоит сплошь из зажиточных мужиков». Приближение голода заставило демобилизованных солдат организовать свою секцию при Совете. В губернии получили распространение «комитеты голодных» — речь идет о весне 1918 года, до официального учреждения комбедов. Комитеты проявляли инициативу в учете и реквизиции хлеба. Такие же комитеты действовали во Владимирской, Воронежской, Калужской, Костромской, Тамбовской, Тульской, Рязанской губерниях[897].

Борьба принимала крайние формы, голодный шел на сытого (а часто и голодный на голодного, принимая его за сытого), бедный на богатого (или на того, кого полагал богатым, кого подозревал в сокрытии хлеба). И это была кровавая борьба. Но не следует упрощать эти трагические события до «войны города и деревни», которую, якобы, спровоцировали большевики. Н. Д. Кондратьев утверждает, что деревня ответила вооруженным сопротивлением на вооруженное насилие. Но это насилие не пришло извне. Это насилие возникло в том числе и в самой деревне.

6. От заготовки к разверстке

До августа 1918 года без изменения оставались твердые цены на хлеб, назначенные еще Временным правительством. Между тем к осени 1918 произошел очередной резкий скачек «вольных» цен — в ряде губерний рост составил 13 037 %[898]. 18 августа твердые цены были повышены в три раза. Спасти ситуацию это уже не могло: разрыв твердых и «вольных» цен становился катастрофическим.

Пытаясь наладить снабжение деревни и стимулировать товарообмен, большевики пошли на декретирование твердых цен на предметы первой необходимости. До осени 1918 года они мало соответствовали хлебным ценам, затем началась их корректировка с учетом твердых цен на хлеб, причем последние брались за факт, а цены на другие товары в административном порядке устанавливались таким образом, чтобы приблизительно восстановить эквивалентно-меновое соотношение мирного времени[899].

В политике хлебозаготовок и снабжения деревни большевики пыталась опереться на беднейшее крестьянство. 11 июня 1918 года был выпущен декрет о создании Комитетов бедноты — комбедов. Принято утверждать, что тем самым была сделана попытка перенести классовое противостояние в деревню, что не совсем верно.

В документе, озаглавленном «Об организации и снабжении деревенской бедноты»[900] было сказано: «Избирать и быть избранными в волостные и сельские комитеты бедноты могут все без каких бы то ни было ограничений, как местные, так и пришлые, жители сел и деревень, за исключением заведомых кулаков и богатеев, хозяев, имеющих излишки хлеба или других продовольственных продуктов, имеющих торгово-промышленные заведения, пользующихся батрацким или наемным трудом и т. п.

Примечание. Пользующиеся наемным трудом для ведения хозяйства, не превышающего потребительской нормы, могут избирать и быть избираемы в комитеты бедноты».

Таким образом, в декрете содержалась очень широкая трактовка понятия «беднота». В возникшем в деревне противостоянии власть поддержала одну из сторон конфликта, но, — несмотря на всю классовую риторику, — встала на сторону просто голодных. К «бедноте» были отнесены в том числе и хозяйства, использующие наемный труд. О каком реальном классовом разделении может здесь идти речь?

Сфера полномочий Комбедов определялась двумя пунктами:

«1) Распределение хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий.

2) Оказание содействия местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков из рук кулаков и богатеев».

Ниже уточнялось: «Круг лиц, снабжение которых хлебом, предметами первой необходимости и сельскохозяйственными орудиями составляет обязанность волостных и сельских комитетов бедноты, определяется самими комитетами».

Именно в этом пункте крылась проблема, именно из-за этого комбеды снискали в итоге дурную славу. С одной стороны центральные Советы возложили распределение продовольствия и товаров на местах на местные же органы, что было вполне логично — кому, как не деревенскому обществу, лучше знать о нуждах своих односельчан. Но в условиях жесткого противостояния такие полномочия комбедов давали широкие возможности для злоупотребления и сведения счетов.

Впрочем, комбеды в деревне просуществовали недолго. Уже в декабре 1918 года они были расформированы и слиты с местными Советами.

В январе 1919 года декретом ВЦИК в Советской России была возрождена продразверстка. Она опиралась на те же принципы, что и при Риттихе. В распоряжении двора оставалась неотчуждаемая потребительская и семенная норма, все остальное подлежало сдаче государству по твердым ценам (которые, впрочем, к этому моменту стали условностью). Плановые задания Наркомпрод спускал на губернский уровень, производилась их разверстка по уездам, волостям, селениям, а затем между отдельными хозяйствами.

Вначале продразверстка распространялась на хлеб и фуражное зерно. В заготовительную кампанию 1919‑20 годов она была распространена также на картофель, мясо, а к концу 1920 — почти на все продукты[901].

Разверстка дала определенные результаты: в 1918‑19 годах было собрано 107,9 млн. пудов хлеба и зернофуража, в 1919‑20 — 212,5 млн. пудов, в 1920‑21 — 367 млн. пудов[902]. Впрочем, в эти годы увеличивалась и территория, которую контролировали большевики.

Продразверстку советские источники называли «исключительной мерой военного времени», которая «позволила Советскому государству решить жизненно важную проблему планового снабжения продовольствием Красной Армии, городских трудящихся, обеспечения сырьем промышленности»[903].

7. Система снабжения: сети общественного питания и спасение детей от голода

Весной 1918 года в голодающем Петрограде, а затем, к началу осени 1918 года и в других городах, был введен так называемый «классовый паек». Постепенно эта мера распространялась по всей стране[904].

Население делилось на 4 категории (позже на 3). К первой относились: все рабочие, работающие в особо тяжелых условиях труда, а также кормящие матери, кормилицы и беременные женщины с 5-го месяца беременности.

Ко второй: все рабочие, занятые тяжелым физическим трудом, но работающие в нормальной атмосфере и в условиях, не связанных с употреблением кислот и вредных газов или не требующих крайнего физического напряжения; женщины-хозяйки (без прислуги) с семьей не менее 4 человек и дети от 3 до 14 лет. В эту же категорию входили нетрудоспособные 1-й категории, находящиеся на иждивении своей семьи.

К третьей относились: все рабочие квалифицированные и неквалифицированные, занятые легким физическим трудом; женщины-хозяйки с семьей до 3 человек (без прислуги); дети до 3 лет и подростки от 14 до 17 лет; учащиеся учебных заведений (старше 14 лет); безработные, состоящие на бирже труда; пенсионеры, увечные воины, инвалиды и прочие нетрудоспособные 1-й и 2-й категории, состоящие на иждивении своей семьи.

К четвертой категории относились: Все лица мужского и женского пола и их семьи, живущие доходами с капитала, домов и предприятий или эксплуатацией наемного труда; лица свободных профессий и их семьи, не состоящие на общественной службе; лица без определенных занятий и все прочее нетрудовое население[905].

Количество продуктов, распределяемых по карточкам в соответствии с классовым пайком, соотносилось в зависимости от категории, как 4:3:2:1. Кроме того, в первую очередь снабжались первая и вторая категории, во вторую — третья категория, и в последнюю, по остаточному принципу — четвертая категория.

В 1919 году советское правительство приняло отдельные меры для спасения научной интеллигенции. Для этого была создана «Комиссия по улучшению быта ученых» (КУБУ), которая разработала на 1920‑1921 «ученый паек»[906].

21 ноября 1918 года была национализирована торговля, осуществлен переход к снабжению населения всеми товарами первой необходимости. Для этой цели был задействован аппарат Наркомпрода, кооперативные организации, создавался государственный торговый аппарат. Декрет СНК «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления и домашнего хозяйства» гласил: «В целях замены частноторгового аппарата и для планомерного снабжения населения всеми продуктами из советских и кооперативных распределительных пунктов на Комиссариат продовольствия (Компрод) возлагается заготовка всех продуктов, служащих для личного потребления и домашнего хозяйства».

«Означенные продукты, вырабатываемые на национализированных фабриках и заводах и др. предприятиях, а равно и на предприятиях, взятых на учет органами Высшего совета народного хозяйства, передаются Компроду соответствующими главками…

Для снабжения и правильного распределения продуктов используется и организуется сеть государственных и кооперативных оптовых складов и розничных советских и кооперативных лавок. Склады и лавки кооперативов остаются в их управлении, но под контролем Компрода… Всем делом снабжения населения монопольными и немонопольными продуктами промышленного и кустарного производства ведает Главное управление продуктораспределения Компрода (Главпродукт)…»[907]

В условиях развала экономики иного выхода не оставалось — рассчитывать на частноторговый аппарат было невозможно. Стоимость обычного для петроградского чернорабочего набора продовольствия на «вольном» рынке в среднем в 1918 году составляла 20,5 руб. при том, что, заработная плата равнялась 11 руб. 20 коп. Заработная плата не обеспечивала питание даже самого работающего, не говоря о членах его семьи и других нуждах[908]. Постоянная индексация заработной платы до «вольного» уровня не решала проблемы, так как вела лишь к постоянному росту «вольных» же цен.

Проблема дороговизны возникала не только от жадности спекулянтов, но и от элементарного отсутствия продуктов. Пока диспаритет цен и зарплаты сохранялся, черный рынок мог подкармливать тех, кто мог платить. Обретение широкими массами рабочих покупательной способности на уровне «вольных цен» в миг опустошило бы невеликие запасы черного рынка. Впрочем, черный рынок просто взвинтил бы цены.

Анкетирование, проведенное в 1918 г. в Мценском уезде Орловской губернии, показало, что «нынешняя повседневная жизнь рабочего, особенно семейного, представляет собой плачевную картину. Питается рабочий впроголодь. Жиры вовсе не входят в пищу. Мяса, вследствие его крайней дороговизны, не видит — по ценам обязательным его давно нет, а из-под полы оно продается по 30‑40 руб. за фунт, — и рабочая масса должна подчиняться теперь совершенно неподходящему к условиям его трудового быта вегетарианскому режиму. Очень многие довольствовались хлебом и пустыми щами. Есть случаи, когда рабочий на вопрос анкетного листа, — напишите, что вы сегодня поутру ели, отписывал трагически просто — «ничего». Приобретение рабочими новой одежды, по той же причине, совершенно прекратилось. О ней он и не мечтает. Рабочий носит на себе всякую завалящую рвань и ветошь. Есть затраты уже прямо неизбежные: на починку и покупку обуви. Многие и в городе не расстаются с лаптями и опорками. Приобретение новых сапог — факт феноменальный, долгопамятный, в корне опрокидывающий все денежные расчеты рабочего. Покупка им каких-либо хозяйственных принадлежностей и вещей — совершенно исключительный случай. Об удовлетворении других потребностей нет и речи»[909].

Выход из ситуации был найден в полностью государственном распределении продуктов и товаров по твердым ценам, а затем, с обесцениванием денег, и бесплатно. К такому завершению пришли в своем максимуме проблемы, зародившихся еще в 1914 году. Нужно отметить, что если бы централизованная государственная система планирования, заготовки и распределения появилась в России в условиях Мировой войны, а не Гражданской, не в пик кризиса, развала и голода, а в 1914 году, очень многих проблем удалось бы избежать.

Одной из мер по борьбе с продовольственным кризисом, тесно связанной с проблемой распределения, стало создание обширной сети общественного питания. В работе А. А. Ильюхова «Жизнь в эпоху перемен: материальное положение городских жителей в годы революции и гражданской войны»[910] читаем: «В общественные столовые регулярно выделяются продукты, они открываются при предприятиях и учреждениях, цена на обеды вводится минимальная. В крупных промышленных центрах удалось создать достаточно большую и разветвленную сеть общественных столовых. В Москве в октябре 1918 г. было 339 столовых не считая частных… в январе 1919 г. уже 424, в ноябре 448 и в конце 1919 г. было 1 959 столовых (всех форм собственности). Эти последние отпускали 964 900 обедов ежедневно. Кормили в основном безработных и их детей».

«В 1919 г. среди столовых преобладали детские — это было следствием установки советской власти на спасение детей от голода. Еще 9 августа 1918 г. Совнарком принимает Постановление «О необходимости усиления детского пайка в местностях, охваченных голодом». 14 сентября того же года увидел свет декрет СНК «Об усилении детского питания», предусматривающий комплекс мер по обеспечению более хорошего детского питания. К ним относились: выдача матерям, «принадлежащим к трудящемуся населению и кормящих грудью детей», пайка 1-й категории; введение особых детских карточек для детей до 1 года, с выдачей им 1 бутылки молока в день, 0,5 ф. манной крупы в неделю и 0,5 ф. сахара в месяц; детям от 1 до 5 лет предусматривалась выдача 1 бут. молока в день, манной или другой крупы 0,5 ф. в неделю, столько же сахара, 1 ф. жиров в месяц и 3 яйца в неделю. Были определены нормы обеспечения для школьных столовых. Каждый школьник должен был получать четверть фунта хлеба в день, 3 ф. жиров в неделю, 0,5 ф. сахара в месяц или 1 ф. меда, мяса или рыбы по 0,5 ф. в неделю и 2 яйца в неделю»[911].

Главной бедой оставалась подчас просто физическая невозможность обеспечивать эти нормы. Проверка общественных столовых Москвы за 1918‑1919 годы показала такую картину: «Как общее правило, в московских коммунальных столовых для взрослых даются два блюда без хлеба. В данное время <осень 1919 г.> главными продуктами являются — капуста и вобла. Суп почти всегда щи; на второе дается селянка, венигред, тушеный картофель. Минувшей зимой бывала конина, подавались котлеты, запеканка и борщ. Средняя калорийность такого обеда около 450 кал. (от 300 до 500), тогда как количество калорий, которое должен получить человек в течение дня для поддержания своего существования, равняется от 2400 до 4000 калорий»[912].

