Дик Френсис

Рама для картины

1

Я остановился перед домом брата, в двух шагах от несчастья, пытаясь понять, что происходит.

Тут были три полицейские машины. Зловеще крутились голубые сигнальные огни «скорой помощи», Через распахнутую дверь с серьезным видом сновали какие-то люди. Осенний холодный ветер грустно шуршал мертвыми листьями по мостовой. Тучи рывками двигались по небу, обещали — дальше будет еще хуже. Шесть вечера, пятница, графство Шропшир, Англия.

По ярко-белым вспышкам, освещавшим время от времени окна, можно было понять, что внутри фотографируют. Стянув с плеча спортивную сумку, бросил ее вместе с чемоданом на край газона. Мой путь к этому дому закончился. Надо готовиться к самому худшему.

Я прибыл на выходные. Брата, обещавшего подъехать за мной на машине к поезду, не было. Отправился пешком по проселочной дороге — предстояло пройти мили полторы. Был уверен, что он скоро примчится на своем замызганном «пежо», будет извиняться, шутить…

Какие уж тут шутки!

Он стоял в холле, потрясенный, серый. Тело его под костюмом обмякло, руки висели, как плети. Голова слегка повернута в сторону гостиной, где щелкали вспышки, а глаза застыли. Шок.

— Дон! — сказал я. Подошел к нему. — Дональд!

Он меня не слышал. Зато услышал полицейский в темно-синей форме. Вынырнул из гостиной, схватил за руку, с силой вывернув ее, бесцеремонно потащил к выходу.

— Выйдите отсюда, сэр!

Усталые глаза Дональда неуверенно обратились в нашу сторону.

— Чарльз, — проговорил он хрипло.

Рука полицейского несколько ослабла.

— Вы знаете этого человека?

— Он мой брат, двоюродный, — сказал я.

— А-а.

Выпустил руку и попросил оставаться на месте, присмотреть за мистером Стюартом, а сам вернулся в гостиную.

— Что случилось?

Дон был не в состоянии отвечать. Его голова опять повернулась в сторону дверей гостиной. Ее, как магнитом, притягивало нечто невидимое. Презрев инструкции полицейского, я сделал десять осторожных шагов и заглянул…

Знакомая комната пуста. Никаких картин, никаких украшений. Не было и восточных ковров, покрывавших пол. Только серые стены, диваны, сдвинутая с мест тяжелая мебель, голое пространство пыльных квадратов на паркете. И молодая жена брата. Окровавленная, мертвая.

В большой комнате деловито суетились полицейские: что-то измеряли, фотографировали, пылили своим порошком, чтобы снять отпечатки пальцев. Но я не видел их, хотя понимал, что они есть. Видел только Регину. Она лежала на спине, лицо молочно-белое. Полуоткрытые глаза еще сохраняли блеск, нижняя челюсть отвисла, грубо подчеркивая изуродованную линию черепа. Под раскинутыми ногами паркет, мокрый от мочи. Одна рука отброшена в сторону. Окостеневшие белые пальцы завернулись вверх в немой мольбе о пощаде. Но пощады не было.

Еще раз взглянул на кровавое месиво, оставшееся от ее головы, и почувствовал, что сейчас упаду.

Полицейский, схвативший меня в прихожей, отвлекся от разговора с коллегой, обернулся. Увидев, что я пошатываюсь в дверях, быстро подошел.

— Ведь сказал — подождать в холле.

Он раздраженно давал понять, что сам виноват, доведя себя до обморочного состояния.

Я тупо кивнул, вернулся в холл. Дональд сидел на ступеньках, глядя в пустоту. Тяжело опустился рядом с ним, пригнул голову к коленям.

— Я… нашел… ее, — пытался что-то объяснить он.

Что говорить? Если мне так плохо, ему-то каково? Он жил с ней, любил ее. Постепенно становилось легче, но оставалось болезненно-горькое чувство. Выпрямился, прислонившись спиной к стене. Так хотелось помочь ему!

— Ее… никогда… не было… дома… по пятницам.

— Я знаю.

— В шесть… она… возвращалась. Всегда.

— Сейчас принесу тебе бренди, — сказал я.

С трудом оторвался от пола, направился в столовую. И только тут до меня дошло значение пустоты в гостиной. В столовой тоже мертвые стены, на полу вынутые из шкафов пустые ящики. Пропали серебряные безделушки, ложки, вилки. Пропала коллекция старинного фарфора. Только сваленные в кучу салфетки, битое стекло.

Дом брата ограбили. А Регина, которой никогда не было дома по пятницам, вдруг пришла.

Пока шагал к разграбленному серванту, нарастало чувство гнева, страстное желание разбить головы жестоких злодеев. Жалость — это для святых. Во мне бурлила лютая ненависть.

Обнаружил, что осталось только два стакана. Все спиртное исчезло. В ярости я полетел через хлопающую дверь на кухню и налил воды в электрический чайник. Опустошение царило и здесь. Все запасы сметены с полок. Что ценного можно найти на кухне? Дрожащими руками налил две чашки чая и заглянул в шкафчик, где Регина держала специи, бренди… Все на своем месте. Подлецы хоть это прозевали.

Дональд неподвижно сидел на ступеньках. Я сунул ему в руки чашку с крепким чаем. Заставил выпить.

— Ее никогда не было… дома по… пятницам.

— Никогда, — согласно повторил я и подумал: сколько же людей знало об этом?

Медленно допили чай. Взял его чашку, поставил на пол рядом со своей, опять присел около него. Большая часть мебели из холла исчезла. Маленькая конторка работы Шератона, обитый кожей стул с заклепками, часы в виде кареты девятнадцатого века…

— Господи, Чарльз!

Взглянув на его лицо, увидел страшную муку. Не мог, ничего не мог сделать, чтобы помочь.

Невыносимый вечер затянулся заполночь.

Полицейские делали свое дело умело, вежливо и не без сочувствия. Но было ясно — их главная задача поимка преступников, а не утешение Дональда. В вопросах чувствовалось едва уловимое подозрение. Известно, некоторые домовладельцы сами устраивают ограбления своих хорошо застрахованных домов. Бывает, преступления совершают те, у кого вполне благопристойный вид. Но Дональд, по-видимому, скрытого недоверия не замечал. Отвечал устало, делая длинные паузы.

— Да, пропавшие вещи застрахованы на большую сумму.

— Да, застрахованы много лет назад.

— Да, провел день, как обычно, в офисе.

— Да, уходил на обед. Бутерброд в кафе.

— Он виноторговец.

— Его контора в Шрусбери.

— Ему тридцать семь лет.

— Да, жена намного моложе. Двадцать два.

Не мог нормально говорить о Регине, язык не слушался.

— Она всегда… по пятницам… работает… у подруги… в цветочном магазине.

— Почему?

Он посмотрел отсутствующим взглядом на инспектора. Старинные стулья из столовой тоже пропали. Дональд сидел в садовом кресле, принесенное с террасы. Инспектор, констебль и я разместились на табуретках, прежде стоявших на кухне.

— Что?.

— Почему она по пятницам работала в цветочном магазине?

— Ей… ей нравилось…

Я перебил его:

— Она работала там до того, как вышла замуж. Нравилось это дело. По пятницам составляла композиции для танцевальных вечеров, свадеб…

И похоронные венки делала, подумалось мне, но вслух, конечно, этого не сказал.

— Спасибо, сэр, но мистер Стюарт может отвечать сам.

— Уверен, что не может.

Инспектор переключил внимание на меня.

— Он слишком подавлен, понимаете?

— Вы врач, сэр?

Вопрос вежливый, но в нем чувствовалась издевка. Я покачал головой. Он взглянул на Дональда, поджал губы и опять передвинул взгляд на меня: прошелся по моим джинсам, выцветшей синей куртке, желтовато-коричневой водолазке, походным бутсам…

— Очень хорошо, сэр. Ваше имя?

— Чарльз Тодд.

— Возраст?

— Двадцать девять лет.

— Род занятий?

— Художник.

Констебль невозмутимо записывал мои «подробности» в блокнот.

— Картины? — спросил инспектор.

— Да.

— Что вы делали сегодня, сэр?

— Сел на поезд в Паддингтоне в два тридцать… От станции пришел сюда пешком.

— Цель приезда?

— Нет цели. Бываю здесь один-два раза в год…

— Что, хорошие друзья?

— Да.

Кивнул, вновь переключился на Дональда. Но теперь задавал вопросы терпеливо, без нажима.

— В каком часу вы обычно добираетесь до дома в пятницу, сэр?

Дон отвечал бесцветным голосом:

— В пять. Около пяти.

— А сегодня?

— Как обычно. — Его лицо исказила гримаса боли. — Я увидел… что в дом… залезли… позвонил…

— Да, сэр. Вызов получили в шесть минут шестого. Позвонив, пошли в гостиную, чтобы посмотреть, что украдено?

Дональд не ответил.

— Сержант увидел вас там, если помните.

— Почему? — сокрушенно проговорил Дон. — Почему она вернулась домой?

— Надеюсь, мы это выясним, сэр.

Пытливым вопросам, казалось, не будет конца, но, по-моему, все они привели лишь к тому, что Дональд совсем расклеился.

К своему стыду, я проголодался. Думал о желанном обеде, вспоминалась Регина, бросавшая в кастрюлю все подряд, — но радовавшая в конце концов изысканным блюдом. Улыбчивая Регина с шапкой темных волос. Игривая болтушка, ненавидящая насилие.

Настало время, когда ее тело погрузили в машину и увезли. Дональд не прореагировал. Вероятно, подумал я, его разум старается отгородиться от невыносимого, и нельзя осуждать за это.

Наконец инспектор поднялся, распрямляя затекшие от долгого сиденья на табуретке ноги и спину. Он сказал, что оставит констебля подежурить в доме на ночь, а сам вернется утром. Дональд отрешенно кивнул, видимо, не слушая, что ему говорят, и когда полиция уже отбыла, все еще сидел на стуле, не в силах двинуться с места.

— Пойдем, — сказал я ему, — ляжем спать.

Взяв за руку, помог подняться и повел вверх по лестнице. Он не упирался, послушно шел.

В спальне, которую занимали они с Региной, царил полный разгром, но комната, приготовленная для меня, где стояли две кровати, была нетронутой. Он повалился на постель, не раздеваясь, закрыл глаза руками и с невероятной болью задал вопрос, который задают все, кого постигло несчастье.

— Почему? Почему это случилось именно с нами?

Всю неделю провел с Дональдом. За это время получили ответы на многие вопросы, но не на этот.

Легче всего было ответить, почему Регина раньше времени вернулась домой. В последние недели в ее отношениях с подругой нарастало раздражение.

Оно вылилось в ссору, что и вынудило тут же уехать. Выехала где-то в половине третьего и, вероятно, отправилась прямым ходом домой, поскольку установлено, что к пяти была уже мертва, по крайней мере, часа два.

Эту информацию в полуофициальных выражениях инспектор сообщил Дональду днем в субботу. Тот вышел в осенний сад и заплакал.

Инспектор тихо прошел на кухню, остановился рядом со мной, глядя на Дональда, стоявшего среда яблонь с опущенной головой. Фамилия инспектора была Фрост[1], что как нельзя лучше соответствовало его хладнокровному характеру.

— Хотел бы узнать у вас об отношениях мистера и миссис Стюарт.

— Что именно хотели бы узнать?

— Они ладили?

— Разве сами не видите?

Ответил после небольшой паузы:

— Степень эмоциональности при выражении горя не всегда соответствует интенсивности любви.

— Всегда так разговариваете?

На его лице мелькнула тень улыбки.

— Я цитирую книгу по психологии.

— Ваша книга — чушь.

Опасная чушь. До конца их медового месяца было очень далеко.

— Это после трех-то лет?

— А почему бы и нет?

Он пожал плечами, не ответил. Я перестал смотреть на Дональда, отвернулся от-окна и сказал:

— Есть ли шансы вернуть что-нибудь из украденного?

— Очень небольшие. Когда речь идет об антиквариате, вещи сразу оказываются где-нибудь на полпути к Америке… В последние годы совершены сотни подобных ограблений. Мало что удалось вернуть.

— Воры-знатоки?

— Судя по отчетам тюремных библиотек, больше всего читают книги по антиквариату. Грызут науку голубчики…

— Хотите кофе? — предложил я.

Посмотрел на часы, поднял брови, но согласился. Пока возился с чашками, он сидел на табуретке — человек лет сорока в поношенном костюме, с редкими светлыми волосами.

— Вы женаты? — спросил он.

— Нет.

— Влюблены были в миссис Стюарт?

— Все варианты проверяете?

— Не спросишь — не узнаешь.

Я поставил на стол сахарницу, бутылку с молоком, чашки с кофе.

— Когда навещали их в последний раз?

— В марте. Еще до отъезда в Австралию.

— В Австралию?

— Да, ездили познакомиться с местным виноделием. Дональд задумал привезти оттуда большую партию вин. Они пробыли месяца три, не меньше. Почему не ограбили тогда?

Он уловил горечь в моих словах.

— Ирония судьбы. — Отважно приблизил губы к горячему кофе, потом раздумал и тихонько подул поверх чашки. — Что делали бы сегодня, будь все нормально?

— Мы всегда ходим на бега, когда я приезжаю.

— Они любили бега?

«Любили» — прошедшее время резануло слух. Да, многое уже ушло в прошлое.

— Мне кажется, они туда ходили из-за меня.

Он сделал осторожный глоток. — В каком смысле?

— Дело в том, что я рисую лошадей.

Через заднюю дверь вошел Дональд. Измученный, глаза покраснели.

— Представители прессы делают дырку в заборе, — безразлично произнес он.

Инспектор скрипнул зубами, встал, распахнул дверь в холл и громко крикнул:

— Репортеры хотят проникнуть в сад!

Издалека донеслось:

— Да, сэр, понял…

Фрост повернулся к Дональду:

— Никак не можем от них отделаться. Хотя этих людей тоже можно понять — давят редакторы…

Дорога перед домом Дональда была забита машинами. Когда кто-то выходил, из них вываливалась толпа репортеров, фотографов и просто любителей сенсаций. Они сидели в засаде, как стая голодных волков. Не было ни малейшего намека на уважение чувств Дональда.

— Газетчики слушают переговоры по радио на наших частотах, — грустно сказал Фрост. — Иногда прибывают на место происшествия раньше инспектора.

Констебль, выталкивавший меня из холла, видно, принял за репортера.

Дональд тяжело сел, облокотился о стол.

— Чарльз, если тебе не трудно, подогрей мне того супа.

— Конечно.

Раньше он отказывался есть, еда вызывала отвращение.

Фрост, как по сигналу, поднял голову, напрягся. Я понял — все это время ждал именно такого момента. Терпеливо ждал… Открыл банку концентрата, вывалил его в кастрюлю, залил водой, плеснув бренди; стал размешивать до равномерного состояния.

А он пил кофе и ждал. Ждал, пока Дональд доест суп с большим ломтем черного хлеба. Затем — вежливо попросил меня удалиться и, когда я ушел, принялся «серьезно копать», как потом выразился Дональд.

Инспектор уехал только через три часа. Уже смеркалось. Стоя на лестничной площадке второго этажа, видел, как их с констеблем перехватил у двери растрепанный молодой человек. Пока они пытались увернуться, толпа репортеров высыпала на дорогу, устремилась в сад.

Я методично обошел весь дом — комнату за комнатой — опустил шторы, проверил окна, запер на задвижки входные двери.

— Что ты делаешь? — спросил бледный Дональд.

— Опускаю забрало.

— А-а.

Несмотря на долгий разговор с инспектором он, казалось, успокоился, лучше владел собой. Закончив «оборонительные работы», я запер на засов дверь из кухни в сад.

Брат сказал:

— Полиция хочет получить список пропавших вещей. Ты мне поможешь?

— Конечно.

— У нас была опись. Она лежала в конторке. В той, что пропала.

— Нашли место…

— Он сказал примерно то же.

— А страховая компания? Разве у них нет списка?

— Там только самые ценные вещи: некоторые картины, ее драгоценности, — он вздохнул. — Все остальное называлось одним словом — «содержимое».

Мы начали со столовой. Он засовывал пустые ящики в сервант, стараясь вспомнить, что хранилось в каждом из них. Я записывал под диктовку. Было много столового серебра, приобретенного семьей Дональда и доставшегося ему по наследству. Он, имея слабость к предметам старины, всегда с удовольствием ими пользовался. Радость обладания исчезла вместе с вещами. Но не слышал слов возмущения по поводу кражи. Он говорил так, будто это его не касалось. Когда разобрались с сервантом, я понял — ему надоело.

И все-таки добрались до зиявших пустотой полок, где раньше стояла прекрасная коллекция фарфора девятнадцатого века. Тут он заартачился.

— К чему наша возня? Не хочу этим заниматься…

— Как насчет картин?

Окинул взглядом пустые стены. Продолговатые пятна бледно-оливкового цвета безошибочно указывали место каждой из них. В этой комнате были работы современных английских художников. Я мог сразу вспомнить Хокни, Брэтби, двух Лоури и Спеара. Все картины написаны не в самые лучшие периоды этих художников. Дональд не любил работ, которые, по его выражению, «кричали и прыгали со стен».

— Ты, наверно, помнишь их лучше меня, — сказал он — Сделай все сам.

— Могу что-то пропустить.

— У нас есть выпить?

— Только Регинино бренди.

— Могли бы вина…

— Какого?

— Из погреба. — У него вдруг округлились глаза. — Бог мой, забыл о погребе.

— Я даже не знал, что он у тебя есть.

— Из-за него купил этот дом. Идеальные влажность и температура для хранения вина. Там целое состояние — сухое вино, портвейны.

Внизу ничего, конечно, не было. Только ряды пустых полок. И один-единственный картонный ящик на деревянном столе.

Дональд пожал плечами.

— Ну вот…

Я приоткрыл крышку ящика — элегантно изогнутые горлышки запечатанных бутылок.

— Хоть это оставили. — Мне почему-то стало смешно. — В спешке.

— Может, нарочно, — сказал Дональд. — Австралийское вино. Привезли его с собой.

— Лучше, чем ничего.

— Лучше, чем многое другое, если хочешь знать. Австралийское вино превосходное.

Я отнес ящик на кухню, опустил на стол. Лестница из погреба выходила в подсобку, где была стиральная машина и всякие домашние приспособления. Мне всегда почему-то казалось, что здесь один из встроенных шкафов. Неприметная крашеная дверца почти незаметна…

— Думаешь, воры знали, что в доме есть вино?

— Бог их знает.

— Никогда бы его не нашел.

— Так ты же не вор.

Он открыл одну из бутылок, наполнил темно-красной жидкостью два стакана. Я попробовал. Верно, удивительное вино, даже на мой неподготовленный вкус. «Уинз Кунаура Каберне Совиньон». Дональд выпил свою порцию рассеянно. В его движениях сквозила неуверенность, словно он забыл, как все это делается. Понимал, смерть Регины парализовала его действия.

Прежний Дональд был уверенным человеком. Он умело управлял не очень крупным бизнесом, доставшимся ему в наследство, по мере сил внося в него свою лепту. На его добродушном лице светились светло-карие глаза, всегда готовые к улыбке. Он никогда не жалел денег на хорошую стрижку.

Теперешний Дональд был робок, сломлен и прилагал немало усилий, чтобы выглядеть достойно. Даже поднимаясь по лестнице, он, казалось, не знал, куда поставить ногу.

Вечер провели на кухне. О чем-то говорили, что-то ели, наводили порядок на полках. Дональд делал вид, что старается, но половина банок была поставлена вверх ногами.

Три раза звонили в дверь, но каждый раз не так, как мы договаривались с полицией. Телефонная трубка была снята. Соседи предлагали помощь, но Дональд отказался. Его пугала перспектива общения с кем-то, кроме меня и Фроста.

— Почему они не уходят? — спросил измученно после третьего звонка.

— Сразу уйдут, если поговорят с тобой.

Устало покачал головой:

— Просто не могу.

Чувство было такое, что мы живем в осажденной крепости.

Наконец пошли наверх спать. Дональду вряд ли удастся сегодня заснуть, как и в предыдущую ночь. Полицейский врач оставил какие-то убойные таблетки, но он наотрез отказался от них.

— Нет, Чарльз. У меня будет чувство, что предал ее… увильнул, думал только о себе, а не о том, как ужасно было ей… и никого… никого рядом…

Я тоже покачал головой.

— Знаешь, пожалуй, буду спать один. Не возражаешь? — смущенно сказал он.

— Конечно, нет.

Ты постели себе в другой комнате.

— Да-да.

Он раскрыл шкаф, где хранилось постельное белье. — Сможешь сам найти, что надо?

О чем речь…

Дон обернулся и почти с изумлением посмотрел на пустую стену.

— Они забрали Маннингса.

— Кого?

— Мы купили его картину в Австралии. Она висела тут… Хотел, чтобы ты посмотрел на нее. Поэтому и попросил приехать.

— Как жалко.

— Все, все пропало.

2

Неутомимый, неприступный Фрост объявился утром в воскресенье. Я открыл дверь по условному сигналу, и он прошел на кухню, где мы с Дональдом, кажется, прочно обосновались. Подвинул ему табуретку, и он, усаживаясь, вытянулся, чтобы не затекла спина.

— У меня есть две новости, которые вас, возможно, заинтересуют, — сказал инспектор в высшей степени официально. Несмотря на то, что дом был обследован самым тщательным образом, не удалось найти отпечатков пальцев посторонних лиц.

— А вы надеялись их найти? — спросил я.

Стрельнул глазами в мою сторону.

— Нет, сэр. Профессиональные грабители всегда работают в перчатках.

Дон с серым лицом терпеливо ждал, что еще ему скажут. Теперь для него ничто в жизни не имеет большого значения, подумалось мне.

— Второе, — продолжал Фрост. — Наше расследование в окрестностях показало: у входной двери дома в пятницу — в начале дня — стоял мебельный фургон.

Дон смотрел безучастно.

— Темного цвета и пыльный.

— А-а, — бессмысленно сказал брат.

Фрост вздохнул.

— Что вам известно о бронзовой статуэтке лошади, сэр? Поднявшейся на дыбы?

— Она в холле… Я имел в виду, что была там. И пропала.

— Мы нашли ее в гостиной, рядом с миссис Стюарт.

Дональд прекрасно все понял, как и я. Вдруг встал, подошел к окну, какое-то время смотрел на пустой сад.

— Она тяжелая, — наконец сказал он. — Особенно подставка.

— Да, сэр.

— Должно быть, все произошло… быстро.

— Да, сэр, — повторил Фрост, скорее утверждая, чем утешая.

— Бедная Регина, — в его тихих словах было безмерное отчаяние. Когда вернулся к столу, дрожали руки.

Фрост заговорил о том, что полиция опечатает на несколько дней гостиную и не надо пытаться заходить туда. Никто и не собирается, зачем? Обследование дома закончено, сообщил инспектор, мистер Стюарт может провести уборку, вытереть дактилоскопический порошок, покрывавший все полированные поверхности.

Брат, казалось, не слышал.

— Имеется опись украденных вещей?

Протянул ему список. Кроме столового серебра и картин, там больше ничего не было. Фрост вскинул брови, выпятил губы.

— Нам надо побольше.

— Сегодня попробуем еще раз написать, — пообещал я. — Пропало довольно много вина.

— Вина?

Показал ему пустой погреб. Задумался.

— Чтобы перенести такое количество, надо много времени, — сказал я.

— Очень может быть, сэр.

Не говорил, о чем думает. Вместо этого предложил Дону подготовить короткое заявление для изголодавшихся репортеров, все еще карауливших снаружи; пусть только уйдут отсюда.

— Нет, — сказал Дон.

— Небольшое заявление, — убеждал Фрост. — Мы бы могли набросать его сейчас, если хотите.

Заявление он — в основном — написал сам, заботясь, видно, прежде всего о себе. Очень хотелось, чтобы пресса поскорее удалилась. Закончив, прочитал написанное вслух. Это сильно смахивало на полицейский протокол, с теми же выражениями, и главное — абсолютно не вязалось с отчаяньем Дональда, но тот согласился зачитать образец служебного радения.

— Но только, пожалуйста, без фотографий, — забеспокоился он, и Фрост ответил, что позаботится об этом.

Они набились в холл — бездушные охотники за фактами, навидавшиеся человеческих трагедий, утратившие чувствительность. Конечно, жаль беднягу, у которого ухлопали жену, но новости есть новости. Если не дадут материала, потеряют работу, а им на смену придут другие — более хваткие.

Дон читал без выражения, будто речь шла о ком-то другом:

— …Вернулся домой в пять часов дня и обнаружил, что во время моего отсутствия значительное количество ценных предметов украдено… Сразу же обратился по телефону за помощью… Моя жена, которой обычно не бывает дома по пятницам, неожиданно вернулась и, как предполагается, помешала грабителям…

Репортеры усердно записывали сухие слова. Вид у них был разочарованный. Один, видимо, выбранный заранее, стал задавать вопросы от имени остальных утешающим и сочувственным голосом.

Не могли бы вы сказать, какая из этих закрытых дверей ведет в комнату, где вашу жену…

Взгляд брата невольно скользнул в сторону гостиной. Головы разом повернулись туда. Глаза внимательно изучали белые панели. Перья застрочили.

— Скажите, пожалуйста, что было украдено?

— Серебро. Картины.

— Какие художники?

Тот покачал головой, побледнев еще больше.

— В какую сумму они оцениваются?

Ответил после небольшой паузы:

— Я не знаю.

— Они застрахованы?

— Да.

— Сколько спален в вашем доме?

— Что?

— Сколько спален?

Вид у Дональда был изумленный.

— Кажется… пять.

— Не могли бы вы нам что-нибудь рассказать о вашей жене. Ее характер, работа… Не дадите ли фотографию?

Он больше не мог, покачал головой, сказал: «Извините».

И стал решительно подниматься вверх по лестнице.

— Это все, — сообщил Фрост властно.

— Не густо…

— А что бы вам хотелось? Крови? — говорил он, выпроваживая их. — Поставили бы себя на его место.

— Обязательно, — цинично отвечали они.

— Вы видели их глаза? — спросил Фрост.

— Видел. Из этой малости они сочинят длинные истории.

Интервью в общем-то дало желаемый результат. Большинство машин исчезло, а остальные, по моему расчету, должны будут последовать за ними, когда получат еще что-нибудь.

— Почему они интересовались спальнями? — удивился я.

— Чтобы оценить стоимость дома. Но у всех получится по-разному. — Фроста это почти забавляло. — У них всегда так. — Он посмотрел наверх, куда удалился Дональд, и небрежно спросил: — У вашего кузена были финансовые проблемы?

Уже привык к его манере заставать врасплох.

— Вряд ли. Вы бы спросили у него.

— Обязательно спрошу, сэр. — Теперь он внимательно изучал мое лицо. — Что вам известно?

— Только то, что полиция всегда готова подозревать людей.

— Он пропустил это мимо ушей.

— Не испытывает ли мистер Стюарт беспокойства по поводу своих дел?

— Он никогда об этом не говорил.

— В наше время многие компании средних размеров терпят банкротство.

— Может, и так.

— Из-за проблем с наличностью, — добавил он.

— Я ничем не могу вам помочь. Лучше посмотреть документацию компании.

— Мы это сделаем, сэр.

— Но даже если выяснится, что компания вылетела в трубу, из этого не следует, что Дональд устроил ограбление сам.

— Так делают, — сухо ответил Фрост.

— Если бы ему были нужны деньги, мог бы все продать.

— Может, и продал. Кое-что. А может, и многое.

Я глубоко вздохнул, ничего не ответил.

— А это вино, сэр? Вы сказали, требовалось много времени, чтобы его погрузить?

— У брата фирма с ограниченной ответственностью. Если бы она обанкротилась, дом, имущество — не пострадали бы.

— Хорошо в этом разбираетесь, не так ли?

— Приходится…

— А я думал, художники — не от мира сего.

— Случается.

Пристально посмотрел на меня, как бы продумывая варианты моего участия в грабеже.

Пришлось ему сказать:

— Кузен Дональд — достойный человек.

— Какое устаревшее слово.

— Да, но многое означает.

Видно было, что он ничему не верит. Насмотрелся на ложь и мошенничество.

По лестнице нерешительно спустился Дональд, и Фрост тут же повел его на кухню — для очередного разговора. Если вопросы будут столь же острыми, как и те, что он задавал мне, у бедного брата впереди — трудное время. Я бесцельно бродил по дому, заглядывая во все углы, раскрывая шкафы, рассматривая детали чужой жизни.

Дон — или Регина? — не любил выбрасывать пустые коробки. Они во множестве были рассованы по всем ящикам — из коричневого картона, яркие подарочные. Видно, могли еще пригодиться, да и слишком красивые, чтобы выбрасывать. Некоторые из них грабители открыли, но в основном, не открывая, побросали на пол.

Почти не тронули большую террасу, где находилось несколько антикварных вещей, но совсем не было картин. Я устроился здесь, усевшись в бамбуковое кресло среди раскидистых комнатных растений. Глядел в терзаемый ветром сад. Мертвые листья под порывами ветра слетали с сухих веток. Две-три запоздалые розы пытались удержаться на колючих стеблях. Ненавижу осень. Время грусти, время смерти. Каждый год вместе с мокрыми листьями у меня падает настроение, а поднимается только с первым морозцем. Статистика говорит, что больше всего самоубийств весной, когда все устремляется к солнцу. Это никогда не укладывалось у меня в голове. Если уж прыгать, скажем, с высоты, то только в гнетущие осенние месяцы.