Вот как описывает ситуацию 1919 года очевидец событий, анархист, вступивший в 1919 году в ВКП(б) Виктор Кибальчич: «Великолепная система снабжения продовольствием, созданная Цюрюпой в Москве и Бакаевым в Петрограде, работала вхолостую… В действительности, чтобы прокормиться, каждый день приходилось пускаться в спекуляции, и коммунисты поступали так же, как и все остальные. Ассигнации больше ничего не стоили, хитроумные теоретики говорили о предстоящей отмене денег…

Пайки, выдаваемые огосударствленными кооперативами, были мизерны: черный хлеб, иногда заменяемый стаканом овса, несколько селедок в месяц, чуть-чуть сахара для первой категории (работники физического труда и солдаты), почти ничего для третьей (иждивенцы). Повсюду были расклеены плакаты со словами святого Павла: «Кто не работает, тот не ест!», превратившиеся в насмешку, так как для того, чтобы прокормиться, надо было крутиться на черном рынке, а не работать…

Чтобы добыть немного муки, масла или мяса, нужно было уметь дать крестьянину, незаконно привозившему их, мануфактуру или вещи. К счастью, в городах в квартирах бывшей буржуазии оставалось немало ковров, драпировок, белья и посуды. Из кожаной обивки диванов делали сносную обувь, из занавесок — одежду…

Коммуна делала многое, чтобы накормить детей; но это многое оказывалось ничтожно малым»[913].

8. Почему «Военный коммунизм»?

Начать, видимо, следует с того, что большевики в рассматриваемый период если и пытались как-то характеризовать свою политику, то использовали понятие просто коммунизм. По крайней мере, так говорила часть партии. Что же касается военного коммунизма, то этот термин был введен в оборот значительно раньше, и в применении к совершенно другой системе. Он был использован в августе, а затем ноябре 1917 года в письме Луначарскому экономиста, марксистского теоретика А. А. Богданова (и развит им в работе «Вопросы социализма» 1918 года) для описания специфических черт армии как части общества на основе опыта Первой мировой войны.

«Исследователям происходящего на наших глазах переворота в социальной жизни чужда до сих пор научно-организационная точка зрения. Только вследствие этого они игнорируют факт огромного масштаба, имеющий сильнейшее влияние на ход экономического и идейного кризиса — на врезающуюся в систему капитализма военно-коммунистическую организацию», — писал Богданов[914].

«Армия вообще, и в мирное и в военное время, представляет обширную потребительскую коммуну строения строго авторитарного. Массы людей живут на содержании у государства, планомерно распределяя в своей среде доставляемые из производственного аппарата продукты и довольно равномерно их потребляя, не будучи, однако, участниками производства».

«Потребительный коммунизм армии проводится на войне по необходимости глубже и последовательнее, чем в мирных условиях… Но гораздо важнее новый процесс, развивающийся под действием войны: постепенное распространение потребительного коммунизма с армии на остальное общество», — разъясняет Богданов, упоминая такие элементы, как пособия семьям призванных, карточное распределение, ограничение частной собственности, вызванное военной необходимостью, государственную трудовую повинность, регулирование производства, планирование и т. д.

«Так возникает современный «государственный капитализм», организация общества и по происхождению, и по объективному смыслу вполне подобная организации, создающейся в осажденных городах, — пишет исследователь. — Ее исходный пункт и основа развиваемых ею форм — военный потребительный коммунизм».

С марксистской позиции Богданов жестко отделяет военный коммунизм от коммунизма классического. Суть первой системы — регресс: «ее движущая сила — прогрессивное разрушение общественного хозяйства (в данном случае вызванное войной — Д.Л.); ее организационный метод — нормировка, ограничение, осуществляемое авторитарно-принудительным путем». В то время, как социализм и коммунистическая формация являются прогрессивными, это позитивное и восходящее развитие социальных и экономических отношений.

В «Вопросах социализма» Богданов не раз обращается к классическому на тот момент мобилизационному опыту Германии. И это не случайно — меры, предпринятые Германией во время Первой мировой войны распространялись от карточного распределения до государственного планирования, и сами немцы называли их «военным социализмом»[915].

К слову, этот термин был достаточно распространен в Европе. У. Черчилль, стоявший в годы Первой мировой войны во главе Министерства военного снабжения, заявил в 1919 году: «Я считаю, что в целом достижения Министерства военного снабжения являются величайшим аргументом в пользу государственного социализма (for State Socialism), который когда-либо имел место»[916].

Таким образом, уместно предположить, что военный коммунизм Богданова был перефразом европейского термина «военный социализм», которым обозначали мобилизационные меры периода Мировой войны. И нельзя не согласиться с исследователями данной темы[917], что если в совершенно разных обществах в чрезвычайных экономических обстоятельствах возникал сходный уклад, то это может свидетельствовать об определенной его универсальности — или даже единственности такого способа выжить в подобных обстоятельствах.

Но большевики в 1918‑21 годы термин «военный коммунизм» не использовали. В. Кибальчич свидетельствует: «Режим той эпохи позднее получил название «военного коммунизма». Тогда его называли просто «коммунизмом», и на тех, кто подобно мне, допускал, что его существование временно, смотрели неодобрительно. В основе работы Бухарина «Экономика переходного периода», марксистский схематизм которой возмутил Ленина, лежала идея о том, что такой порядок установлен окончательно»[918].

Речь идет о внутрипартийном конфликте левых коммунистов с ленинским центром партии. Нетрудно заметить, что действия, предпринимаемые советским руководством, во многом соответствовали программе левых коммунистов. Велик был соблазн выдать эти вынужденные военным временем и разрухой меры за планомерное введение элементов коммунистического хозяйства.

В. Кибальчич продолжает: «Ассигнации больше ничего не стоили, хитроумные теоретики говорили о предстоящей отмене денег. Не хватало красок и бумаги для почтовых марок, и правительственным декретом переписка была объявлена бесплатной: новое социалистическое достижение. Бесплатные трамваи готовы были развалиться, изношенные механизмы постепенно приходили в негодность».

В 1918 году Р. Люксембург, анализируя русскую революцию и предвосхищая многие процессы, напишет, критикуя большевиков: «Опасность начинается тогда, когда они нужду выдают за добродетель»[919].

Но не стоит забывать и ту резкую критику, с которой Ленин обрушивался на позиции левых коммунистов. Лидер большевиков давал трезвую оценку происходящему, отличая прогресс от регресса, нужду и вызванное ей уравнительное распределение, от изобилия. Продиктованные нуждой и войной меры от прописанных доктринами решений.

Беда в том, что революционерами те или иные действия, в силу разного понимания текущего момента, трактовались по-разному. Одни видели в них реакцию на внешние обстоятельства, и в этом случае теория шла вслед за практикой. Другие — социалистическое строительство, то самое декретивное «введение» социализма, против самой возможности которого столь резко возражал Ленин.

В итоге главе большевистской партии пришлось выдержать немало споров и ответить на множество обвинений в отходе от коммунистических идей. Так, призыв в Красную армию военспецов из царских офицеров породил так называемую Военную оппозицию, в числе лидеров которой были известные большевики В. М. Смирнов, Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов, К. Е. Ворошилов. Оппозиционеры выступали против назначения «буржуазных военных специалистов» на командные посты, против предоставления им права единолично решать оперативные вопросы и т. д. Кроме того, представители Военной оппозиции резко критиковали требования Устава внутренней службы Красной Армии о приветствии красноармейцами военных начальников, видя в этом «пережитки самодержавно-крепостнического порядка»[920].

Жесткую критику со стороны левых коммунистов и левых эсеров вызывало противодействие национализации, сворачивание рабочего контроля, приглашение бывших владельцев к управлению предприятиями, организация централизованного вертикально интегрированного управления промышленностью. Этот спор породил впоследствии Рабочую оппозицию в партии. Ее руководители — А. Шляпников, С. Медведев, А. Коллонтай — «боролись за права рабочих», то есть за «демократизм» и право самоуправления на производстве через профсоюзы. Шляпникову принадлежат тезисы «К вопросу о взаимоотношениях РКП, Советов и производственных союзов», в которых предлагалось, чтобы партия и Советское государство занимались политикой, а профсоюзы — экономикой[921].

Характерный пример: решительный курс СНК на единоначалие в стратегически важной сфере железнодорожных перевозок вызвал резкое неприятие со стороны части большевистской партии и левых эсеров именно в силу отхода от принципов низового «демократизма» и рабочего контроля. Ленина обвинили в возвращении к методам царизма, во введении управленческой диктатуры.

Лидеру большевиков в работе «Очередные задачи Советской власти» от 28 апреля 1918 года пришлось объяснять вещи, которые сегодня представляются сами собой разумеющимися: «Характерна борьба, которая развертывалась… вокруг последнего декрета об управлении железными дорогами, декрета о предоставлении диктаторских полномочий (или «неограниченных» полномочий) отдельным руководителям. Сознательные (а большей частью, вероятно, бессознательные) представители мелкобуржуазной распущенности хотели видеть отступление от начала коллегиальности и от демократизма и от принципов Советской власти в предоставлении отдельным лицам «неограниченных» (т. е. диктаторских) полномочий. Среди левых эсеров кое-где развивалась прямо хулиганская… агитация против декрета о диктаторстве. Вопрос встал действительно громадного значения: …вопрос принципиальный, совместимо ли вообще назначение отдельных лиц, облекаемых неограниченными полномочиями диктаторов, с коренными началами Советской власти…»

«Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории… О значении именно единоличной диктаторской власти с точки зрения специфических задач данного момента, надо сказать, что, всякая крупная машинная индустрия — т. е. именно материальный, производственный источник и фундамент социализма — требует безусловного и строжайшего единства воли, направляющей совместную работу сотен, тысяч и десятков тысяч людей. И технически, и экономически, и исторически необходимость эта очевидна… Но как может быть обеспечено строжайшее единство воли? — Подчинением воли тысяч воле одного.

Это подчинение может, при идеальной сознательности и дисциплинированности участников общей работы, напоминать больше мягкое руководство дирижера. Оно может принимать резкие формы диктаторства, — если нет идеальной дисциплинированности и сознательности. Но, так или иначе, беспрекословное подчинение единой воле для успеха процессов работы, организованной по типу крупной машинной индустрии, безусловно необходимо. Для железных дорог оно необходимо вдвойне и втройне. И вот этот переход от одной политической задачи к другой, по внешности на нее совсем не похожей, составляет всю оригинальность переживаемого момента»[922].

Нужно подчеркнуть этот важный для понимания происходивших в России процессов момент: Ленину приходилось объяснять членам революционных партий необходимость единоначалия на производстве — настолько они были проникнуты демократизмом, выходящим за все и всяческие рамки. Попытки лидера большевиков ввести единое управление железными дорогами страны вызывали обвинения в стремлении к диктатуре.

Отголоски того давнего спора встречаются и сегодня, когда суть вопроса давно забыта. Слишком многие люди в пылу дискуссии предпочли прочесть в работах Ленина лишь то, что им захотелось. Цитированный выше Виктор Кибальчич, пришедший в РКП(б) из рядов анархистов, называл происходящее в стране «тяжелой болезнью революции». Он писал: «Великие идеи 1917 года, позволившие большевистской партии увлечь крестьянские массы, армию, рабочий класс и марксистскую интеллигенцию, очевидно, умерли… Теория <Ленина> обещала государство, совершенно отличное от прежних буржуазных государств, «без чиновников и полиции, чуждых народу», в котором трудящиеся будут осуществлять управление непосредственно через свои выборные советы и самостоятельно поддерживать порядок… Сотни раз Ленин восхвалял демократию… В 1918 г. <Ленин пишет>, что диктатура пролетариата вполне совместима с режимом личной власти»[923].

Кибальчич, упоминая текст «Очередных задач…», не акцентирует внимание, что речь в работе идет именно о единовластии на производстве. Для него, как для анархиста, это не существенно — Ленин отринул идеи «демократизма», рабочего контроля и избранных органов. Не существенны для него и обстоятельства, в которых это происходит. Но вслед за ним современные авторы, не вникнув в суть спора, заявляют: «В «Очередных задачах Советской власти» Ленин сделал очень серьезный шаг к легализации мысли о политической диктатуре, заявив, «что диктатура «пролетариата» может осуществляться и осуществляется через диктатуру отдельных лиц». В другой работе читаем: «Ленин утверждает, что никакого принципиального противоречия между советским демократизмом и диктаторской властью одного человека над страной нет, что это совместимые понятия».

Ошибка крылась уже в подходе левой оппозиции, и наследуется современными авторами. Действительно, «Теория <Ленина> обещала государство, совершенно отличное от прежних буржуазных государств». Но в 1918, 19, 20 годах Ленин не вел строительство такого государства, он отвечал на вызовы времени. А они были таковы: разруха, потеря управления, кризис транспорта, голод и, наконец, война.

В 1921 году, с введением НЭПа, Ленин ретроспективно охарактеризовал мобилизационные меры советской власти «своеобразным «военным коммунизмом». Глава РКП(б) явно апеллировал к терминологии, примененной Богдановым, давая определение процессам в России, по аналогии с военным коммунизмом Европы.

«Своеобразный «военный коммунизм», — писал Ленин, — состоял в том, что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих. Брали большей частью в долг, за бумажные деньги. Иначе победить помещиков и капиталистов в разоренной мелко-крестьянской стране мы не могли»[924].

«Военный коммунизм», — писал Ленин, — был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой»[925].

* * *

К сожалению, нежелание многих авторов углубляться в исторический и идеологический контекст, приводят к неприятным ошибкам, а часто и к откровенной дезинформации. Часто тон в отечественных работах задают западные публикации, авторы которых не могли иметь доступа к советским материалам и архивам. Так, Р. Пайпс в «Русской революции» утверждает: «Конечно, в какой-то части политика военного коммунизма вынужденно решала неотложные проблемы. Однако в целом она была отнюдь не «временной мерой», но самонадеянной и, как оказалось, преждевременной попыткой ввести в стране полноценный коммунистический строй»[926].

Следом уже в российском энциклопедическом словаре «История Отечества» читаем: «Военный коммунизм» — внутренняя политика Советского государства… Явилась попыткой преодоления экономического кризиса диктаторскими методами, опиралась на теоретическое представление о возможности непосредственного введения коммунизма. Основное содержание: национализация всей крупной и средней промышленности и большей части мелких предприятий; продовольственная диктатура, продразверстка, прямой продуктообмен между городом и деревней; замена частной торговли государственным распределением продуктов по классовому признаку (карточная система); всеобщая трудовая повинность; уравнительность в оплате труда; военно-приказная система руководства всей жизнью общества»[927].

Вторит словарю интернет-ресурс «Студенту ВУЗа»: «В 1918‑1919 гг. формировалась социально-экономическая политика советской власти, получившая название «военного коммунизма». Эта политика представляла собой попытку сверхбыстрого перехода к коммунизму с помощью чрезвычайных мер… «Военный коммунизм» был порожден утопической верой в коммунизм и мировую революцию»[928].