Сходил наверх за чемоданом. За годы бродячей жизни я усовершенствовал традиционный багаж художника. В сумке — одежда, в чемодане — орудия труда. Он был большой, с крепкими стенками; внутри все переделано, приспособлено. Практически переносная студия, где кроме кисточек и красок, легкий складной мольберт, небьющиеся емкости с льняным маслом и скипидаром, держатель, куда одновременно можно вставить четыре сырые картины. Была еще обтирочная ткань, коробка с полотнами… Все в идеальном порядке.

Установив мольберт, вынул палитру; на небольшом холсте стал набрасывать картину — меланхолический пейзаж с садом на фоне опустевших полей и печальных лесов. Правду сказать, не шедевр на века. Зато было чем заняться. Безотрывно работал, замерзая все больше и больше, пока Фрост не соизволил отбыть. Кстати, уехал, не попрощавшись.

Вид у Дональда был совершенно разбитый. Когда я вошел, он сидел в теплой кухне, уткнувшись в сложенные на столе руки. Воплощение полного отчаяния. Устало приподнял голову, поднял внезапно постаревшее лицо.

— Знаешь, что он думает? — спросил он.

— Приблизительно.

— Одни и те же вопросы… Почему он мне не верит?

— Им часто врут.

— Хочет, чтобы завтра принял их в своем офисе. Говорит, придет с коллегами. Хотят посмотреть документацию.

— Скажи спасибо, что он не потащил тебя туда сегодня.

— Ты прав.

Я смущенно признался:

— Дон, прости меня. Сказал ему про вино. У него, кажется, возникли подозрения.

— Сам бы сказал. Мне и в голову не пришло это скрыть.

— Но… Знаешь, обратил его внимание — на погрузку бутылок потребовалось много времени.

— Мм… Он мог и сам сообразить. Все зависит от того, сколько человек этим занималось… — Провел рукой по лицу, потер усталые глаза. — Им надо было иметь при себе подходящие ящики. Значит о вине знали заранее, а не наткнулись случайно. Фрост говорит, что я продал его сам, еще раньше, а теперь утверждаю — украли, чтобы незаконно получить страховку. Если его увезли в пятницу, то я предупредил воров: захватить с собой подходящие ящики. Отсюда вывод — весь этот ужас мной организован.

Мы замолчали.

Наконец я сказал:

— Кто знал, что здесь вино? Кто знал, что по пятницам никого не бывает? Что было их целью — вино, антиквариат, картины?

— Чарльз, ты говоришь как Фрост.

— Прости.

— Сейчас в любом бизнесе трудности с наличностью. Возьми национализированную промышленность… Там теряют миллионы. Посмотри на рост заработной платы, на инфляцию… Разве может малый бизнес давать такую же прибыль, как раньше? Конечно, нет…

— А как твои дела?

— Довольно скверно, но не совсем. Не настолько плохо, чтобы сворачивать дело. Компания с ограниченной ответственностью не может вести торговлю, если не в состоянии покрыть расходы.

— А если бы ты нашел средства, чтобы поправить дела?

Усмехнувшись, внимательно посмотрел на меня.

— Очень удивляюсь, почему ты решил зарабатывать на жизнь картинами?

— Чтобы ходить на бега, когда захочется.

— Лентяй паршивый. — На мгновенье показалось, что передо мной прежний Дональд, но только на мгновенье. — Использовать личные средства для поддержки умирающего бизнеса — самое последнее дело. Если бы моя фирма была абсолютно ненадежна, прикрыл бы ее.

— Наверно, Фрост спрашивал, не застрахованы ли украденные вещи на большую сумму, чем они стоят?

— Спрашивал, и не раз.

— Будь так, ты бы все равно не признался…

— Но ведь это не так.

— Да?

— Они застрахованы на меньшую сумму, если уж на то пошло. Бог знает, заплатят ли за Маннингса. Я оформлял страховку по телефону. Еще не выслал им квитанцию об уплате.

Он вяло покачал головой.

— Все бумаги, имеющие отношение к картине, хранились в конторке. Квитанция из галереи, где ее купил, сопровождающее письмо, таможенная и акцизная квитанции. Ничего нет.

— Фросту это не понравится.

— Да, не понравится.

— Надеюсь, дал ему понять, что не стал бы покупать ценные картины и отправляться в путешествия, если бы не имел денег?

— Он сказал, что я мог остаться на бобах именно из-за ценных картин и путешествий.

Надо было срочно сменить тему, пока брат не напился до бесчувствия.

— Поешь спагетти, — предложил ему.

— Что?

— Это единственное, что я умею готовить.

— А-а.

Он смотрел мутным взглядом на кухонные часы. Половина пятого. Мой желудок уже давно напоминал — время приема пищи.

— Как хочешь, — сказал Дон.

На следующее утро за ним приехала полицейская машина. Чтобы отвезти на пытку. Он подчинился. А чуть раньше, за кофе, дал мне понять, что не собирается защищаться.

— Дон, ты должен… Единственный выход — быть твердым, рассудительным, решительным. Просто быть самим собой.

— Лучше бы тебе поехать вместо меня. Совершенно нет сил. Зачем все это? — Его улыбка вдруг растаяла, показалась зияющая черная глубина. — Без Регины… нет смысла делать деньги.

— Мы говорим не о деньгах. Если не станешь защищаться, подозрения умножатся.

— Это не волнует. Пусть думают, что хотят.

— Они будут думать то, что ты им позволишь.

— Мне же действительно все равно.

Дело было именно в этом.

Он ушел на весь день. Я не отходил от мольберта. Но рисовал не печальный пейзаж. На террасе было темно, холодно. И мне не хотелось вновь погружаться в меланхолию. Оставил незаконченный холст, а сам перекочевал со всем хозяйством поближе к теплу — на кухню. Здесь единственное место в доме, где чувствовалась жизнь.

Я писал Регину, стоящую у плиты, с деревянной ложкой в одной руке и бутылкой вина — в другой. Старался передать на холсте ее манеру улыбаться, запрокидывая голову — ясную, открытую, откровенно счастливую. Фоном была кухня, какой видел ее сейчас. Представлял Регину настолько отчетливо, что пару раз даже пытался ей что-то сказать, отрывая глаза от ее лица на холсте. Реальное смешивалось с нереальным.

Редко работаю больше четырех часов подряд. Длительное мускульное напряжение рождает усталость, теряешь контроль над собой. Возникает страшный голод, я замерзаю; поэтому в обеденное время всегда оставляю работу. И сейчас — также: откопал банку мясных консервов, съел ее, сделав себе тостик с маринованными огурчиками. Потом вышел на прогулку. Чтобы не попасть на глаза караулившим у ворот, пришлось пробираться под укрытием яблонь через живую изгородь.

Бродил по разбросанной без всякого плана деревне, обдумывая картину. Еще немного жженой умбры на складки кухонных занавесок, думал я, чуть фиолетовую тень на кастрюлю и, может, — немного зеленого. Надо получше выписать плиту. Зря нарушил правило работать над картиной целиком, шаг за шагом — то над фоном, то над предметом. Теперь лицо Регины выступало отчетливо. Добавить только блеска на губах и полоски света вдоль нижних век, a это невозможно сделать, пока краски не подсохли. Боялся, что больше не смогу «видеть» ее так ясно… Тогда в картине нарушится равновесие, и придется очень постараться, чтобы кухня выглядела гармоничной.

Дневной сеанс был гораздо короче из-за недостатка света. Тщетно пытался добиться подходящего оттенка для кухонной утвари. Вновь и вновь смешивал краски. Что казалось подходящим на палитре, было совсем не тем на картине. Сделав три неудачные попытки, решил закончить.

Вскоре услышал, как к дому подъехала машина, хлопнули дверцы. И — к моему удивлению — звонок в дверь. Дональд-то взял с собой ключи. Прошел через дом и открыл дверь. За ней стоял полицейский в форме и держал Дона под руку. А сзади — целый ряд лиц, с жадностью смотрящих на происходящее. Лицо брата абсолютно бескровное. Он молчал.

Полицейский, слегка поклонившись, сказал:

— Вот и мы, сэр.

И передал мне Дональда из рук в руки — в буквальном смысле слова. А сам тут же уехал в ожидавшей его машине.

Ввел его в дом, захлопнул дверь. Никогда никого не видел в таком жутком состоянии.

— Я спросил, — сказал он, — о похоронах…

Лицо было застывшим, слова с трудом вырывались наружу.

— Они сказали…

Замолчал, глотнул воздуха и попытался продолжить.

— Они сказали… никаких похорон.

— Дональд!

— Они сказали… нельзя хоронить, пока не закончили расследование. Сказали, будут держать ее в холодильнике…

Он очень пугал меня своим отчаянием.

— Сказали… тело убитого принадлежит государству.

Дон покачнулся. Я не мог удержать его. И он рухнул на пол в глубоком обмороке.

3

Два дня Дональд провел в постели. За это время мне стало ясно, что означает — «быть в прострации». Его напичкали успокаивающими средствами. Врач приходил утром и вечером, давал таблетки, делал уколы. Хотя я совершенно не гожусь в медсестры, но — выбора не было. Пришлось заступать на дежурство.

Когда он не спал, сидел у постели; видел, с каким трудом брат привыкает к терзающим его разум кошмарам, обретая способность видеть правду. Заметно похудел. Лицо заострилось. Темные круги под глазами стали совсем черными. Казалось, силы покинули его.

Мы кормились консервами и тем, что я готовил из пакетов. Прочитав инструкцию, делал, как там написано. Дональд церемонно благодарил меня и ел. Но чувствовал ли вкус пищи?

В коротких промежутках, когда он спал, успел дописать обе картины. Печальный пейзаж уже был не печальным — просто октябрьским. На поле появились три лошади, одна из них щипала траву. Картины, которые приятно повесить на стену, вполне сносные. Такие всегда хорошо покупают, и обычно с моего «конвейера» примерно раз в десять дней сходила хотя бы одна подобная. Тут требуется не столько душа, сколько техника.

А вот портрет Регины стал лучшей моей работой. Она смеялась — живая, сияющая. Часто по ходу работы замысел меняется; и у меня с каждым днем смещались акценты. Теперь кухня стала темнее, отошла на второй план, главное — Регина. Важна была только она. И вот кухня, которую имел перед глазами, получилась как впечатление, а женщина, ушедшая из жизни, стала реальностью.

Картину прятал в чемодане, когда не работал над ней. Не хотел, чтобы Дональд увидел…

В среду вечером брат, пошатываясь, в халате спустился на кухню. Старательно улыбался, пытаясь выглядеть по-прежнему. Сидел за столом, потягивая виски, доставленное в тот день по моему заказу, и смотрел, как я чищу палитру.

— Всегда такой аккуратный?

— Краски дороги.

Он показал на картину с конями, сохнущую на мольберте.

— Во сколько это обходится?

— Если считать стоимость материалов, около десяти фунтов. Если считать еще жару, холод, дорожные издержки, расходы на свет, еду, кров, виски и расстройство нервной системы, то выйдет приблизительно столько, сколько заработал бы за неделю, когда бы бросил пачкотню и опять занялся продажей недвижимости.

— Тогда немало, — сказал он серьезно.

— Я об этом не жалею.

— Вижу.

Закончил приводить в порядок кисти, промыв их с мылом под струей воды. Хорошие кисти стоят не меньше, чем краски.

— Когда проштудировали учетные книги компании, — вдруг сказал он, — отвезли меня в полицейский участок и попытались доказать, что я сам убил ее.

— Не может быть!

— Высчитали, что мог приехать домой и сделать это в обед. Говорят, было достаточно времени…

Взяв со стола бутылку, плеснул себе как следует. Добавил льда.

— Они что, спятили?

— Там был еще один, кроме Фроста. По-моему, его звали Уолл. Такой худой, со злыми глазами. Кажется, он даже не моргает. Уставился на меня и все повторял, что я убил ее…

— Боже мой! — ужаснулся я. — Но она ушла из цветочного магазина только в половине третьего.

— Подруга из магазина теперь говорит, что не может сказать с точностью до минуты, когда ушла. «Вскоре после обеда» — и все. А я поздно пошел на обед. Все утро занимался с клиентом… — Замолчал, сжимая в руке стакан, словно это была опора, за которую можно удержаться. — Передать не могу… как это было ужасно. Говорил, что восемьдесят процентов убийств замужних женщин… совершают их мужья…

Эта сентенция явно принадлежала Фросту.

— Отпустили домой, но я не думаю… — его голос задрожал. Передохнул, явно стараясь не потерять самообладания, достигнутого с таким трудом. — Они на этом не успокоятся.

— Хоть немного продвинулись в своих поисках? — спросил я.

— Даже не знаю, предпринимают ли усилия в этом направлении…

— Обязаны!

— Возможно. — Медленно отпил виски. — Знаешь, это парадоксально. Я всегда с таким уважением относился к полиции. Никак не мог предположить, что они…

Безвыходное положение, подумал я. У них только два варианта: либо давить на подозреваемого в надежде, что тот сломается, либо задать ему несколько вежливых вопросов — и ничего не добиться.

— По-моему, это никогда не кончится, — сказал Дональд.

До пятницы полицейские приезжали к нам пару раз, может, и больше, но их появления уже не были столь болезненными для брата. Он еще был измученным, слабым, серым, как дым. Казалось, настолько переполнен страданием, что не способен реагировать на новую боль. Что бы Фрост и его коллега ни говорили, все отскакивало, не причиняя вреда.

— Ты, по-моему, должен рисовать чью-то лошадь? — вдруг сказал он.

— Предупредил, что приеду позже.

— Помню, ты говорил, когда я просил тебя остаться, что… есть время до следующего заказа — Он слегка задумался. — Вторник? Ты должен был поехать в Йоркшир во вторник?

— Позвонил и все объяснил.

— Все равно тебе лучше уехать.

Он сказал, что теперь может со всем справиться сам. И благодарил. Настоял, чтобы я посмотрел расписание поездов, заказал такси и предупредил о своем приезде заказчика. Может, пришло время ему побыть одному?

Отправился паковать чемоданы.

Когда ждали такси, он вдруг застенчиво сказал:

— Мне кажется, ты не рисуешь портретов? Людей, не лошадей?

— Иногда рисую.

— Я подумал… Не мог бы когда-нибудь… Знаешь, у меня есть неплохая фотография Регины.

Внимательно посмотрел на него: нет, ему это не повредит. Щелкнул замком чемодана, вынул портрет, держа его тыльной стороной.

— Картина еще сырая, без рамы. Не могу покрыть ее лаком, пока не прошло шесть месяцев.

Потом повернул холст.

Он смотрел и смотрел, но так ничего и не сказал.

Подъехало такси.

— До встречи, — сказал я, отдавая портрет.

Кивнул, сжал мою руку, открыл дверцу машины.

И все молча, потому что в глазах стояли слезы.

В Йоркшире я провел около недели в усердных трудах, стремясь увековечить старого смирного скакуна. Затем, прихватив с собой работу для доделки, вернулся домой.

В субботу, отложив в сторону кисти и краски, отправился на бега, чтобы немного передохнуть.

Скачки в Пламптоне. Знакомый прилив возбуждения при виде плавного полета лошадей. Ни одна картина не может передать этого. Движение, мастерски схваченное на холсте, всегда уступает реальности. Как бы хотел лететь среди этих скакунов! Но нет ни опыта, ни достаточного умения, ни, скажем прямо, решимости… У меня, как и у Дональда, детство прошло в семье средней руки предпринимателя. Отец занимался аукционами, имел небольшой бизнес в графстве Сассекс. В детстве я проводил бесконечно много времени, наблюдая за тренировкой лошадей на холмах вокруг Финдона. Рисовал их карандашом и красками лет с шести. Сама верховая езда сводилась к выпрашиванию денег на часовой сеанс у баловавших меня тетушек, а собственный пони так и остался в мечтах. В художественной школе жизнь была замечательная… Но когда исполнилось двадцать два, остался один, родители умерли, и передо мной встал вопрос: на что жить? Недолго думая, сделал самый простой и, как полагал, временный выбор, устроившись в соседнее агентство по продаже недвижимости.

Мне там понравилось, и я у них задержался…

В Пламптоне, казалось, собралась добрая половина всех художников Англии, пишущих лошадей. Ничего удивительного — должен был появиться последний национальный призер. Экономическая сторона жизни заставляла многих потенциальных рембрандтов заниматься изучением законов рынка.

— Тодд! — сказал кто-то у меня над ухом, — ты мне должен пятнадцать зелененьких.

— Ни хрена не должен, — ответил я через плечо.

— Ты говорил, Сисоу наверняка обойдет Эскота.

— Никогда не надо брать конфетки у чужого дяди.

Билл Пайл театрально рассмеялся и похлопал меня по плечу. Это — один из тех, кого часто встречаешь на ипподроме; приветствует вас как самого задушевного друга, усиленно поит, развлекает беседой, надоедает до смерти. На протяжении многих лет постоянно встречаю Билли Пайла на бегах, но так и не смог найти способа отвязаться от него, не прибегая к грубости. Обычными отговорками его, толстокожего, — не прошибешь, лучший способ распрощаться — побыстрее с ним выпить. Чтобы не мучиться целый день.

Ждал, когда произнесет свое коронное «а не выпить ли нам?»

— А не выпить ли нам? — сказал он.

— Э… Да, конечно.

Процедура была знакома. В баре — как бы случайно — встретили его тетушку Сэл.

— О, да здесь тетушка Сэл! Удивительно, удивительно!

Она была завсегдатаем бегов. Семьдесят лет, в углу рта постоянно болтается сигарета. Палец вечно заложен в нужном месте справочника, где собрана информация о лошадях.

— Ты знаешь что-нибудь о заезде в два тридцать? — требовательно спросила тетушка.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Что? А, это вы! Здравствуйте. Как дела? Может, знаете что-нибудь о заезде в два тридцать?

— Боюсь, что нет.

— Хм.

Она углубилась в справочник.

— У Тритопса прекрасный вес, но можно ли доверять его ногам? — Оторвалась от справочника и ткнула пальцем свободной руки племянника. — Билли, закажи стаканчик для миссис Мэттьюс.

— Как вы сказали?

— Мэттьюс. Что ты хочешь, Мейзи? — обратилась она к крупной женщине средних лет, стоявшей за ней.

— Спасибо. Джин и тоник.

— Понял, Билли? Двойной бренди с имбирным элем для меня и джин с тоником для миссис Мэттьюс.

Одежда миссис Мэттьюс была новой и дорогой. Всем своим видом, начиная с блестящих от лака волос до сумки из крокодиловой кожи и отделанных золотом туфелек, она как бы кричала «я богата». На ее руке, принявшей напиток, кольцо с увесистым опалом, оправленным в бриллианты. Но выражение лица — абсолютно безрадостное.

— Рад познакомиться, — вежливо сказал я.

— Да, Мэйзи, это Чарльз Тодд. Как относитесь к Тритопсу?

— Средне.

Тетушка Сэл вновь уткнулась в справочник. А Билли разносил напитки.

— Будем счастливы, — произнесла Мейзи Мэттьюс, не меняя выражения лица.

— До дна, — поднимая стакан, сказал Билл.

— Мэйзи тут крупно не повезло, — сообщила тетушка Сэл.

Билли ухмыльнулся.

— Поставили, а лошадь проиграла, миссис Мэттьюс?

— У нее дом сгорел.

Прелестная фраза, если хотите прервать светскую беседу.

— О… вот как… — Билли стало неловко. — Какое несчастье.

— Ты все потеряла, не правда ли, Мэйзи?

— Все, кроме того, что на мне.

— Давайте, закажу еще джин, — предложил я.

— Спасибо, миленький.

Когда принес новые порции, рассказ был уже в разгаре.

— Меня, конечно, там не было. Гостила у сестры Бетти в Бирмингеме. Вдруг приходит полицейский и начинает мне рассказывать, как трудно было меня найти. Но к этому времени все, конечно, сгорело… Когда вернулась в Уорсинг, там была просто куча золы, а посередине ее торчала печь с трубой… О, как же трудно мне было выяснить у них, что же произошло! Все-таки сказали:, внезапно вспыхнувший пожар. Одному богу известно, что это означает. Они не знают, почему он начался, поскольку в доме два дня никого не было…

Она взяла джин, слегка улыбнувшись мне, и вернулась к рассказу.

— Ну вот. Я просто рвала и метала. Сходила с ума от досады — все потерять! И спрашивала их, почему не заливали огонь морской водой, ведь море — вот оно, рядом… Сказали, не могли ничего спасти — видите ли, не было воды. А морскую воду — нельзя. Почему? Во-первых, все портит, покрывает ржавчиной, во-вторых, насосы втягивают водоросли, ракушки. Да и вообще был отлив.

С трудом сдерживал неприличный смех, и она почувствовала…

— Вам не приходилось терять ценности, которые собирали Бог знает с каких времен?

— Сочувствую, миссис Мэттьюс. Я просто…

— О да, миленький. Вы видите смешную сторону происшедшего: вода кругом — и ее нет ни капли, чтобы потушить пожар.

— Думаю, поставлю на Тритопса,— задумчиво сказала тетушка Сэл.

Мейзи Мэттьюс недоверчиво посмотрела на нее, а Билли Пайл, которому надоело слушать о несчастьях, был рад вернуться к роли щедрого покровителя. Похлопав меня по плечу, сказал, что пора идти смотреть очередное состязание.

Долг исполнен, подумал я, и отправился на самый верх трибуны, подальше от шума.

Тритопс упал, он пришел последним. Большая неприятность для его владельца, тренера и тетушки Сэл. Я спустился к демонстрационной площадке — посмотреть на победителя национальных соревнований. Не было намерения рисовать его.

День пробежал, как всегда, быстро. Немного выиграл, немного проиграл, зато глаза мои насмотрелись вволю. Перед последним заездом увидел на трибуне Мейзи Мэттьюс, направлявшуюся в мою сторону. Нельзя было не узнать ее ярко-красное пальто — шикарный вид. Остановилась на ступеньку ниже меня и взглянула вверх.

Была в себе уверена, но все-таки выразила некоторое сомнение:

— Не вы ли тот молодой человек, с которым я, Сэл и Билли сидели в баре?

— Да, верно.

— А то я засомневалась, — сказала облегченно. — Здесь вы выглядите старше.

— Другое освещение.

Она тоже выглядела старше. На пятьдесят с хвостиком. Свет в баре всегда льстит.

— Они говорят, вы художник, — в ее тоне было неодобрение.

— М-м, — сказал я, наблюдая, как участники заезда легким галопом направились к старту.

— Не слишком денежная работа, голубчик?

Не мог не улыбнуться. — Это зависит от того, какой художник. Пикассо не грустил.

— Не согласитесь написать для меня картину?

— Какого рода?

— Мое желание может показаться странным, так оно и есть, но сегодня утром я думала… Вышла бы обалденная картина — пожарище с торчащей трубой посередине, а кругом бесконечное море. Я даже думала пригласить местного фотографа, который снимает свадьбы… Ведь, когда все расчистят и перестроят, никто не поверит, как все было ужасно. Короче, картина для моего нового дома. Сколько попросите? Я не нуждаюсь в деньгах, но если это будут сотни… Тогда обращусь к фотографу.

— Что, если подъеду посмотреть на дом? Или что там осталось от него?

— Хорошо, голубчик. Это по-деловому. Но только надо сделать скорее.

— Когда?

— Мы сейчас находимся на полпути туда. Не могли бы подъехать вместе со мной?

Было решено, что повезет на своем ягуаре, поскольку у меня нет машины. Потом я без проблем смогу вернуться поездом от Уорсинга — не от Пламптона.

Согласился.

Вот так, сами того не понимая, люди делают серьезные шаги.

Руины были живописны, «картиногеничны», если есть такое слово. Мы ехали, почти нигде не останавливаясь. Всю дорогу она говорила о своем покойном муже Арчи, который очень о ней заботился. Она говорила:

— Я тоже заботилась, потому как медсестра. Частная, конечно. Сначала ухаживала за его первой женой, у бедняжки был рак. А потом осталась, чтобы присмотреть за ним, и он попросил, меня остаться насовсем. Да, миленький, осталась. Он был много старше меня. Прошло больше десяти лет после его смерти…

Она с любовью взглянула на опал.

— Когда он ушел, оставив состояние, я подумала, что будет очень жаль, если не получу от этого никакой радости. И стала продолжать ту же жизнь, что мы вели с ним вместе. Ходила на аукционные продажи в большие дома. Там можно отхватить такие прелестные вещицы! Иногда очень дешево. И, конечно, интересно знать, что они принадлежали кому-то очень известному, даже знаменитому. — Мейзи резко переключила скорость и лихо обошла невзрачный фургончик. — И вот теперь все сгорело. И, знаете, миленький, это просто сводит меня с ума.

— Вам пришлось пережить ужасное.

— Да, голубчик.

Ударила по тормозам. Машина рывком остановилась. Судя по роскоши небольших флигелей по обе стороны сгоревшего особняка, ей принадлежала отнюдь не трущоба. Но осталась — расползшаяся черная куча с выщербленными обломками наружных стен, отдаленно напоминавшими прежние формы. Да толстая кирпичная труба, как она и говорила, взметнувшаяся к небесам. В голове промелькнуло: только очаг смог устоять перед пламенем пожара.

— Вот и приехали, — сказала Мейзи. — Как вам это нравится?

— Очень горячий был пожар.

— Ну, конечно, миленький! Такая куча дерева! Большинство старых домов на побережье построены из дерева.

Не вылезая из ее светло-голубой машины, почувствовал запах гари.

— Когда это произошло?

— В воскресенье.

Какое-то время молча глядели на пожарище. Из-за трубы медленно вышел человек. Осторожно ступал, время от времени наклоняясь и что-то подбирая в золе.

Мейзи обладала большой устойчивостью, но чуть не свалилась с сиденья.

— Эй! — крикнула она, выпрыгивая из машины. — Что вы тут делаете?

Человек выпрямился, явно обескураженный. Ему было лет сорок, по-моему. Плащ, новая шляпа, лицо украшали спускавшиеся вниз усы.

Вежливо приподнял шляпу.

— Страховая компания, мадам.

— Я думала, вы подъедете в понедельник.

— Оказался в этом районе и решил, что лучше не откладывать. Вы согласны?

— Наверное, так, — сказала Мейзи. — Надеюсь, не будете водить меня за нос с выплатой страховки? Конечно, никто не вернет мне мои ценности. Я бы предпочла их любой сумме. У меня все равно денег много.

Его явно шокировала эта манера разговора.

— Да. Понимаю.

— Выяснили, отчего возник пожар? — требовательно спросила Мейзи.

— Нет, мадам.

— Хоть что-то выяснили?

— Нет, мадам.

— Когда я могу приступить к расчистке?

— Когда будет угодно, мадам.

Он осторожно шагнул в сторону, тщательно выбирая, куда поставить ногу. У него были сероватые глаза, развитый подбородок, и он производил впечатление умного человека.

— Как вас зовут? — спросила Мейзи.

— Гриин, мадам, — ответил он и, немного помолчав, добавил: — Через два «и».

— Прекрасно, мистер Гриин черед два «и», — добродушно сказала Мейзи, — мне бы хотелось получить бумаги.

Он слегка наклонил голову.

— Как только напишу отчет.

Мейзи сказала «хорошо», и Гриин, вновь подняв шляпу и пожелав ей всего доброго, направился к белому «форду», стоявшему неподалеку.

— Ну, тогда все в порядке, — удовлетворенно сказала Мейзи, глядя, как он удаляется. — Сколько будет стоить картина?

— Две сотни плюс расходы за двое суток проживания в местной гостинице.

— Ну, это круто. Одна сотня и двое суток… Мне должно понравиться то, что получится, а то не заплачу.

— Не понравится — не заплатим?

Добродушные красные губы расплылись в улыбке:

— Именно так, миленький.

Мы остановились на ста пятидесяти, если ей понравится. Или пятидесяти, если — нет. Должен начать работу в понедельник. Впрочем, может помешать дождь.

4

Понедельник выдался ветреным, но ясным, с остатками летнего тепла. До Уорсинга я добрался на поезде, а до дома — на такси. К удивлению соседей, установил мольберт приблизительно там, где раньше были ворота — их не сняли с петель и не унесли пожарные. Они лежали на лужайке; на одной створке красовалась аккуратная трогательная табличка: «Островок сокровищ».

Бедный Арчи, бедная Мейзи.

Я покрыл поверхность холста спокойной грунтовкой кофейного цвета. Пока все было сырым, наметил краской того же цвета, но более темного оттенка очертания разрушенного дома на фоне горизонтальных линий изгороди, гальки, моря и неба. На этой стадии, работы легко стереть ошибки композиции, сделать все заново. Выправить пропорции и перспективу. Уравновесить композицию.

Закончив часть работы, оставил ее сохнуть, а сам прошелся по саду, разглядывая останки дома с разных сторон. Море блестело под солнцем. Местами темно-серыми пятнами лежали тени от островерхих тучек. На каждой волне было по барашку. Наступил отлив, обнаживший мокрое пространство ребристого песка.

Я повернул назад — продолжать работу. Тут увидел, как из просторного микроавтобуса появились двое мужчин, проявлявших несомненный интерес к тому, что было когда-то домом.

Подошел к мольберту, рядом с которым они стояли, разглядывая начатую картину.

Один был плотный, лет пятидесяти, второй — худой, не старше тридцати. На лицах — полная уверенность в себе. Старший поднял глаза, когда я подошел поближе.

— У вас есть разрешение находиться здесь? — спросил он. Это был вопрос без тени враждебности.

— Владелица хочет, чтобы дом был запечатлен на картине.

— Понятно..

Его губы слегка передернулись.

— А у вас есть разрешение? — спросил я.

Слегка приподнял брови.

— Страховая компания, — ответил он, словно удивляясь, что кто-то может задать такой вопрос.

— Та самая, из которой мистер Гриин?

— Кто?

— Гриин, через два «и».

— Не знаю, о ком речь. Мы договорились с миссис Мэттьюс осмотреть дом, оценить нанесенный ущерб…

— Значит, у вас нет Гриина?

— Ни с одним «и», ни с двумя.

Он стал мне симпатичен. Юмором от меня можно добиться много.

Знаете, миссис Мэттьюс уже не ждет вас. Вышеуказанный Гриин, представившийся сотрудником страховой компании, сказал ей, что она может вызывать бульдозер в любое время…

Он насторожился.

— Вы серьезно?

— Я был при том разговоре.

— Этот человек показал свою визитную карточку?

— Нет. — Я помолчал, — Но вы ведь тоже не показали.

Он сунул руку во внутренний карман и с ловкостью фокусника извлек визитку. Этот натренированный жест был сродни условному рефлексу.

— А если одна и та же собственность застрахована в двух компаниях одновременно… — начал я, читая карточку: «Фонд «Жизнь и безопасность», Д. Д. Лэгленд, областной менеджер».

— Это мошенничество.

— Ах, так? Но вдруг Гриин через два «и» вообще не имеет отношения к страхованию?

— Конечно.

Положил визитку в карман брюк. Свитера не приспособлены дли деловых отношений. Он задумчиво смотрел на меня, Эго был человек того же типа, что и мой отец — средних лет, среднего достатка, компетентный в работе, но вряд ли способный выдумать порох.

— Гэри, — обратился он к своему помощнику — найди телефон и позвони в отель «Прибрежный». Сообщи миссис Мэттьюс, что мы здесь.

— Есть, — сказал тот. Он был исполнительный.

Пока он ходил, Д. Д. Лэгленд свое внимание направил на руины, а я таскался по пятам.

— Что вы ищете?

Он искоса взглянул на меня.

— Следы поджога.

— Не ожидал такой откровенности.

— Бывает иногда.

— А разве не пожарные должны искать следы поджога?

— Да. Полиция тоже. Мы берем у них информацию.

— И что они сказали?

— А это не ваше дело, по-моему.

— Даже принимая во внимание то, что дом деревянный, слишком многое сгорело.

— А вы специалист? — иронично поинтересовался он. — Я занимался пожарами еще до вашего рождения… Может, вернетесь к своей картине?

— Она еще сырая.

— Тогда помолчите.

Не обиделся, замолчал.

Он, видимо, производил предварительный осмотр. Приподнимая небольшие обломки, внимательно их рассматривал, осторожно возвращал на место. Насколько мог заметить, ни один из них не вызвал у него особого интереса.

— Можно сказать?

— Ну?

— Мистер Гриин занимался практически тем же, что и вы, только в другом месте — за печкой.

Он выпрямился. Положил на место очередной почерневший кусок.

— Что-нибудь взял с собой? — спросил он.

— Нет. По крайней мере, за то недолгое время, что мы его видели. А долго ли тут находился, не знаю.

— А не мог он быть случайным прохожим? Заглянул из любопытства…

— Не было такого впечатления.

Д. Д. нахмурился.

Вернулся с задания Гэри. Вслед за ним прикатила Мейзи на «ягуаре» — в красном пальто, настроенная по-боевому. Ее глаза метали молнии.

— Что все это значит? — сказала она, наступая на Д. Д. — Разве вопрос о поджоге еще не решен? И не пытайтесь выкручиваться. Только попробуйте не выплатить теперь страховку! Ваш человек в субботу сказал — все в порядке, я могу приступать к расчистке и строительству. Да и вообще! Даже если был поджог, все равно придется платить. Он застрахован и от поджога.

— Разве мистер Робинсон не сообщил, что человек, которого вы видели в субботу, не имеет к нам отношения?

Мистер Робинсон, то есть Гэри, активно закивал головой.

— Но мистер Гриин определенно сказал, что от вас…

— Хорошо, как он выглядел?

— Вежливый, — без колебаний сказала Мейзи. — Не столь молодой, как Чарльз… — Она показала на меня. — И не такой старый, как вы. Типичный сотрудник страховой компании, вот и все.

Д. Д. мужественно проглотил скрытое оскорбление.

— Рост 177 сантиметров, — сказал я. — Загар с желтоватым оттенком. Глубоко посаженные серые глаза с тяжелыми верхними веками. Слегка приплюснутый нос. Прямой рот с темными спускающимися вниз усами. Зачесанные назад каштановые волосы, небольшие залысины. Ничем не примечательные брови. Шляпа в зеленовато-коричневых тонах из мягкого фетра, рубашка, галстук, светло-коричневый расстегнутый плащ. Золотой перстень с печаткой на пальце правой руки.

— Боже мой, — сказал Д. Д.

— Глаз художника, голубчик, — восхищенно констатировала Мейзи.

Д. Д. сообщил, что у них нет такого человека в отделе расследований.

— Прекрасно! — Мейзи заговорила с новым приливом гнева. — Значит, все еще предполагается поджог? Почему вы думаете, что кто-то мог захотеть сжечь его.

Конечно, Мейзи, практичная Мейзи, не могла быть столь наивной. Понял, что прав, по взгляду, брошенному ею в мою сторону.

Д. Д. помялся, но решил воздержаться от объяснений. Пару раз я едва сдержал смех, и Мейзи это заметила.

— Вы хотите, — спросил ее, — чтобы картина была солнечная, как сегодняшний день?

Она взглянула на чистое небо.

— Немного трагичнее, голубчик.

Д. Д. и Гэри исследовали пожарище сантиметр за сантиметром весь день. А я стремился придать его изображению немного готического романтизма. Ровно в пять все мы, как по сигналу, прекратили работу.

— Гудит гудок, кончай работу, — сказал Д. Д., глядя, как я пакую чемодан.

— Ближе к вечеру преобладают желтые тона.

— Вы завтра тут будете?

Я кивнул:

— А вы?

— Возможно.

До отеля «Прибрежный» добирался сначала пешком, а потом на автобусе. Помыл кисти, а в семь часов встретился с Мейзи в баре — так мы договорились.

— Ну как, голубчик? — спросила она, подобрев после первого джина с тоником. — Они что-нибудь нашли?

— Абсолютно ничего.

— Что ж, это хорошо.

Я отпил немного пива. Осторожно поставил стакан на стол.

— Не совсем хорошо, Мейзи.

— Почему?

— Какие конкретно ценности сгорели?

— На вас они могут, конечно, и не произвести особого впечатления… Ну вот, там были такие вещи, как коллекция копий старинных картин, принадлежавшая лорду Стикерсу. Я ухаживала когда-то за его племянницей. Еще коллекция удивительных красивых бабочек, даже профессора приезжали посмотреть на них. Была кованая решетка из дома леди Тайт, отделявшая холл от гостиной. Были шесть угольных грелок из ирландского дворца, две высокие вазы с орлами на крышках и автографом Анжелики Кауфман. Они когда-то принадлежали кузине Маты Хари, и это правда, голубчик. Что еще? Экран для камина с серебряными шишечками, чистить их ужасное мучение, мраморный столик из Греции, серебряная чайница, которой когда-то пользовалась королева Виктория. Это, голубчик, только начало. Если буду все перечислять, проговорю всю ночь.

— В компании есть полный список?

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Мне кажется, многих вещей уже не было в доме, когда он загорелся.

— Что? — Мейзи искренне изумилась. — Они были там.

— Д. Д. почти проговорился: они ищут то, что от них осталось. И кажется, ничего не нашли.

— Д. Д.?

— Мистер Лэгленд. Который постарше.

Пока Мейзи расправлялась со следующими двумя порциями двойного джина, ею попеременно овладевали то гнев, то сомнение. Последнее, наконец, одержало победу.

— Вы поняли все неправильно, — сказала она безапелляционно.

— Надеюсь.

— Отсутствие жизненного опыта. Слишком молоды, миленький.

— Возможно.

— Все было на своих местах, когда я уезжала в прошлую пятницу погостить к Бетти. Поехала к ней только потому, что слишком давно не видела… Нельзя же сидеть и ждать, когда твой дом загорится, чтобы вовремя потушить пожар! Правда, миленький? Тогда вообще ничего не увидишь. Тем более Австралии…

Остановилась, переводя дыхание. Совпадение, подумалось мне.

— Это просто удивительно, что захватила с собой большую часть драгоценностей — не всегда так поступаю. Но Арчи обычно говорил… Он был такой предусмотрительный, разумный…

— Вы были в Австралии?

— Ну да, голубчик. Поехала туда навестить сестру Арчи. Она живет там Бог знает с какого времени, очень одинока, потому что она овдовела. Я ее никогда не видела, мы только посылали друг другу открытки к праздникам. Пробыла шесть недель. Она хотела оставить меня в Австралии, и, знаете; мы просто загорелись этой идеей…

Тут я сказал:

— Вы, случайно, не приобрели там Маннингса?

Сам не знаю, почему спросил. Просто у меня из головы не выходил Дональд.

До этого она все сомневалась и возмущалась. На сей раз была напугана до смерти. Залпом допив джин, стала сползать с высокого стула, на котором сидела у стойки бара.

— Не может быть? — вырвалось у меня.

— Откуда вы узнали?

— Я не знал…

— Вы что, из таможенной службы?

— Конечно, нет.

— О, Господи… О, Боже мой…

Взял Мейзи за руку и повел к креслу у небольшого столика.

— Сядьте, — успокаивающе сказал ей, — и расскажите все.

Чтобы прийти в себя, ей понадобилось десять минут и еще порция двойного джина.

— Голубчик, я не очень разбираюсь в живописи, вы, наверно, уже догадались. Но мне попалась картина сэра Альфреда Маннингса — с подписью и всем прочим, как положено. И по выгодной цене, право. Еще подумала, как бы рад был Арчи, если бы у нас висел настоящий Маннингс. Ведь мы оба, конечно, любили скачки, и сестра Арчи тоже подбивала меня купить… И вот, голубчик, я ее приобрела.

Она остановилась.

— Продолжайте.

— Миленький, думаю, вы обо всем уже догадались после того, что…

— Вы не заявили о ней на таможне?

Она глубоко вздохнула.

— Да, голубчик, именно так и было. Конечно, глупо с моей стороны, но, когда покупала ее, мне и в голову не пришло подумать о таможне. Только неделю спустя, когда собиралась домой, сестра Арчи спросила, стану ли я заявлять о картине в декларации… Меня всегда так раздражают эти налоги и сборы, наверно, и вас? В любом случае, подумала я, надо выяснить размер налога. И узнала: обычного налога на купленные в Австралии по комиссионной цене картины нет, но следует заплатить налог на прибавленную стоимость. Что-то вроде налога с продаж, плохо в этом разбираюсь. Словом, придется заплатить восемь процентов с той суммы, за которую ее приобрела. Ну, я вам скажу! Была зла, миленький — передать не могу! Тогда сестра Арчи и говорит: не оставить ли тебе картину у меня? Если еще раз приедешь в Австралию, то не придется платить никакого налога. Но я не была уверена, что вернусь. Да и очень хотелось видеть сэра Альфреда Маннингса на стене… Картина была замечательно упакована в картонки, мне только осталось замаскировать ее своей лучшей ночной рубашкой и засунуть в чемодан. В Хитроу поставила его на дорожку с табличкой «Без осмотра», и никто меня не остановил.

— Сколько бы пришлось заплатить?

— Ну, немного больше семисот фунтов. Не такая уж большая сумма, голубчик, но меня просто бесит, что должна платить какой-то налог…

Немного посчитал в уме. Значит, картина стоила около девяти тысяч?

— Правильно. Девять тысяч, — забеспокоилась она. — Меня не обманули, как вы думаете? Я наводила справки здесь, и сказали, некоторые работы Маннингса стоят все пятнадцать…

— Так и есть, — сказал я рассеянно.

— Тогда и решила застраховать ее. А если в компании потребуют квитанцию или что-нибудь в этом роде? Вот и не стала об этом думать…

— Неприятное положение.

Она допила джин, и я заказал ей еще порцию.

— Знаю, это не мое дело, Мейзи, но как удалось иметь при себе девять тысяч наличными в Австралии? Разве нет ограничений для вывоза таких сумм?

Она захихикала:

— Вы мало знаете жизнь, голубчик. Я отлично провернула дело. Мы с сестрой Арчи прогулялись к ювелиру и продали ему мою брошку… Была такая противная — в виде жабы — с большущим бриллиантом во лбу. Она имела какое-то отношение к Шекспиру, хотя никогда не знала, какое именно. Возила ее с собой, потому что дорогая. Продала за девять с половиной тысяч, правда, в австралийских долларах…

Мейзи считала, что ужинать я должен с ней. И мы отправились в ресторан. Аппетит ее не пострадал, но настроение — ухудшилось.

— Вы никому не расскажете о картине?

— Конечно, нет.

— У меня могут быть неприятности, миленький.

— Знаю.

— Люди иногда бывают такими жестокими…

— Никто ничего не узнает, если будете помалкивать. Или уже рассказали кому-нибудь?

— Нет, миленький, не рассказывала. Страшно боялась, что узнают… Совершенно не могу понять, почему должна платить этот противный налог? Картину я не стала вешать — спрятала.

— Спрятали?

— Да, миленький, почти нераспакованную. Конечно, развернула ее, когда добралась до дома. Тогда и обнаружила, что кольцо, через которое пропущена веревка, отваливается. Завернула снова, решила подождать…

— И где же?

— Сунула за одну из батарей в гостиной. Не смотрите с таким ужасом, голубчик — центральное отопление было отключено.

Весь следующий день рисовал дом. В перерывах ходил по пожарищу, пытаясь найти что-нибудь из ценностей. Встречалось многое, что можно было узнать — сетки от кроватей, кухонные агрегаты… В густом пепле местами чернели остатки балок-перекрытий. Но, кроме них, все что могло гореть, сгорело. Смог найти лишь чугунную решетку из дома леди Тайт, отделявшую холл от гостиной. Думаю, она бы ее не узнала.

Никаких угольных грелок, которые, кстати, обязаны выдержать страшный жар. Никакого металлического экрана для камина. Никакого мраморного столика.

Естественно, никакого Маннингса.

Когда появился в пять часов в «Прибрежной», в холле меня поджидала Мейзи. Агрессивная, доведенная до крайней степени раздражения. Чем мог ее обидеть?

— Бар не работает, — сказала она. — Пошли ко мне наверх. Все это возьмите с собой. — Показала на мой чемодан.

Пока ехали в лифте, опасность взрыва была налицо. Щеки ее пылали. Высветленные волосы, всегда тщательно уложенные и покрытые лаком, торчали в разные стороны. В первый раз со дня нашего знакомства не видел следов помады у нее на губах.

Распахнула дверь своей комнаты, я прошел за ней.

— Вы никогда не поверите, — с чувством сказала она. — Всю первую половину дня у меня была полиция, а всю вторую — люди из страховой компании..

О, Мейзи, вздохнул про себя, это было неизбежно.

— Расселись да еще имели наглость утверждать, будто продала все ценности… И застраховала дом на чересчур большую сумму… А теперь пытаюсь обвести страховую компанию вокруг пальца… Я им повторяла снова и снова — все было на своих местах, когда отправлялась к Бетти. А если и застраховала на большую сумму, то затем, чтобы уберечься от инфляции. Этот Лэгленд говорит, что они ничего не заплатят, пока не проведут расследования, и с таким подозрением, недоверием… У них нет ко мне никакого сострадания — я ведь потеряла все…

Остановилась, чтобы собраться с силами. Ее трясло от гнева.

— Чувствовала себя оплеванной, может, даже немного на них накричала. Меня можно понять! Была вне себя, они сами виноваты, что так грубо со мной обошлись — выставили настоящей преступницей. В конце-то концов, какое у них право говорить мне «возьмите себя в руки»?

Представил себе, какая замечательная у них вышла встреча. Поглядеть бы на полицейских и Д. Д., покидавших поле боя.

— Они уверены, что это определенно поджог. А я спросила, почему же они сейчас так считают, если раньше думали по-другому? Говорят: мистеру Лэгленду ничего не удалось найти среди пепла, сказали, что даже если мне не удалось продать вещи, то могла устроить, чтобы их украли, а дом сожгли дотла. Все спрашивали, сколько заплатила за пожар, а я свирепела больше и больше…

— Сейчас вам необходима порция чистого джина.

— Говорю, надо искать того, кто это сделал, а не преследовать беззащитную женщину… С ума сводят эти бестолочи — не видят дальше своего идиотского носа.

Во время ее монолога насторожило вот что. Хотя возмущалась Мейзи, конечно, искренне, она немножко заводила себя, когда гнев начинал стихать. Почему-то было необходимо ощущать себя несправедливо обиженной.

В короткую паузу между двумя потоками расплавленной лавы сказал:

— Думаю, вы не сообщили им о Маннингсе?

Красные пятна на щеках зардели еще ярче.

— Я не свихнулась, — желчно сказала она. — Если они узнают, то не останется никаких шансов…

— Слышал, — сказал я осторожно, — ничто так не раздражает мошенника, как необходимость отвечать не за свои дела.

На секунду показалось, что вызвал на себя огонь ненависти. Потом в ее гневных глазах появились искорки смеха, прежде загнанного очень глубоко. Исчезла твердость губ, глаза заблестели, через секунду появилась жалкая улыбка.

— Наверно, вы правы. — Улыбка постепенно переросла в смешок. — Как там насчет джина?

За ужином все еще происходили небольшие извержения, но главный пышущий вулкан утих.

— Вижу, вас не удивило, когда сказала, что думает полиция.

Искоса посмотрела проницательным взглядом.

— Нет. — Я помолчал. — Совсем недавно нечто похожее произошло с моим двоюродным братом. Слишком похожее и слишком во многом. Хочу, чтобы вы встретились с ним. Если он согласится.

— Но почему, голубчик?

Рассказал — почему.

— Какой ужас! Наверно, думали, что я эгоистка! После страданий этого человека…

— Не думаю, что вы эгоистка. Вообще-то, Мейзи, думаю, что вы молодчина.

Она была довольна. Передо мной опять сидела милая кошечка.

— Вот что, голубчик, — смущенно сказала она — После сегодняшней встряски я уже не хочу картины, которую вы создаете. Не хочу больше вспоминать о доме… Что если просто отдам вам пятьдесят фунтов? Не будете возражать?

5

Мы отправились на «ягуаре» Мейзи, сидя за рулем по очереди.

Из телефонного разговора с Дональдом понял, что он не жаждет моего приезда, но на протест не хватает сил. Когда открыл дверь, его вид поразил. Прошло всего две недели с тех пор, как я уехал. За это время брат похудел килограммов на семь, а постарел лет на десять. Кожа приобрела синеватый оттенок, в волосах проступила седина.

— Заходите, — сказал он. — Думаю, не откажетесь что-нибудь выпить?

— Очень любезно с вашей стороны, миленький, — сказала Мейзи.

Он посмотрел на нее мутным взглядом. Большая добродушная женщина с блестящими волосами выглядела вызывающе. Нечто среднее между вульгарностью и элегантностью, к счастью, ближе ко второму.

Дон жестом попросил меня заняться напитками, словно у самого на это не было сил… Мебель в столовой переставлена на скорую руку. Появился большой ковер. Все кресла переехали с террасы, журнальные столики — из спален. Уселись вокруг одного из них. Я хотел задать кое-какие вопросы и записать ответы. Браг без всякого интереса наблюдал, как достаю блокнот, ручку.

— Дон, выслушай одну историю.

— Хорошо.

Рассказ Мейзи на сей раз был краток. Когда дошли до покупки Маннингса, Дональд чуть приподнял голову, перевел взгляд с нее на меня — первый проблеск внимания. Все. Закончила. На некоторое время воцарилась тишина.

— Вы оба ездили в Австралию, вы оба купили по Маннингсу, и вскоре ваши дома были ограблены.

— Удивительное совпадение, — сказал Дональд. — И вы прибыли только для того, чтобы сообщить об этом?

— Я хотел навестить тебя.

— Ты очень добр, Чарльз, но со мной все нормально.

Даже не знавшая его Мейзи видела — это не так.

— Где ты купил картину, Дон? В каком месте?

— Кажется, в Мельбурне. В отеле «Хилтон», напротив поля для крикета.

В отелях продают картины местных художников, но таких, как Маннингс, крайне редко.

— В вестибюле к нам подошел человек… — вспоминал Дональд. — Вскоре он принес ее в наш номер… Она из галереи, там мы ее впервые увидели…

— Какая галерея?

Задумался, стараясь вспомнить.

— Что-то вроде художественного музея.

— Может, что-нибудь написано на корешке чековой книжки?

— Фирма, с которой вел дела по продаже вина, заплатила. Вернувшись, выслал им чек.

— Какая фирма?

— «Монга вайнярд пропрайетари лимитед». Из Аделаиды и Мельбурна.

Все записал.

— Как выглядела картина? Можешь ее описать?

— Из серии «Перед стартом». Типичный Маннингс, — устало ответил Дональд.

— И у меня была такая, — удивилась Мейзи — Длинная вереница жокеев в спортивной форме на фоне темнеющего неба.

— На моей всего три лошади.

— Жокей на переднем плане картины был в фиолетовой рубашке и зеленой шапочке, — сказала Мейзи. — Когда-то мы с Арчи мечтали, что купим лошадь, станем ходить на бега, решили сделать своими цветами фиолетовый и зеленый.

— Дон?

— А, да… Три гнедых лошади в легком галопе… в профиль… одна спереди, две чуть сзади. На наездниках яркая одежда. Точно не помню, какого цвета. Белая ограда, много солнечного неба.

— Какой размер?

— Не очень большая. Шестьдесят на сорок сантиметров.

— А ваша, Мейзи?

— Немного меньше, голубчик.

— Слушай, — сказал Дональд, — чего ты добиваешься?

— Стараюсь убедиться, нет ли еще каких-нибудь совпадений.

Он холодно посмотрел на меня.

— Пока мы ехали сюда, — продолжал я, — Мейзи рассказала, как купила картину. Не мог бы и ты вспомнить, как купил свою? Может, искал Маннингса специально?

Дональд провел по лицу рукой, явно не желая напрягаться.

— Нет, ничего специально покупать не хотел. Это было в Мельбурне… Просто пошли в музей. Увидели там картину Маннингса… Глядя на нее, разговорились с женщиной, стоявшей рядом… Она сказала, что недалеко — в небольшой частной галерее — продается Маннингс, на которого стоит посмотреть, даже если не станем его покупать… У нас было свободное время, и мы пошли.

У Мейзи отвисла челюсть.

— Но, голубчик, — сказала она, все-таки обретя дар речи, — у нас было то же самое. Только в галерее Сиднея, а не Мельбурна. У них там есть великолепная картина «Надвигающаяся буря», и когда мы восхищались ею, около нас появился какой-то тип, заговорил…

Дональд вдруг стал похож на больного, которого вконец утомили посетители.

— Слушай, Чарльз… Надеюсь, ты не пойдешь со всем этим в полицию? Потому что я, кажется, не смогу вынести… новую серию вопросов.

— Конечно, нет.

— Тогда… какой смысл во всем этом?

Мейзи допила джин и улыбнулась.

— Где здесь комната для девочек?

И скрылась за дверью.

Дональд едва слышно сказал:

— Не могу сосредоточиться… Извини, Чарльз, не в состоянии ничего делать… пока Регина у них, не похоронена, а где-то хранится.

Мне рассказывали, что тела убитых могут держать там до полугода, a то и больше, если преступление не раскрыто. Выдержит ли Дональд?

Он вдруг встал и направился к двери. Вышел в холл. Я направился за ним. Брат пересек холл, открыл дверь в гостиную. Там, как и раньше, ничего, кроме дивана и стульев. Пол, на котором когда-то лежала Регина, вымыт и натерт. Холодно. Дональд, стоя у камина, смотрел на портрет Регины над ним.

— Чаще всего сижу здесь, с ней, — сказал он. — Не будешь возражать… если не пойду вас провожать, Чарльз? Очень устал…

— Береги себя, — бессмысленно сказал я. — Все будет нормально.

— Не беспокойся.

Обернулся с порога. Он смотрел на Регину. Не знаю, хорошо это или плохо, что я написал ее портрет.

Весь первый час пути Мейзи не проронила ни слова. Это само по себе было рекордом.

Мы заехали к одной из соседок брата, которая с самого начала предлагала приют ему.

Миссис Соседка выслушала сочувственно, но покачала головой.

— Мы несколько раз пытались его уговорить. И не только мы — многие пытались. А он отвечает, что у него все в порядке. И не хочет принимать ни от кого помощь.

Мейзи вела машину сосредоточенно, спокойно. Наконец, она заговорила:

— Не надо было беспокоить его. Так скоро, после…

Три недели, подумал я, только три недели. Для Дональда они, наверно, были как три года. Таких страданий могло хватить на всю человеческую жизнь.

— Поеду в Австралию, — сказал я.

— Вы его очень любите, миленький?

Люблю? В конце концов, наверное, это самое точное слово.

— Он старше на восемь лет, но мы всегда хорошо ладили. Наши матери — сестры. Они, навещая друг друга, нас таскали с собой. Он всегда терпел, когда я, маленький, путался у него под ногами.

— Очень плохо выглядит.

— Да.

Она замолкла еще на десять миль. Потом сказала:

— Уверены, что не стоит сообщать в полицию? О картинах, имею в виду? Ведь это, вы считаете, каким-то образом связано с ограблениями? Полиции легче все расследовать, чем вам…

— Им было бы легче, Мейзи. Но как я могу рассказать? Он не выдержит новых допросов, вы же его видели сегодня. А для вас это будет не просто признание и раскаяние в маленькой контрабанде и штраф. На вашей репутации останется пятно. Каждый раз, когда соберетесь попутешествовать, на таможне будут рыться в чемоданах, возникнет куча других осложнений, унижений. Стоит попасть в черные списки — и никогда уже не выбраться.

— Не ожидала от вас такой заботы, миленький, — она попыталась хихикнуть, но вышло ненатурально.

Мы остановились, чтобы поменяться местами. Мне нравилось вести ее машину. С тех пор как лишился устойчивого дохода — уже три года — не имею своих «колес». Приятно чувствовать мощь мотора под светло-голубым капотом, поглощавшим дорогу.

— А хватит денег на проезд? — спросила Мейзи. — На гостиницы и все остальное?

— У меня там живет друг. Тоже художник. Остановлюсь у него.

Она с сомнением посмотрела на меня.

— Голубчик, автостопом туда не добраться.

— Как-нибудь справлюсь.

— Ну да, миленький, справитесь, но все-таки… Не хочется разводить тут глупые споры и объяснения.

К тому же вы собираетесь туда отчасти потому, что я заделалась контрабандисткой. Короче, прошу позволить оплатить билеты.

— Нет, Мейзи.

— Да, миленький. Будьте хорошим мальчиком, сделайте, как я говорю.

Можно понять, почему была толковой медсестрой. Выпейте лекарство, голубчик. Вот и молодец, хороший мальчик. Не хотелось принимать ее предложение, но, если честно, все равно пришлось бы где-то занимать.

— Напишу ваш портрет, Мейзи, когда вернусь.

— Это будет очень здорово, миленький.

Притормозил у своего дома — недалеко от Хитроу. Снимал чердак. Сюда Мейзи заезжала за мной сегодня утром.

— Вы можете жить в таком шуме? — спросила она, вздрагивая от рева самолета, набиравшего над нами высоту.

— Меня больше всего волнует размер квартплаты.

Улыбнулась, открывая крокодиловую сумочку и вынимая чековую книжку. Черкнула пером — и протянула полоску бумаги. Сумма значительно больше стоимости путешествия.

— Если что-то беспокоит, миленький, — сказала, отвергая мои возражения, — вы отдадите мне назад то, что не потратите. — И преданно посмотрела серо-голубыми глазами. — Будете осторожны, правда?

— Да, Мейзи.

Через пять дней приземлился в аэропорту Мэскот. Мост над портом и оперный театр внизу выглядели, как на открытке. По ту сторону таможни меня ждал Джик с улыбкой до ушей. Размахивая бутылкой шампанского, чтобы привлечь мое внимание.

— Тодд — обормот… Кто бы мог подумать? — Его голос перекрывал шум. — Явился писать Австралию, паразит…

Он радостно съездил мне по спине костлявой ручищей, не подозревая о силе своего удара. Джик Кассаветс, старинный друг, полная моя противоположность во всем.

У него борода, у меня — нет. Энергичный, шумный, экстравагантный, непредсказуемый… Я завидовал этим качествам. Голубоглазый, светловолосый. Мои мускулы по сравнению с его просто чепуха. С женщинами ведет себя смело, непринужденно. Острый язык. От души презирает все, что я рисую.

Мы сошлись в художественной школе. Сблизили… совместные прогулы. Бега для Джика были обязательным делом, но ходил он на них исключительно ради игры — не для эстетического наслаждения. Для него художники, пишущие лошадей, всегда были существами низшего порядка. Его картины, чаще всего абстрактные, были темной стороной его ясной души. Результаты депрессии. Их переполняло отчаяние, ненависть к тем, кто разрушает прекрасный мир.

Жизнь с Джиком — это спуск с горы на санках. Полет — опасный и возбуждающий. Последние два года в школе мы снимали квартиру-студию, каждый раз выпроваживая друг друга, когда приводили очередных девочек. Не будь он талантлив, его давно бы вышибли из школы, потому что летом прогуливал неделями. Из-за другой своей любви — к парусному спорту.

После окончания школы я тоже ходил с ним в море. Кажется, пару раз он подводил меня к смерти ближе, чем было необходимо. Мне, работавшему в конторе, это разнообразило жизнь. Он — прирожденный моряк, нутром чувствовал стихию. Вскоре сообщил, что отправляется в одиночное кругосветное плавание. Дал нам сногсшибательную отвальную. Когда он отчалил, я подал заявление об уходе с работы…

Его машина — экстравагантная спортивная «эм-джи».