Вдвойне обидно, что такая оценка действий Советов полностью искажает взгляд на дальнейшее развитие государства. Переход к НЭПу объясняется «провалом политики военного коммунизма». Говорят о «пересмотре Лениным своих взглядов» и даже о том, что «лидер большевиков убедился на примере военного коммунизма в невозможности форсированного социалистического строительства», и «был вынужден изменить свою политику, ради сохранения власти пойдя на попятный, вернувшись к рыночным отношениям».

Не стоит и говорить, насколько глубокими заблуждениями являются такого рода выводы.

9. Итоги революции, Гражданской войны, политики военного коммунизма

Обстоятельства, довлевшие над жизнью страны Советов в первые годы ее существования, наложили серьезный отпечаток на всю дальнейшую историю страны. И дело не только в том, что в условиях войны и военного коммунизма формировалась жесткая, вертикально интегрированная система управления — так называемая административно-командная система. Не в «централизации», которую по сей день ставят в вину большевикам, не понимая, что революционные теоретики того периода, впервые выдвинувшие этот тезис, отстаивали анархо-синдикалистскую альтернативу — рабочий контроль и полную автономность на местах. И не в «бюрократизации» — это вновь отголосок старого и плохо понятого в современности спора. В тот период каждый не избранный представитель власти автоматически попадал в ряды «бюрократов».

Дело даже не в сращивании партийного и государственного аппаратов — как показал нам опыт современной России, это отнюдь не уникальная особенность большевиков.

Да, революционеры пришли к власти с идеалистическими лозунгами (под которыми все же скрывалось куда менее идеалистическое содержание), а обстоятельства вынудили их действовать во многом вразрез с этими лозунгами. Вместо наивно ожидаемого многими немедленного «пролетарского рая», мира и демократии в виде полной свободы, большевикам пришлось восстанавливать государственное управление, собирать армию, сражаться. И в условиях войны кормить голодных людей и поддерживать в меру сил и умений (которых объективно не хватало) хозяйство — при даже не завершенном еще до конца, а продолжающемся распаде всех прежних социальных, экономических и государственных институтов.

Представьте себе масштаб этой задачи, добавьте в уравнение партию, которая не имела ранее возможности получить опыт государственного управления, и отнимите все остальные партии, успевшие к тому моменту попробовать управлять страной. И станут понятны слова многократно цитированного в этой работе эсера Н. Д. Кондратьева: «Начиная с 1919 г. я признал, что я должен принять Октябрьскую революцию, потому что анализ фактов действительности и соотношение сил показывали, что первоначальное представление, которое я получил в 1917‑1918 гг. было неправильно… я вошел в органическую связь с Советской властью»[929].

Или слова знакомого нам анархиста Виктора Кибальчича — яркого и предметного критика политики большевиков, вступившего в РКП(б) в 1919 году, но не разорвавшего связи с анархистами. По сути, Кибальчича следует воспринимать как представителя анархического крыла русской революции в большевистской партии. В 1921 году он остро и с болью переживал трагедию антибольшевистского Кронштадского мятежа. Кибальчич обладал если не полной (полной, пожалуй, на тот момент не обладал никто) картиной событий в городе-крепости, то явно более широкой, нежели рисовала официальная пропаганда. Он знал, что так называемый «мятеж белогвардейских офицеров» в действительности в очень значительной степени является выступлением кронштадских матросов под руководством местного Совета.

В воспоминаниях Кибальчича отражены и его глубокое сочувствие восставшему гарнизону, и его поддержка «антитоталитарных» требований: «перевыборы в советы на основе тайного голосования; свобода слова и печати для всех революционных партий и групп; свобода профсоюзов; освобождение политзаключенных революционеров; свертывание официальной пропаганды; прекращение реквизиций в деревне; свобода кустарям…» и т. д.[930]

И вместе с тем Кибальчич пишет: «С большими колебаниями и невыразимой тоской я и мои друзья-коммунисты в конечном счете стали на сторону партии. И вот почему. Правда была на стороне Кронштадта, Кронштадт начинал новую освободительную революцию, революцию народной демократии. «Третья революция!» — говорили некоторые анархисты, напичканные детскими иллюзиями. Однако страна была полностью истощена, производство практически остановилось, у народных масс не осталось никаких ресурсов, даже нервных. Элита пролетариата, закаленная в борьбе со старым порядком, была буквально истреблена. Партия, увеличившаяся за счет наплыва примазавшихся к власти, не внушала особого доверия. Другие партии были очень малочисленны, с более чем сомнительными возможностями. Очевидно, они могли восстановиться за несколько недель, но лишь за счет тысяч озлобленных, недовольных, ожесточившихся, а не энтузиастов молодой революции, как в 1917-м. Советской демократии не хватало вдохновения, умных голов, организации, за ней стояли лишь голодные и отчаявшиеся массы. Обывательская контрреволюция перетолковывала требование свободно избранных советов в лозунг «советы без коммунистов». Если бы большевистская диктатура пала, последовал бы незамедлительный хаос, а в нем крестьянские выплески, резня коммунистов, возвращение эмигрантов и, наконец, снова диктатура, антипролетарская в силу обстоятельств»[931].

Слова анархиста и коммуниста открывают перед нами истинное положение вещей, в котором центральным является даже не анализ политической ситуации, а предельно емкий бытовой срез: «страна была полностью истощена, производство практически остановилось, у народных масс не осталось никаких ресурсов, даже нервных».

Последствия трех революций и разразившегося по их итогам конфликта поражали. В стране полностью прекратилось денежное обращение, возродился натуральный обмен. Государство с марта по декабрь 1920 года последовательно отменяло оплату товаров и услуг. Была предпринята попытка полного перехода к государственной системе заготовки и распределения продуктов и товаров.

В ходе войны оказался практически полностью выбит железнодорожный транспорт — главная транспортная инфраструктура страны. Было выведено из строя 70 % общего количества паровозов, практически полностью уничтожена инфраструктура.

Тяжелейшие потери понесла промышленность. Производство готовой продукции составило в 1920 г. чуть более 12 % от уровня 1913 года (меньше всего пострадало мелкое и кустарное производство). Остальные отрасли практически прекратили свое существование.

По оценке советских источников Гражданская война и военная интервенция нанесли государству ущерб в, примерно, 50 млрд. золотых рублей. Примерно вдвое уменьшилась численность рабочего класса. Сельское хозяйство сократило производство почти вдвое.

Основным вопросом русской революции был земельный. Итоги революции, Гражданской войны и продовольственной диктатуры для деревни подводит в своей работе Н. Д. Кондратьев. Самый, пожалуй, поразительный вывод — «происходит нивелировка крестьян» не по бедняцкому, а «по середняцкому типу». Правда, уточняет Кондратьев, «экономический потенциал середняцких хозяйств падает».

Казалось бы, логика прямая — в условиях продразверстки, изъятия всех излишков происходит сокращение посевов. Крестьяне не заинтересованы в производстве излишков, которые все равно отберут. И такая логика действительно существовала, но она вновь, вопреки распространенным заблуждениям, не являлась основным фактором.

Куда более серьезным фактором, повлиявшим на жизнь деревни и, в конечном счете, государства, стала аграрная программа эсеров, взятая на вооружение СНК. Как ни удивительно, даже в условиях военного коммунизма она позволила относительно увеличить благосостояние деревни. А вот в дальней перспективе — подорвала благосостояние государства.

В феврале 1918 года был опубликован подготовленный левыми эсерами «Основной закон о социализации земли» — второй после «Декрета о земле» законодательный акт, имевший принципиальное значение для аграрных преобразований тех лет. По существу он заложил фундамент земельных отношений в стране. Закон вводил уравнительное землепользование, право пользования землей предоставлялось только лицам, обрабатывающим ее личным трудом. Использование наемного труда допускалось лишь для нетрудоспособных, или при обработке площадей запасного фонда и государственных земель.

Т. Осипова в цитированной выше работе «Российское крестьянство в революции и гражданской войне» дает детальный анализ реализации положений этого закона: «Всего в европейской части в раздел было передано 15,5 млн. дес. земли… В Нижегородской губернии к 14 июня на учет было взято 971 частновладельческое имение. По данным III губернского съезда Советов (октябрь 1918 г.) в губернии ликвидировались хозяйства не только дворян, но и «столыпинских помещиков», т. е. хуторян. Крестьяне проводили передел земель хуторян и отрубников, разрушали их сельскохозяйственные постройки, инвентарь, изгоняли их «в 24 часа». Земельные отделы приняли меры к охране законных интересов хуторян, но волну гонений на них удалось сбить лишь к октябрю 1918 г.»

«По данным на конец года, в 11 уездах было реквизировано 1 292 сельскохозяйственных владения площадью 1 493 470 дес. На их базе было создано 53 коллективных хозяйства, из них 27 коммун, 20 артелей, 3 товарищества и 3 совхоза. Остальная земля была передана крестьянам, увеличившим наделы пахоты почти в два раза»[932].

«Эта картина типична для всех губерний, — констатирует Осипова. — …К началу 1919 г. в Европейской России было распределено приблизительно 17 215 926 дес. земли, из которых 95,3 % перешли крестьянам, 0,8 % — коммунам и артелям, 3,9 % — совхозам, фабрично-заводским коллективам, больницам, школам и пр. Землю получили миллион бесхозяйственных крестьян. Число мелких посевщиков (до 2 дес.) возросло с 6 до 8‑9 млн, составив 43 %. Группа средних посевщиков (от 2 до 4 дес.) увеличилась на 10 %, а число дворов, сеющих свыше 4 дес, уменьшилось… Таким образом, произошло увеличение числа мелких и средних хозяйств, уменьшение и исчезновение крупных и сокращение хозяйств выше среднего уровня. Нивелировка деревни сгладила социальные полюсы, увеличив удельный вес среднего крестьянства»[933].

Не менее интересную картину наблюдаем по итогам уравнительного перераспределения скота: «К концу 1918 г. в 25 губерниях число безлошадных и многолошадных хозяйств уменьшилось при значительном росте однолошадных дворов». «Заключение Тульского губкома РКП(б), сделанное по итогам 1918 г.: «Деревенская беднота, входившая в комбеды, во многих уездах превратилась в середняков-крестьян, обзавелась постройками, скотом, которые поступили в ее распоряжение».

Вместе с тем Осипова констатирует: «Уравнительный раздел земли привел к понижению производительности сельского хозяйства, падению его товарности, росту (!!! — Д.Л.) внутридеревенского потребления хлеба. Мелкое хозяйство консервировало старые приемы земледелия, нерационально использовало скот, инвентарь. С экономической точки зрения уравнительный раздел был нецелесообразен, на что обращали внимание ученые еще в 20‑х годах (Л. Крицман и др.)»[934].

Далее исследователь отмечает, что «Начавшись весной 1918 г., уравнение земли проходило вплоть до сплошной коллективизации… Уравнение проводилось не по высшему и даже не по среднему хозяйству, а по низшему, потребляющему, что предопределило в скором времени немалые трудности в получении хлеба из деревни»[935].

Современным сторонникам утверждений, что большевики уничтожили крестьянство в России, было бы полезно взглянуть на эти факты. Деревня стала жить лучше. Ухудшение коснулось городов.

Таково было социальное, экономическое и политическое состояние страны к концу Гражданской войны. Процессы, запущенные в Российской империи с началом Первой мировой войны, через две революции, через хаос межвластия, через Гражданскую войну, — пришли к своему завершению.

Хозяйство было разрушено до основания. Все предыдущие достижения, какими бы спорными, или абсолютными они ни казались, сошли на нет.

Страна начинала жизнь с чистого листа. И перед партией большевиков вставал принципиальный вопрос: какова будет дальнейшая политика государственного строительства. Начиналась эпоха Новой экономической политики (НЭП).

Конец

Москва, 2009–2012

Примечания

1

В. Калашников. «В огне крестьянских мятежей проходила третья фаза Гражданской войны» // Санкт-Петербургские ведомости. 12.08.2011 № 149. URL: http://www.spbvedomosti.ru/print.htm?id=10279053@SV_Articles (дата обращения 24.10.11).

2

«Россия нэповская» / Н. А. Павлюченко и др. М.: Новый Хронограф, 2002. — 465 с.

3

А. Яковлев. «Большевизм — социальная болезнь XX века» // «Черная книга коммунизма. Преступления. Террор. Репрессии»: пер. с франц. М.: Три Века Истории, 2001. — 780 с.

4

А. Кустарев (Донде). «Как заговорить призрак» // «Ex Libris НГ». 24.09.1998 № 37 (58) URL: http://vivovoco.rsl.ru/VV/NG/GHOST.HTM (дата обращение 24.10.11).

5

Там же.

6

Программа «Исторический процесс» // ТК «Россия 1». 24.10.11. URL: http://www.rutv.ru/video.html?tvpreg_id=153080&vid=139720&mid=14&d=0&p=1 (дата обращения 24.10.11).

7

Там же.

8

Р. Даниелс. «Взлет и падение коммунизма в России. 1917‑1991» — пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2011. — 510 с. (стр.8)

9

Там же, с.20.

10

Там же, с.21.

11

Цит. по «Россия нэповская» / Н. А. Павлюченко и др.

12

Там же.

13

К. Маркс. «К критике политической экономии» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Т. 13 URL: http://lugovoy‑k.narod.ru/marx/13/01.htm (дата обращения 25.10.11).

14

Там же.

15

К. Маркс. «Капитал» Т.1 стр. 773 URL: http://libelli.ru/works/kapital/24.html (дата обращения 25.10.11).

16

К. Маркс. «К критике политической экономии».

17

Цит. по Э. Карр. «История Советской России» М.: Прогресс, 1990. URL: http://scepsis.ru/library/id_2122.html (дата обращения 24.10.11).

18

Э. Карр. «История Советской России».

19

В. И. Ленин. «Пролетарская революция и ренегат Каутский» // В. И. Ленин, ПСС Т.37 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1392:proletarskaya‑revolyucziya‑i‑renegat-kautskij&catid=76:tom-37&Itemid=53 (дата обращения 25.10.11).

20

Там же.