— Здесь много такой рухляди? — спросил я, укладывая сумку и чемодан на заднее сиденье.

— Хватает. Они сейчас не очень популярны, потому что жрут бензин в жутких количествах. — Мотор взвыл, соглашаясь. Он включил дворники: начался дождь. — Добро пожаловать в солнечную Австралию. Тут все время дожди. Манчестер — солнечный город по сравнению с ней.

— Но тебе тут нравится?

— Ужасно! Сидней — как регби: сила, напор и немного грации.

— Как бизнес?

— В Австралии тысячи художников. Процветает кустарный промысел. — Искоса взглянул на меня — Жуткая конкуренция.

— Я приехал не за славой и деньгами.

— Но чую, что неспроста.

— Слушай, как бы обуздать твою энергию?

— И привязать ее к твоим мозгам? Как в старые добрые времена?

— Это давно в прошлом.

Он поднял брови:

— Что-то опасное?

— Поджог и убийство.

— Господи Иисусе!

Машина плавно въехала в центр города. Небоскребы тянулись вверх, словно побеги гигантских растений.

— Живу на противоположной стороне города, — сказал Джик. — Такая банальность — житель окраины. Что со мной стало!

— Ты излучаешь довольство, — сказал я, улыбаясь.

— Да. Все о'кей. Впервые чувствую себя по-настоящему счастливым. Думаю, ты это скоро исправишь.

Машина въезжала на скоростную магистраль, разворачиваясь в сторону моста.

— Посмотрите направо, — сказал Джик, — перед вами победа воображения над экономикой. Да здравствует безрассудство! Только оно способно что-то изменить в этом мире!

Посмотрел. Оперный театр — серый от дождя, не производивший особого впечатления.

— Днем он проигрывает. Это ночная птица.

Переплетались замысловатыми стальными кружевами арочные перекрытия моста.

— Единственное место в Сиднее, где дорога ровная, — сказал Джик.

Мы опять развернулись. Слева, сначала закрытое высотными домами, а затем появившееся в полном величии, было громадное красно-оранжевое здание. Его покрывали ячейки зеркальных квадратных окон с закругленными углами.

— Двадцать первый век. Воображение и смелость. Люблю эту страну.

— Куда подевался твой пессимизм?

— На закате стекла горят золотом. Там управление портом. Его шеф держит свою яхту рядом с моей…

Дорога, изгибаясь вверх и вниз, наконец вывела из города.

— Вот какая штука… — сказал Джик. — Есть тут один подводный камень. Три недели назад я женился.

«Подводный камень» жил с ним на яхте, пришвартованной рядом с целой колонией ей подобных, на мысе, который он называл «Наплевать». Здесь сильные мира могли отвлечься от забот…

Жену его нельзя было назвать ни красавицей, ни дурнушкой. Овальное лицо, ничем не примечательная фигура, спортивный стиль в одежде. Я оказался объектом пристального внимания проницательных карих глаз.

— Сара, — сказал Джик. — Тодд.

Обменялись приветствиями, всякими прочими «как долетели?», «спасибо, хорошо». Почувствовал — предпочла бы, чтобы я остался дома.

Когда десятиметровая яхта Джика отплывала из Англии, она представляла собой нечто среднее между студией и складом лавочника. Теперь — все иначе. Щеголяла занавесочками, подушечками, цветущими растениями. Шампанское Джик разливал уже не в пластиковые кружки — в сверкающие бокалы на тонких ножках.

— Господи, — сказал он, — как рад тебя видеть.

Сара вежливо поддержала его, но было видно — не вполне готова разделить радость. Я принес извинения за го, что бессовестно ворвался в их медовый месяц.

— Да фиг с ним, — сказал Джик вполне чистосердечно. — Слишком большое семейное счастье вредно для души.

— Это зависит от того, — спокойно заметила Сара, — что вам придает силы — любовь или одиночество.

Раньше Джику силы придавало одиночество. Интересно, какие у него сейчас картины?

— У меня выросли крылья, — сказал Джик. — Я могу взлететь на Эверест, сделать сальто на вершине.

— С тебя хватит каторжных работ на галере, — сказала Сара. — Ты забыл, что хотел купить раков?

Когда мы жили вместе, кухарничал всегда Джик, Видно, ничего не изменилось. Он, а не Сара, быстро и ловко разделал раков, покрыл их сыром с горчицей и поставил в печку-гриль. Потом мыл ломкий салаг, раскладывал хрустящий хлеб с маслом. Мы пировали за столом каюты под аккомпанемент воды, бившейся в борта. За кофе — по настоянию Джика — пришлось рассказать, почему приехал в Австралию.

Они выслушали все с напряженным вниманием. Реакция Джика совсем не изменилась со времен юности. Что-то мрачно буркнул о свиньях. Сара же выглядела откровенно испуганной.

— Не беспокойтесь, — сказал ей. — Я не прошу помощи у Джика.

— Что? И не думай отказываться!

— Нет.

— С чего собираетесь начать? — спросила Сара.

— Хочу выяснить, откуда взялись Маннингсы.

— А потом?

— Если бы знал, что ищу, не пришлось бы искать.

— Это нелогично, — рассеянно сказала она.

— Мельбурн… — вмешался Джик. — Ты говорил, одна из картин куплена в Мельбурне. Это решает дело. Мы поможем. Немедленно отправляемся туда. Ничего удачней не придумаешь. Ты знаешь, что будет в следующий вторник?

— А что?

— Разыгрывается Кубок Мельбурна. — Он ликовал. Сара, сидя напротив, мрачно смотрела на меня.

— Принесло вас на нашу голову, — сказала она.

6

Я спал в приспособленном для жилья эллинге для хранения лодок, который и был почтовым адресом Джика. Кроме отгороженного места для кровати, новенькой ванной комнаты и некоего подобия кухни, остальное пространство использовалось под студию.

В центре — громадный старый мольберт со столиками: левым и правым. На них лежали краски, кисти, щетки, склянки с льняным маслом, скипидаром и растворителем. Обычный набор художника. Ни на какую работу и намека нет. Все аккуратно сложено и запаковано. Перед мольбертом, как и в Англии, большой соломенный коврик, изрядно запачканный. Джик обтирал об него едва сполоснутые кисти — при смене цвета. Тюбики с краской посередине сдавлены, до предела. Нетерпение не давало начинать их как полагается, с нижнего конца. Палитра небольшая, вытянутая в длину. Другая ему и не нужна, потому что краски на картину он клал прямо из тюбиков, достигая эффекта наложением одного цвета на другой. Под столом внушительных размеров ящик с тряпками. Чтобы вытереть любой предмет, которым он наносил на картину краски — не только кисти и ножи, но и пальцы, ладони, ногти, запястья… Я улыбнулся. Студия Джика так же узнаваема, как и его картины.

Вдоль стены — двухъярусный стеллаж с холстами. Он вытаскивал их один за другим. Темные, неожиданные, резкие цвета били в глаза. Все то же беспокойство, предчувствие всемирной гибели. Распятия, темные ужасы пейзажей, увядающие цветы, умирающая рыба. Везде аллегории, недоговоренность. Обо всем надо догадываться.

Джику претило продавать свои картины, и он очень редко делал это. Они обладали немалым зарядом энергии — тут без сомнений. Увидевший их менял взгляд на мир. Джик был настоящим художником, в этом смысле мне до него расти и расти. Легкое признание он воспринимал как личное поражение.

Утром спустился к яхте, нашел Сару одну.

— Джик пошел за молоком и газетами, — сказала она. — Сейчас накормлю тебя завтраком.

— Я пришел попрощаться.

Она спокойно посмотрела на меня.

— Ничего уже не исправить.

— Если не уеду…

— Назад в Англию?

Отрицательно покачал головой.

— Так и думала. — В ее глазах промелькнула улыбка. — Джик рассказывал, что ты единственный из всех известных ему людей, который сумел сохранить холодную голову после четырехчасовой болтанки в девятибалльный шторм. Да еще пробоина в корпусе… И насос заклинило…

Я усмехнулся.

— Он задраил дыру и починил насос.

— Оба вы дураки.

— Лучше было тихо сидеть дома?

Она повернулась спиной и сказала:

— Мужчины не могут чувствовать себя счастливыми, если не рискуют головой.

В какой-то степени верно; Чуть-чуть здорового риска — хорошо. Только жестокие страдания не стоит повторять.

— Среди женщин тоже есть такие.

— Я не из их числа.

— Джика не будет со мной.

Она стояла ко мне спиной.

— Его из-за тебя убьют.

Невозможно представить ничего более безобидного, чем маленькая пригородная галерея. Здесь Мейзи приобрела свою картину. Теперь она закрыта насовсем. Через стекло витрины просматривалось пустое помещение; короткое слово за стеклом: «Закрыто».

В ответ на расспросы в соседних магазинчиках пожимали плечами.

— Работала всего около месяца. Дело, видно, шло не очень-то хорошо. Вот и свернули.

— Не знаете — спрашивал я, — через какое агентство они снимали помещение?

Нет, никто не знал.

— Конец расследования, — заключил Джик.

Я не сдавался.

— Попробуем пройтись по местным агентствам.

Ни в одной из фирм, вывесивших поблизости таблички с надписью «Продается», галереи не значилось.

Вновь пришли к той же двери.

— Куда теперь?

— В Галерею искусств?

— Это в Домейне, — сказал Джик.

Небольшая парковая зона в центре города. С фасада Галерею искусств украшали традиционные шесть колонн, а внутри — Маннингс. Все-таки удалось разыскать.

Никто на него не смотрел. Никто не подошел и не заговорил с нами. Никто не предложил купить по выгодной цене такую же картину в небольшой галерее на краю города.

Постояли, восхищаясь совершенством работы мастера. Даже Джик неохотно обронил, что человек, судя по всему, знал, как следует обращаться с красками. Больше ничего не произошло. Вернулись на яхту. За обедом напряжение сошло на нет.

— Что теперь? — спросил Джик.

— Надо повисеть на телефоне. Если позволите, конечно.

На это ушел почти весь день. Систематическое обзванивание дало результаты.

Когда добрались до фирмы «Холлоуэй и сын», там ответили: помещение, о котором идет речь, было арендовано на короткий срок Музеем изобразительных искусств северного Сиднея.

— На какой именно срок?

— Три месяца, начиная с первого сентября.

Нет, они не знают, что помещение сейчас не занято. Не вправе его сдать до первого декабря. Музей изобразительных искусств внес плату вперед. Что еще? Фирма не имеет права открывать имена лиц, заключивших сделку.

Пришлось прибегнуть к невинной лжи. Создал впечатление, что, дескать, тоже занимаюсь недвижимостью. И у меня есть клиент, которому нужно свободное помещение. Тогда «Холлоуэй и сын» упомянули некоего мистера Джона Грея, дали его почтовый адрес. Я поблагодарил их. Мистер Грей, добавили они, немного смягчившись, снял галерею для небольшой частной выставки, и их совсем не удивляет, что его там уже нет. Как я узнаю мистера Грея, если увижу? Они не могут сказать: все переговоры велись по телефону и с помощью почты. Можно написать ему самому, если мой клиент желает иметь помещение галереи в своем распоряжении до первого декабря.

А почему бы и нет? В любом случае это не может навредить, подумалось мне. Разыскал подходящий лист бумаги и замысловатым почерком с завитушками сообщил мистеру Грею: мне дали его координаты «Холлоуэй и сын»; не продаст ли он на последние две недели лицензию, чтобы разместить там выставку замысловатых акварелей моего друга? Назначьте цену сами, говорилось в письме, но разумную. Искренне ваш, писал я, Перегрин Смит.

Пошел на яхту, чтобы спросить Сару и Джика, можно ли указать их обратный адрес.

— Все равно не ответит, — сказала Сара, прочитав письмо. — Я бы на его месте не ответила.

— Первый принцип рыбной ловли, — молвил Джик, — забросить крючок с наживкой.

Письмо отправил, получив неохотное согласие Сары.

Не ожидал, что оно даст какой-то результат.

По случаю знаменитых скачек в Мельбурне было полным-полно народу. Но Джику удалось перехватить забронированные номера, от которых кто-то отказался.

— Где?

— В «Хилтоне», — ответил он.

Я не мог позволить себе такой роскоши, но мы все равно поехали. В студенческие годы Джик жил на небольшие подачки от семейного треста, и выяснилось, что этот источник до сих пор не иссяк. Содержание лодки, эллинга, «эм-джи» и жены ни в коей мере не зависело от живописи.

На следующее утро мы летели в Мельбурн. Думы не слишком согревали душу. Сара сидела со мной, и ее осуждающий взгляд леденил мне затылок. Она наотрез отказалась остаться в Сиднее. Ее любовь обуздала присущий Джику азарт и склонность к опасным приключениям. Впредь его реакция в критических ситуациях могла оказаться не столь безупречной. Естественно, если попадем в такие ситуации. Поиск в Сиднее ни к чему не привел. Не исключено, что и в Мельбурне будем иметь Маннингса в доступной всем экспозиции. И закрытую частную галерею. Если так, то что потом?

Так хотелось вернуться домой, имея при себе достаточно доказательств, подтверждающих: ограбление дома брата напрямую связано с покупкой картины в Австралии, покупка — начало всего. Это сняло бы подозрения полиции, вдохнуло в Дона жизнь и успокоило Регину в нормальной человеческой могиле. Если бы! Надо торопиться, иначе — конец, Дональд уже на грани. Часами просиживает перед портретом.

В Мельбурне шел дождь, дул штормовой ветер. Мы были благодарны судьбе, приютившей нас на бархатной груди «Хилтона». С порога радовали глаз яркие тона, медь, позолота и стекло. Персонал улыбался. Лифты работали.

Распаковался. Повесил в шкаф свой единственный костюм, слегка помявшийся в сумке. Взялся за телефон.

В мельбурнском отделении «Монга вайнярд пропрайетари лимитед» веселый голос сообщил, что с Дональдом Стюартом из Англии дела вел управляющий мистер Хадсон Тейлор. В данный момент его можно найти на винограднике к северу от Аделаиды. Нужен телефон? Записывайте…

Вытащил карту Австралии. Мельбурн, столица штата Виктория, был внизу, в юго-восточном углу. Аделаида располагалась в четырехстах пятидесяти милях к северо-западу. Извините, в семистах тридцати километрах: австралийцы уже перешли на метрическую систему, что вызывало у меня изрядные затруднения с устным счетом.

Хадсона Тейлора не было. Жизнерадостный голос сообщил, что он отбыл в Мельбурн на скачки.

Его лошадь принимает участие в розыгрыше кубка. В голосе чувствовалась гордость. Не могу ли найти его где-нибудь по телефону? Несомненно, если дело не терпит отлагательств. Он остановился у друзей. Вот номер. Позвоните в девять.

Вздыхая, спустился на два этажа — и обнаружил Джика с Сарой у себя. Она прыгала по комнате от радости.

— Билеты на скачки! Завтра и во вторник. И пропуск на машину, и машина. Понял? «Уэст индиз» играют против «Виктории» на крикетном поле… И тоже есть билеты.

Джик радовался, как ребенок.

— Чудеса сферы услуг «Хилтона», — сказала Сара. Такая программа ее устраивала.

— Что собираешься предложить на сегодня? — спросил Джик.

— Сможете вынести Художественный центр?

Оказалось, смогут. Даже Сара согласилась, не стала делать никаких зловещих предсказаний.

Художественный центр штата Виктория располагался в громадном новом здании. С чудесами современной техники и дизайна, с самой большой стеклянной крышей в мире. Джик набрал в легкие побольше воздуха и во весь годное продекламировал, что Австралия — величайшая и единственная мужественная страна, еще оставшаяся в коррумпированном, прогнившем, закованном в цепи, воинственном, кровожадном, алчном, свободоненавистническом мире. Окружающие взирали на него с удивлением. А Сара нисколько не удивилась.

Маннингса мы обнаружили в одном из лабиринтов галереи. Он прямо светился в необыкновенном свете, заливавшем все здание. «Отъезд сборщиков хмеля» — с великолепным огромным небом, цыганами, повозками и детьми. Чуть поодаль сидел за мольбертом юноша, прилежно работавший над копией. Рядом с ним на столике стояли большие банки с льняным маслом и скипидаром, с опущенными в растворитель кистями. Под рукой — открытый ящик, полный красок. Невдалеке два — три человека, наблюдающих за его работой. Наверное, зеваки.

Мы с Джиком зашли сзади — тоже посмотреть. Юноша бросил недовольный взгляд. На мольберте стояла едва начатая картина. Художник наносил бледно-желтый тон на рубашку человека, находившегося на переднем плане.

— Эй! — воскликнул Джик, неожиданно хлопая коллегу по плечу. — Это халтура. Вы такой же художник, как я — помощник газосварщика.

Не очень-то вежливо с его стороны, но уголовно не наказуемо. Лица редких посетителей выражали смущение, но не возмущение. Что касается малого, то на него это подействовало, как красное на быка. Глядя дикими глазами, вскочил на ноги, опрокинув мольберт. Тогда Джик с большим удовольствием добавил:

— То, что вы делаете, преступно.

Малый среагировал по закону безжалостной рептилии. Схватив банки с льняным маслом и скипидаром, выплеснул их в глаза Джику. Поймал его за левую руку. Свободной правой рукой он сгреб палитру с красками и размахнулся, целясь мне в лицо. Инстинктивно увернулся. Он промазал, а палитра шлепнулась на Джика, закрывавшего лицо руками. Сара стремительно бросилась к мужу, в волнении налетев на меня, и малый вырвался.

Он побежал к выходу, проскользнув мимо двух обалдевших посетителей средних лет. Пытался догнать, но не нашел. Он прекрасно знал все ходы и выходы, а я — нет. С трудом отыскал дорогу назад, к Джику.

Вокруг уже собралась приличная толпа. Сара от страха совсем озверела. Вся сила ее гнева обрушилась на меня, как только попал в поле ее зрения.

— Сделай что-нибудь! — пронзительно кричала она. — Сделай что-нибудь, он ослепнет. Я говорила, что тебя не надо слушать!

Поймал ее запястья в тот момент, когда она в истерике бросилась на меня. Сила у нее была нешуточная.

— Сара, — сказал я твердо, — Джик не ослепнет.

— Нет ослепнет, ослепнет, — орала она, пиная меня снизу ногами.

— Ты что, хочешь, чтобы он ослеп?!

Мои слова обрушились на нее, как пощечина. Внезапно вернулась способность соображать. Маниакальная энергия стала убывать. Она становилась нормальной.

— Льняное масло совершенно безопасно, — размеренно говорил я, — а скипидар вызывает жжение, но не более того. Он не повредит зрению.

Глядя мне в лицо, высвободила свои руки из моих и вернулась к Джику, катавшемуся в конвульсиях. А он оглашал зал изречениями:

— Мерзкая вонючка, погоди, поймаю тебя… Господи Иисусе всемогущий, ничего не вижу… Сара, где этот подлый Тодд? Я его задушу… Глаза жжет… Ад кромешный…

Сказал ему в ухо:

— У тебя с глазами все в порядке.

— Это мои глаза, и, если говорю, что с ними не все в порядке, значит так оно и есть.

— Ты прекрасно знаешь, что не ослепнешь. Прекрати орать.

— Это не твои глаза, паразит.

— Ты пугаешь Сару.

Тут до него дошло. Перестал кататься по полу, отнял руки от глаз. При виде его лица у завороженной публики вырвался вздох веселого ужаса.

— Господи, Сара, — сказал он, моргая от боли. — Прости меня. Этот подлец прав. От скипидара еще никто не ослеп.

Справедливости ради надо признать, сейчас он действительно не мог ничего видеть из-за слез, застилавших его глаза.

Сара не унималась:

— Вызови ему «скорую»!

— Все что требуется — это вода и время.

— Ты бездушная свинья. Ему необходим врач и больница…

Джик, оставив истерику, вытащил платок и осторожно утирал слезящиеся глаза.

— Он прав, любовь моя, обильная вода. Чтобы снять жжение…

Его взяли под руки и бережно вывели из зала. Это смахивало на сцену из любительского спектакля «Самсон». Зрители бросали на меня осуждающие взгляды, предвкушая второе действие.

Посмотрел на опрокинутый мольберт и краски, брошенные малым. Зрители, вслед за мной, тоже посмотрели.

— Полагаю, — медленно сказал я, — никто не разговаривал с молодым художником до того, как все произошло?

— Мы разговаривали, — сказала одна из женщин.

— И мы, — подхватила другая.

— О чем?

— О Маннингсе.

— И я о нем же.

Обе посмотрели на картину, находившуюся на стене.

— Не о его собственной работе? — спросил я, нагибаясь и поднимая с пола рисунок, через который пролег желтый мазок — память о хлопке Джика но плечу.

Дамы сказали, что разговаривали с ним о том, как приятно повесить Маннингса в доме.

— А он случайно не сказал, где можно приобрести работу этого художника?

— Он определенно знал.

— Где же?

— Знаете ли, молодой человек… — сказал пожилой американец, отмеченный печатью несомненного богатства. Он заставил всех замолчать привычным движением правой руки. Смысл его жеста был таков: не давайте информацию, можно пострадать. — Задаете слишком много вопросов.

— Объясню, — кивнул я. — Не хотите ли выпить кофе?

Некоторые посмотрели на часы и решили, что можно выпить.

— Внизу есть кафетерий. Заметил, когда догонял этого типа… Хотел, чтобы ответил, почему он плеснул в лицо моему другу.

На лицах появилось любопытство. Попались на крючок. Остальные — разбрелись. Попросив оставшихся немного подождать, принялся убирать разбросанное. Все аккуратно сложил у стены. Ни один из предметов не был помечен именем владельца. Ничего примечательного. Любой из них можно приобрести в магазине для художников. Отнюдь не дешевые ученические принадлежности. Писал картину на стандартном куске — не на холсте.

— Прекрасно. Пошли.

Все они оказались американцами, богатыми пенсионерами, любителями скачек. Мистер и миссис Хауард К. Петрович из Риджаилля, Ньюджерси, мистер и миссис Уайат Л. Минчлесс из Картера, Иллинойс.

Уайат Минчлесс, тот самый, что заставил замолчать других, попросил принести для всей компании четыре порции кофе гляссе с изрядным количеством сливок и одну порцию черного. Черный был лично для него. Взглянул внимательно: седая голова, очки в, черной оправе, напыщенные манеры и бледный цвет лица.

Он сказал:

— Давайте-ка все с самого начала.

— Гм. А где же, собственно, начало? Этот художник набросился на Джика, поскольку тот назвал его преступником.

— Угу, — кивнула миссис Петрович. — Я слышала. Ну, а почему он так сказал?

— Ничего преступного в том, что копировал картину, нет. — Это объяснила миссис Минчлесс. — В Лувре к «Монне Лизе» невозможно пробиться из-за противных студентов…

У нее были пушистые белые волосы с голубым оттенком, немнущийся костюм и бриллианты, могущие привлечь самого ленивого вора.

— Все зависит от того, для чего делается копия, — сказал я. — Если продавать как оригинал, то это мошенничество.

— Думаете, молодой человек изготавливал подделку…

Уайат Минчлесс остановил ее движением руки:

— Говорите, писал картину, чтобы продать за подлинник?

Он не дал мне рот открыть.

— Говорите, картина, о которой этот малый рассказывал, — подделка?

Остальные смотрели на него, восхищаясь проницательностью Уайата Л.

— Не знаю. Как раз подумал, что неплохо бы посмотреть на нее.

— А сами не хотите приобрести Маннингса? Не являетесь представителем чьих-то интересов? — инквизиторски-сурово допрашивал Уайат.

— Не хочу.

— Тогда хорошо. — Уайат окинул взглядом своих спутников и, убедившись, что они с ним солидарны, сказал:

— Он сообщил нам с Руфи, что недалеко в маленькой галерее есть хорошая картина Маннингса по весьма приемлемой цене… — Запустил два пальца в маленький карман пиджака. — Да, вот тут. Художественная галерея Ярра-ривер. Метров двадцать после третьего поворота по Свенстон-стрит.

Мистер и миссис Петрович были подавлены:

— Он сказал нам в точности то же самое.

— А ведь такой приятный молодой человек, — грустно добавила миссис Петрович. — Проявил к нашему путешествию искренний интерес. Поинтересовался, на кого будем ставить во время соревнований…

— Спросил, где собираемся побывать после Мельбурна, — добавил мистер Петрович. — Мы сказали — в Аделаиде и Алис-спрингсе, а он сообщил, что Алис-спрингс — Мекка для художников. Советовал непременно пойти в галерею Ярра-ривер. Это та же фирма. У них всегда хорошие картины.

Мистер Петрович не понял бы меня, потянись я к нему через весь стол и прижми к груди.

— А мы едем в Сидней, — произнес Уайат Л. — Насчет Сиднея у него не было никаких предложений.

Высокие стаканы были пусты. Уайат взглянул на часы и проглотил остатки черного кофе.

— Но вы так и не сказали, — недоуменно произнесла миссис Петрович, — почему ваш друг назвал его преступником?

— И мне хочется спросить об этом, — сказал Уайат, важно кивая головой.

Надутый врун, подумал я.

— Мой друг Джик сам художник. У него сложилось невысокое мнение о работе этого типа. Вы понимаете, что я предельно смягчаю?

— И все? — разочарованно спросила миссис Петрович.

— Видите ли… молодой человек использовал краски, которые нельзя смешивать вместе. Джик стремится к совершенству. Не терпит халтуры.

— Как понять «нельзя смешивать»!

— Краски — химические вещества. Большинство из них не оказывают друг на друга воздействия, но следует быть осторожным.

— А что будет в противном случае? — спросила Руфи Минчлесс.

— Гм… ничего не взорвется. Если, к примеру, смешиваете свинцовые белила с желтым кадмием, как делал тот тип, то получится прекрасный бледно-желтый оттенок. Но со временем химические вещества начнут реагировать друг с другом, и краска потемнеет, совершенно изменив картину.

— Ваш друг назвал это преступлением? — недоверчиво произнес Уайат. — Не думаю, что это так уж важно.

— Знаете, Ван Гог, когда писал свои подсолнухи, использовал ярко-желтую краску на основе хрома. Желтый кадмий к тому времени еще не изобрели. А желтая хромовая краска, как выяснилось, через пару сотен лет разлагается… Превращается в зеленовато-черную. Подсолнухи уже сейчас стали весьма странного цвета. По-моему, пока никто не нашел способа остановить этот процесс.

— Но ведь юноша писал не для потомства, — возмущенно сказала Руфи. — Если он не Ван Гог, какое это имеет значение?

Мне показалось, им будет неинтересно, если я скажу, что Джик надеется получить признание в двадцать третьем веке. Стойкость краски у него всегда была навязчивой идеей. Однажды затащил меня на курс по химии художественных красок.

Американцы поднялись из-за стола.

— Все это очень интересно. — Уайат закивал с прощальной улыбкой. — Полагаю, что лучше хранить деньги в ценных бумагах.

7

В туалете Джика не было, его вообще не было ни в одном из залов Художественного центра. Обнаружил его в номере «Хилтона» в обществе Сары и симпатичной гостиничной медсестры, пришедшей оказать первую помощь. Она уже собралась уходить, и дверь в коридор была приоткрыта.

— И Бога ради, не трите глаза, мистер Кассаветс, — донеслось до меня. — Если что-то будет беспокоить, позвоните администратору, и я зайду еще раз.

Улыбнувшись мне заученно-профессиональной улыбкой, быстро ушла.

— Ну, как твои глаза? — спросил, осторожно подходя к нему.

— Чертовски плохо. — Глаза были ярко-розовые, но больше не слезились. Дело шло на поправку.

— Все это зашло слишком далеко, — процедила Сара. — Конечно, он через пару дней поправится, но больше мы рисковать не хотим.

Джик промолчал, не глядя на меня.

Собственно, другого не ждал.

— Ну что ж, — сказал я. — Желаю хорошего отдыха, спасибо за все.

— Тодд… — начал было он.

— Нет, Джик, — быстро вмешалась Сара. — В конце концов это не наше дело. Тодд может думать что угодно, но неприятности его кузена нас не касаются. Больше мы не вмешиваемся. Я с самого начала была против. Сейчас самое время покончить с этим.

— Тодд так просто не отступится, — заметил Джик.

— Тогда он просто дурак, — в голосе Сары звучали гнев, недовольство, ехидство.

— Ну, ясно, — ответил я. — Любой, кто пытается бороться с несправедливостью, — дурак. Куда как спокойнее не вмешиваться, не совать нос, делать вид, что это тебя не касается. Мне бы следовало спокойно рисовать у себя в студии и вообще заниматься собственными делами. А Дональд пусть загибается потихоньку. Согласен, разумно. Но просто не могу так поступить. Я же знаю, каково ему сейчас — хуже, чем в аду. Как же бросить его на произвол судьбы, если есть возможность помочь? Правда, может ничего не получиться, но если не попробую…

Остановился. В комнате воцарилось тягостное молчание.

— Ну что ж, — продолжал я, выдавливая из себя улыбку. — На этом и кончается проповедь Чарльза, величайшего олуха в мире. Желаю хорошо провести время на скачках. Кто знает, вдруг тоже загляну туда.

Помахав им рукой, вышел из комнаты. Бесшумно прикрыл дверь, поднялся на лифте в свой номер.

Жаль, что Сара такая, подумалось мне. Если Джик не поостережется, обрядит его в теплую пижаму, домашние тапочки. И он больше не напишет ни одной из своих сумрачных картин. Они рождаются в страданиях. Для него спокойное существование — отречение от собственного я. Своего рода духовная смерть.

Взглянув на часы, решил, что галерея Ярра-ривер, возможно, еще открыта. Пожалуй, стоит заглянуть.

Идя по Веллингтон-перейд, а затем по Свёнстон-стрит, размышлял над тем, застану ли там этого малого, обливающего людей скипидаром. Если — да, узнает ли меня? Сам я его плохо разглядел, потому что все время стоял сзади. С уверенностью мог сказать лишь одно: он светлый шатен, толстогубый, с круглым прыщавым подбородком. Моложе двадцати. Пожалуй, ближе к семнадцати. Одет в голубые джинсы и белую майку, на ногах — теннисные туфли. Рост — примерно 183 сантиметра. Вес — около 60 килограммов. Подвижен, легко впадает в панику. И — никакой не художник.

Галерея была ярко освещена. Войдя, увидел на мольберте картину: австралийская лошадь с жокеем. До Маннингса автору далеко. Слишком много внимания деталям, ложная значительность, и, на мой вкус, излишне вычурная манера письма. Рядом — два объявления. Одно — золотыми буквами по черному фону — сообщало о выставке произведений выдающихся художников-гиппистов[2]. Другое, оформленное с меньшим вкусом, но больших размеров: «Добро пожаловать на розыгрыш Кубка Мельбурна».

Здание галереи мало чем отличалось от сотен других. Длинный прямоугольник с узким фасадом, выходившим на улицу. Человека два-три расхаживали здесь, рассматривая предназначенные для продажи картины.

Шел сюда с твердым намерением войти, но колебался, чувствуя себя лыжником перед прыжком с трамплина. Глупо, подумал я. Из ничего и не выйдет ничего. Под лежачий камень вода не течет. Глубоко вздохнул и переступил порог. Внутри пол был устлан серо-зеленым ковром, а рядом с дверью — стол старинной работы, за которым восседала моложавая женщина; она раздавала дешевые каталоги и щедрые улыбки.

Протянула мне каталог — несколько страничек отпечатанного на машинке текста в белой глянцевой обложке. Бегло проглядел их. Сто шестьдесят три картины — с указанием названия, фамилии автора и продажной цены. Проданная картина, говорилось в каталоге, отмечена красной точкой на раме. Поблагодарил. Она кивнула и профессионально улыбнулась, окинув оценивающим взглядом мои джинсы, свидетельствовавшие, как, впрочем, и все остальное, что к кругу избранных не принадлежу. Сама была одета в сверхмодное платье, держалась с непринужденной уверенностью. Женщина, привыкшая хорошо одеваться, излучавшая добропорядочность, что импонирует богатым мужчинам. Одним словом, австралийка с ног до головы — уверенная в себе, полная достоинства. Для смотрительницы музея, пожалуй, многовато.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Медленно шел по залу, рассматривая картины, сверяясь с каталогом. В большинстве своем — работы австралийских художников. Понял, что имел в виду Джик, говоря о жуткой конкуренции. Она здесь даже побольше, чем в Англии, а уровень мастерства кое в чем повыше. Как всегда при виде талантливых произведений, засомневался в собственных способностях.

В дальнем конце зала была лесенка, ведущая вниз. Рядом табличка: «Продолжение осмотра». Спустился вниз. Такой же ковер, такое же освещение.

И никаких посетителей. Здесь было несколько небольших комнат, расположенных вдоль длинного коридора — видимо, владельцам не удалось убрать внутренние перегородки. Комната за лестницей была отведена под контору. В ней пара удобных кресел для потенциальных клиентов, стол, несколько шкафов из тикового дерева, придававших помещению вполне цивилизованный вид. На стенах — картины в массивных рамах. Человек, сидевший за столом, что-то писал в толстой бухгалтерской книге; он своим внешним видом вполне гармонировал с рамами. Почувствовав мое присутствие, поднял голову.

— Чем могу быть полезен?

— Просто так заглянул.

Вернулся к своей работе, больше не проявляя ко мне интереса. Облик его, как, впрочем, и все вокруг, свидетельствовал о надежности, респектабельности — не то что заведение на окраине Сиднея, где с первого взгляда угадывалась липа. Это солидное место, подумал я, явно не то, что мне нужно. Видимо, ошибся в своих расчетах. Придется ждать, пока Хадсон Тейлор не найдет чек Дональда, дав тем самым мне новую зацепку.

Вздохнув, побрел дальше, решив, что на этом могу закончить осмотр территории противника. У нескольких картин рамы были помечены красным. Все заслуживающее внимания — по карману лишь богачу. В последней, самой большой комнате наткнулся на картины Маннингса. Целых три. На всех изображены лошади: сценка на охоте; на скачках, цыганский сюжет. В каталоге они не значились.

Висели в одном ряду с другими картинами, однако, на мой взгляд, отличались от них так же, как чистопородный рысак от рабочей лошади.

По спине у меня поползли мурашки. Дело было не только в мастерстве художника. На одном из полотен жокеи на лошадях приближались к линии старта. Длинная вереница лошадей с жокеями, костюмы которых яркими пятнами выделялись на фоне темного неба. На первом плане — жокей в фиолетовом камзоле и зеленой шапочке.

Будто наяву услышал щебечущий голосок Мейзи, описывающий то, что я сейчас видел.

Маннингс часто использовал фиолетовый и зеленый тона на темном фоне. И все же… Картина по размеру, сюжету и цвету была точной копией той, купленной Мейзи, спрятанной за батареей и, скорее всего, сгоревшей. Но подлинность висевшей передо мной картины не вызывала сомнений. Краски, выцветшие именно настолько, насколько должны были выцвести после смерти художника; безусловное мастерство рисунка, неуловимое нечто, отличающее большого мастера от просто хорошего художника. Провел по картине пальцем, чтобы проверить фактуру холста и краски. Ничего лишнего.

— Чем могу быть полезен? — Услышал голос за спиной. Судя по произношению, говоривший был англичанином.

— Это ведь Маннингс, правда?

Он стоял в дверях, глядя на меня с вежливым пренебрежением, как на случайного посетителя, которому лучший экспонат выставки был явно не по карману.

Узнал его тотчас. Редеющие каштановые волосы, зачесанные назад, серые глаза, висячие усы, загорелое лицо. Все это уже видел тринадцать дней назад в Сассексе, Англия, где он ковырялся в почерневших развалинах.

Мистер Гриин. С двумя «и».

Ему потребовалось на какую-то долю секунды больше. В первый момент с недоумевающим видом переводил взгляд с меня на картину и обратно.

Затем на лице его отразилось безмерное удивление: вспомнил, где видел. Резко шагнул назад и протянул руку к стене за дверью.

Я уже подходил, но опоздал. Стальная решетка опустилась вниз, закрыв дверной проем, и защелкнулась — на полу. Мистер Гриин стоял снаружи. Каждая черточка его лица еще выражала изумление, рот был приоткрыт. Почувствовал страх, какого не испытывал никогда в жизни; понял, что моя скороспелая теория о том, будто опасность благотворно влияет на человеческую душу, никуда не годится.

— В чем дело? — послышался чей-то басовитый голос из глубины коридора.

Но у мистера Гриина язык прилип к гортани. Появился человек из конторы и посмотрел на меня сквозь решетку, преградившую выход.

— Вор?

Мистер Гриин отрицательно покачал головой. К ним присоединился молодой человек с выражением живейшего любопытства на лице. Прыщи на подбородке придавали ему на вид больного корью.

— Ба, — громко, как и положено австралийцу, выразил он свое удивление. — Да ведь это тот самый парень, который был в Художественном центре. Тот, который погнался за мной. Но, клянусь, сюда он не дошел. Честное слово.

— Заткнись, — коротко бросил человек из конторы. Он пристально смотрел на меня. Выдержал его взгляд.

Стоял в ярко освещенной комнате. Выход закрыт. Спрятаться негде, никакого оружия под рукой.

— Послушайте, — осторожно начал я. — В чем дело? — Подойдя к стальной решетке, постучал по ней. — Откройте эту штуку.

— Что вы здесь делаете? — спросил человек из конторы. Он был выше и тяжелее Гриина и, судя по всему, занимал в галерее более высокое положение. Недружелюбный взгляд из-под очков в массивной темной оправе; голубой в горошек галстук-бабочка под двойным подбородком; маленький рот со слегка отвисшей нижней губой, редеющие волосы.

— Смотрю. Всего-навсего смотрю картины.

Сама невинность, подумал про себя, к тому же туповатая.

— Он гнался за мной в Художественном центре, — повторил парень.

— Ты чем-то плеснул в глаза человеку. Тот мог ослепнуть.

— Он что, ваш друг? — спросил человек из конторы.

— Нет. Просто оказался рядом, только и всего. Так же, как я оказался здесь. Смотрел картины. А что, нельзя?

Мистер Гриин обрел голос.

— Я видел его в Англии, — заявил он, обращаясь к человеку из конторы. Перевел взгляд на картину Маннингса, затем взял того, который для меня уже стал «главным», под локоть и отвел дальше по коридору.

— Открой дверь, — попросил малого, который все еще глазел на меня.

— Не знаю — как. И за это не похвалят.

Вернулись мистер Гриин и «главный». Опять уставились на меня.

— Кто вы? — спросил «главный».

— Приехал сюда на скачки, ну и, конечно, на крикетный матч.

— Зовут вас как?

— Чарльз Нейл. Чарльз Нейл Тодд.

— Что вы делали в Англии?

— Живу там. — Всем своим видом давал понять, что стараюсь подавить раздражение. — Послушайте. Вот этого человека, — указал кивком головы на Гриина, — видел у одной женщины в Сассексе. Та согласилась подвезти меня домой со скачек. Понимаете, я опоздал на поезд и голосовал на дороге, недалеко от частной стоянки. Она остановилась, подобрала меня, а потом сказала, что хочет сделать крюк и взглянуть на развалины своего дома — он недавно сгорел. Когда приехали, там был этот человек. Сказал, что его зовут Гриин и что он представляет страховую компанию. Вот и все. Что же все-таки здесь происходит?

— Какое совпадение, что вы опять встретились! И так скоро…

— Действительно совпадение. Но, черт возьми, не причина, чтобы меня запирать.

На их лицах была нерешительность.

— Вызовите полицию, сообщите кому следует, если я, по-вашему, в чем-то виноват.

«Главный» протянул руку к выключателю на стене. Стальная решетка поднялась вверх, причем куда медленнее, чем опускалась.

— Прошу извинить, — сказал он без особого раскаяния. — Мы должны проявлять осторожность. В галерее много ценных картин.

— Да вижу, — откликнулся я, делая шаг вперед и подавляя желание пуститься бежать со всех ног, — Но все-таки… — Мне удалось произнести это обиженным тоном. — Ладно, все хорошо, что хорошо кончается.

Все трое последовали за мной по коридору. Это совсем не пошло на пользу моим нервам. Посетители, судя по всему, уже ушли. Смотрительница закрывала входную дверь.

— Думала, все уже ушли, — удивленно сказала она.

— Небольшое недоразумение, — ответил я, выдавив из себя жалкий смешок.

Профессионально улыбнулась и отперла дверь.

Шесть ступенек. Свежий воздух. Боже, каким же ароматным он показался! Оглянулся. Все четверо стояли в дверях. Пожал плечами, кивнул и потрусил прочь под моросящим дождем. Чувствовал себя мышью-полевкой, выпущенной ястребом.

Сел на трамвай и долго ехал по незнакомым районам громадного города, стремясь лишь к одному — оказаться подальше от этой тюрьмы в подвале.

Потом они, конечно, все это обмозгуют. Обязательно. И пожалеют, что отпустили. Конечно, уверенности, что мое появление в галерее не было простым совпадением, у них не будет. Случаются и совсем поразительные совпадения. Например, секретарем Линкольна непосредственно перед его убийством был человек по фамилии Кеннеди, а секретарем Кеннеди — Линкольн.

Но все-таки, чем больше они будут думать, тем больше им будет казаться, что что-то тут не так. Где же они станут меня искать, если до этого додумаются? Не в «Хилтоне», конечно, подумал не без удовольствия. На скачках, вот где: они ведь знали, что пойду туда. Я пожалел, что сказал об этом.

На конечной остановке вышел из трамвая, увидел перед собой занятный ресторанчик, на дверях которого были написаны большие буквы — ПСС. Заказав бифштекс, попросил принести карту вин.

Официантка удивленно подняла брови.

— Это же ПСС.

— А что такое ПСС?

— Вы приезжий? Принеси С Собой. Поесть у нас можно, а спиртного мы не держим.

— А-а.

— Хотите выпить? Ярдов через сто от нас есть винный магазинчик для автомобилистов. Еще открыт…

Решил обойтись без спиртного. Прихлебывая кофе, то и дело перечитывал веселое объявление на стене: «В банках не жарят бифштексы, а у нас не принимают к оплате чеки».

Возвращаясь на трамвае в центр города, проехал мимо этого винного магазинчика. Он ничем не отличался от заправочной станции, и не знай я, в чем дело, подумал бы, что все эти автомобили выстроились в очередь на заправку… Вот почему Джик так восторгался воображением австралийцев. Любовь к развлечениям прекрасно сочеталась у них со здравым смыслом.

Дождь прекратился. Сошел с трамвая и последние два километра прошел пешком. Думал о Дональде, Мейзи и мистере Гриине с двумя «и». А еще о картинах, ограблениях, о жестоком и злом уме.

Весь план с самого начала показался мне довольно простым — продать картины в Австралии, потом выкрасть их в, Англии, заодно прихватив все, что окажется под рукой. За три недели дважды увидел преступный замысел в действии. Был уверен: этим дело не ограничивалось. Быть не может, что преступлений всего два. Познакомившись с Петровичами и Минчессами, пришел к выводу — скорее всего, не прав, думая, что ограбления совершаются только в Англии. Почему не в Штатах? Или в любом другом месте, если дело того стоит? Разве нельзя представить, что существует группа грабителей, кочующих с континента на континент, имея в своём багаже огромный запас антикварных вещей? Они сбывают их на не знающем насыщения рынке. Говорил же инспектор Фрост, что полиция редко находит антикварные вещи. Спрос на это не уменьшается, а предложение ограничено.

Будь преступником, размышлял я, которому не улыбается месяцами жить за границей, выведывая, кого стоит ограбить, спокойно оставался бы дома, в Мельбурне, и продавал картины богатым туристам… Тем, что могут позволить купить под настроение вещь стоимостью в 10 тысяч фунтов. Все просто. Расспрашивай про их коллекции, потом незаметно переводи разговор на их серебро, фарфор, прочие художественные ценности… Нет, не нужны обладатели Фаберже, Рембрандта или других знаменитостей. Их продать практически невозможно. Моими жертвами стали бы богачи попроще — с грузинским серебром, неизвестными работами Гогена.

Покупая мои картины, они дают свои адреса. Легко. Никаких проблем. Как в супермаркете: большой оборот и мелкие товары. Если жертвы разбросаны по всему миру, местная полиция вряд ли обратит внимание, что все недавно побывали в Австралии.

Будь преступником, думал я, скрывающимся под маской дельца с безупречной репутацией, не стал бы рисковать, продавая подделки. Копию картины маслом всегда можно определить под микроскопом. А большинство опытных перекупщиков в состоянии распознать ее невооруженным глазом. Художник — это не только подпись в углу картины, но и сама картина. Манера наносить мазки так же индивидуальна, как и почерк. По ней можно безошибочно определить автора, как по следам на пуле определяют, из какого оружия она выпущена.

Будь преступником, я бы, как паук, сидел в своей паутине с подлинником Маннингса, рисунком Пикассо или картинкой какого-нибудь недавно умершего модного художника. А маленькие богатые мушки сами бы слетались. Для приманки есть подсадные утки в каждой столичной галерее. Именно так попались на крючок Мейзи и Дональд.

Предположим, продал картину англичанину, ограбил его, получил картину назад. Затем продал ее американцу, ограбил его, получил картину назад и так далее, до бесконечности. Предположим, продал Мейзи картину в Сиднее, а, получив ее назад, выставил для продажи в Мельбурне… Вот здесь споткнулся. Что-то тут не сходилось.

Если бы Мейзи оставила картину на виду, ее украли бы вместе с другими вещами. Возможно, так оно и случилось. Теперь картина украшает галерею Ярра-ривер. Но в таком случае, зачем поджигать дом? Зачем мистер Гриин поехал в Англию ковыряться в развалинах?

Это имело смысл лишь в том случае, если картина Мейзи — копия, и воры не смогли ее найти. Чтобы не искушать судьбу, предпочли поджечь дом. Да, возразил сам себе, но ведь я только что решил — не стал бы рисковать, продавая копии. Хотя… Разве Мейзи сумеет отличить мастерски сделанную копию от оригинала? Конечно, нет.

Вздохнул. Чтобы одурачить даже Мейзи, нужно найти талантливого художника, который, вместо того чтобы творить самому, согласится копировать чужие произведения. А такие на асфальте не валяются. Как бы то ни было, но Мейзи купила свою картину в галерее-однодневке, в Сиднее, а не в Мельбурне. Так что, возможно, в других городах они все-таки шли на риск.

Впереди показалась громада отеля, отделенная от меня последним участком парка. Ночной воздух освежал. Вдруг остро почувствовал зияющую пустоту вокруг — путник на огромном континенте, песчинка под звездами. Шум и тепло «Хилтона» вновь сократили необъятную вселенную до вообразимого размера.

Поднявшись к себе, набрал номер Хадсона Тейлора, полученный от его секретаря. Ровно девять часов. Мне ответил вежливый, по-австралийски звонкий голос, в нем была сытость хорошо отобедавшего человека.

— Двоюродный брат Дональда Стюарта? Это правда, что малышку Регину убили?

— К сожалению, да.

— Какая трагедия. Такая милая молодая женщина.

— Да.

— Послушайте, чем я могу быть полезен? Достать билеты на скачки?

— Дело в том, что квитанция и документ, удостоверяющий, где приобретена картина, украдены. Брат хотел бы связаться с галереей, продавшей Маннингса, — это необходимо для получения страховки, — но он забыл ее название. А поскольку я ехал в Мельбурн на розыгрыш кубка…

— Это несложно, — ответил Хадсон Тейлор. — Хорошо помню то место. Ходил туда с Дональдом посмотреть картину, а после служащий галереи принес ее в «Хилтон». Одну минутку. — Он задумался. — Так вот, с ходу не вспомнишь… ни названия галереи, ни фамилии владельца… Прошло несколько месяцев. Но эти сведения у меня в конторе. Заскочу туда утром и поищу. Вы будете завтра на скачках?

— Да.

— Как насчет того чтобы пропустить по стаканчику? Расскажете про беднягу Дональда и Регину, а я дам нужные сведения.

Сказал, что это вполне устраивает. Он объяснил, где и когда смогу его найти.

— Народу — не протолкнуться, — добавил он, — но если будете стоять в определенном месте, не разминемся.

Выбранное им место было многолюдным и открытым. Мне оставалось только надеяться — сам меня найдет.

8

Джик объявился в 8 утра. Звонок.

— Спускайся в кафетерий, позавтракаем.

— О'кей.

Спустился на лифте и через фойе прошел в ресторанчик. Джик в темных очках сидел за столиком один, опустошая тарелку с огромным омлетом.

— Кофе тебе подадут, — сказал он. — Все остальное возьмешь сам на стойке. — Кивком головы указал на большой, заставленный всякой всячиной стол в центре зала.

— Как дела?

— Идут.

— Сукин сын, — скривился он.

— Ну, как твои глаза?

Театральным жестом снял очки и наклонился ко мне, чтобы сам посмотрел. Глаза еще розоватые, воспаленные, но улучшение было огромное.

— Что Сара, сменила гнев на милость?

— Ее с утра подташнивает.

— Что… оно самое?

— Бог его знает. Надеюсь, нет. Ребенка я пока Fie хочу.

— Она хорошая девушка.

Взглянул на меня.

— Говорит, что лично против тебя ничего не имеет…

— Хотя… — продолжил я.

Кивнул.

— Синдром наседки.

— На роль цыпленка ты не годишься.

Господи, да конечно. Я уговаривал ее не унывать, выкинуть из головы это маленькое недоразумение. Ведь муж у нее — не тепличное растение.

Ну и что она?

Расплылся в улыбке.

После моих подвигов в постели сегодня ночью поняла.

Без особого интереса подумал, насколько удачно складывается их сексуальная жизнь. Судя по тому что рассказывали его бывшие подружки, ожидая своего непредсказуемого возлюбленного, успехи на этом фронте у него зависели от настроения. «И глазом моргнуть не успеешь, а он уже готов», — это запомнилось.

Предполагал, что не слишком изменился.

— Как бы то ни было, — продолжал он, — а машина у нас есть. Чертовски глупо, если не поедешь с нами на скачки.

— А Сара, — осторожно поинтересовался я, — не будет злиться?

— Говорит, не будет.

Принял это предложение, вздохнув про себя. Похоже, теперь без ее разрешения он и шагу не сделает. Неужели так всегда бывает, когда женятся? Даже у самых отчаянных?

— Где был вчера вечером? — спросил он.

— В пещере Алладина. Навалом сокровищ, и мне еще повезло, что не облили кипящей краской.

Рассказал про галерею, про картины Маннингса, про мой недолгий план. А еще — насчет ограблений.

Это пришлось по вкусу. Глаза возбужденно заблестели. Джик пришел в знакомое мне состояние азарта.

— А как мы это докажем?

Произнеся «мы», тотчас осознал свою обмолвку.

Грустно усмехнулся, оживление его заметно поубавилось.

— Так как же?

— Еще не знаю.

— Хотел бы помочь.

На языке вертелся десяток ехидных ответов, но сдержался. У прошлого не было права разрушать настоящее.

— Ты сделаешь то, что захочет Сара, — сказал я тоном, не допускающим возражений.

— Не строй из себя начальника, черт тебя возьми.

Завтрак закончился вполне мирно. Мы прекрасно понимали что к чему, стараясь построить новые отношения на обломках старых.

Позже, когда в назначенное время встретил их в холле, убедился, что и Сара сделала определенные выводы, решив не давать воли эмоциям. Она протянула мне руку, сумев улыбнуться. Слегка пожал ей руку и символически поцеловал в щеку. Она оценила это по достоинству.

Перемирие заключено, условия приняты, договор подписан. Джик — посредник — стоял рядом с довольным видом.

— Ты только посмотри на него, — сказал он — Настоящий маклер. Костюм, галстук, кожаные ботинки. Если зазевается, глядишь, сделают членом Королевской академии.

На ее лице отразилось недоумение:

— А я думала, это большая честь.

— Для кого как, — объяснил Джик. — Неплохих художников с безупречными светскими манерами выбирают в академию на третьем десятке. Крупных — с не столь светскими манерами — на четвертом. По-настоящему больших, не умеющих вести себя в свете — на пятом. А гениев, которые плевать хотели на Академию, вообще обходят.

— Тодда ты, значит, причисляешь к первой категории, а себя к последней? — усмехнулась Сара.

— Конечно.

— Логично, — откликнулся я. — Никто никогда не слышал о молодых мастерах. Мастера всегда старые.

— Ради Бога, — вмешалась Сара. — Давайте поедем на скачки.

Ехали медленно из-за нескончаемого потока машин, идущих в одном направлении. Стоянка у ипподрома Флемингтон — гигантский пикник; сотни группок расположились между машинами, пир шел горой. Столы, стулья, скатерти, фарфор, серебро, хрусталь. И зонтики от солнца, несмотря на повисшие в небе тучи.

Много веселья и выпивки. Всеобщая убежденность, что «это и есть жизнь».

К моему удивлению, Джик и Сара приехали подготовленными. Извлекли столы, стулья, напитки и закуски из взятой напрокат машины; объяснили, что достать все это — не так сложно; весь набор просто-напросто заказывается.

— Бар моего дяди, — заметила Сара, — уже который год держит первенство по быстроте обслуживания. Не успеет клиент мотор выключить, а ему уже стакан подносят.

Она искренне старается, думал я. Мало того, что ради Джика приняла наш негласный договор, но еще пыталась наполнить его человеческим содержанием. Если и делает над собой усилие, то незаметно, в общем совсем другая Сара — похорошевшая, повеселевшая.

— Шампанское, — предложил Джик, открыв бутылку. — Бифштексы и устричный пирог?

— А что же будет, когда вернусь к своим чипсам и какао?

— Будет толстый Тодд.

Мы умяли припасы, уложили вещи в багажник и с сознанием приобщенности к полурелигиозному ритуалу стали пробираться в святая святых.

— Во вторник тут будет почище, чем сегодня, — заметила Сара, раньше не раз бывавшая на таких скачках. — День розыгрыша Кубка Мельбурна — национальный праздник. Здесь три миллиона жителей, и добрая половина будет рваться сюда. — Говорила громко, чтобы перекричать толпу, держа в руках шляпу, боясь потерять ее в неразберихе.

— Будь у них хоть капля здравого смысла, сидели бы дома, смотрели телек, — сказал я, отдуваясь после довольно чувствительного удара локтем в поясницу.

В Мельбурне Кубок не показывают по телевизору, только радиорепортажи.

— Ну и ну. Это почему же?

— Чтобы пришло побольше народу. Во всех городах Австралии — будут, а тут, на месте, — нет.

— Та же история с гольфом и крикетом, — добавил Джик. — Еще и ставок-то не сделаешь.

Миновали узкое место, потом, благодаря нашим пропускам, прошли через ворота. Оказались в тихой гавани — на зеленом прямоугольнике сектора для участников и организаторов Кубка. До чего все похоже на наш многодневный День дерби, подумал я. Та же победа воли над непогодой. Радостные лица под серым небом. Теплые пальто поверх шелковых платьев. И зонтики наготове. Это означало, что праздник так согревал души, что никаким ненастьем их было не пронять. Вполне могли бы заиграть на трубе в бурю. Чем не символика? Даже Джика бы устроила.

Мои друзья были поглощены обсуждением участников первого заезда. Сара оказалась заядлой болельщицей, и уже сейчас о чем-то горячо спорила.

— Знаю, на прошлой неделе в Рэндвике дорожка была слишком мягкая. Но после дождя она и здесь мягкая…

— Но в Рэндвике его обошел только Бойблю, а в розыгрыше кубка Колфилда Бойблю не участвовал.

— Все равно для Грейдвайна дорожка слишком мягкая.

— Будешь ставить? — обратился ко мне Джик.

— Я не знаю лошадей.

— Не имеет значения.

— Ну, что ж.

Заглянул в список.

— Ставлю два доллара на Дженерейтора.

Посмотрели на меня и в один голос спросили:

— Почему?

— Когда не уверен, ставь на одиннадцатого. Однажды во всех заездах ставил на него.

Повздыхали-поохали, сказали, что с таким же успехом мог бы подарить два доллара букмекеру.

Кстати, оказалось, букмекеры здесь принимают ставки только на скачках; больших букмекерских контор, как в Англии, нет. Заранее ставки принимались в небольших конторах, находившихся под контролем агентства. Они большую часть навара возвращали организаторам скачек. Бизнес был делом прибыльным, надежным. К чести для Австралии, заметил Джик.

Приняв решение, мы сделали ставки. Дженерейтор пришел первым. Выигрыш был один к двадцати пяти.

— Новичкам везет, — заметила Сара.

Джик засмеялся:

— Какой же он новичок. Его выгнали из драмкружка за то, что играл на скачках.

Они порвали свои несчастливые билеты, занялись вторым заездом, отлучаясь время от времени, чтобы сделать ставки. Я поставил четыре доллара на номер первый.

— Почему?

— Просто удвоил ставку, а цифру 11 разбил посередине.

— О Господи, — вздохнула Сара. — Ну и тип.

Из самой вредной тучи полил дождь, менее стойкие побежали прятаться.

— Давайте сядем вон там, где сухо, — предложил я.

— Вы идите, — ответила Сара, — а мне нельзя.

— Почему?

— Это места только для мужчин.

Подумал, что она шутит, рассмеялся. Но оказалось, вовсе не шутка, смеяться было не над чем. Примерно две трети лучших мест в секторе для организаторов и участников Кубка предназначались мужчинам.

— А как же их жены, подружки? — спросил я, все еще не веря своим ушам.

— Могут подняться на крышу.

Сара как урожденная австралийка не видела тут ничего странного. Мне и, конечно, Джику это казалось диким.

Придав своему лицу серьезное выражение, он объяснил:

— На здешних крупных ипподромах заправилы скачек устраиваются с комфортом. Забирают себе лучшие места, сидят в кожаных креслах за стеклянной перегородкой. Для них открыты шикарные рестораны и бары, где можно по-королевски выпить и закусить. Их не смущает, что жены и возлюбленные едят в кафетериях, сидят на жестких пластиковых стульях на открытых трибунах. Любое племя считает свои нелепые ритуалы вполне нормальными.

— Мне казалось, ты влюблен во все австралийское.

— Нет в мире совершенства, — горестно вздохнул Джик.

— Я скоро совсем промокну, — вмешалась Сара.

Мы поднялись на крышу, где было ветрено и сыро, а вместо стульев стояли скамейки.

Примерно две трети зрителей тут составляли женщины.

— Не обращай внимания, — сказала Сара, удивленная горячностью, с которой я защищал слабый пол.

— Думал, у вас в стране уже равноправие.

— Уже, но для половины населения, — откликнулся Джик.

С нашего места был прекрасно виден весь ипподром. Сара и Джик криками подбадривали лошадей, на которых поставили, но победил номер первый, обойдя соперника на два корпуса. Я получил выигрыш восемь к одному.

— Возмутительно, — сказала Сара, — разрывая очередную пачку билетов. — На кого ты поставишь в третьем заезде?

— На третий заезд с вами не останусь. Договорился пропустить по стаканчику со знакомым Дональда.

Сара сообразила, в чем дело, и мгновенно посерьезнела:

— Опять… расследование?

— Я должен.