21

Заседание ВЦИК 29 апреля 1918 г. // В. И. Ленин, ПСС T.36 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view_article&id=1467:zasedanie‑vczik-36&catid=75:tom-36&Itemid=53 (дата обращения 25.10.11).

22

В. Коток. «В. И. Ленин и наказы избирателей» // Советское государство и право № 4, 1963. с. 17–28.

23

В. И. Ленин. «Материалы по пересмотру партийной программы» // В. И. Ленин, ПСС Т.32 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1803:materialy‑po‑peresmotru‑partijnoj-programmy&catid=71:tom-32&Itemid=53(дата обращения 25.10.11).

24

Э. Карр. «История Советской России».

25

«История экономических учений» М., 1963. URL: http://www.ekoslovar.ru/istoria002.html (дата обращения 27.10.11).

26

Там же.

27

В. Пустарнаков. «Парадоксы в истории марксизма в России» // Философский портал, Сборник материалов научной конференции к 180-летию со дня рождения К. Маркса. URL http://www.philosophy.ru/iphras/library/marx/marx20.html (дата обращения 27.10.11).

28

Там же.

29

Там же.

30

Там же.

31

Там же.

32

Э. Карр «История Советской России».

33

Л. Троцкий. «История русской революции». Т.2 4.1. URL: http://lib.rus.ec/b/169684/read (дата обращения 27.10.11).

34

«Полный сборник платформ всех русских политических партий. С приложением высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. и всеподданейшего доклада графа Витте». Изд. 2-е. СПб.: «ННШ», 1906. [электронная копия] — 1 файл fb2.

35

Заявление редакции «Искры». 1900 год. // В. И. Ленин, ПСС Т.4. URL http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=683:zajavlen-iskri-2&catid=42:tom-4&Itemid=53 (дата обращения 27.10.11).

36

В. И. Ленин «Должны ли мы организовать революцию» // В. И. Ленин, ПСС Т.9. URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=3238:dolzhny-li-my-organizovat-revolyucziyu&catid=47:tom-9&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

37

Ф. Энгельс Письмо Йозефу Блоху // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Изд. 2–е. М.: Изд. Политической литературы, 1965. Т. 37. Стр. 396.

38

В. И. Ленин «Две тактики социал-демократии в демократической революции» // В. И. Ленин, ПСС Т. 11 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=3070:dve-taktiki-soczial-demokratii-v-demokraticheskoj-revolyuczii&catid=49:tom-11&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

39

Там же.

40

Там же.

41

В. И. Ленин «Отношение социал-демократии к крестьянскому движению» // В. И. Ленин, ПСС т. 11 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=3109:otnoshenie-soczial-demokratii-k-krestyanskomu-dvizheniyu&catid=49:tom-11&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

42

Л. Троцкий «Перманентная революция» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

43

Там же.

44

Там же.

45

Там же.

46

К. Маркс; Ф. Энгельс «Манифест Коммунистической партии» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Изд. 2–е. М.: Изд. Политической литературы, 1965. Т. 4. URL: http://www.lib.rus.ec/b/312293/read (дата обращения 28.10.11).

47

К. Маркс; Ф. Энгельс «Требования Коммунистической партии в Германии» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Изд. 2–е. М.: Изд. Политической литературы, 1965. Т. 5. URL: http://www.lib.rus.ec/b/305639/read (дата обращения 28.10.11).

48

К. Маркс, Ф. Энгельс «Обращение центрального комитета к Союзу коммунистов» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Изд. 2–е. М.: Изд. Политической литературы, 1965. Т. 7. URL: http://www.lib.rus.ec/b/215134/read (дата обращения 28.10.11).

49

Там же.

50

Подробнее об этом см. Д. Лысков «Сумерки Российской империи» М.: Вече, 2011 272 с. Глава 18. «Война или реформы? Был ли у Столыпина шанс реформировать Россию?»

51

«Россия накануне Первой мировой войны» // «История Отечества с древнейших времен до наших дней». Энциклопедический словарь [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

52

Там же.

53

А. Изгоев «Социализм, культура и большевизм». // «Из глубины», 1918 URL: http://ricolor.org/history/ir/ig/3 (дата обращения 28.10.11).

54

«Особые совещания» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

55

«Военно-промышленные комитеты» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

56

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции» М.: «Наука», 1991. 487 с. (с. 161).

57

Там же, с. 162.

58

Там же, с. 161.

59

Там же, с. 141.

60

Там же, с. 147.

61

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов…», с. 121.

62

Там же, с. 121.

63

Там же, с. 122.

64

См., например, «Сельское хозяйство» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

65

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов…», с. 96.

66

Там же, с. 136.

67

Там же, с. 137.

68

Там же, с. 136.

69

Там же, с. 137.

70

Там же, с. 138.

71

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов…», с. 170.

72

Там же, с. 167‑169.

73

Там же, с. 167‑169.

74

Там же, с. 171.

75

Там же.

76

Там же.

77

Там же, с. 292.

78

Там же, с. 297‑298.

79

Там же, с. 298.

80

Там же, с. 235.

81

Там же, с.238.

82

Там же, с. 244.

83

Там же, с. 244.

84

Там же, с. 196.

85

Там же, с. 196‑197.

86

Там же, с. 199.

87

Там же, с. 200.

88

Там же, с. 200‑201.

89

А. И. Солженицын «Красное колесо». Узел 3 «Март Семнадцатого» Т. З. URL: http://www.lib.rus.ec/b/176727/read (дата обращения 14.11.11).

90

Н. Д. Кондратьев, «Рынок хлебов…», с. 201.

91

Там же, с. 201.

92

Там же, с. 206.

93

Там же, с. 212.

94

Н. Д. Кондратьев, «Рынок хлебов…», с. 178.

95

Там же, с. 180‑181.

96

Там же, с. 181.

97

Там же, с. 182.

98

Там же, с. 182.

99

Там же, с. 206.

100

Там же, с. 206.

101

Там же, с. 298.

102

Там же, с. 209.

103

Там же, с. 211.

104

Там же, с. 210.

105

Там же, с. 212.

106

Там же, с. 299.

107

Там же, с. 299.

108

Л. Троцкий «История русской революции». Т.2 4.1. URL: http://lib.rus.ec/b/169684/read (дата обращения 24.11.11).

109

Там же.

110

Там же.

111

Там же.

112

Там же.

113

См. об этом, например: Хлевнюк О. В. «Политбюро. Механизм политической власти в 1930-е годы» М.: Российская политическая энциклопедия, 1996 (с.120–121).

114

Подробнее об этом см. «Сумерки Российской империи».

115

«История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс». М.: ОГИЗ, Государственное издательство политической литературы, 1945 URL: http://lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt (дата обращения 15.11.11).

116

См. например, «Каменев Лев Борисович» // Большой Энциклопедический словарь (БЭС) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

117

Л. Д. Троцкий «Европа в войне (1914‑1918 гг.). Сноска 185. URL http://www.lib.rus.ec/b/169686/read (дата обращения 15.11.11).

118

Н. Н. Суханов «Записки о революции» URL: http://lib.rus.ec/b/169024/read (дата обращения 15.11.11).

119

«Две тактики социал-демократии в демократической революции» // В. И. Ленин, ПСС Т. 11 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=3070:dve-taktiki-soczial-demokratii-v-demokraticheskoj‑revolyuczii&catid=49:tom-11&Itemid=53 (дата обращения 25.10.11).

120

Там же.

121

Там же.

122

«Манифест российской социал-демократической рабочей партии 27 февраля 1917 г.» // «Правда» 5 марта 1917 № 1 URL: http://his95.narod.ru/03.htm (дата обращения 15.11.11).

123

А. Г. Шляпников «Канун семнадцатого года». «Семнадцатый год». В 3-х т. Т.2 «Семнадцатый год». М.: Республика, 1992. — 496 с. (с.193–194).

124

Там же, с. 216.

125

Там же.

126

Там же, с. 228‑229.

127

Там же, с. 444‑445.

128

«Каменев Лев Борисович» // Большой Энциклопедический словарь (БЭС) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

129

А. Г. Шляпников. «Канун семнадцатого года». «Семнадцатый год». Т.2. с. 445.

130

Там же, стр. 446.

131

Там же, стр. 147.

132

Там же, стр. 448.

133

Там же, стр. 448.

134

Там же, стр. 452.

135

Н. Н. Суханов «Записки о революции» URL: http://lib.rus.ec/b/169024/read (дата обращения 15.11.11).

136

Там же.

137

Л. Троцкий «История русской революции». T.l URL: http://lib.rus.ec/b/169683/read (дата обращения 27.10.11).

138

Н. Н. Суханов «Записки о революции».

139

Там же.

140

Л. Троцкий «История русской революции». Т.1.

141

Н. Н. Суханов «Записки о революции».

142

Там же.

143

Там же.

144

В. И. Ленин «Задачи пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) // В. И. Ленин, ПСС Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1916:o-zadachax-proletariata-v-dannoj-revolyuczii&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

145

Там же.

146

Там же.

147

«Советы рабочих депутатов» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

148

«Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

149

Л. Троцкий «История русской революции». Т.2 4.1. URL: http://lib.rus.ec/b/169684/read (дата обращения 27.10.11).

150

Там же.

151

Там же.

152

Там же.

153

Там же.

154

Там же.

155

Там же.

156

«Великая Октябрьская социалистическая революция» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

157

В. Данилов «Крестьянская революция в России, 1902‑1922 гг.» // Материалы конференции «Крестьяне и власть». Москва — Тамбов, 1996. URL: http://www.patriotica.ru/history/danilov_rev.html (дата обращения 15.11.11).

158

В. И. Ленин «Кризис назрел» // В. И. Ленин, ПСС Т.34 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1700:krizis-nazrel-34&catid=73:tom-34&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

159

Там же.

160

Там же.

161

«Каменев Лев Борисович» // Большой Энциклопедический словарь (БЭС) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

162

В. И. Ленин «Кризис назрел» // В. И. Ленин, ПСС Т.34 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1700:krizis-nazrel-34&catid=73:tom-34&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

163

Там же.

164

«Суханов Николай Николаевич» // Биографический словарь «Политические деятели России. 1917» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

165

«Каменев Лев Борисович» // Большой Энциклопедический словарь (БЭС) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

166

Э. Карр «История Советской России» М.: Прогресс, 1990. URL: http://scepsis.ru/library/id_2122.html (дата обращения 24.10.11).

167

«Каменев Лев Борисович» // Большой Энциклопедический словарь (БЭС) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

168

Л. Троцкий «История русской революции». Т.2 4.1. URL: http://lib.rus.ec/b/169684/read (дата обращения 24.11.11).

169

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир». М.: Государственное издательство политической литературы, 1957 г. URL: http://lib.rus.ec/b/92648/read (дата обращения 15.11.11).

170

Там же.

171

Там же.

172

«Триумфальное шествие Советской власти» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

173

Там же.

174

Там же.

175

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь» M. — Л.: Госиздат, 1929 (Библиотека революционера. Вып. 3) URL: http://scepsis.ru/library/id_2031.html (дата обращения 12.01.12).

176

Там же.

177

Там же.

178

Там же.

179

Там же.

180

Там же.

181

В. Арсеньев «Октябрьские дни 1917» // Московский журнал 1993 N9 Стр.40–43.

182

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь».

183

Там же.

184

Там же.

185

Там же.

186

Там же.

187

Там же.

188

«Октябрьское вооруженное восстание 1917 года» // Энциклопедия «Москва» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

189

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь».

190

«Из истории Москвы и Московской области» / А. И. Казанский, А. К. Казанская, Н. А. Сундуков. М.: Просвещение, 1964. URL: http://www.biografia.ru/cgi-bin/quotes.pl?oaction=show&name=material51 (дата обращения 09.08.10).

191

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь».

192

Там же.

193

Там же.

194

Там же.

195

Ю. Семенов «Белое дело против красного дела» URL: http://scepsis.ru/library/id_423.html (дата обращения 15.11.11).

196

В. Арсеньев «Октябрьские дни 1917» // Московский журнал 1993 N9 Стр.40‑43.

197

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь».

198

Там же.

199

Рапорт Начальника Московского артиллер. склада от 8 ноября 1917 г. № 79390 О чрезвычайных происшествиях. URL: http://www.proshkolu.ru/user/Treder/blog/52577 (дата обращения 12.01.12) со ссылкой на «Борьба классов. 1931. № 6–7. С. 99–100».

200

А. Сабов «Революции в мифах и наяву» // «Российская газета» 03.11.2007 URL: http://www.rg.ru/2007/11/03/revolucii.html (дата обращения 13.01.12).

201

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир». М.: Государственное издательство политической литературы, 1957 г. URL: http://lib.rus.ec/b/92648/read (дата обращения 15.11.11).

202

В. И. Ленин «Главная задача наших дней» // В. И. Ленин, ПСС т. 36.

203

В. И. Ленин «Доклад о ратификации мирного договора» // В. И. Ленин, ПСС, т. 35.

204

С. Г. Кара-Мурза «Гражданская война 1918‑1921 гг. — урок для XXI века» URL: http://www.kara‑murza.ru/books/war/civil_war_content.htm (дата обращения 15.11.11).

205

В. И. Ленин «Главная задача наших дней» // В. И. Ленин, ПСС т.36.

206

В. И. Ленин «О «демократии» и диктатуре» // В. И. Ленин, ПСС т. 37.

207

Л. Троцкий «Перманентная революция» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

208

В. И. Ленин «О «демократии» и диктатуре» // В. И. Ленин, ПСС т. 37.

209

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам. Очерки по истории, контрреволюции в 1918 году». М.: Государственное издательство, 1927 URL: http://lib.ru/MEMUARY/WLADIMIROWA/god.txt (дата обращения 15.11.11).

210

Там же.

211

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

212

Там же.

213

Там же.

214

Там же.

215

Там же.

216

Суханов Н. Н. «Записки о революции» URL: http://lib.rus.ec/b/169024/read (дата обращения 15.11.11).

217

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

218

Там же.

219

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

220

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

221

Там же.

222

Там же.

223

Там же.

224

В. Владимирова. «Год службы «социалистов» капиталистам..»

225

Там же.

226

Там же.

227

«Зиновьев Григорий Евсеевич» // Биографический словарь «Политические деятели России. 1917» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

228

В. Владимирова. «Год службы «социалистов» капиталистам..»