— Конечно, — с видимым усилием произнесла она. — Ну что ж… Успеха.

— Ты просто молодчина.

Она удивилась, что я мог такое придумать, и не поверила, заподозрив издевку. Но в общем ей это понравилось.

Гамма чувств на ее лице меня позабавила. Думал об этом, пока шел вниз.

Сектор для организаторов и участников скачек был расположен между длинным рядом трибун и дорожкой, по которой лошадей выводили на смотровой круг из загона. Своей короткой стороной сектор примыкал к смотровому кругу. В том углу, где дорожка из загона выходила на смотровой круг, мы должны встретиться с Хадсоном Тейлором.

Дождь почти перестал — приятная новость для моего костюма. Придя в назначенное место, остановился, любуясь ярко-фиолетовыми цветами. На фоне красного кадмия — белые и оранжевые островки, прожилки великолепного алого цвета.

— Чарльз Тодд?

— Мистер Тейлор?

— Просто Хадсон. Рад познакомиться.

Мы обменялись рукопожатием. Ладно скроенный мужчина лет пятидесяти, среднего роста, с приветливыми и немного печальными глазами, уголки которых слегка опускались вниз. На нем была визитка и, судя по всему, чувствовал он себя в ней так же удобно, как в свитере.

— Давайте найдем место посуше.

Я кивнул.

Мы поднялись вверх по лестнице, вошли в какую-то дверь, прошли по широкому внутреннему коридору, тянувшемуся параллельно трибунам; миновали охранника в форме и табличку с надписью «Только для членов комитета»; оказались в квадратной комнате, приспособленной под небольшой бар. По дороге сюда пришлось с извинениями проталкиваться через толпу разодетых людей, но в самом баре их было относительно немного. Две пары оживленно болтали, держа в руках полупустые бокалы с шампанским, две дамы в мехах громко жаловались на погоду.

— Любят демонстрировать свои меха, — заметил Хадсон Тейлор, успевший принести стаканы с виски; он жестом пригласил меня к небольшому столику. — Слишком жаркая погода портит им все удовольствие.

— Часто бывает жарко?

— В Мельбурне двадцатиградусные перепады в течение часа, — сообщил с гордостью за здешнюю погоду. — Да, насчет вашей просьбы. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек сложенный лист бумаги. — Пожалуйста. Попросил напечатать для Дональда.

Галерея называлась Художественный центр Ярра-ривер.

Ничего другого не ожидал.

— Человека, с которым мы вели переговоры, звали Айвор Вексфорд.

— Как он выглядел?

— Да уж точно и не помню. Дело было в апреле.

Я достал из кармана маленький блокнот.

— Узнаете, если нарисую?

Он взглянул с изумлением.

— Трудно сказать.

Мягким карандашом довольно похоже изобразил мистера Гриина, правда, без усов.

— Он?

На лице Хадсона отразилось сомнение. Пририсовал усы.

— Нет, не он, — уверенно сказал Хадсон.

— Хорошо. Пойдем дальше.

Перевернул страничку, опять принялся рисовать.

У Хадсона Тейлора был задумчивый вид, пока я старательно изображал «главного».

— Хм, пожалуй.

Сделал нижнюю губу более пухлой, добавил очки, галстук-бабочку.

— Это он. Во всяком случае, галстук-бабочку хорошо запомнил. Мало кто носит. Как вам удалось?

— Заскочил вчера в галерею.

— У вас настоящий талант, — заметил он, с интересом наблюдая за мной.

— Дело практики, только и всего.

Долгие годы воспринимал человеческое лицо как объект воспроизведения. Видел его в перспективе, в игре света и тени, в разных ракурсах. Уже сейчас мог бы по памяти нарисовать глаза Хадсона.

— Рисовать — ваше хобби?

— Это моя профессия. Как правило, рисую лошадей.

— Вот как!

Я кивнул, и мы немного поговорили о заработках художника.

— Если моя лошадь удачно выступит в соревнованиях, закажу вам картину. — Он улыбнулся, в уголках рта появились симпатичные морщинки. — Если не выиграет, пристрелю ее.

Он поднялся, жестом пригласив меня последовать за ним.

— Сейчас будет следующий заезд. Может, посмотрим вместе?

Снова вышли наружу. Здесь были лучшие места — над большим квадратным загоном, в котором прогуливали участников предстоящего заезда. Отметим, что первые ряды предназначались только для мужчин; две пары, шедшие впереди нас, разделились, как амебы. Мужчины пошли налево и вниз, женщины повернули направо и стали подниматься.

— Пожалуйста, сюда, — пригласил Хадсон.

— А что, наверх мужчин одних не пускают?

Он искоса взглянул на меня и усмехнулся.

— Наши обычаи кажутся вам странными, так ведь? Пойдемте наверх, если хотите.

Мы поднялись наверх и нашли два удобных места, оказавшись в дамском обществе.

По дороге Хадсон успел раскланяться со множеством людей, представляя меня своим английским другом. Здесь — в Австралии — знакомятся на ходу.

— Регина, бедняжка, терпеть не могла все эти штучки с дискриминацией женщин, — заметил он. — Но у этого обычая интересная история. — В прошлом веке австралийская администрация опиралась на английскую армию. Жены офицеров оставались в Англии. Господа обзаводились любовниками из низших слоев. Не желая появляться на людях со своими вульгарными красотками, придумали правило: женщин на офицерские трибуны не пускать. Это помогало отвертеться от приставаний своих подружек, мечтавших выйти в свет.

— Очень удобно, — засмеялся я.

— Куда легче установить традицию, — заметил Хадсон, — чем потом от нее избавиться.

— Дональд говорил, что сейчас в Австралии закладываются традиции виноделия.

Его печальные глаза засветились от удовольствия.

— О, он проявил большой интерес. Объездил все крупные винодельческие районы.

Лошадей, участвующих в третьем заезде, повели к старту. Первым шел гнедой жеребец с нелепыми белыми пятнами на голове.

— Уродливый, черт, — прокомментировал Хадсон. — Но он выиграет.

— Болеете за него?

Улыбнулся.

— Поставил, совсем немного, правда.

Начался заезд, и лошади помчались по дорожке.

У Хадсона, наблюдавшего за скачкой в бинокль, побелели костяшки пальцев. Интересно, подумал я, какой цифрой исчисляется это «немного». Гнедого оттеснили на четвертое место. Хадсон опустил бинокль, досмотрел заезд с непроницаемым выражением лица.

— Ну, что ж. — Печальные глаза погрустнели еще больше. — Может, в другой раз повезет. — Пожал плечами с видом покорности судьбе. Потом, несколько приободрившись, передал привет Дональду, и, прощаясь, не забыл поинтересоваться, найду ли я дорогу назад.

— Большое спасибо за помощь.

Он улыбнулся.

— Всегда к вашим услугам.

Заплутавшись всего дважды, опустился вниз, прислушиваясь к забавным образчикам австралийской беседы.

— Говорят, в комитете от него никакого толку. Он открывает рот, когда…

— …Грязная свинья, значит, не пришел…

— Скажи ему, чтобы перестал скулить, как паршивый томми[3]…

И везде слышалось то самое «нет», которое здесь произносили на десятки ладов; мне никак не удавалось скопировать.

Когда летел сюда, один австралиец сказал, что у них у всех одинаковое произношение. С таким же успехом можно утверждать, что оно одинаковое у всех американцев. Или у всех англичан.

Когда присоединился к Джику с Сарой, они спорили, на кого ставить в следующем заезде.

— Айвори Болл не в форме. У него столько же шансов выиграть, как у слепца найти дорогу в тумане.

Сара пропустила это мимо ушей.

— Он победил в Муни Велли на прошлой неделе. И два ипподромных «жучка» указали на него.

— Может, они спьяну?

— Слушай, Тодд, — сказала Сара — Скорей выбирай лошадь.

— Номер десять.

— Почему?

— Отнял от одиннадцати один.

— Господи, — вздохнул Джик. — Когда-то у тебя было побольше разума.

Сара заглянула в программу.

— Ройал Роуд… Ну, если сравнивать, то уж не Айвори Болл, конечно, а Ройал Роуд.

Мы купили билеты и поднялись на верхний ярус. Никому из нас не повезло. Сара истошным голосом подбадривала Айвори Болла, который в итоге пришел пятым. Ройал Роуд вообще сошел с дистанции. Победил номер двенадцатый.

— Эх, ты! Тебе нужно было прибавить один к одиннадцати. Что за идиотская ошибка!

Я внимательно рассматривал публику в секторе для организаторов и участников соревнований.

— Дай мне свой бинокль.

Джик протянул бинокль. Поднес его к глазам, долго смотрел.

— Что такое? — с беспокойством спросила Сара. — В чем дело?

— Мне не просто не повезло. Все лопнуло.

— Как так?

— Видите двух мужчин, вон там, ярдах в двадцати от заборчика смотрового круга? Один в визитке…

— Ну и что? — сказал Джик.

— В визитке — это Хадсон Тейлор, я с ним сейчас встречался. Он управляющий фирмой. Дональд, когда был здесь, часто встречался с ним. Другой — Айвор Вексфорд, директор Художественного центра Ярра-ривер.

— Ну и что? — сказала Сара.

— Могу себе представить, о чем они там сейчас говорят, — ответил я. — Что-нибудь вроде «Простите, это не вам ли я продал недавно картину?» «Нет, мистер Вексфорд, не мне, моему другу Дональду Стюарту». «А что это за молодой человек, с которым вы только что разговаривали?» «А это кузен Дональда Стюарта, мистер Вексфорд». «А вы что-нибудь о нем знаете?» «Он художник-профессионал, нарисовал ваш портрет и спросил, как вас зовут».

Я замолчал.

— Продолжай, — попросил Джик.

Увидел, что Вексфорд и Тейлор кончили разговаривать, раскланялись и разошлись в разные стороны.

— Теперь Вексфорд знает, что выпустить меня из галереи было непростительной ошибкой.

Сара сказала:

— Значит, все действительно очень серьезно?

— К сожалению, да. Теперь он будет настороже.

— Может начать разыскивать, — добавил Джик.

Я задумался; потом сказал:

— Ну что, слабо вам прямо сейчас отправиться в небольшое путешествие?

— Куда?

— А в Алис-Спрингс.

9

Всю дорогу до аэропорта Джик ныл по самым разным поводам. Во-первых, не попадает на крикет. Во-вторых, я не дал ему вернуться в «Хилтон» за красками. В-третьих, в том, в чем он был на ипподроме, ему в Алис-Спрингсе будет жарко. В-четвертых, нельзя пропускать Кубок Мельбурна из-за какого-то мелкого сводника в бабочке.

Однако ни разу не заныл по поводу того, что все расходы придется оплачивать его кредитной карточкой, поскольку мои туристические чеки остались в гостинице.

Идея не заезжать в «Хилтон» принадлежала Саре.

— Если уж удирать, то немедленно, — сказала она. — Люди гибнут в огне, когда возвращаются в горящий дом за сумочкой.

— Тебе не обязательно ехать с нами.

— Все решено, нечего тут обсуждать. Как ты представляешь мою дальнейшую жизнь, если не разрешу Джику помогать тебе, а ты попадешь в беду?

— Никогда мне этого не простишь.

Она грустно улыбнулась:

— Вот именно.

Наш уход с ипподрома остался незамеченным. Был абсолютно уверен — никто не сел на хвост. Ни Гриин через два «и», ни малый из Художественного центра. Без приключений долетели на полупустом самолете до Аделаиды. Пересев на еще более пустой самолет — до Алис-Спрингса.

По мере продвижения от Аделаиды на север — ландшафт под нами постепенно менялся. Ярко-зеленый цвет тускнел, больше стало красно-кирпичного.

— Гоба, — сказал Джик, показывая вниз.

— Что?

— Геенна огненная безоблачной Австралии.

Я засмеялся. Земля казалась спекшейся, пустынной и очень старой. Старше, чем само время. То тут, то там можно было заметить какое-то подобие дорог, редкие островки человеческого жилья. Как завороженный, смотрел вниз, пока не стемнело. Откуда-то внезапно упал фиолетовый мрак. Он окутал наш путь в пустыню.

Воздух в Алис-Спрингсе был такой, словно кто-то забыл выключить духовку. Нам повезло с подходящим рейсом, когда добрались до аэропорта в Мельбурне. Похоже, удача сопутствовала и тут: молчаливый таксист сразу привез в новенький мотель, где для нас оказались места.

Номер Джика и Сары — на первом этаже; дверь выходит на тенистую дорожку, за ней небольшой садик с бассейном. Мой — в примыкающем крыле, за стоянкой для машин; на третьем этаже. Вход сюда был с открытой длинной галереи, попасть на которую можно только по наружной лестнице, укрытой ветвистыми деревьями. Разбросанные в зелени пальм и кустов неяркие фонари создают ощущение мира и покоя.

Ресторан при мотеле закрыт — работал только до восьми часов, и мы прогулялись до другого. Временами приходилось идти по покрытой пылью щебенке. В свете фар проезжающих машин было видно — щебенка и пыль ярко-красного цвета.

— Отвратная пыль, — сказала Сара. — Никогда такой раньше не видела. Моя тетя утверждала, что пыль проникала даже в закрытый сундук. Когда они с дядей ездили в Айэрс-Рок…

— Что такое Айэрс-Рок? — спросил я.

— Невежественный томми. Это кусочек песчаника длиной в три километра, забытый каким-то беспечным ледником еще очень давно…

— В самом центре пустыни, — добавил Джик.

— Сами там были? — сухо спросил я.

Он усмехнулся:

— Нет.

— А какая разница? — спросила Сара.

— Наш серьезный друг имеет в виду, — ответил Джик, — что с большого расстояния судить нельзя.

— Чтобы поверить, что акула имеет острые зубы, совершенно не обязательно ждать, когда она тебя проглотит, — сказала Сара. — Можно положиться на мнение ближнего.

— Все зависит от того, откуда ближний смотрел.

— Факты — это не мнения, а мнения — не факты, — выдал Джик.

Я не забыл некоторые законы Тодда из далекого прошлого.

Сара взглянула на меня:

— Лед, а не человек.

— Эмоции — гнилая основа для политики. Это он тоже говорил, — пояснил Джик. — Зависть — корень всех зол. Что еще я позабыл?

— Самая вредная ложь исходит от тех, кто свято в нее верит.

— Вот видишь, — сказал Джик. — Какая жалость, что рисовать ты не умеешь.

— Большое спасибо.

Дошли до ресторана, и нам подали такой замечательный ужин, что мы только диву давались.

— Сто лег тому назад здесь все начиналось с ретрансляционной станции, чтобы передавать телеграммы через континент, — сказала Сара. — Теперь сообщения идут через спутник.

— Спорим, что они не стоят такой технологии. Представьте себе болтовню типа «до встречи в пятницу, Бетси», засоряющую космос.

Порасспросив в ресторане, отправились назад другой дорогой в надежде разыскать местный вариант галереи Ярра-ривер. Он был на мощеной пешеходной улочке, рядом с богатыми сувенирными лавками. Насколько могли рассмотреть в тусклом уличном свете, товара на витрине было негусто. Два ярко-оранжевых пейзажа, изображавших пустыню.

— Грубо, — сказал Джик, хотя его собственная палитра не отличалась нежными пастельными тонами.

— Вся галерея, — продолжал он, — наверняка завалена местными копиями Альберта Наматжиры. Туристы скупают их тоннами.

Когда шли к мотелю, мне казалось, что у нас стало все очень по-дружески, так еще не было с тех пор, как я приехал. Может, огромная пустыня действовала умиротворяюще? Во всяком случае, поцеловал Сару в щеку, пожелав ей спокойной ночи, что уже было жестом дружбы, а не перемирия, как утром.

За завтраком она сказала:

— Можешь себе представить, главная улица здесь — улица Тодд. И река тоже — Тодд.

— Вот что значит слава, — скромно ответил я.

— И здесь одиннадцать художественных галерей.

— Она выучила наизусть проспект Ассоциации по развитию туризма в Алис-Спрингсе, — объяснил Джик.

— Еще есть китайский ресторан, где можно заказать еду на вынос.

Джик скорчил рожу:

— Только представьте себе: все это в центре Сахары.

Жарища днем была нещадная. Радио обещало к полудню до 39 градусов, что по Фаренгейту составляет 102. Первый шаг из прохладной комнаты на раскаленный балкон галереи вызывал приятное ощущение. Но путь до Ярра-ривер, хотя до нее и было всего полкилометра, оказался изматывающим.

— Полагаю, что к такой жаре можно со временем привыкнуть, если жить тут постоянно, — сказал Джик. — Слава Богу, у Сары есть шляпа.

Мы ныряли из тени одного дерева под другое. Аборигены разгуливали с непокрытыми головами, словно раскаленные небеса не имели к ним никакого отношения.

В галерее Ярра-ривер было тихо, работал кондиционер. У входа — гостеприимные стулья для спекшихся.

Как и предсказывал Джик, все видимое пространство было до отказа забито акварелями, типичными для последователей Наматжиры. Они хороши, если любить этот стиль. Лично мне больше нравится, когда есть размытые очертания, неясные края, наплывающие тени. Короче, недоговоренность, настроение, загадочность. Наматжира — ему надо отдать должное как первому и величайшему художнику среди аборигенов — имел алмазную остроту взгляда. Где-то читал, что он написал более двух тысяч картин, его влияние на родной город было громадным. Об этом можно судить по количеству художественных галерей. Мекка для художников. Туристы, тоннами скупающие картины. Мемориальная доска на стене сообщала, что великий абориген умер в больнице Алис-Спрингса в августе 1959 года.

Бродили по галерее не меньше пяти минут, но никто не появлялся. Потом пластиковые полоски занавески, скрывавшей дверь, раздвинулись, и в комнату тихо вошел здешний смотритель.

— Вам что-нибудь понравилось?

Небольшой, бледный, с длинными волосами и большими темными глазами под нависшими усталыми веками. Почти нашего с Джиком возраста, но — хлипкий.

— У вас есть еще картины? — спросил я.

Он оценивающе посмотрел на нашу одежду. Мы с Джиком были в брюках и рубашках, в которых ходили на бега. Без галстуков и пиджаков. Такой вид производит на торговцев картинами более благоприятное впечатление, чем джинсы. Он, явно без энтузиазма, раздвинул пластиковые занавески, приглашая нас войти.

— Вот здесь.

Комната была полна света, лившегося с крыши, а стены сплошь увешаны десятками тесно прижатых друг к другу картин. У нас глаза на лоб полезли. Казалось, попали на какое-то невообразимое пиршество: голландские интерьеры, пейзажи французских импрессионистов, портреты Гейнсборо. Присмотревшись, можно было заметить, что хотя все написаны маслом — все-таки не первый сорт. Такие работы обычно идут за подписью «школа такого-то»; потому что сами художники не позаботились их подписать.

— Здесь все европейское, — сказал смотритель. В его голосе по-прежнему звучала скука. Он не австралиец, подумал я. И не англичанин. Может, американец? Трудно сказать.

— У вас есть картины с лошадьми?

Пристально, но спокойно посмотрел на меня.

— Да, есть, но в этом месяце в экспозиции работы местных художников и малых европейцев. — Он чуть заметно шепелявил. — Но если вам хочется посмотреть картины с лошадьми, то они там, на стеллажах. — Указал на вторую занавеску прямо напротив первой. — Вам нужно что-то конкретное?

Пробормотал имена каких-то австралийцев, запомнившихся по галерее в Мельбурне. В тусклых глазах загорелся слабый огонек.

— Да, у нас есть кое-что.

Провел еще через одну дверь — в третью, и, как мы поняли, самую интересную комнату. Половина ее была занята стеллажами, с двух сторон заставленными картинами. Остальное пространство — контора, отдел упаковки и окантовки картин. В самом конце комнаты — стеклянная дверь, выходившая в пыльный садик.

У этой двери стоял мольберт с небольшим холстом, повернутым обратной стороной. Над картиной работали, а работу только что прервали.

— Это ваше? — спросил Джик с любопытством.

Бледнолицый смотритель сделал запрещающий жест, но не успел остановить. На лице Джика появилось такое выражение, что я невольно подошел.

Гнедая лошадь подняла, прислушиваясь, точеную голову. На заднем плане — благородные линии особняка. Остальное пространство — гармоничное сочетание деревьев и лужайки. Картина, насколько мог судить, более или менее закончена.

— Здорово, — с восхищением сказал я. — Это продается?

После чуть заметных колебаний он сказал:

— Извините, работа делается на заказ.

— Жалко! Не можете эту картину продать, а потом написать такую же?

— Боюсь, что нет.

— Пожалуйста, назовите свое имя.

Не смог скрыть, что польщен:

— Харли Ренбо.

— Еще ваши картины тут есть?

— Есть… Картины с лошадьми в нижнем ряду, у стены.

Принялись вытаскивать их одну за другой, бросая непрофессиональные реплики.

— Какая прелесть, — сказала Сара, вертя в руках картину с толстым серым пони и двумя старомодно одетыми деревенскими мальчишками. — Вам нравится?

— Очень хорошо, — снисходительно сказал я.

Джик отвернулся, словно она его совершенно не заинтересовала.

Харли Ренбо стоял, не двигаясь.

— Ну и ладно. А мне она понравилась. — Поставила на место и вынула другую. — А как эта кобыла с жеребенком? По-моему, симпатичная.

Джик не мог больше вынести:

— Сентиментальная чушь!

У Сары опустились руки.

— Может, и не великое искусство, но мне нравится.

Нам удалось найти картину с размашистой подписью — Харли Ренбо. Покрытый лаком холст без рамы.

— О, — сказал я с уважением, — вот ваша.

Харли Ренбо наклонил голову. Джик, Сара и я рассматривали подписанную им работу.

Плохое подражание Стаббсу. Вытянутые силуэты лошадей на фоне пейзажа в стиле Ланселота Брауна. Композиция — сносно, анатомия — плохо, исполнение — хорошо, оригинальность — ноль.

— Колоссально, — сказал я. — Где вы ее писали?

— А… тут.

— По памяти? — восхищенно сказала Сара — Какой молодец!

Харли Ренбо по нашей просьбе вынул еще пару своих картин. Они были не лучше первой, но одна — совсем малого размера.

— Сколько вы за нее хотите? — спросил я. Джик возмущенно посмотрел, но смолчал. Харли Ренбо назвал такую сумму, что я тут же отказался.

— Ужасно жаль. Нравится ваша работа, но… Долго и вежливо торговались. В конце концов, сошлись на обычной цене: выше, чем хотел покупатель, и ниже, чем надеялся художник. Джик неохотно дал свою кредитную карточку, и мы ушли, унося свой трофей.

— Господи! — взорвался Джик, когда удалились на порядочное расстояние. — Ты еще младенцем мог нарисовать гораздо лучше. Какого черта купил эту мазню?

— Дело в том, — с удовлетворением сказал я, — что Харли Ренбо делает копии.

— Но ведь это, — Джик указал на то, что было у меня под мышкой, — его собственная, неповторимая оригинальность…

— Как отпечатки пальцев? — спросила Сара. — Теперь сможешь по ней сверять другие картины его кисти?

— Все-таки жена кое-что соображает, — заметил Джик. — Но та картина, которую не захотел продавать, не похожа ни на одного Маннингса…

— Ты же сразу отворачиваешься, видя лошадь?

— Достаточно насмотрелся твоей жалкой мазни.

— А что скажешь насчет Рауля Милле? — спросил я.

— Господи!

Мы шли по раскаленной улице, почти не замечая жары.

— Я не знаю, как вы, — сказала Сара, — а я, пожалуй, куплю бикини и до вечера просижу в бассейне.

Мы пошли и купили себе купальные костюмы. Переоделись, потом плескались в бассейне, а затем распластались на сухих полотенцах. В тенистом садике было хорошо и тихо. Кроме нас — никого.

— Помнишь картину с пони, которая тебе понравилась? — спросил я Сару.

— Да, очень хорошая.

— Это был Маннингс.

Она рывком села.

— Почему ты сразу не сказал?

— Ждал, когда об этом скажет наш приятель Ренбо, но он молчал.

— Настоящий? — спросила Сара, — или копия?

— Настоящий, — ответил Джик.

Он лежал, прикрыв глаза от солнца, игравшего в пальмовых листьях.

Вяло кивнул:

— Мне тоже так показалось. Картина старая. Этот пони долго жил у Маннингса. Он рисовал его десятки раз. Кстати, тот же пони — в Сиднее, в «Надвигающейся буре».

— Какие вы оба умные, — сказала, вздохнув, Сара.

— Инженеры знают все о гайках и болтах, — промолвил Джик. — Интересно, здесь можно пообедать?

Посмотрел на часы. Почти два.

— Пойду спрошу.

Натянул рубашку и брюки на уже сухие плавки, лениво поплелся в прохладный холл.

— У нас не бывает обедов, — сказала дежурная. — Выпить? То же самое. Купите себе бутылку в винном магазинчике. У выхода к бассейну стоит машина, которая делает лед. Есть пластмассовые стаканчики.

— Спасибо.

— Рады вам помочь.

Выходя, посмотрел на машину для изготовления льда. Рядом с ней аккуратная табличка: «Мы не плаваем в вашем туалете. Пожалуйста, не мочитесь в нашем бассейне». Смеясь, подошел к Джику и Саре, объяснил ситуацию с едой.

— Пойду купить что-нибудь, — сказал я. — Чего хотите?

— Все равно.

— А выпить?

— Чинзано, — сказала Сара.

Джик кивнул.

— О'кей.

Поднял с травы ключ и отправился в свой номер за деньгами. Подошел к лестнице, поднялся на третий этаж, вышел на раскаленную галерею. Навстречу двигался человек примерно моего роста, сложения и возраста. Еще услышал, как кто-то поднимается у меня за спиной по лестнице. Не придал значения. Постоялец мотеля, что еще можно подумать?

Я был абсолютно не готов к нападению.

10

Подошли ко мне, один — спереди, другой — сзади; бросились, словно хищники на добычу, вырвали ключ от номера, болтавшийся на пальце.

Схватка, если так можно сказать, продолжалась не больше пяти секунд. Потом, схватив за руки и за ноги, причем один по силе не уступал Джику, преспокойно перебросили меня через перила.

Наверное, надо немного времени, чтобы упасть с третьего этажа. Но его оказалось достаточно, чтобы подумать о том, что мое тело, пока еще целое, скоро разобьется вдребезги. И это несчастье абсолютно неотвратимо. Чувство странное, чрезвычайно скверное.

Упал на одно из молоденьких деревьев. Его ветви согнулись, затрещали, и я полетел сквозь них дальше — на дорогу. Страшный удар вырубил сознание — так выключается от замыкания электроцепь.

Полет в пустоту. Лежал в смутно-бессознательном состоянии, не понимая, жив или мертв.

Было тепло. Это просто чувство — не мысль. Ничего другого не ощущал, не осознавал. Даже не мог вспомнить, что у меня есть руки, которые могут двигаться. Минут через десять увидел Джика — пришел напомнить о лимоне к чинзано, вдруг забуду!

— Господи всемогущий! — услышал у себя над ухом его полный ужаса голос.

Слышал отчетливо. Слова доходили до моего сознания. Жив, подумалось мне. Потом открыл глаза. Свет был слепящим. Там, откуда слышался голос Джика, никого не было. Может, показалось? Нет… Мир быстро возвращался ко мне, отчетливый и ясный.

Все с большей уверенностью осознавал, что не сломал ни шеи, ни позвоночника. Сознание быстро возвращалось, давая о себе знать болью в каждом поврежденном месте. Впрочем, труднее было определить не те места, где болит, а те, где не болит. Вспомнил, как ударился о дерево, вспомнил треск сучьев. Было чувство, что разорвали на кусочки. Веселенькое дело.

Потом вновь услышал голос Джика:

— Он жив, и это пока все.

— С нашей галереи невозможно упасть. Там высокие перила, — это озабоченный голос дежурной.

— Без… паники, — прохрипел я.

— Тодд, — появилась Сара, бледная, склонилась надо мной.

— Погодите немножко… Принесу вам чинзано…

— Вот негодяй, — сказал Джик, стоявший у меня в ногах. — Ты нас совсем перепугал. — У него в руках была сломанная ветка.

— Простите.

— Тогда поднимайся.

— Да… одну минутку.

— Позвонить, чтобы «скорая» не приезжала? — надеждой спросила дежурная.

— Нет, — ответил я. — У меня, кажется, кровотечение.

Больница в Алис-Спрингсе даже в воскресенье работала, как часы. Мне сделали снимки, провели обследование, наложили швы и вручили перечень:

«Одна сломанная лопатка (слева).

Два сломанных ребра (слева).

Обширная контузия левой части головы (кости черепа не повреждены).

Четыре рваные раны на коже туловища, бедра и левой голени (наложены швы).

Несколько мелких порезов.

Царапины и контузии практически на всей левой стороне тела».

— Спасибо, — вздохнул я.

— Скажите спасибо дереву. Если бы не оно, осталось бы мокрое место.

Мне предложили полежать у них до вечера. Многозначительно добавив, что будет лучше, если останусь и на ночь.

— Хорошо. А мои друзья еще тут?

Они были тут. В комнате для посетителей. Спорили о лучшей лошади на Кубке Мельбурна.

— Ньюхаунд занимает…

— Занимает все то же место…

— Господи, — сказал Джик, когда я нетвердой походкой проковылял в комнату. — Он на ногах.

— Да. — Я осторожно присел, чувствуя себя при этом чем-то вроде мумии, обмотанной бинтами от шеи до пояса. Левая рука скрыта повязкой и твердо закреплена под рубашкой.

— Нечего смеяться.

— Оттуда мог свалиться только буйнопомешанный.

— М-да, — согласился я. — Мне помогли.

Рты у них раскрылись.

Рассказал все в деталях.