229

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

230

«Зиновьев Григорий Евсеевич» // Биографический словарь «Политические деятели России. 1917» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

231

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

232

Н. Носова «История государственного управления России (IX‑XX вв.)» URL: http://ez2www.com/book_624.html (дата обращения 20.11.11) со ссылкой на А. И. Разгон «ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата» М., 1977.

233

Н. Носова «История государственного управления России (IX‑XX вв.)» URL: http://ez2www.com/book_624.html (дата обращения 20.11.11).

234

Там же.

235

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

236

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

237

Там же.

238

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

239

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

240

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

241

Там же.

242

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

243

Там же.

244

Там же.

245

Там же.

246

Декрет о печати 27 октября (9 ноября) 1917 г. // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/ (дата обращения 27.11.11).

247

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

248

Там же.

249

Там же.

250

Резолюция ВЦИК по вопросу о печати // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/17-11-04.htm (дата обращения 27.11.11).

251

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

252

Там же.

253

Там же.

254

Там же.

255

Декрет о введении государственной монополии на объявления // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/17-11-07.htm (дата обращения 27.11.11).

256

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

257

Д. Рид. «10 дней, которые потрясли мир».

258

Там же.

259

Панина Софья Владимировна // Биографический словарь «Политические деятели России. 1917».

260

Д. Рид. «10 дней, которые потрясли мир».

261

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

262

Там же.

263

Там же.

264

Там же.

265

Там же.

266

«Национализация» // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

267

В. Владимирова. «Год службы «социалистов» капиталистам..»

268

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

269

Из защитительной речи члена ЦК ПСР А. Р. Гоца на процессе с.-.р., 1 августа 1922 г. // Российские социалисты и анархисты после Октября 1917 г. URL: http://socialist.memo.ru/events/junkmjat.htm (дата обращения 27.11.11).

270

Российские социалисты и анархисты после Октября 1917 г. URL: http://socialist.memo.ru/events/junkmjat.htm (дата обращения 27.11.11).

271

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

272

Там же.

273

Там же.

274

Там же.

275

Юнкерский. мятеж 1917 // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

276

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

277

Там же.

278

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

279

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам..»

280

Пуришкевич Владимир Митрофанович // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

281

Панина Софья Владимировна // Биографический словарь «Политические деятели России. 1917».

282

Там же.

283

ЦГА Спб, Фонды периода Временного правительства // «Архивы Санкт-Петербурга» URL: http://www.spbarchives.ru/references/Private_fund/CONTENTS/The_time_period (дата обращения 27.11.11).

284

В. И. Ленин «Задачи пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) // В. И. Ленин, ПСС Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1916:o‑zadachax‑proletariata‑v-dannoj‑revolyuczii&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

285

«Временное правительство» // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

286

«Резолюция об экономических мерах борьбы с разрухой» // В. И. Ленин, ПСС Т.32 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1807:rezolyucziya‑ob‑ekonomicheskix‑merax‑borby‑s-razruxoj&catid=71:tom-32&Itemid=53 (дата обращения 27.11.11).

287

«Фабрично-заводские комитеты» // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

288

Я. Пече «Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь» М. — Л.: Госиздат, 1929 (Библиотека революционера. Вып. 3) URL: http://scepsis.ru/library/id_2031.html (дата обращения 12.01.12).

289

Э. Карр «История Советской России».

290

Там же.

291

Там же.

292

Там же.

293

Декрет об учреждении Высшего совета народного хозяйства 2(15) декабря 1917 г. // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/17-11-07.htm (дата обращения 27.11.11).

294

Э. Карр «История Советской России».

295

Там же.

296

В. Которниченко «К вопросу о национализации отечественной нефтяной промышленности в 1918 г.» // Экономическая история. Обозрение / Под ред. Л. И. Бородкина. Вып. 10. М., 2005 URL: http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/OB10/STAT/Kostornichenko2.html (дата обращения 27.11.11).

297

Там же.

298

Там же.

299

Там же, со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 3. Д. 4. Л. 118–119.

300

Там же.

301

Там же, со ссылкой на РГАЭ. Ф. 6880. On. 1. Ед. хр. 4. (Протокол № 18). Л. 33об.

302

Письма: май — июнь 1918 г. // В. И. Ленин, ПСС Т.50 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=319:pisma-may-iyn-1918&catid=89:tom-50&Itemid=53 (дата обращения 27.11.11).

303

В. Которниченко со ссылкой на РГАСПИ. Ф. 160. On. 1. Ед. хр. 7. Л. 1–2.

304

Там же, со ссылкой на ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 569. Л. 35.

305

Декрет о национализации нефтяной промышленности 20 июня 1918 г. URL: http://nationalization.ru/examples/Decrets/HE0I0Tb_big.htm (дата обращения 27.11.11).

306

К. Маркс; Ф. Энгельс «Манифест Коммунистической партии» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч.

307

К. Маркс; Ф. Энгельс «Требования Коммунистической партии в Германии» // К. Маркс; Ф. Энгельс Соч.

308

В. И. Ленин «Задачи пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) // В. И. Ленин, ПСС Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1916:o-zadachax-proletariata-v-dannoj-revolyuczii&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

309

В. И. Ленин «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» // В. И. Ленин, ПСС Т.34 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1690:grozyashhaya-katastrofa-i-kak-s-nej-borotsya&catid=73:tom-34&Itemid=53 (дата обращения 27.11.11).

310

«Резолюция об экономических мерах борьбы с разрухой» // В. И. Ленин, ПСС Т.32 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1807:rezolyucziya‑ob‑ekonomicheskix‑merax-borby‑s — razruxoj&catid=71:tom-32&Itemid=53(дата обращения 27.11.11).

311

Положение о рабочем контроле. 14(27) ноября 1917 г. // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/rab_ctrl.htm (дата обращения 27.11.11).

312

Декрет о национализации предприятий ряда отраслей промышленности, предприятий в области железнодорожного транспорта, по местному благоустройству и паровых мельниц. 28 июня 1917 г.// Электронная библиотека истфака МГУ, «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/18-06-28.htm (дата обращения 27.11.11).

313

Об отказе Великого Князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти впредь до установления в Учредительном собрании образа правления и новых основных законов государства Российского // Электронная библиотека Исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/03_17.htm (дата обращения 27.11.11).

314

Программа манифеста, найденная 14 декабре в бумагах «диктатора» князя С. П. Трубецкого // Проект ХРОНОС, Исторические источники URL: http://www.hrono.info/dokum/trubec1825.html (дата обращения 27.11.11).

315

Д. Лысков «Сумерки Российской империи», с. 92.

316

«Человек реформы: Юрий Федорович Самарин» // Православный образовательный портал URL: http://www.portal‑slovo.ru/history/35509.php (дата обращения 27.11.11).

317

Программа исполнительного комитета «Народной воли». Сентябрь — декабрь 1879 г. // Революционное народничество 70‑х годов XIX века (сборник документов и материалов под ред. С. С. Волка) М. — Л.: Наука, 1965 Т.2 URL: http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/HlSTORY/REVOL/ZIV2.HTM (дата обращения 27.11.11).

318

Там же.

319

Полный сборник платформ всех русских политических партий. С приложением высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. и всеподданейшего доклада графа Витте. Изд. 2‑е. СПб.: «ННШ», 1906. [электронная копия] — 1 файл fb2.

320

Программа трудовой (народно-социалистической) партии // «От абсолютизма к демократии. Политическая жизнь капиталистической России (1861 — февраль, 1917). Документы и материалы к семинарским занятиям по отечественной истории» / Богатырева О. Н., Попов Н. Н. Екатеринбург: Изд. УрГУ, 1991 [электронная копия] — 1 файл fb2.

321

«От абсолютизма к демократии. Политическая жизнь капиталистической России (1861 — февраль, 1917). Документы и материалы к семинарским занятиям по отечественной истории» / Богатырева О. Н., Попов Н. Н. Екатеринбург: Изд. УрГУ, 1991 [электронная копия] — 1 файл fb2.

322

Там же.

323

Полный сборник платформ всех русских политических партий. С приложением высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. и всеподданейшего доклада графа Витте.

324

Д. Лысков «Сумерки Российской империи», с. 106.

325

Н. Н. Суханов «Записки о революции».

326

Там же.

327

Там же.

328

Там же.

329

Там же.

330

Там же.

331

Там же.

332

Там же.

333

Там же.

334

Там же.

335

Текст телеграммы см. В. И. Ленин «Добровольное соглашение» между помещиками и крестьянами?» // В. И. Ленин, ПСС, Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1937:ldobrovolnoe-soglashenier-mezhdu-pomeshhikami-i-krestyanami&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 27.11.11).

336

Л. Троцкий «История русской революции». Т.2 4.1. URL: http://lib.rus.ec/b/169684/read (дата обращения 27.10.11).

337

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание — последний этап развития идеи и опыта российского парламентаризма начала XX века» // Проблемы теории и истории государства и права: Сборник научных статей. Красноярск: Красноярский гос. ун‑т, 2001 [Электронная копия] — 1 файл fb2.

338

Там же.

339

В. Д. Набоков Временное правительство. Архив русской революции. Т.1. Берлин, 1921. URL: http://az.lib.ru/n/nabokow_w_d/text_0010.shtml (дата обращения 27.11.11).

340

В А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

341

— в оригинале отсутствует (обнаружено при вычитке — Poul DWA)

342

В. Д. Набоков «Временное правительство…»

343

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

344

Там же.

345

Там же.

346

Там же.

347

В. И. Ленин «Задачи пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) // В. И. Ленин, ПСС Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1916:o‑zadachax‑proletariata‑v-dannoj‑revolyuczii&catid=70:tom-31&Itemid=53? (дата обращения 15.11.11).

348

Речь к солдатам на митинге в Измайловском полку 10 (23) апреля 1917 г. // В. И. Ленин, ПСС т. 31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1925:rech‑k — soldatam‑na‑mitinge‑v-izmajlovskom‑polku-10-23–aprelya-1917–g&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

349

Декрет II Всероссийского съезда Советов об образовании Рабочего и Крестьянского правительства. 26 октября (8 ноября) 1917 г. // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/snk.htm (дата обращения 27.11.11).

350

Л. Троцкий «Вокруг Октября» URL: http://www.lib.rus.ec/b/169682/read (дата обращения 27.11.11).

351

Там же.

352

Там же.

353

Там же.

354

Постановление СНК РФ от 27.10.1917 «О созыве Учредительного Собрания в назначенный срок» // Консультант Плюс URL: http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=ESU;n=4024. (дата обращения 27.11.11).

355

Об открытии Учредительного собрания // В. И. Ленин ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php? option=com_content&view=article&id=1577:ob‑otkrytii‑uchreditelnogo‑sobraniya&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 27.11.11).

356

Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа. 3(16) января 1918 г. // Электронная библиотека истфака МГУ «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/declarat.htm (дата обращения 27.11.11).

357

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного Собрания» // Электронная библиотека URL: http://www.magister.msk.ru/library/revolt/sokob001.htm (дата обращения 13.11.11). Со ссылкой на «Архив Русской Революции» т. XIII. Берлин, 1924 г.

358

Там же.

359

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

360

Партия социалистов-революционеров после Октябрьского переворота 1917 года // Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года URL: http://socialist.memo.ru/events/demonst.htm (дата обращения 27.11.11).

361

Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года URL: http://socialist.memo.ru/events/demonst.htm (дата обращения 27.11.11).

362

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного собрания».

363

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

364

Там же.

365

Там же.

366

Там же.

367

Там же.

368

Там же.

369

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

370

«Учредительное собрание» // Большая советская энциклопедия (БСЭ).

371

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

372

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

373

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

374

Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1561:dekret‑ob‑areste‑vozhdej‑grazhdanskoj‑vojny-protiv‑revolyuczii&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 13.11.11).

375

Заседание ВЦИК 1 (14) декабря 1917 г. // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1566:zasedanie‑vczik‑1-14–dekabrya‑1917–g&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 13.11.11).

376

Там же.

377

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного Собрания» // Электронная библиотека URL: http://www.magister.msk.ru/library/revolt/sokob001.htm (дата обращения 13.11.11) со ссылкой на «Архив Русской Революции» т. XIII. Берлин, 1924 г.

378

Там же.

379

Там же.

380

Там же.

381

Там же.

382

Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года URL: http://socialist.memo.ru/events/demonst.htm (дата обращения 27.11.11).

383

Там же.

384

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного Собрания».

385

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

386

Там же.

387

Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года URL: http://socialist.memo.ru/events/demonst.htm (дата обращения 27.11.11).

388

Там же.

389

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного Собрания».

390

Там же.

391

Там же.

392

Там же.

393

Там же.

394

Российские социалисты и анархисты после октября 1917 года URL: http://socialist.memo.ru/events/demonst.htm (дата обращения 27.11.11).

395

Там же.

396

Д. Чураков «Второе двоевластие глазами рабочих» // Альманах «Восток» N 1\2 (25\26), январь‑февраль 2005 г., со ссылкой на ГА РФ. Ф. 5881. On. 1. Д. 370. Л. 72–73.

397

Б. Соколов «Защита Всероссийского Учредительного Собрания».

398

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

399

Там же.

400

Там же.

401

«Учредительное собрание» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

402

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

403

Речь на заседании ЦК РСДРП(б) 11 (24) декабря 1917 г. // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1581:rech‑na‑zasedanii‑czk‑rsdrpb‑11–24–dekabrya-1917–g&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 15.12.11).

404

Тезисы об Учредительном собрании // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1583:tezisy‑ob‑uchretitelnom‑sobranii&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 15.12.11).

405

«Учредительное собрание» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

406

Л. Троцкий «Вокруг Октября» URL: http://www.lib.rus.ec/b/169682/read (дата обращения 27.11.11).

407

«Всероссийское учредительное собрание» // Энциклопедия «Кругосвет» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

408

В. А. Бабкин «Всероссийское учредительное собрание…»

409

Там же.

410

«Всероссийское учредительное собрание» // Энциклопедия «Кругосвет» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

411

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1. «Первоначальный период организации сил», сноска 43. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

412

Третий Всероссийский съезд Советов // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

413

Э. Карр «История Советской России».

414

Третий Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1613:tretij‑vserossijskij-sezd‑sovetov‑rabochix‑soldatskix‑i — krestyanskix‑deputatov&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 15.12.11).

415

Э. Карр «История Советской России».

416

Третий Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1613:tretij‑vserossijskij-sezd‑sovetov‑rabochix‑soldatskix‑i — krestyanskix‑deputatov&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 15.12.11).

417

Э. Карр «История Советской России».

418

Выступление на III Всероссийском съезде Советов Р., С. и К. Д. 10–18 января 1918 г. // И. В. Сталин Соч. Т.4 URL: http://www.petrograd.biz/stalin/4-2.php (дата обращения 15.12.11).

419

Декрет II Всероссийского съезда Советов о мире 26 октября (8 ноября) 1917 г. // Электронная библиотека истфака МГУ, «Декреты Советской власти 1917‑1918 гг.» URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/o_mire.htm (дата обращения 19.12.11).

420

Там же.

421

«История дипломатии» в 5 т. М.: Политиздат, 1959‑1974 гг. Т. З [Электронная копия] — 1 файл fb2.

422

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

423

Там же.

424

Там же.

425

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

426

Разговор правительства со Ставкой по прямому проводу 9 (22) ноября 1917 г. // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1543:razgovor‑pravitelstva‑so‑stavkoj-po‑pryamomu‑provodu-9-22–noyabrya-1917–g&catid=74:tom-35&Itemid=53? (дата обращения 19.12.11)

427

Там же.

428

«История дипломатии» Т. З.

429

Там же.

430

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста».

431

«История дипломатии» Т. З.

432

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста».

433

Там же.

434

Там же.

435

«История дипломатии» Т. З.

436

Там же.

437

Там же.

438

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста».

439

Там же.

440

Там же.

441

«История дипломатии» Т. З.

442

Там же.

443

Там же.

444

Там же.

445

Там же.

446

Там же.

447

Там же.

448

Там же.

449

Там же.

450

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста».

451

Там же.

452

«История дипломатии» Т. З.

453

Л. Троцкий «Историческое подготовление Октября» 4.2 «От Октября до Бреста».

454

Там же.

455

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил». Примечание 1. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

456

«История дипломатии» Т. З.

457

Там же.

458

Там же.

459

Там же.

460

Там же.

461

Там же.

462

Там же.

463

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил». Примечание 41. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

464

Там же.

465

Н. Н. Суханов «Записки о революции».

466

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил». Примечание 41. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

467

Там же.

468

Там же.

469

Там же.

470

Там же.

471

«Черноморское восстание во французском флоте» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

472

«Руки прочь от России» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

473

Там же.

474

Там же.

475

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил». Примечание 1. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

476

«История дипломатии» Т. З.

477

Там же.

478

Там же.

479

Там же.

480

Там же.

481

Там же.

482

Там же.

483

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил». Примечание 1. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

484

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1 «Первоначальный период организации сил» URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read read (дата обращения 15.12.11).

485

Там же.

486

Там же.

487

«История дипломатии» Т. З.

488

Там же.

489

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир».

490

Там же.

491

Ю. Фельштинский «Большевики и левые эсеры. Октябрь 1917 — июль 1918» Париж, 1985. [Электронная копия] — 1 файл fb2. Со ссылкой на Germany and the Revolution in Russia 1915‑1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministery. Edited by Z. A. B. Zeman, London, 1958.

492

Там же.

493

О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме» // В. И. Ленин, ПСС Т. ЗО URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1988:o‑karikature‑na‑marksizm‑i-ob-limperialisticheskom‑ekonomizmer&catid=69:tom-30&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

494

Военная программа пролетарской революции // В. И. Ленин, ПСС Т. ЗО URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1989:voennaya‑prograrnma‑proletarskoj‑revolyuczii&catid=69:tom-30&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

495

Ответ П. Киевскому (Ю. Пятакову) // В. И. Ленин, ПСС Т. ЗО URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1987:otvet‑p-kievskomu‑yu‑pyatakovu&catid=69:tom-30&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

496

Военная программа пролетарской революции // В. И. Ленин, ПСС Т. ЗО URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1989:voennaya‑prograrnma‑proletarskoj‑revolyuczii&catid=69:tom-30&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

497

В. И. Ленин «Задачи пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) // В. И. Ленин, ПСС Т.31 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1916:o‑zadachax‑proletariata‑v-dannoj‑revolyuczii&catid=70:tom-31&Itemid=53 (дата обращения 15.11.11).

498

В Центральный комитет РСДРП // В. И. Ленин, ПСС Т.34 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1683:v-czentralnyj‑komitet‑rsdrp-34&catid=73:tom-34&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

499

Тяжелый, но необходимый урок // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1650:tyazhelyj‑no‑neobxodimyj‑urok&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 19.12.11).

500

«Левые коммунисты» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

501

Там же.

502

Там же.

503

Странное и чудовищное // В. И. Ленин, ПСС Т.35. URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1652:strannoe-i‑chudovishhnoe&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

504

«Левые коммунисты» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

505

Там же.

506

Выступления на заседании ЦК РСДРП(б) от 24 января (6 февраля) 1918 года // В. И. Ленин, ПСС Т.35. URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1625:vystupleniya‑na‑zasedanii‑czk‑rsdrpb-24-yanvarya-6–fevralya-1918–g&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

507

Послесловие к тезисам по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1611:posleslovie-k‑tezisam‑po‑voprosu‑o — nemedlennorn‑zaklyuchenii‑separatnogo‑i — anneksionistskogo‑mira&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

508

Там же.

509

Речи о войне и мире на заседании ЦК РСДРП(б) 11(24) января 1918 года // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1612:rechi‑o — vojne‑i — mire‑na‑zasedanii‑czk-rsdrpb&саtid=74:tоm-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

510

К истории вопроса о несчастном мире // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1610:k‑istorii‑voprosa‑o — neschastnom‑mire&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

511

Речи о войне и мире на заседании ЦК РСДРП(б) 11(24) января 1918 года // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1612:rechi‑o — vojne‑i — mire‑na‑zasedanii‑czk-rsdrpb&саtid=74:tоm-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

512

IV конференция профессиональных союзов и фабрично- заводских комитетов Москвы // В. И. Ленин, ПСС Т.36 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1501:iv‑konferencziya-professionalnyx‑soyuzov‑i — fabrichno‑zavodskix‑komitetov-moskvy&catid=75:tom-36&Itemid=53. (дата обращения 28.10.11).

513

К истории вопроса о несчастном мире // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1610:k‑istorii‑voprosa‑o — neschastnom‑mire&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

514

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1. «Первоначальный период организации сил», сноска 40. URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

515

Л. Троцкий «Сталин» Т.2. URL: http://lib.rus.ec/b/169699/read (дата обращения 15.12.11).

516

Л. Овруцкий «Левые социалисты-революционеры» // «Политические партии России: история и современность» М.: РОССПЭН, 2000. URL: http://grachev62.narod.ru/mnpt/chapt17.htm (дата обращения 23.01.12).

517

Там же.

518

Там же.

519

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

520

К истории вопроса о несчастном мире // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1610:k‑istorii‑voprosa‑o — neschastnom‑mire&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

521

Послесловие к тезисам по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1611:posleslovie‑k — tezisam‑po‑voprosu‑o — nemedlennom‑zaklyuchenii‑separatnogo‑i-anneksionistskogo‑mira&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

522

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1. «Первоначальный период организации сил» URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

523

Там же.

524

Там же.

525

Там же.

526

Речи о войне и мире на заседании ЦК РСДРП(б) 11(24) января 1918 года // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1612:rechi‑o — vojne‑i — mire‑na‑zasedanii‑czk-rsdrpb&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

527

Там же.

528

Выступления на заседании ЦК РСДРП(б) 19 января (1 февраля) 1918 г. // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=:article&id=1620:vystupleniya‑na‑zasedanii‑czk‑rsdrpb-19–yanvarya-1 — fevralya-1918–g&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

529

«История дипломатии» Т. З.

530

Выступление на заседании ЦК РСДРП(б) 18 февраля 1918 г. (утром) // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1629:vystupleniya‑na‑zasedanii-czk‑rsdrpb-18–fevralya-1918–g‑utrom&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

531

Выступление на заседании ЦК РСДРП(б) 18 февраля 1918 г. (вечером) // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1630:rechi‑na‑zasedanii‑czk‑rsdrpb-18-fevralya-1918–g‑vecherom&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11)

532

О революционной фразе // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1635:o-re volyuczionnoj-fraze&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 28.10.11).

533

«История дипломатии» Т. З.

534

Л. Овруцкий «Левые социалисты-революционеры» // «Политические партии России: история и современность» М.: РОССПЭН, 2000. URL: http://grachev62.narod.ru/mnpt/chapt17.htm (дата обращения 23.01.12).

535

Там же.

536

Там же.

537

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

538

Там же.

539

Там же.

540

Там же.

541

Революция в Германии 1918‑1919 гг. // Проект ХРОНОС URL: http://www.hrono.info/sobyt/1900war/1918germ.php (дата обращения 23.01.12).

542

Там же.

543

Там же.

544

История Советской России / Ратьковский И. С., Ходяков М. В. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Rat/index.php (дата обращения 12.01.12).

545

С. Кара‑Мурза «Демонтаж народа» М.: «Алгоритм», 2007. С.703 (стр. 335–339).

546

Триумфальное шествие Советской власти // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

547

Там же.

548

Историк: Большевики пришли к власти в Эстонии раньше, чем в самой России // ИА Регнум 06.11.2007 URL: http://www.regnum.ru/news/910417.html#ixzz1kfZDP5FT (дата обращения 12.01.12).

549

Там же.

550

Там же.

551

Там же.

552

Земский совет // Энциклопедия Estonica URL: http://www.estonica/org/ru/Земский_совет_/ (дата обращения 12.01.12).

553

Первая мировая война // Энциклопедия Estonica URL: http://www.estonica.org/ru/Иcтopия/1914-1920_гг_Первая_мировая_война_и_обретение_Эстонией_независимости/Первая_мировая_война/ (дата обращения 12.01.12).

554

Латвия в 1917‑1919 годах URL: http://www.vexillographia.ru/latvija/latvija1719.htm (дата обращения 12.01.12).

555

Г. Смирин «Основные факты истории Латвии» Рига: ApgBds «SI», 1999. 141 стр. (с. 69).

556

Л. Федосеев «Первая республика» // Ежедневная газета Латвии «Час» N74(769) 6 ноября 1997 г. URL: http://www.chas-daily.com/win/1997/11/06/g_12.html (дата обращения 12.01.12).

557

Там же.

558

Там же.

559

Тариба литовская // Советская историческая энциклопедия [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

560

Г. Смирин «Основные факты истории Латвии» с. 73.

561

Триумфальное шествие Советской власти // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

562

Там же.

563

Довбор-Мусницкого мятеж 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

564

Киевские вооруженные восстания 1917 и 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

565

Там же.

566

Там же.

567

Там же.

568

Центральная рада // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

569

Украинская народная республика // Проект «Хронос» URL: http://www.hrono.ru/organ/ukaz_u/ru19170100.php (дата обращения 12.01.12).

570

Там же.

571

Центральная рада // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

572

Киевские вооруженные восстания 1917 и 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

573

Украинская народная республика // Проект «Хронос» URL: http://www.hrono.ru/organ/ukaz_u/ru19170100.php (дата обращения 12.01.12).

574

Гражданская война в Финляндии и германская интервенция 1918 г.// Проект «Хронос» URL: http://www.hrono.ru/sobyt/1900war/1918finl.php (дата обращения 12.01.12).

575

Там же.

576

Там же.

577

Там же.

578

Финляндская революция 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

579

Национальный архив URL: http://vesta.narc.fi/cgi-bin/db2www/sotasurmaetusivu/stat2 (дата обращения 12.01.12).

580

Финляндская революция 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

581

Там же.

582

«Русское Слово» 15(28) авг. 1917 // «Вестник первопроходца» № 73/74 Октябрь — Ноябрь 1967 г. // Интернет — ресурс «Вестник первопроходца» URL: http://vepepe.ru/publ/47-1-0-405 (дата обращения 02.02.12).

583

Там же.

584

Там же.

585

Там же.

586

«Каледин Алексей Максимович» // Словарь: политические деятели России, 1917 г. // Национальная политическая энциклопедия http://www.politike.ru/dictionary/477/word/kaledin-aleksei-maksimovich (дата обращения 02.02.12).

587

Там же.

588

Там же.

589

«Алексей Максимович Каледин» Биографический указатель // Проект «Хронос». URL: http://www.hrono.ru/biograf/bio_k/kaledin_am.php (дата обращения 02.02.12).

590

Там же.

591

А. Деникин «Очерки русской смуты» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

592

«Алексей Максимович Каледин» Биографический указатель // Проект «Хронос». URL: http://www.hrono.ru/biograf/bio_k/kaledin_am.php (дата обращения 02.02.12).

593

История Советской России / Ратьковский И. С., Ходяков М. В. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Rat/index.php (дата обращения 12.01.12).

594

В. Ж. Цветков «Лавр Георгиевич Корнилов» URL: http://www.dk1868.ru/statii/kornilov3.htm (дата обращения 06.02.12).

595

А. Трушнович «Воспоминания корниловца (1914‑1934)» URL: http://www.dk1868.ru/history/zap_korn.htm (дата обращения 06.02.12).

596

А. Деникин «Очерки русской смуты» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

597

В. Ж. Цветков «Лавр Георгиевич Корнилов» URL: http://www.dk1868.ru/statii/kornilov3.htm (дата обращения 06.02.12).

598

Там же.

599

Там же.

600

Там же.

601

И. Акулинин «Оренбургское казачье войско в борьбе с большевиками». URL: http://www.dk1868.ru/history/ORENBURG.htm (дата обращения 06.02.12).

602

Там же.

603

Там же.

604

Там же.

605

Там же.

606

Там же.

607

Там же.

608

История Советской России / Ратьковский И. С., Ходяков М. В. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Rat/index.php (дата обращения 12.01.12).

609

И. Акулинин «Оренбургское казачье войско в борьбе с большевиками». URL: http://www.dk1868.ru/history/ORENBURG.htm (дата обращения 06.02.12).