— Кто же это был?

— Не знаю. Никогда раньше не видел. И они почему-то не представились.

— Надо заявить в полицию, — решительно сказала Сара.

— Да, — сказал я. — Но… с вашей полицией дел никогда не имел. Не знаю, какие там порядки. Может, объяснить все в больнице, и пусть дело идет своим ходом, без шума?

— Да, конечно, — сказала Сара, — если можно не делать шума, когда людей сбрасывают с галереи.

— Первым делом они отняли у меня ключ от номера, — сказал я. — Проверьте, на месте ли мой бумажник.

Смотрели широко раскрытыми глазами. Не сразу сообразили, насколько все серьезно.

Утвердительно кивнув, добавил:

— И та картина.

Пришли двое полицейских. Выслушали, записали и удалились. Обещаний никаких не давали. Раньше в Алис-Спрингсе ничего подобного не случалось. Никто из местных на такое не способен. Но в городе постоянный поток туристов. Кто-то из них вполне мог оказаться грабителем.

К приходу Джика и Сары меня уже поместили в палату. Забрался в постель и почувствовал себя совсем худо. Знобило. Холод шел откуда-то изнутри. Это была защитная реакция организма на травму, иными словами — шок.

— Они действительно взяли картину, — сказал Джик, — и бумажник тоже.

— А галерея закрыта, — добавила Сара. — Девушка из магазина напротив видела, что Харли закрыл ее рано, правда, она не видела, когда тот уехал. Выезжает обычно с заднего двора, машина у него там.

— Полиция побывала в мотеле, — сказал Джик, — мы им объяснили, что пропала картина, но, по-моему, они не обратят на это внимания, если не рассказать всю историю…

— Надо подумать.

— Что теперь делать? — спросила Сара?

— Знаете… нет смысла здесь оставаться. Завтра возвращаемся в Мельбурн.

— Слава Богу, а то я думала, ты хочешь, чтобы мы пропустили Кубок.

Несмотря на прорву таблеток, ночь у меня была бессонная, тяжелая. Лежать было неудобно в любом положении. Послешоковое состояние вызвало лихорадочный жар. На теле оказалось, наверное, мест пятнадцать, где колотился пульс. Малейшее движение вызывало резкий протест, как у несмазанного мотора. Ничего удивительного, раз медики посоветовали остаться у них на ночь.

До рассвета перебирал в голове все счастливые случайности. Могло быть гораздо хуже.

Больше всего тревожила не кровожадность нападавших, а быстрота, с которой они нас разыскали. С того самого момента, как увидел разбитую голову Регины, было ясно — за всем этим стоит безжалостный ум. В действиях подчиненных всегда ощущаешь натуру шефа.

Не мог отвязаться от мысли, что решение сбросить с галереи вызвано именно жестокостью. Для убийства такой вариант слишком ненадежен. Падение с такой высоты могло и не привести к смертельному исходу — даже не будь там дерева. Те двое, насколько я помнил, не подошли, чтобы добить меня, пока — полуживой — лежал неподвижно.

Значит, всего лишь чудовищный способ убрать с дороги, чтобы беспрепятственно ограбить. Или целью было вывести из строя?

Может, и то и другое вместе.

Но как же они нас разыскали?

Какое-то время ломал над этим голову, но так и не нашел подходящего ответа. Скорее всего, Вексфорд или Гриин, позвонили по телефону из Мельбурна и велели Харли Ренбо быть начеку. Как они запаниковали при известии, что видел Маннингса и свежую копию Милле… Да еще прихватил образчик работы Ренбо… Нет, не смогли бы столь молниеносно переправить двух амбалов из Мельбурна в Алис-Спрингс.

Между покупкой картины и нападением прошло всего четыре часа. Какое-то время ушло на то, чтобы узнать, где мы остановились. Надо было еще улучить момент, когда пойду из бассейна наверх.

Все-таки вели слежку с самого ипподрома Флемингтон. Или нашли по спискам авиапассажиров. Но если так, то они предупредили бы Ренбо о нашем приезде. И он не стал бы ничего показывать.

Я бросил думать об этом. Не уверен, смогу ли узнать нападавших, если снова их встречу. Того, что был сзади, конечно, не смогу — даже не удалось взглянуть на него. Как бы там ни было, прекрасно справились со своей задачей: вывели из строя. Так бы и было, будь здравомыслящим человеком, думающим о своем здоровье.

Кажется, им просто нужно время, но зачем? Усилить охрану и замести следы? А если проверить, существует ли связь между картинами и грабежами? Пустое…

Расследование упрется в неприступную стену респектабельности. Когда узнают, что остался жив, все равно решат — на ближайшее время вырубился. Значит, действовать. Правильно.

Голову было убедить нетрудно. Но вот ниже шеи — совсем другая история.

Джик с Сарой появились только в 11 часов.

— Боже мой, — сказала она. — Ты выглядишь хуже, чем вчера.

— Как ты добра.

— Мы, наверное, никогда не доберемся до Мельбурна. Прощай, Кубок.

— Вас здесь никто не держит.

— Думаешь, мы развернемся и уедем? И оставим тебя здесь… в таком состоянии?

— А почему бы и нет?

— Что ты мелешь?

Джик вальяжно развалился в кресле:

— Мы не несем за него абсолютно никакой ответственности. Он докатился до того, что его сбрасывают с галереи…

— Как ты можешь такое говорить? — взвилась Сара.

— Мы не хотим иметь к этому никакого отношения.

Я не мог сдержать улыбки. Сара расслышала язвительный отзвук собственных речей трехдневной давности. Всплеснула руками, поняв, наконец, что к чему.

— Ах ты гад, — сказала она.

Джик улыбнулся, как кот, наевшийся сметаны.

— Мы прошлись до галереи, — сказал он. — Все еще закрыта. Разузнали, как пройти на задний двор, заглянули внутрь через стеклянную дверь. Догадываешься, что увидели?

— Ничего.

— Совершенно верно. Никакого мольберта с копией Милле. Все подозрительное заботливо убрали подальше. Остальное имеет нормальный вид.

Переменил положение, пытаясь облегчить боль с одной стороны; вызвал тем самым бурный протест других пораненных мест.

— Даже если бы удалось проникнуть туда, не нашли бы ничего подозрительного. Ясно, что все улики исчезли еще вчера днем.

— Наверняка, — согласился Джик.

— Мы поинтересовались у дежурной, не спрашивал ли нас кто-нибудь.

— Ну и как, спрашивали?

Сара кивнула:

— Позвонил мужчина. Кажется, примерно в начале одиннадцатого. Спросил, не остановился ли тут мистер Чарльз Тодд с друзьями, и, когда она ответила «да», попросил назвать номер комнаты. Объяснил, что должен тебе кое-что доставить.

— Господи! Ничего себе доставочка! Прямо экспресс. Сверху вниз.

— Дежурная сообщила номер комнаты и сказала: если тот оставит передачу в приемной, она позаботится, чтобы ты ее получил.

— Наверняка рассмеялся в ответ.

— У него не столь развитое чувство юмора.

— В начале одиннадцатого… — в задумчивости повторил я.

— Когда нас не было, — сказала Сара, кивая головой. — Это, вероятно, было чуть позже нашего ухода из галереи… Когда покупали купальные костюмы.

— Почему же девушка не сообщила, что нас спрашивали?

— Ушла пить кофе, не видела, когда мы вернулись. А потом просто забыла. Не придала разговору никакого значения.

— В Алис-Спрингсе мало мотелей, — сказал Джик. — Поиски были недолгие, раз они знали, что мы в городе. Дружки Ренбо позвонили ему из Мельбурна, и бомба замедленного действия начала отсчет времени.

— Их, наверно, хватил удар, когда он сказал о покупке картины.

— Надо было ее спрятать, — сказал я, тотчас вспомнив о Мейзи, спрятавшей свою картину и оставшейся на пепелище.

Сара вздохнула:

— Ну, что будем делать дальше?

— У нас последний шанс вернуться домой.

— Ты едешь? — требовательно спросила она.

Прислушался к жалобным мольбам своей бренной оболочки. Потом подумал о Дональде в его холодном доме. И оставил ее вопрос без ответа.

Она подождала, опять спросила:

— В самом деле, что нам делать дальше?

— Ну… Сообщите дежурной мотеля, что я совсем плох, пробуду в больнице еще, по крайней мере, неделю.

— И это не преувеличение, — пробормотал Джик.

— Скажите ей, что эту информацию можно передать, если кто-то поинтересуется. Сообщите: вы уезжаете в Мельбурн. Оплатите все счета, сделайте подтверждение на свой вылет дневным рейсом, мой билет сдайте. И — в аэропорт.

— А как же ты? — спросила Сара. — Когда сможешь уехать?

— Тогда же, когда и вы. Если придумаете способ погрузить забинтованную мумию в самолет так, чтобы этого никто не заметил.

— Господи, — Джик очень обрадовался. — Я это сделаю.

— Позвоните в аэропорт и закажите мне место под другим именем.

— Правильно.

— Купите рубашку и какие-нибудь брюки. Все мое — в мусорном ведре.

— Будет сделано.

— Но помните, что за вами могут следить.

— Надо ходить со скорбными лицами? — спросила Сара.

— Сочту за честь, — улыбнулся я.

— Доберемся мы до Мельбурна, что потом? — сказал Джик.

— Думаю, придется вернуться в «Хилтон». Там остались наши вещи, не говоря уж о моем паспорте и деньгах. Было ли известно Вексфорду и Гриину, что мы остановились там? Может статься, этот вариант окажется надежным на сто процентов. Да и вообще, где еще сможем переночевать в Мельбурне накануне Кубка?

— Если выбросят из окна в «Хилтоне», тут уж не жить. И никогда не сможешь рассказать о своих приключениях, — веселился Джик.

— У них окна широко не открываются. Это невозможно.

— Очень утешительно.

— А завтра? — сказала Сара. — Как насчет завтра?

Довольно сбивчиво, в общих чертах изложил свой план на день знаменитых соревнований. Когда закончил, оба молчали.

— Как? — сказал я. — Хочется вам теперь домой?

Сара встала.

— Мы должны это обсудить, — трезво заметила она. — Мы вернемся и скажем.

Джик тоже поднялся с места, по его вздернутой бороде понял, каким будет результат голосования. Ведь именно он всегда выбирал самый опасный курс в плаваниях. Мой друг был гораздо храбрее меня.

Они вернулись в два часа. Приволокли из овощной лавки громадную корзину, из которой живописно торчали ананасы и бутылка виски.

— Гостинцы для больного друга, — сказал Джик, поставив корзину на пол. — Как себя чувствуешь?

— Каждый нерв болит и стонет.

— Что ты! Ну, а вот Сара говорит, что мы едем.

Испытующе посмотрел на нее. Темные глаза спокойно смотрели, выражая согласие, впрочем, без тени радости. Она шла на это осознанно.

— О'кей, — сказал я.

Джик пошарил в корзине.

— Брюки серого цвета, светло-голубая рубашка…

— Блеск.

— Но всего этого тебе не носить, пока не доберемся до Мельбурна. А для отъезда из Алис-Спрингса присмотрели кое-что получше…

По лицам было видно — их это забавляет.

Я недоверчиво спросил:

— Что там еще?

Выложили все, что купили для моего незаметного отъезда из Алис-Спрингса.

Похоже, приобрел возможность разгуливать у всех на виду по аэропорту. В промежутке между регистрацией и посадкой. На мне будут обрезанные выше колен выцветшие джинсы с бахромой. Никаких носков. На ногах — сандалии-шлепанцы. Одеяние типа пончо — оранжевого, красного и малинового цвета — свободно станет свисать с плеч, скрывая обе руки вместе с повязкой. Под ним — широкая белая майка. Плюс громадные темные очки. Плюс искусственный загар из тюбика по всему телу. И в довершение — огромная соломенная шляпа с широкой, сантиметра в три-четыре, бахромой на полях. В ней хорошо спасаться от мух. Еще на шляпе была яркая лента с надписью: «Покорил Айэрс-Рок».

С попугайской одеждой прекрасно сочеталась сумка трансавстралийской авиакомпании, которую Capa купила по дороге сюда. Там нормальная одежда.

— Никто, — сказал с удовлетворением Джик, раскладывая на кровати мой гардероб, — не догадается, что тебя следует транспортировать на носилках.

— Может, смирительная рубашка подойдет больше?

— Ты не далек от истины, — сухо сказала Сара.

…Когда я приехал в аэропорт, они сидели с хмурым видом в зале ожидания. Бегло взглянув на меня, уставились в пол. Как потом рассказывали, с трудом сдерживали страшные приступы смеха.

С достоинством прошел к стенду с почтовыми открытками. Стоять было гораздо удобней, чем сидеть. На открытках были бесконечные виды распластавшегося в пустыне монолита: Айэрс-Рок на восходе, на закате… Изучая открытки, старался оценить ситуацию. Пассажиров в зале человек пятьдесят. Самая разношерстная публика. Несколько спокойных и неторопливых служащих. Пара аборигенов с темными кругами под глазами, терпеливыми темными лицами. Несмотря на кондиционер, все двигались с той же неторопливостью.

Ни один человек не показался опасным.

Объявили посадку. Разношерстная публика, включая Джика и Сару, — поднялась с мест, взялась за ручную кладь, поплелась на летное поле.

И тогда, только тогда, я его увидел.

Это был один из тех двоих, что сбросили с галереи.

Сначала немного сомневался, а потом понял — он. Сидел среди ожидавших пассажиров, читая газету. Встал, глядя, как Джик и Сара предъявляют посадочные талоны, выходят на летное ноле. Провожал их глазами, пока те не поднялись по трапу самолета. Потом сбросил оцепенение и направился в мою сторону. Екнуло сердце. Был не в состоянии бежать.

Он выглядел так же. Совершенно так же. Молодой, сильный, целеустремленный. И шел прямо ко мне. Но — даже не взглянул. Метра за три от меня был телефон-автомат. Остановился около него и стал шарить по карманам — в поисках монеты.

Ноги отказывались слушаться. Я все еще считал, что он меня увидит. Посмотрит внимательно, узнает… Чувствовал, как под бинтами выступил пот.

— Завершается посадка на рейс Алис-Спрингс — Аделаида — Мельбурн.

Надо идти. Надо пройти мимо него, чтобы добраться до двери. Пошел. Казалось, вот-вот почувствую его тяжелую руку. Нет. Добрался до двери, показал посадочный талон и вышел на летное поле.

Не сдержал желания обернуться. Увидел — поглощен телефонным разговором, даже не смотрит в мою сторону.

Но путь до самолета был долгим. Господи, помоги же нам всем!

11

Я сидел у окна — в самом хвосте самолета. Как и в прошлый раз, завороженно смотрел на пустынные красные пространства древней земли. Пустыня, в недрах которой была вода, громадные озера. Пустыня, где семена растений годами дремали в раскаленной пыли, расцветала после дождя. Страна испепеляющей и жестокой жары. Но местами — очень красивая.

Поразительно, меня, художника, она совершенно не волновала. Совсем не хотелось ее писать.

Спустя некоторое время снял свою дурацкую шляпу, положил на пустое место рядом, попытался найти удобное положение. Сидеть нормально, откинувшись в кресле, мне не позволяла сломанная лопатка. Никогда бы не подумал, что можно сломать лопатку…

Ненадолго закрыл глаза, ох, как досадно чувствовать себя слабым!

Мой отъезд из больницы был «подарен» врачом. Сказал, что не может удерживать, если я решил выписаться. Но лучше было бы полежать два-три дня…

— Тогда пропущу Кубок.

— Да вы с ума сошли!

— Ага! Нельзя ли устроить так, чтобы тут сказали… Мое состояние — «удовлетворительное», «выздоравливаю»… Если кто-то позвонит, поинтересуется. И чтобы ни в коем случае не говорили, что выписался, да?

— Зачем это?

— Просто хочется, чтобы мерзавцы, из-за которых попал сюда, думали — лежу в прострации. Всего несколько дней. Если вам не трудно. Пока не уеду далеко-далеко.

— Второй попытки наверняка не будет.

— Как знать!

— Именно это вас беспокоит?

— Да.

— Хорошо. Пару дней будем так отвечать. А это что такое? — спросил он, указывая на покупки Джика.

— По мнению моего друга, самая удобная одежда.

— Разыгрываете?

— Он художник, — сказал я, словно этим можно было объяснить любые крайности.

Через час врач вернулся, принес подписать какую-то бумажку. Увидев меня, чуть не лопнул от смеха. Я уже натянул на себя все это великолепие и как раз примерял шляпу.

— Неужели собираетесь ехать в таком виде?

— Конечно. На такси.

— Давайте уж я сам вас отвезу, — сказал со вздохом. — Если станет плохо, привезу обратно.

Он вел машину осторожно. Губы у него чуть подергивались.

— Человек, имеющий достаточно смелости, чтобы разгуливать в таком виде, не должен бояться бандитов.

Он остановил машину у самых дверей аэропорта. Смеясь, уехал.

Голос Сары прервал мои воспоминания.

— Тодд…

Она стояла в проходе у моего кресла.

— С тобой все в порядке?

— М-м…

Посмотрела на меня с беспокойством, прошла в сторону туалета. К тому времени, когда возвращалась назад, я уже собрался с силами и остановил ее шлепком.

— Сара… за вами следили в аэропорту. Вероятно будут следить и в Мельбурне. Скажи Джику, чтобы взял такси, засек, кто у него на хвосте, и обязательно ушел от него. Потом надо вернуться на такси в аэропорт — забрать нашу машину, которую взяли напрокат. О'кей?

— А этот… хвост… он в самолете?

— Нет, он звонил по телефону… Из Алис-Спрингса.

— Ладно.

Она пошла к своему месту. Самолет приземлился в Аделаиде, одни люди вышли, другие вошли, и мы опять взлетели. До Мельбурна был еще час пути. Где-то в середине полета Джик отправился туда же, где была Сара.

На обратном пути тоже остановился.

— Вот ключи от машины, — сказал он. — Садись в нее и жди нас. Тебе нельзя появляться в «Хилтоне» в таком виде. Сам не сможешь переодеться.

— Смогу.

— Не спорь. Отвяжусь от хвоста и приеду за тобой. Жди.

И пошел, не оглядываясь. Взял ключи, положил их в карман джинсов, а потом пытался убить время, думая о приятном.

Когда приземлились в Мельбурне, долго после ухода Джика и Сары не выходил из самолета. В деловом центре страны мой наряд привлекал к себе еще больше внимания. Но меня это ни капельки не трогало. Самое лучшее лекарство от смущения — усталость и тревога.

Джик и Сара, у которых — кроме ручной клади — никакого багажа не было, спокойно прошли мимо конвейера с чемоданами. Прямо к веренице такси. В аэропорту толкались прибывавшие на Кубок болельщики, но лишь один человек, это я видел хорошо, пробивал себе дорогу в одном направлении — за Сарой и Джиком.

Молодой, ловкий, он скользил в толпе, как угорь. Около стоянки такси отпихнул в сторону женщину с ребенком, перехватив у нее машину, шедшую за той, в которую сели Сара с Джиком.

Они послали именно его, подумал я. Потому что знал Джика в лицо. В Художественном центре плеснул ему в глаза скипидар.

Не так уж плохо. Умом эта детка не отличается, и Джику не очень трудно будет отвязаться. Побродил по залу, изображая из себя полного идиота. Нет, больше никто не показался мне опасным. Наконец, пошел к машине. Открыл ее, забрался на заднее сиденье, снял сослужившую службу шляпу и, устроившись поудобней, стал ждать возвращения Джика и Сары.

Их не было почти два часа. За эго время окоченел, устал и начал про себя ругаться.

— Прости, — запыхавшись, сказала Сара. Она распахнула дверцу и плюхнулась впереди.

— С этим гаденышем пришлось изрядно попотеть, — объяснил Джик. — Ты в порядке?

— Голодный, холодный и злой.

— Тогда все нормально, — весело сказал он — Понимаешь, прилепился к нам, как гнида. Это малый из Художественного центра.

— Да, видел его.

— Мы доехали до Виктория Роял, хотели сразу выйти через боковой выход, поймать другое такси — не тут-то было. Тогда забежали в бар перехватить чего-нибудь. Он болтался у книжного киоска.

— Сообразил, что лучше не показываться, раз его засекли, — сказала Сара. — Вышли наружу, подозвали такси, отправились в Ноти Найнти. Это, пожалуй, единственное шумное место в Мельбурне, где можно потанцевать, поесть…

— Там яблоку негде упасть, — закивал Джик. — Мне пришлось отстегнуть за столик 10 долларов. Но для нас — замечательно. Кругом темные уголки, освещение в фантастических тонах. Заказали напитки, заплатили, изучили меню, потом пошли танцевать.

— А он стоял в очереди у самых дверей, ждал столик. Мы выбрались через запасной выход — по лестнице к раздевалкам. Там были наши сумки. Спокойно забрали их и ушли.

— Он и не сообразил, что специально от него убежали, — сказал Джик. — Там сегодня просто столпотворение.

— Отлично.

Джик ловко помог мне преобразиться из туриста в стиле «Алис-Спрингс» в любителя бегов в стиле «Кубок Мельбурна». Довез до «Хилтона», оставив машину на стоянке, и мы прошли в главный зал. Будто никуда и не уезжали.

Никто не обратил ни малейшего внимания. Было полно возбужденных людей, предвкушавших завтрашние скачки. Одни, в вечерних туалетах, спускались по лестнице из танцзала, собирались кучками, громко переговаривались; другие — выходили из ресторана, приглашая друг друга опрокинуть еще стаканчик в баре. И все обсуждали свои шансы на выигрыш. Скачки — вот что их интересовало.

Джик взял ключи от наших комнат у дежурной.

— Тодд, — сказала Сара, — мы хотим заказать в номер ужин. Пойдем к нам?

Я кивнул. Поднялись на лифте. Тихо поужинали. Мы падали от усталости.

— Спокойной ночи, — сказал я, поднимаясь, — спасибо за все.

— Завтра будешь благодарить, — сказала Сара.

Прошла ночь. Вот она и прошла.

Утром кое-как побрился одной рукой, очень выборочно помылся. Пришел Джик, чтобы, так он объяснил, помочь мне завязать галстук. В трусах открыл ему дверь и стерпел все комментарии по поводу того, что он увидел.

— Господи всемогущий, есть ли на тебе хоть одно живое место, без синяков и заплат?

— Мог бы приземлиться и физиономией.

Эта мысль его поразила:

— Господи!

— Помоги мне с этими повязками. Хочу их переделать.

— Я к ним даже притрагиваться не собираюсь.

— Ну ладно, Джик, кончай. Развяжи, очень давят. Под ними все жутко чешется.

Подбадривая себя страшными ругательствами, Джик снял с меня великолепную конструкцию, сделанную медиками в Алис-Спрингсе. Наружные повязки были из больших крепких кусков ткани. Крепились на зажимах так, чтобы поддерживать локоть левой руки. Рука с ладонью, направленной в сторону правого плеча, удерживалась в неподвижном положении на груди. Под верхним слоем скрывалась еще одна система бинтов, закрепляющих руку в одном положении. А еще ниже — что-то вроде пояса из лейкопластыря. Скорее всего, это имело какое-то отношение к моим сломанным ребрам. И под левой лопаткой — набитая чем-то мягким повязка, под которой, как сообщил Джик, осторожно заглянув под нее, противная липкая заплатка.

— Там четыре ряда швов. Очень похоже на железнодорожный узел в Клэпеле.

— Сделай все, как было.

— Сделал, дружок, не беспокойся.

Еще три повязки: две на левом бедре и одна, чуть поменьше, под коленом. Все — закреплены липкими лентами, бинтами, зажимами. Не стали их трогать.

— Что еще хочешь сделать?

— Развяжи мне руку.

— Рассыплешься на части.

— Рискни.

Засмеялся и принялся развязывать узел, снимать зажимы. Я осторожно выпрямил руку. Ничего особенного не произошло. Только ноющая боль стала более ощутимой.

— Мне это не нравится, — заметил Джик.

— Дают о себе знать мускулы. Они застоялись под повязкой.

— Ладно, что дальше делать?

Из того же материала соорудили новую повязку. Она хорошо поддерживала локоть, но не стягивала руку. Легко мог вынуть ладони, если надо, и всю руку. Когда закончили, осталась небольшая кучка бинтов, зажимов.

— Ну и прекрасно, — сказал я.

Встретились в холле в половине одиннадцатого. И оказались в гудящей массе возбужденно переговаривавшихся между собой будущих победителей, начинавших день с праздничных тостов. Отель раскошелился в честь праздничка на шампанское. У Джика загорелись глаза — не собирался упустить такую возможность.

Поднял свой бокал:

— Выпьем за Искусство. Упокой, Господи, его душу.

— Жизнь коротка, искусство вечно, — сказал я.

— Мне это не нравится, — бросив на меня грустный взгляд, сказала Сара.

— Это была любимая поговорка Альфреда Маннингса. И не волнуйся, любовь моя, он дожил до восьмидесяти с хвостиком.

— Будем надеяться, что и ты доживешь.

Мы выпили. На ней было платье песочного цвета с золотыми пуговицами. Аккуратное, хорошего покроя, но чересчур строгое. Она выглядела, как солдат, собравшийся на передовую.

— Не забудь, — сказал я. — Если увидишь Вексфорда или Гриина, сделай так, чтобы они тебя увидели.

— Дай мне еще раз посмотреть на их лица, — сказала она.

Вынул из кармана небольшой блокнот — дал посмотреть. Вчера за ужином она то и дело его рассматривала.

— Можно, возьму блокнот с собой? — И она положила его в сумочку.

— Надо отдать должное Тодду, он умеет улавливать сходство. У него нет воображения. Способен писать только то, что видит. — Тон, как всегда, был пренебрежительный.

Сара сказала:

— Не обращай внимания на все эти гадости.

— Да, прекрасно знаю, что он думает на самом деле.

— Чтобы тебе стало легче жить, — сказал Джик жене, — знай, что он был звездой на курсе. В Художественной школе ничего не понимали в искусстве.

— Ну и чудаки вы оба.

Допили шампанское, поставили бокалы.

— Поставь мне на победителя, — сказал я Саре, целуя ее в щеку.

— Думаешь, опять повезет?

— Поставь на одиннадцатый номер.

У нее тревожно потемнели глаза. Бородка Джика торчала под характерным углом. Так бывало, когда он готовился к шторму.

— Ну отправляйтесь, — сказал я, стараясь их подбодрить. — Пока.

Смотрел, как они вышли. Ужасно хотелось, чтобы мы, как и все нормальные люди, просто провели день на ипподроме. С удовольствием отказался бы от того, что нам предстояло. Интересно, а другие так же сомневаются в себе? Самое трудное — начать. И все — пути назад больше нет. Но до этого момента еще есть время повернуть назад. Искушение отказаться деморализует.

Вздохнув, отправился к обменной кассе при отеле. Поменял немного туристических чеков на наличные. В своей щедрости Мейзи была дальновидна.

Еще четыре часа ожидания. Провел их в своей комнате и, чтобы успокоиться, стал рисовать: вид из окна. Тучи черной паутиной распластались по небу, Особенно в стороне ипподрома Флемингтон. Надеялся, что во время скачек дождя не будет.

Потом вышел из «Хилтона» и неторопливым шагом отправился в сторону Свенстон-стрит — торгового центра. Магазины, конечно же, закрыты. День соревнований на Кубок Мельбурна — национальный праздник. На это время жизнь замирала.

Вынул из-под повязки левую руку, осторожно продел ее в рукава рубашки и пиджака. Мужчина с пиджаком на одном плече слишком бросается в глаза. Легко запомнить. Обнаружил: если сунуть большой палец под ремень, получается неплохая поддержка.

Свенстон-стрит нельзя узнать. Обычно на ней жизнь била ключом. Правда, и сейчас здесь были люди, летевшие сломя голову — именно так обычно передвигаются в Мельбурне, — но их десятки, а не тысячи, как всегда. Трамваи — полупустые. Неслись машины, водители, не думая об опасности, вертели ручки приемников. До соревнований, ежегодно останавливавших жизнь Австралии, оставалось пятнадцать минут.

Джик прибыл точно в назначенное время. Его серая машина плавно завернула за угол, где я стоял.

Притормозил напротив галереи Ярра-ривер, вышел из машины, открыл багажник и натянул на себя коричневый халат. Похожий на те, что носят продавцы.

Я направился к нему. Он вынул портативный приемник, включил его и поставил на крышу машины. Послышался фальшивый голос комментатора.

— Привет, — деловито сказал Джик. — Все в порядке?

Кивнул и подошел к дверям галереи. Подергал дверь. Заперта. Джик опять нырнул в багажник — там были результаты его второй экспедиции по магазинам Алис-Спрингса.

— Перчатки, — сказал он.

Белые хлопчатобумажные перчатки с ребристой резинкой. Они выглядели слишком уж чистыми. Я провел тыльной стороной по крылу машины. Джик посмотрел и сделал то же самое.

— Ручки и клей.

Он дал мне подержать две дверные ручки. Обыкновенные хромированные ручки на плоских планках, в которых проделаны отверстия для шурупов. Крепкие и достаточно широкие, чтобы просунуть сквозь них ладонь. Держал обратной стороной, а Джик — намазывал на них клей. Мы не смогли бы привернуть их шурупами туда, куда было надо. Придется приклеить.

— Давай другую. Удержишь ее левой рукой?

Кивнул. Джик продолжал работу. Прошли два-три человека. Никто не обращал на нас внимания. Здесь нельзя было останавливать машину, но никто не сказал, чтобы уезжали.