610

И. Ратьковский «Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 году», Спб, Изд. Санкт-Петербургского университета, 2006. URL: http://www.pseudology.org/Bolsheviki_lenintsy/RedTerror/3.htm

611

История Советской России / Ратьковский И. С., Ходяков М. В. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Rat/index.php (дата обращения 12.01.12).

612

А. А. Зайцев «Кубанские казачество в годы советской власти (гражданская война, годы репрессий, эмиграция)» // Официальный сайт администрации Краснодарского края URL: http://admkrai.kuban.ru/content/section/736/detai1/23898/ (дата обащения 28.12.11).

613

Там же.

614

Там же.

615

Там же.

616

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 гг. // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

617

Там же.

618

Н. И. Бухарин «Теория пролетарской диктатуры». URL: http://www.magister.msk.ru/library/revolt/buhan001.htm (дата обращения 07.02.12).

619

А. Деникин «Очерки русской смуты» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

620

Ю. Поляков «Гражданская война в России: возникновение и эскалация» // «Отечественная история» № 6, 1992 г. Стр. 37–38.

621

Там же, стр. 34.

622

Там же.

623

Там же.

624

Там же, стр. 41.

625

К. Маркс; Ф. Энгельс Соч. Изд. 2‑е. М.: Изд. Политической литературы, 1965. Т. 6. Стр. 175.

626

Об этом см. А. Деникин «Очерки русской смуты»; Ю. Изместьев «Россия в XX веке. Исторический очерк. 1894‑1964» Нью-Йорк: «Перекличка», 1990.

627

Об этом см. В. Кожинов «Черносотенцы» и Революция» М.1998 URL: http://kozhinov.voskres.ru/cher‑sot/chersot.htm (дата обращения 11.03.12).

628

Цит. по П. Голуб «Большая ложь о красном и белом терроре в эпоху Великого Октября и гражданской войны» URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=3577:bolshaya‑lozh‑o-krasnom‑i — belom‑terrore‑v — epoxu‑velikogo‑oktyabrya‑i-grazhdanskoj-vojny&catid=3:lie&Itemid=27 (дата обращения 11.03.12) со ссылкой на Р. Локкарт «Буря над Россией» Рига, 1933. с. 227.

629

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 гг. // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

630

Там же.

631

Там же.

632

Там же.

633

Там же.

634

Там же.

635

«Революция глазами Второго бюро» // «Свободная мысль», 1997, № 9 URL: http://scepsis.ru/library/id_1905.html (дата обращения 08.02.12).

636

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 гг. // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

637

М. Владимирский «К истории финансирования белого Юга (1918‑1920)» //Отечественная история, 2008, N 3. с. 37–51.

638

Там же.

639

К. Ворошилов «Оборона СССР» М.: Военный вестник, 1927. 176 с. URL: http://militera.lib.ru/science/voroshilov_ke/01.html (дата обращения 08.02.12).

640

М. Владимирский «К истории финансирования белого Юга (1918‑1920)» //Отечественная история, 2008, N 3. с. 37–51.

641

VIII Всероссийская конференция РКП(б) // В. И. Ленин, ПСС Т.39. URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1287:viii‑vserossijskaya‑konferencziya‑rkpb&catid=78:tom-39&Itemid=53 (дата обращения 10.02.12).

642

А. Клеванский «Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус» М.: Наука, 1965. 397 с. (стр.22).

643

Там же, стр. 26.

644

Там же, стр. 27.

645

Там же, стр. 27‑28.

646

Там же, стр. 35.

647

Там же, стр. 35.

648

Там же, стр. 85.

649

Там же, стр. 110‑111.

650

Там же, стр. 111.

651

Там же, стр. 111.

652

Там же, стр. 129.

653

Там же, стр. 130.

654

Там же, стр. 131.

655

Там же, стр. 139.

656

Там же, стр. 142‑143.

657

Там же, стр. 143.

658

Там же, стр. 141‑142.

659

Там же, стр. 153.

660

Там же, стр. 154.

661

Там же, стр. 153.

662

Там же, стр. 56.

663

Там же, стр. 156.

664

Там же, стр. 157.

665

Там же, стр. 157.

666

Там же, стр. 158.

667

Там же, стр. 159, сноска 131.

668

Там же, стр. 180‑181.

669

Там же, стр. 181.

670

Там же, стр. 183.

671

Там же, стр. 185.

672

Там же, стр. 186.

673

Чехословацкого корпуса мятеж 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

674

А. Клеванский «Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус» М.: Наука, 1965. Стр.202.

675

Там же, стр. 206

676

Там же, стр. 206

677

Там же, стр.207

678

Чехословацкого корпуса мятеж 1918 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

679

А. Клеванский «Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус» М.: Наука, 1965. Стр.209.

680

Там же, стр. 210

681

Там же, стр. 216

682

Там же, стр. 175

683

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах» М.: Мысль, 1983 URL: http://scepsis.ru/library/id_1333.html (дата обращения 14.02.12)

684

А. Клеванский «Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус» М.: Наука, 1965. Стр.216.

685

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах» М.: Мысль, 1983 URL: http://scepsis.ru/library/id_1333.html (дата обращения 14.02.12).

686

Н. Думова «Кадетская контрреволюция и ее разгром». URL: http://lib.rus.ec/b/297910/read (дата обращения 13.02.12).

687

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах».

688

Н. Думова «Кадетская контрреволюция и ее разгром»

689

Там же.

690

Там же.

691

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах»

692

Н. Думова «Кадетская контрреволюция и ее разгром».

693

Там же.

694

Там же.

695

Там же.

696

Там же.

697

Там же.

698

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах».

699

Национальный центр // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

700

Н. Думова «Кадетская контрреволюция и ее разгром».

701

Там же.

702

Там же.

703

Там же.

704

В. Журавлев «Рождение Временного Сибирского Правительства. Из истории политической борьбы в лагере контрреволюции» // Электронный журнал «Сибирская Заимка» № 2, 2002. URL: http://zaimka.ru/02_2002/zhuravliov_polit/ (дата обращения 14.02.12).

705

Там же.

706

Там же.

707

Там же.

708

Там же.

709

Там же.

710

Там же.

711

Там же.

712

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах».

713

В. Журавлев «Рождение Временного Сибирского Правительства. Из истории политической борьбы в лагере контрреволюции».

714

Г. Иоффе «Колчаковская авантюра и ее крах».

715

Там же.

716

Там же.

717

Там же.

718

Там же.

719

Там же.

720

Там же.

721

Там же.

722

Там же.

723

Там же.

724

Там же.

725

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

726

Там же.

727

Там же.

728

В. Тимофеев «На незримом посту: записки военного разведчика» URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/timofeev_va/index.html (дата обращения 16.02.12).

729

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

730

Там же.

731

Там же.

732

Там же.

733

Там же.

734

А. Деникин «Очерки русской смуты» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

735

Н. Кадесников «Краткий очерк Русской истории XX века», Нью-Йорк: Изд. Св. Сергиевской Гимназии, 1967. URL: http://www.dorogadomoj.com/dr61/dr61kad4.html. (дата обращения 11.02.12).

736

Там же.

737

Ю. Изместьев «Россия в XX веке. Исторический очерк. 1894‑1964».

738

В. Слободин «Белое движение в годы гражданской войны в России (1917‑1922 гг.)» М.: МЮИ МВД России, 1996. URL: http://militera.lib.ru/research/slobodin_vp/index.html (дата обращения 11.02.12).

739

Там же.

740

Там же.

741

Там же.

742

«Колчак Александр Васильевич» Биографический указатель // Проект «Хронос». URL: http://www.hrono.ru/biograf/bio_k/kolchak.php (дата обращения 02.02.12).

743

И. Пыхалов «Великая оболганная война» М.: «Яуза», «Эксмо», 2005 (стр. 15–16).

744

А. Кавтарадзе «Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917‑1920 гг.» М.: Наука, 1988 [Электронная копия] — 1 файл fb2.

745

А. Деникин «Очерки русской смуты» [Электронная копия] — 1 файл fb2.

746

Там же.

747

А. Ганин «Почему побеждала Красная Армия?» URL: http://scepsis.ru/library/id_2975.html (дата обращения 11.03.12).

748

Там же.

749

А. Ганин «Заложничество семей военспецов — реальность или миф?» URL: http://scepsis.ru/library/id_2750.html (дата обращения 11.03.12).

750

Там же.

751

Там же.

752

753

Там же.

754

«Красная книга ВЧК» Том 1. URL: http://www.leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/Red_book_VChK_files/049.htm (дата обращения 13.09.11).

755

Там же.

756

Там же.

757

Б. Савинков «Борьба с большевиками» Литература русского зарубежья, Антология в шести томах Т.1. Книга вторая «1920‑1925» М.: Книга, 1990. URL: http://az.lib.ru/s/sawinkow_b_w/text_0120-1.shtml (дата обращения 13.09.11).

758

«Красная книга ВЧК».

759

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…» — со ссылкой на показания Савинкова на процессе 1924 года.

760

Б. Савинков «Борьба с большевиками»

761

«Красная книга ВЧК».

762

Б. Савинков «Борьба с большевиками»

763

Там же.

764

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…» — с ссылкой на «Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного, суда СССР», полный отчет по стенограмме суда. Издание Литиздата НКИД, 1924 г.»

765

Там же.

766

Там же.

767

«Красная книга ВЧК».

768

Б. Савинков «Борьба с большевиками».

769

«Красная книга ВЧК».

770

Н. Рязанцев «Июльские события 1918 года в Ярославле: что это было?» // «Деловые вести Ярославля» N7/8, 2008 URL: http://www.yartpp.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=40893&Itemid=98&lang=ru. (дата обращения 12.07.11)

771

Там же.

772

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

773

Там же.

774

Там же.

775

«Красная книга ВЧК».

776

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

777

Там же.

778

«Красная книга ВЧК».

779

Там же.

780

Там же.

781

Там же.

782

Там же.

783

Н. Рязанцев «Июльские события 1918 года в Ярославле: что это было?»

784

«Красная книга ВЧК».

785

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

786

Там же.

787

Там же.

788

Н. Рязанцев «Июльские события 1918 года в Ярославле: что это было?»

789

Там же.

790

Там же.

791

«Красная книга ВЧК».

792

Н. Рязанцев «Июльские события 1918 года в Ярославле: что это было?»

793

«Красная книга ВЧК».

794

Н. Рязанцев «Июльские события 1918 года в Ярославле: что это было?»

795

Там же.

796

Там же.

797

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

798

«Красная книга ВЧК».

799

Там же.

800

Там же.

801

Э. Карр «История Советской России»

802

Там же.

803

«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т.5. с. 494.

804

К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 8. с. 120.

805

В. И. Ленин «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» // В. И. Ленин, ПСС Т.34 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1690:grozyashhaya‑katastrofa‑i — kak‑s — nej-borotsya&catid=73:tom-34&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

806

Э. Карр «История Советской России» со ссылкой на «Humanite», 10 Septembre 1920.

807

В. И. Ленин «Письмо к американским рабочим» // В. И. Ленин, ПСС Т.37 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1355:pismo‑k — amerikanskim‑rabochim&catid=76:tom-37&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

808

Э. Карр «История Советской России».

809

«Революционный террор в России, 1894‑1917» / Пер. с англ. Е. Дорман М.: КРОН — ПРЕСС, 1997. URL: http://lib.rus.ec/b/146421/read (дата обращения 03.05.11).

810

В. И. Ленин «С чего начать» // В. И. Ленин, ПСС Т.5 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=702:s-chego‑nachat&catid=43:tom=5&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

811

Там же.

812

В. И. Ленин «О государстве» // В. И. Ленин, ПСС Т. 39 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=643:o-gosudarstve&catid=78:tom-39&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

813

Речь на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов совместно с фронтовыми представителями // В. И. Ленин, ПСС Т.35 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1538:rech‑na‑zasedanii‑petrogradskogo‑soveta‑rabochix‑i — soldatskix-deputatov‑sovmestno‑s — frontovymi‑predstavitelyami&catid=74:tom-35&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

814

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

815

Письма май — июнь 1918 // В. И. Ленин, ПСС Т.50. URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=319:pisma‑may-iyn-1918&catid=89:tom-50&Itemid=53 (дата обращения 11.03.12).

816

А. Герасимов «На лезвии с террористами» URL: http://flibusta.net/b/204066/read (дата обращения 11.03.12).

817

Там же.

818

Там же.

819

Декрет Совета народных комиссаров «О красном терроре» // Проект «Хронос». URL: http://www.hrono.ru/dokum/terror1918.html (дата обращения 13.03.12).

820

Э. Карр «История Советской России».

821

Там же.

822

Там же.

823

Там же.

824

Там же.

825

Там же.

826

Там же.

827

История Отечества. Часть 2: Лекции для студентов / Под редакцией М. В. Зотовой. — 2-е изд. М.: Изд-во МГУП, 2001. 208 с. URL: http://www.hi-edu.ru/e-books/xbook105/01/part-004.htm (дата обращения 13.03.12).

828

Я. Бутаков «Миф о «красном колесе» // Информационно-аналитическое издание Фонда исторической перспективы «Столетие» 16.09.2010 URL: http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/mif_o_krasnorn_kolese_2010-09-16.htm (дата обращения 27.02.12).

829

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

830

«Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование» / Под общей редакцией Г. Кривошеева М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2001. URL: http://www.rus-sky.com/history/library/w/w03.htm (дата обращения 27.02.12).

831

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

832

«Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование» / Под общей редакцией Г. Кривошеева М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2001. URL: http://www.rus-sky.com/history/library/w/w03.htm (дата обращения 27.02.12).

833

Там же.

834

Там же.

835

Там же.

836

Там же.

837

Там же.

838

Там же.

839

Там же.

840

Там же.

841

«Бумажные денежные знаки России и СССР» / А. Малышев, В. Таранков, И. Смиренный М.: Финансы и статистика, 1991 [электронный источник] — 1 файл fb2.

842

Там же.

843

Там же.

844

Там же.

845

Там же.

846

Там же.

847

Там же.

848

Доклад на I Всероссийском съезде представителей финансовых отделов советов // В. И. Ленин, ПСС Т.36 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1482:doklad‑na‑i — vserossijskom‑sezde-predstavitelej‑finansovyx‑otdelov‑sovetov&catid=75:tom-36&Itemid=53 (дата обращения 13.03.12).

849

Там же.

850

«Бумажные денежные знаки России и СССР» / А. Малышев, В. Таранков, И. Смиренный М.: Финансы и статистика, 1991 [электронный источник] — 1 файл fb2.

851

Л. Кацва «История России. Советский период (1917‑1991)» [электронный источник] — 1 файл fb2.

852

«История железнодорожного транспорта России и Советского Союза» Т.2: 1917‑1945 гг. СПб., 1997. [Электронный источник] — 1 файл doc.

853

Там же.

854

Декрет СНК РСФСР «О пределах компетенции народного комиссариата путей сообщения в деле транспорта» URL: http://www.lawmix.ru/docs_cccp/8104 (дата обращения 13.03.12).

855

Декрет СНК РСФСР «О централизации управления, охране дорог и повышении их провозоспособности» URL: http://www.lawmix.ru/docs_cccp.php?id=8085 (дата обращения 13.03.12).

856

«История железнодорожного транспорта России и Советского Союза» Т.2: 1917‑1945 гг. СПб., 1997. [Электронный источник] — 1 файл doc.

857

Там же.

858

В. Владимирова «Год службы «социалистов» капиталистам…»

859

«История железнодорожного транспорта России и Советского Союза» Т.2: 1917‑1945 гг. СПб., 1997. [Электронный источник] — 1 файл doc.

860

Л. Троцкий «Моя жизнь» URL: http://www.flibusta.net/b/169696/read (дата обращения 13.03.12).

861

А. Сидоров «Экономическое положение России в годы Первой мировой войны» М.: Наука, 1973. С.657 (стр. 351‑352).

862

Там же, стр. 350.

863

Д. Лысков «Сумерки Российской империи», стр. 137.

864

А. Сидоров «Экономическое положение России в годы Первой мировой войны» М.: Наука, 1973. Стр. 353.

865

Там же.

866

Л. Кацва «История России. Советский период (1917‑1991)» [электронный источник] — 1 файл fb2.

867

«Главкизм» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

868

Гражданская война и военная интервенция 1918‑20 гг. // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

869

«Определение промышленности и ее роль в мировом развитии» // Индустриальный портал Metaprom URL: http://www.metaprom.ru/pub436.html (дата обращения 14.03.12).

870

Л. Кацва «История России. Советский период (1917‑1991)» [электронный источник] — 1 файл fb2.

871

Там же.

872

В. И. Ленин «Герои Бернского Интернационала» // В. И. Ленин, ПСС Т.38 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1331:geroi‑bernskogo‑internaczionala&catid=77:tom-38&Itemid=53 (дата обращения 14.03.12).

873

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр. 308.

874

Там же.

875

Д. Рид «10 дней, которые потрясли мир»

876

Там же.

877

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1. «Первоначальный период организации сил» URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

878

«Продотряды» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

879

«Декрет ВЦИК и СНК о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию» // Декреты Советской власти 1917‑1918 гг. URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/index.html (дата обращения 14.03.12).

880

Л. Троцкий «Советская Республика и капиталистический мир» 4.1. «Первоначальный период организации сил» URL: http://lib.rus.ec/b/169687/read (дата обращения 15.12.11).

881

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр. 222.

882

Там же.

883

Там же.

884

Там же, стр. 222‑223.

885

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр. 260.

886

Там же.

887

Там же, стр. 210.

888

Там же, стр. 216.

889

«Гражданская война и военная интервенция 1918‑20» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

890

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр. 225.

891

А. Ильюхов «Жизнь в эпоху перемен: материальное положение городских жителей в годы революции и гражданской войны» М.: РОССПЭН, 2007. [электронный источник] — 1 файл fb2.

892

Там же.

893

Т. Осипова «Российское крестьянство в революции и гражданской войне» М.: «Стрелец», 2001. С.400 (стр. 77).

894

Там же, стр. 77.

895

Там же, стр. 77‑78.

896

Там же, стр. 80.

897

Там же, стр. 78.

898

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр.266.

899

Там же, стр 264.

900

«Декрет об организации и снабжении деревенской бедноты» // Декреты советской власти URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/18-06-11.htm (дата обращения 15.03.12).

901

«Продразверстка» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

902

Там же.

903

Там же.

904

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр 301.

905

Там же.

906

А. Ильюхов «Жизнь в эпоху перемен: материальное положение городских жителей в годы революции и гражданской войны» М.: РОССПЭН, 2007. [электронный источник] — 1 файл fb2.

907

Декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления и домашнего хозяйства» // Библиотека нормативно-правовых актов СССР URL: http://www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_395.htm (дата обращения 15.03.12).

908

Л. Борисова «Военный коммунизм: насилие как элемент хозяйственного механизма» // «Научные доклады» вып. № 126 Стр. 25. М.: Московский общественный научный фонд, 2001.

909

А. Ильюхов «Жизнь в эпоху перемен: материальное положение городских жителей в годы революции и гражданской войны» М.: РОССПЭН, 2007. [электронный источник] — 1 файл fb2.

910

Там же.

911

Там же.

912

Там же.

913

Серж В. «От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера» / пер. с фр. Ю. Гусевой, В. Бабинцева М.: «Праксис»; Оренбург: «Оренбург книга», 2001. [электронный источник] — 1 файл fb2.

914

А. Богданов «Вопросы социализма» [электронный источник] — 1 файл doc.

915

А. Венедиктов «Государственная социалистическая собственность» М.-Л.: Изд. АН СССР, 1948 [электронный источник] — 1 файл doc.

916

Там же, со ссылкой на L. Chiozza‑Money. The Triumph of Nazionalization. 1920, pp. 56–57.

917

С. Кара-Мурза «Советская цивилизация от начала до наших дней» М.: «Алгоритм», 2008. Стр 248.

918

Серж В. «От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера» / пер. с фр. Ю. Гусевой, В. Бабинцева М.: «Праксис»; Оренбург: «Оренбург книга», 2001. [электронный источник] — 1 файл fb2.

919

Р. Люксембург «Рукопись о русской революции» [электронный источник] — 1 файл doc.

920

«Военная оппозиция» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

921

«Рабочая оппозиция» // Большая советская энциклопедия (БСЭ) [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

922

В. И. Ленин «Очередные задачи Советской власти» // ПСС Т.36 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1451:ocherednye‑zadachi‑sovetskoj‑vlasti&catid=75:tom-36&Itemid=53 (дата обращения 16.03.12).

923

Серж В. «От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера» / пер. с фр. Ю. Гусевой, В. Бабинцева М.: «Праксис»; Оренбург: «Оренбург книга», 2001. [электронный источник] — 1 файл fb2.

924

В. И. Ленин «О продовольственном налоге» // ПСС Т.43 URL: http://leninism.su/index.php?option=com_content&view=article&id=1050:o-prodovolstvennom‑naloge&catid=82:tom-43&Itemid=53 (дата обращения 16.03.12).

925

Там же.

926

Р. Пайпс «Русская революция» В 3 кн. Кн. 2. «Большевики в борьбе за власть. 1917‑1918» М., 2005. [электронный источник] — 1 файл fb2.

927

Энциклопедический словарь «История Отечества с древнейших времен до наших дней» [электронный источник] — 1 оптический носитель (CDROM).

928

«Политика «военного коммунизма» // Интернет-ресурс «Студенту ВУЗа» URL: http://studentu-vuza.ru/istoriya-rossii/lektsii/politika-voennogo-kommunizma.html (дата обращения 16.03.12).

929

Н. Д. Кондратьев «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции», стр 19.

930

Серж В. «От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера» / пер. с фр. Ю. Гусевой, В. Бабинцева М.: «Праксис»; Оренбург: «Оренбург книга», 2001. [электронный источник] — 1 файл fb2.

931

Там же.

932

Т. Осипова «Российское крестьянство в революции и гражданской войне» М.: «Стрелец», 2001. Стр. 228.

933

Там же, стр. 230.

934

Там же, стр. 233.

935

Там же, стр. 72.

Content

Дм. Лысков
Великая русская революция
1905-1922

От автора

Глава 1. Главный вопрос революции

1. Марксизм и либерализм: революционные теории — антагонисты?

2. Попытка классификации: Революция 1905 года — буржуазная или социалистическая?

3. Социалистический Февраль, буржуазный Октябрь?

4. Крестьянская революция: от безземелья к Декрету о земле, от сытой деревни к голодным городам

5. Окончательное разрешение аграрного вопроса. Когда завершилась революция в России?

Глава 2. От идеи к действию. Идеология, определившая характер революции

1. XIX век: триумфальное шествие марксизма в России. Либералы, церковь и великие князья приветствуют учение

2. Ересь революции. Идеологические битвы: народники, марксизм, экономизм. Эволюция идеи

3. Революция 1905 года опрокидывает представления. Ленин и Мартов: спор западников и славянофилов на новый лад

4. Теория Перманентной революции и Мировой революции. Ленин против Маркса, Троцкий за Ленина

5. Особый путь России в марксистской концепции

Глава 3. В преддверии революции. Хроника экономической катастрофы

1. После 1905–го: холодная гражданская война на фоне экономического бума

2. Первая мировая: развал тыла, продовольственный кризис в первый год войны

3. Куда исчез хлеб?

4. Эволюция кризиса и меры по его разрешению: карточки, реквизиции, продразверстка

5. Временное правительство констатирует: хлеба в стране нет. Первые вооруженные продотряды

Глава 4. Противоречия Октября

1. Русское бюро РСДРП(б) не поддерживает Ленина и выступает против «пораженчества» в войне

2. Февраль: большевики призывают к созданию временного правительства

3. Меньшевистский дрейф Каменева, Сталина, Муранова

4. Ленин наводит в партии порядок и слышит обвинения в анархизме

5. Есть ли будущее у Республики Советов, или это «бред сумасшедшего»?

6. Вопрос о вооруженном восстании раскалывает большевиков. ЦК подвергает Ленина цензуре, Каменев и Зиновьев в прессе раскрывают планы выступления

7. Октябрьский переворот

8. Шествие Советов по стране. На чем все-таки держалась «безбожная большевистская власть»?

9. Критические ошибки установления советской власти в Москве

10. Белый террор. Расстрел гарнизона Кремля

11. Ответственность за бойню в Москве

12. Победа в Гражданской войне за нескольких недель

13. Терминология революции, Или вопросы демократии, диктатуры и гражданской войны

Глава 5. Под давлением обстоятельств. Политика большевиков и их противников в первые месяцы после революции

1. Власть Советов или новое двоевластие?

2. Советские партии требуют создания нового Временного правительства, или хотя бы правительства без Ленина и Троцкого

3. Свобода слова: насилия большевиков, резня министров, Москва в огне. Луначарский в ужасе

4. Экономическая борьба. Национализация банков

5. Вооруженная борьба. Первые репрессии большевиков

6. Промышленность: рабочий контроль, планирование, национализация. Буржуазное управление, управление «снизу» или управление «сверху»? Практическое разрешение конфликта

7. Национализация нефтяной отрасли как классический пример

8. Теория и практика революционного переустройства. Почему Ленин противился национализации и почему не слушали Ленина?

Глава 6. Вопросы легитимности: власть советов или власть Учредительного собрания?

1. Противоречия идеи Учредительного собрания с XIX по XX век. Народное представительство, коллективный монарх, или имитация?

2. Учредительное собрание как условие создания и краха Временного правительства

3. Полномочия Временного правительства и Собрания: ключевое противоречие, реализованное на практике

4. Власть Советов попадает в «учредительную» ловушку

5. Предпоследний довод оппозиции, или пролог Гражданской войны

6. Поиск виновных: кадеты вне закона

7. Эсеры: мирная демонстрация как провокация революции

8. Расстрел большевиками демонстрации

9. Созыв Собрания и его разгон. Почему эсеры решили принять большевистские декреты и почему большевики не согласились

10. Позиции сторон. Новые дебаты о власти

Глава 7. Между миром, войной и миром

1. Декрет о мире и война за армию. Сила слова против оружия

2. Перемирие. Советская делегация шокирует Германию

3. Первый период мирных переговоров: Германия соглашается на ленинские условия

4. За кулисами переговоров: Мировая революция как главный довод Советов

5. Второй период мирных переговоров: дипломатическая атака Четверного союза

6. Троцкий тянет время, дожидаясь революции

7. Внутренняя политика вмешивается в ход переговоров: общественное мнение против большевиков

8. Большевики из «пораженцев» становятся оборонцами. С чего начался раскол в РСДРП(б)

9. Стратегия раскола: сжечь Россию в костре Мировой революции!

10. Особая позиция Троцкого: преподать Германии урок

11. Стратегия: отдать Россию на разграбление, но спровоцировать партизанскую войну

12. Троцкий срывает мирные переговоры

13. Капитуляция Советов

14. Разрешение брестского кризиса

Глава 8. Гражданская война и террор

1. Открытые вопросы Гражданской войны

2. И вновь о Триумфальном шествии Советской власти

3. Гражданская война в Финляндии как европейская альтернатива

4. Казачьи области: испытание свободой; Добровольческая армия: испытание террором

5. Временные рамки: Когда началась Гражданская война?

6. Расстановка сил: кто такие «белые», кто такие «красные»?

7. Интервенция и роль иностранных государств во внутрироссийском конфликте

8. Чехословацкий корпус как фактор войны и революции

9. Политические партии: социалисты заключают союз с монархистами, кадеты из оборонцев становятся пораженцами

10. Социалистические антисоветские правительства Сибири, Волги, Севера

11. Белая армия и ее идеология

12. Противостояние: брат на брата, бедные на богатых?

13. Война: Волга — ключ к взятию Москвы

14. Террор: Ярославль в руках мятежников

15. Итоги мятежа. От белого террора к красному террору

16. Красный террор: идеологические основания

17. Террор на практике

18. Некоторые размышления о Гражданской войне в России

Глава 9. Военный коммунизм: до основанья, а затем…

1. Финансы. Галопирующая инфляция и возрождение натурального обмена

2. Транспорт: от демократии к диктатуре

З. Промышленность: спасению не подлежит?

4. Продовольственная диктатура

5. Кровавая борьба за хлеб

6. От заготовки к разверстке

7. Система снабжения: сети общественного питания и спасение детей от голода

8. Почему «Военный коммунизм»?

9. Итоги революции, Гражданской войны, политики военного коммунизма

Примечания