Пересекли тротуар, подошли к выходу в галерею. Он был справа от витрины, немного в углублении, получалось что-то вроде арки. Сбоку, под прямым углом, между витриной и стеклянной дверью — окно. К стеклу мы приклеили наши ручки, вернее — Джик прилепил их примерно на уровне груди. Спустя минуту — подергал, но не смог отклеить. Мы вернулись к машине.

Прошли еще люди. Оборачивались к радио, стоявшему на крыше машины, улыбались. Улица совсем опустела.

…НА ВАЙНЕРИ — ЦВЕТА МИСТЕРА ТЕЙЛОРА ИЗ АДЕЛАИДЫ, И ОН ИМЕЕТ НЕПЛОХИЕ ШАНСЫ НА УСПЕХ. ЧЕТВЕРТЫЙ НА КУБКЕ КОЛФИЛДА, А ДО ЭТОГО — ВТОРОЙ В РЭНДВИКЕ, ГДЕ УСТУПИЛ ПЕРВОЕ МЕСТО БРЕЙНТИЗЕРУ, КОТОРЫЙ ПОТОМ ОБОШЕЛ АФТЕНУНТИ…

— Кончай слушать эти чертовы скачки! — грубо сказал Джик.

— Извини.

— Готов?

— Да.

Вернулись к входу в галерею. У Джика в руках был стеклорез. Даже не взглянув по сторонам, решительно приложил его к стеклу и с нажимом обвел наружную сторону рамы. Я стоял рядом, стараясь прикрыть от случайного взгляда…

— Берись за правую ручку, — сказал он, когда дошел до последней — левой — вертикали. Обвел ее, взялся за ручку. Никто не обратил на нас внимания.

— Когда оно пойдет, — сказал Джик, — ради Бога, не урони.

— Ага.

— Упрись коленом в стекло. Только, ради Бога, осторожней.

Сделал, как он сказал.

— Нажми тихонько.

Нажал. Колено Джика тоже было прижато к стеклу. Левой рукой он крепко сжимал ручку. Свободной правой принялся трясти раму. В свое время ему приходилось резать стекла, и он набил на этом руку, правда, немножко в других обстоятельствах.

Стекло отошло ровно по периметру — почта без осколков. На ручку, которую я держал, внезапно навалилась тяжесть. Джик удерживал освободившееся стекло руками, коленями и ругательствами.

— Господи, не урони.

— Да не уроню.

Стекло, ходившее у нас в руках ходуном, постепенно перестало вибрировать, Джик взял у меня вторую ручку. Без видимых усилий отвел стекло в сторону, ступил на открывшееся место; поднял стекло на двух ручках, отнес на несколько шагов, прислонил к стене — справа от входа.

Вышел назад, направился к машине. Людей на улице почти не было.

… БОЛЬШИНСТВО ЖОКЕЕВ УЖЕ ОСЕДЛАЛИ ЛОШАДЕЙ И СКОРО ВЫЙДУТ НА ПОЛЕ…

Я взял радио. Джик положил назад стеклорез, вынул пилку для металла, молоток, стамеску. Мы, как ни в чем не бывало, прошли через оконный проем. Мошенника часто выдает именно вороватое поведение. Если вы действуете так, словно есть все права, окружающим не придет в голову подозревать.

Лучше было бы открыть дверь, но мы, быстро осмотрев ее, убедились — невозможно. Там два надежных замка, а никаких ключей у нас не было.

— Лестница в том конце, — сказал я.

— Веди.

Прошлись по мягкому зеленому ковру, приблизились к лестнице. Сверху увидели панель с выключателями. Нажали те, которые врубали свет в нижнем помещении. Захватывающий момент, подумал я. Достаточно одному полицейскому подойти к машине, поднять шум из-за припарковки, и Кассаветс с Тоддом прямиком отправятся в тюрьму.

…СЕЙЧАС ЛОШАДИ ВЫХОДЯТ НА ПОЛЕ. ФОРСКВАЙР ИДЕТ ВПЕРЕДИ. ОН ВЗМЫЛЕН И СЛЕГКА ИГРАЕТ. ЭТО ВЫНУЖДАЕТ ЖОКЕЯ ТЕДДА НЕСТЕРА НАПРЯГАТЬ ВСЕ СИЛЫ, ЧТОБЫ СПРАВИТЬСЯ С НИМ…

Спустились вниз. Я направился к кабинету, а Джик полетел по проходу дальше.

— Вернись, — с беспокойством сказал я, — вдруг эта решетка опустится…

— Уймись, — откликнулся Джик. — Ты же меня предупредил. — Он остановился на пороге последней комнаты, заглянул в нее и быстро вернулся.

— О'кей. Маннингсы там. Все три, И еще кое-что, от чего ты упадешь. Пойди посмотри, пока я буду возиться с этой дверью.

…ЛЕГКО СКАЧУТ К СТАРТУ, И ОЖИВЛЕНИЕ НА ТРИБУНАХ НАРАСТАЕТ…

С тревожным чувством остановился у порога, стараясь ни к чему не прикасаться. Неизвестно, где у них спрятаны механизмы, приводящие в действие решетку и сигнализацию. Заглянул в комнату. Три картины висели на тех же местах, что и в прошлый раз. Но теперь ряд завершало то, от чего действительно чуть не упал. Гнедой конь, прислушиваясь, поднял голову. Особняк на заднем плане. Картина Рауля Милле, которую мы видели в Алис-Спрингсе.

Вернулся к Джику. Он с помощью стамески и молотка уже справился с дверным замком кабинета.

— Оригинал или копия?

— С такого расстояния не скажешь. Похоже, подлинник.

Он кивнул. Мы вошли в кабинет и принялись за работу.

…СЕЙЧАС К СТАРТУ ПОДХОДЯТ ДЕРРИБИ И СПЕШЛ БЕТ, И ВСЕ УЧАСТНИКИ ТОПЧУТСЯ НА МЕСТЕ, ПОКА СУДЬИ ПРОВЕРЯЮТ ПОДПРУГИ…

Поставил приемник на стол Вексфорда. Он был для нас как песочные часы, отсчитывающие минуты падающими вниз песчинками.

Джик сосредоточился на ящиках стола — почти все оказались открытыми. Правда, один из верхних заперт. Энергия и сноровка вскоре сделали свое дело. Я проверил его содержимое. То, что там лежало, выглядело совершенно невинно — обычные бумаги. А рядом — кто бы мог подумать? — мед.

…ДВИНУЛИСЬ К СТАРТУ, ВСЕ ГОТОВЫ К СОСТЯЗАНИЯМ, ПОБЕДИТЕЛЮ КОТОРЫХ ДОСТАНЕТСЯ ПРИЗ В 110 ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ…

Джик начал их просматривать.

…ПОМОЩНИКИ ПОДВОДЯТ УЧАСТНИКОВ К СТАРТОВЫМ ЗАГОНАМ, И Я ВИЖУ, КАК ВЗЫГРАЛ ВАЙНЕРИ…

В двух верхних ящиках какие-то документы, имеющие отношение к страхованию. Письма, квитанции, акты, страховые полисы. Я даже не знал, что нам надо искать, и это затрудняло поиски.

— Господи, Боже праведный! — сказал Джик.

— Что там?

— Посмотри.

…БОЛЬШЕ СТА ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ ПРИСУТСТВУЮТ СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ. ОНИ СТАНУТ СВИДЕТЕЛЯМИ БОРЬБЫ ДВАДЦАТИ ТРЕХ УЧАСТНИКОВ НА ДИСТАНЦИИ В ТРИ ТЫСЯЧИ ДВЕСТИ МЕТРОВ…

Джик рассматривал последние картины на подрамниках. Заглянул ему через плечо. Ошибки быть не могло — Маннингс. В правом нижнем углу стояла аккуратная подпись. Четыре всадника, выезжающие на поле. Краска была свежей.

— А что на других?

Джик разорвал бечевки. Две другие картины — абсолютно такие же.

— Боже правый!

…ВАЙНЕРИ НЕСЕТ НА СЕБЕ ВСАДНИКА ВЕСОМ ВСЕГО В ПЯТЬДЕСЯТ ДВА КИЛОГРАММА. У НЕГО ПРЕКРАСНАЯ СТАРТОВАЯ ПОЗИЦИЯ, И ОН ИМЕЕТ ВСЕ ШАНСЫ…

— Ищи дальше, — сказал я и вернулся к бумагам.

Имена, даты, географические названия. Нетерпеливо покачал головой. Этих копий нам явно будет маловато, я никак не мог найти ничего путного.

— Господи! — сказал Джик.

Он рассматривал что-то в большущей папке. В таких обычно держат гравюры.

…ТОЛЬКО ДЕРРИБИ ЕЩЕ НЕ ЗАШЕЛ В СТАРТОВЫЙ ЗАГОН…

Папка стояла между столом и стеной. Джик застыл, как громом пораженный.

Зарубежные покупатели. Скользнул было по названию, а потом посмотрел снова — зарубежные покупатели. Стал листать. Списки людей по странам. Уйма страниц. Имена и адреса.

Англия. Длинный список. Не по алфавиту. Быстро не прочитать, а времени мало. Много имен вычеркнуто.

…ОНИ БЕГУТ! МЫ ВСЕ ЖДАЛИ ЭТОГО МОМЕНТА, И ПОКА ВПЕРЕДИ СПЕШЛ БЕТ…

— Посмотри сюда, — сказал Джик.

Дональд Стюарт. Дональд Стюарт — вычеркнуто. Шропшир, Англия — вычеркнуто.

У меня перехватило дыхание.

…ВОТ ОНИ В ПЕРВЫЙ РАЗ ПРОБЕГАЮТ ВДОЛЬ ТРИБУН. ПЕРВЫМ ИДЕТ СПЕШЛ БЕТ, ЗА НИМ ФОРСКВАЙР, НЬЮХАУНД, ДЕРРИБИ, УАНДЕРБАГ, ВАЙНЕРИ…

— Ну посмотри же сюда! — повторил настойчиво Джик.

— Возьми ее с собой, — сказал я, — у нас осталось всего три минуты, а потом Мельбурн снова оживет.

— Но…

— Возьми с собой. И те три копии тоже.

…СПЕШЛ БЕТ ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ, НО НЬЮХАУНД УЖЕ ДОГНАЛ ЕГО, ЗА НИМ ИДЕТ УАНДЕРБАГ…

Засунул ящик на место.

— Положи эти бумаги в папку и давай уматывать.

Схватил радио и инструменты Джика. Он и так едва справлялся: три картины, уже не связанные, вываливались из рук, а еще была громадная папка.

…СЕЙЧАС ОНИ ИДУТ ПО ДАЛЬНЕМУ КРАЮ ИППОДРОМА ВДОЛЬ РЕКИ, И СПЕШЛ БЕТ ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ, НО ВТОРЫМ УЖЕ ИДЕТ ВАЙНЕРИ…

Мы поднялись по лестнице, выключили свет, посмотрели издали на машину. Она сиротливо стояла там, где мы оставили. Никаких полицейских. Все живое приклеилось к телевизорам и радиоприемникам.

Джик шепотом взывал к божественным силам.

…ВОТ ОНИ ВЫХОДЯТ НА ПОВОРОТ И ПРИБЛИЖАЮТСЯ К НАМ. СПЕШЛ БЕТ ОТСТАЕТ, И ВПЕРЕД ВЫХОДЯТ ДЕРРИБИ И НЬЮХАУНД…

Мы твердым шагом шли по галерее.

Комментатор в возбуждении повысил голос, отчетливо слышался рев трибун.

…ВАЙНЕРИ ИДЕТ ТРЕТЬИМ ВМЕСТЕ С УАНДЕРБАГОМ, И ТУТ ПРИБАВЛЯЕТ СКОРОСТИ РИНГВУД, КОТОРЫЙ ДВИЖЕТСЯ ПО ДОРОЖКЕ БЛИЖЕ К ТРИБУНАМ…

Улица была совершенно пуста. Никакого движения. Я первым вышел через оконный проем и с чувством облегчения остановился. Джик вынес добытый мед, уложил его в багажник. Взял у меня инструменты — положил туда же.

— Порядок?

Кивнул. Мы спокойно сели в машину. Комментатор орал в микрофон, чтобы перекричать рев трибун.

…ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ФИНИШУ — РИНГВУД, ОН ОБОШЕЛ УАНДЕРБАГА НА ПОЛКОРПУСА, ТРЕТЬИМ ИДЕТ НЬЮХАУНД, ПОТОМ ДЕРРИБИ, ПОТОМ ВАЙНЕРИ…

Когда Джик завел мотор и двинул, машину наполнил рев трибун.

…КАЖЕТСЯ, УСТАНОВЛЕН РЕКОРД! ПОСЛУШАЙТЕ, КАК ГУДЯТ ТРИБУНЫ! ПОВТОРЯЮ РЕЗУЛЬТАТЫ, ВОТ ОНИ, НА ТАБЛО:… ПЕРВЫЙ — РИНГВУД, ВЛАДЕЛЕЦ МИСТЕР РОБЕРТ КАМИ… ВТОРОЙ УАНДЕРБАГ…

— Уф, — выдохнул Джик. Его борода весело торчала вверх, а губы растянулись в улыбке до ушей. — Неплохо все провернули. Можно будет заняться кражами бумаг для каких-нибудь политиков.

— И без нас таких хватает.

Обоими овладела эйфория, которую обычно испытываешь после того, как опасность миновала.

— Не обольщайся, — сказал я. — У нас впереди еще много всего.

Он подъехал к «Хилтону», поставил машину, занес папку и картины в мою комнату. Движения быстрые, точные. Ему надо поскорее вернуться на ипподром к Саре, сделать вид, что никуда не уезжал.

— Мы сразу вернемся, — обещал он, помахав рукой.

Через две секунды после того, как дверь закрылась, постучали.

Открыл. Там стоял Джик.

— Не мешало бы все-таки узнать, кто выиграл Кубок-то?

12

После его ухода я стал разглядывать добычу.

Чем больше смотрел, тем яснее понимал, что мы попали в самую точку. И незачем изображать, что Сара с Джиком были на бегах. Нельзя терять на это время. Ожидая их здесь, в «Хилтоне», с опасной добычей в руках, чувствовал, что сижу на пороховой бочке. Внутренний голос требовал — убирайся отсюда поскорее.

Список зарубежных покупателей выглядел совершенно безобидно. Вексфорд держал его просто в шкафу, да и незачем было хранить как-то иначе: один шанс на миллион, что в обычных обстоятельствах кто-нибудь сможет углядеть в нем какой-то особый смысл.

Дональд Стюарт…

Вычеркнуто.

На каждой странице — по три колонки, широкая посередине и две узкие по краям. В левой узкой колонке — даты, а в средней — имена и адреса. В правой узкой — против каждого имени короткий ряд каких-то, на первый взгляд, случайных букв и цифр. Например, против имени и адреса Дональда стояло ММ3109Т, и это не было вычеркнуто вместе с именем. Может, инвентарный номер, подумал я, по которому можно определить, какую картину он купил…

Пробежал глазами по всем зачеркнутым именам в английском разделе. Имени Мейзи Метьюс не было. Что за черт? Почему?

Быстро перелистал документы. Насколько мог понять, иностранные покупатели — в основном — из англоязычных стран. Вычеркнутые фамилии составляли треть всего списка. Если каждое вычеркивание ограбление, то их было сотни.

Снизу обнаружил второй список. В нем, как и в первом, стране отводились отдельные страницы. Только он показался мне гораздо короче.

Англия.

Где-то в середине списка взгляд мой споткнулся…

Миссис Метьюс, Трежер Холм, Уорсинг, Сассекс.

Вычеркнуто.

Меня бросило в дрожь. Похоже, что дата слева — это день, когда Мейзи купила свою картину. Цифры в правой колонке не вычеркнуты — БМС29. Отложил бумаги, минут пять просидел, тупо уставившись в стену и соображая что к чему. Первое и последнее, что понял: мне надо очень много всего успеть до возвращения Джика и Сары с бегов. И еще подумал — внутренний голос иногда ошибается.

На кровати лежала большущая папка, так взбудоражившая Джика в галерее. Открыл ее, стал изучать. И обалдел, увидев несколько упрощенных контурных рисунков наподобие того, что раскрашивал малый в Художественном центре. На ровном белом холсте — эскизы картин в полную величину, четкие и аккуратные, как чертежи.

Их было семь, на всех — лошади. Поскольку эскизы черно-белые, не мог судить с полной уверенностью, но похоже, что три Маннингса, два — Рауля Милле, а еще два… Конские силуэты, написанные в духе старых мастеров… Это не Стаббс, все его картины хорошо известны, может, Херринг? Херринг, подумал я, кивая сам себе.

К одному из холстов обычной скрепкой был приколот небольшой клочок бумаги — памятка, написанная от руки! «Не забудьте отправить оригинал. Узнайте еще, какой палитрой он пользовался, если есть какие-то отличия от обычной».

Снова посмотрел на те три совершенно одинаковые и уже законченные картины, которые мы взяли. Да, все работы на деревянных подрамниках писались по одному трафарету. Холстина тоже одной выработки и качества. Технический уровень исполнения такой, что не придерешься. Действительно очень похожи на настоящего Маннингса. А уж после того, как их покроют лаком, — вообще не отличишь. Но пока не высохли. Разные краски сохнут по-разному. Время высыхания еще зависит от количества использованной олифы или скипидара. Но все-таки примерно определить, когда они были закончены, можно: три-шесть дней назад. Должно быть, их писали одновременно. Конвейер. Серийное производство: красная шляпа, красная шляпа, еще красная шляпа… Правильно, экономили время и краски.

Все три картины написаны очень добросовестно, очень точно. Никакой небрежности. Никакой торопливости. Детали выписаны так же дотошно, как и на копиях Милле в Алис-Спрингсе. Я понимал, что только теперь могу оценить Харли Ренбо по достоинству.

Все три картины были абсолютно законными — в изготовлении копий вообще ничего противозаконного нет. Разумеется, если их не пытаются продать за оригинал.

Поразмышлял над этим еще немножко, а потом начал действовать.

Когда часом позже спустился вниз, служащие «Хилтона» были сама любезность. Разумеется, они могут выполнить любую мою просьбу. Конечно, могу воспользоваться фотокопировальной машиной — сюда, пожалуйста. Да, конечно, могу оплатить свой счет сейчас, а уехать позже.

Поблагодарил за прекрасное обслуживание.

— Очень были рады вам помочь, — ответили мне. Как ни странно, они говорили это искренне.

Поднявшись снова в номер, в ожидании Джика с Сарой собрал свои вещи. Потом, сняв пиджак и рубашку, обмотался, как сумел, бинтами, соорудил нечто похожее на то, что мне сделали в Алис-Спрингсе. Рука теперь была привязана к груди. Что говорить, так было гораздо лучше: она болела, когда болталась сама по себе. Застегнул рубашку поверх бантов и прикинул: если на дорогах пробки, Джик еще не выбрался с ипподрома.

У меня уже начинался легкий мандраж, да и чувствовал себя все-таки погано. Но приготовился ждать. Ожидание продлилось ровно пять минут. Телефон, стоявший у кровати, зазвонил. Снял трубку.

Голос Джика звучал жестко и властно.

— Чарльз, спустись к нам сейчас же.

— Да, но… — сказал я неуверенно. — Что-то важное?

— Слушай, ты, окись хрома хренова! — взорвался он. — Ты хоть что-нибудь умеешь делать без возражений?

— Дай мне десять минут. Мне нужно всего десять минут. Я… только что принял душ, без штанов.

— Спасибо, Чарльз. — И вырубился.

Время пошло, а в башке было пусто, вертелись одни только любимые ругательства Джика. Да уж, если нагл когда-нибудь и была нужна божья помощь, так это теперь. Справившись с тошнотворным приступом ужаса, схватил аппарат и стал названивать по внутренним телефонам.

— Вы не могли бы прямо сейчас прислать в номер семнадцать-одиннадцать носильщика за вещами мистера Кассаветса?

— Пожалуйста, срочно пришлите кого-нибудь в номер семнадцать-одиннадцать. Нужно убрать, мистеру Кассаветсу было плохо…

— Будьте любезны, срочно пришлите медсестру в номер семнадцать-одиннадцать, у мистера Кассаветса ужасные боли…

— Пришлите, пожалуйста, четыре бутылки вашего лучшего шампанского и десять бокалов в номер семнадцать-одиннадцать, поскорее…

— Пожалуйста, принесите кофе на троих в номер семнадцать-одиннадцать, прямо сейчас.

— Электрик? В номере семнадцать-одиннадцать полетели все пробки, приходите побыстрее, пожалуйста.

— У нас из ванной хлещет вода, срочно пришлите к нам водопроводчика, пожалуйста.

Ну, кто там у них еще? Пробежал глазами перечень возможных услуг. Пожалуй, педикюршу, парикмахера, массажистку, секретаршу и гладильщицу срочно не вызывают… А вот телевизионный мастер — почему бы нет?

— Будьте добры, не зайдете посмотреть, что с телевизором в номере семнадцать-одиннадцать? У него пошел дым из задней стенки, пахнет паленым…

Сработает, подумал я. Сделал еще один, последний, звонок — вызвал к себе носильщика.

— Сейчас придет, — ответили мне.

— Даю десять долларов на чай, если через пять минут сумки будут в холле.

— Какие сложности! — радостно заверил меня приятный австралийский голос. — Он уже идет.

Оставил носильщику дверь нараспашку, спустился на лифте на два этажа вниз — на семнадцатый. Просторный коридор рядом с комнатой Джика и Сары был еще пуст. Никакой сутолоки там не было.

Мои десять минут истекли. Я забеспокоился.

Первым появился официант с шампанским, но не с подносом, а с тележкой, уставленной ведерками со льдом, с горкой белоснежных салфеток. Лучше не придумаешь. Когда притормозил у двери Джика, в коридор торопливо свернули еще двое, а за ними, на некотором расстоянии, показалась уборщица, толкавшая перед собой тележку с ведрами, тряпками и щетками.

Сказал официанту:

— Спасибо, что так быстро. Входите, пожалуйста, начинайте разливать шампанское. — И протянул десятидолларовую бумажку.

Он расплылся в улыбке, постучал в дверь. Джик открыл не сразу. Вид у него был усталый, напряженный.

— Ваше шампанское, сэр, — сказал официант.

— Но я не… — начал Джик, но-тут он увидел меня, стоявшего чуть поодаль от двери. Помахал ему рукой. Когда он слегка улыбнулся в ответ, мне капельку полегчало.

Джик отступил в комнату, за ним вкатилась тележка и вошел официант.

После этого примчались электрик, водопроводчик и телевизионный мастер. Каждый получил свои десять долларов и мою благодарность за скорый приход.

— Я выиграл, — объяснял им. Взяв деньги, они улыбались.

Джик открыл на стук. Брови у него поехали вверх, но понимания во взгляде прибавилось. Широко распахнув дверь, пригласил войти, и это было сделано от души.

— Угости их шампанским, — сказал я.

— Господи!

Потом — один за другие — прибыли носильщик, медсестра и человек с кофе. Выдал каждому десять долларов из моего мифического выигрыша, приглашая присоединиться к честной компании. Последней подошла уборщица, толкая перед собой тяжеленную на вид тележку. Взяв свою десятку, поздравила с удачей и вошла в шумную, битком набитую комнату.

Джик справится, подумалось мне. Сделал все, что мог.

Они с Сарой вылетели из комнаты, как пробки из шампанского, и нерешительно затоптались в коридоре. Схватив ее за руку, поволок за собой.

— Втолкни тележку с щетками в комнату, опрокинь ее…

Он не стал долго раздумывать. Щетки с ведрами загремели, и Джик захлопнул за собой дверь.

Мы с Сарой неслись к лифтам. Она ужасно побледнела, глаза безумные, и я знал — все это было выше ее сил.

За нами со спринтерской скоростью бежал Джик. На семнадцатом этаже лифтов было шесть. Обычно какой-нибудь приходил через несколько секунд; сейчас эти секунды казались часами. На самом деле лифт пришел очень быстро. Дверцы гостеприимно разъехались, мы прыгнули внутрь, пальцы лихорадочно впились в кнопку.

Лифт спускался плавно и быстро.

— Где машина? — спросил я.

— На стоянке.

— Подгони ее к боковому входу.

— Ладно.

— Сара…

Она взглянула на меня испуганно.

— Моя сумка должна стоять в холле: Возьмешь?

Она растерянно посмотрела на меня, однорукого, на мой пиджак и пустой левый рукав.

— Сара!

— Да, да, хорошо…

Выбежали в холл. Там уже был народ: люди возвращались с бегов. Они разговаривали, собирались кучками, сходились, расходились; увидеть что-нибудь сквозь толпу на другом конце холла было невозможно. Все к лучшему, подумалось мне.

Сумка и чемодан ждали у главного входа под охраной молодого человека, одетого в форму носильщика.

Отстегнул ему десять долларов.

— Какие сложности, — ответил он благодарно. — Пригнать такси?

Помогав головой, подхватил чемодан, Сара взяла сумку, и мы бросились к выходу.

Направо. Скорее. Еще направо, за угол, туда, где договорились ждать Джика.

— Его нет… — панически выдохнула Сара.

— Приедет. Давай-ка пройдем чуть вперед, ему навстречу.

Прошли. Все время нервно оглядывался, ожидая погони, но ее не было. Джик в вираже на двух колесах лихо вывернул из-за угла и резко затормозил около нас. Сара забралась на переднее сиденье, я со своим чемоданом плюхнулся назад. Джик сделал крутую петлю и вывез нас из «Хилтона» на недозволенной скорости.

— Ну, блеск, — сказал он, засмеявшись с облегчением — Уф! Кто это тебя надоумил? Настоящий дурдом. Комедия для театра абсурда.

— А куда мы едем? — спросила Сара.

— Ты замечаешь, — сказал Джик, — что моя жена всегда возвращает нас на грешную землю?

Мы ехали наугад — на северо-восток через пригороды, казавшиеся бесконечными, с их домами, лавчонками, гаражами, небольшими заводиками, и все они выглядели благополучными, немножко бестолковыми и, на мой взгляд, совершенно американскими.

— Где это мы? — спросил Джик.

— В каком-то местечке под названием Бокс-хилл, — ответил я, взглянув на вывеску магазина.

— А что, не хуже других.

Проехали несколько миль и остановились у заурядного мотеля с гирляндами ярких треугольных флажков, развевавшихся вдоль фасада. Да уж, это вам не «Хилтон». Впрочем, отведенные нам комнаты оказались чище, чем можно было ожидать.

Там стояли две обычные тахты; квадрат тонкого ковра по краям приколочен к полу гвоздями, лампа у кровати привинчена к неподвижному столику. Зеркало вделано прямо в стену, а вращающееся кресло — привинчено к полу. В остальном все в порядке — занавески красивые, из крана для горячей воды текла действительно горячая вода.

— Думают, у них теперь и спереть нечего, — сказал Джик. — Давай разрисуем им стены.

— Нет! — испуганно сказала Сара.

— Есть замечательная австралийская поговорка — «Что бежит — пристрели, что растет — сруби».

— Не вижу связи, — сказала она.

— Да нет, я просто подумал…

— Дайте мне опомниться.

Джик уселся в кресло, покрутился. Сара села на одну тахту, а я — на другую. Мой чемодан и сумка стояли рядышком на полу.

— А ведь мы смылись из «Хилтона», не заплатив? — спросила Сара.

— Ничего подобного, — ответил Джик. — Раз наши вещи там, значит, и мы еще там. Потом им позвоню.

— А Тодд…

— Я заплатил. Перед тем, как вы вернулись.

Она малость повеселела.

— Как же Гриин вас нашел? — спросил я.

— Черт его знает.

Сара поразилась:

— Откуда ты узнал о Гриине? Как догадался, что в комнате кто-то есть? Как понял, что мы влипли?

— Мне Джик сказал;

— Как он мог сказать! Ему же велено было заманить тебя к нам. Что он и сделал. — Голос дрожал, она была близка к слезам. Они его заставили…

— Джик мне сказал, — повторил спокойно, словно констатируя факт. — Во-первых, назвал меня Чарльзом, чего никогда не делает, и я понял, что тут что-то не так. Во-вторых, был груб со мной, и хотя, знаю, ты думаешь, что он всегда груб, но это неправда… В-третьих, назвал имя человека, который, сразу догадался, находился в вашей комнате, требуя чтобы меня заманили… Он сказал: «Слушай, ты, окись хрома». А это пигмент зеленой краски.

— Зеленой краски! Гриин[4]…— Слез в ее голосе больше не было. — Ну вы оба даете!

— Большая практика, — бодро сказал Джик.

— Все-таки расскажите, что произошло, — попросил я.

— Мы уехали перед последним забегом, чтобы не попасть в пробку. Нормально добрались до «Хилтона». Поднялись к себе. Через минуту — стук в дверь. Когда открыл, они втолкнули меня в комнату.

— Они?

— Трое. Первый Гриин. Мы оба сразу его узнали по твоему рисунку. Другой — малый из Художественного центра. А третий — дубина бровастая, с кулачищами вместо мозгов.

Он рассеянно почесал у себя где-то южнее сердца.

— Тебя ударили?

— Все было внезапно… Втолкнули, врезали… Потом увидел, что они схватили Сару, выкручивают ей руки, приговаривая, что будет кое-что почище скипидара в глаза, если тебя сейчас не вызову…

— У них был пистолет?

— Нет, зажигалка. Ты прости, старик, я понимаю, думаешь, слабак, но один обхватил ее клешнями, а другой держал прямо у щеки зажигалку — пламя, как от реактивного двигателя… Гриин сказал, что они ее обожгут, если тебя не вызову… Я бы один с ними не управился.

— Кончай оправдываться.

— В общем, позвонил. Сказал Гриину, что ты придешь через десять минут, потому что не одет, но он, наверно, и сам слышал — стоял рядом, вникал, зараза… Ты бы видел их рожи, когда официант вкатил свою тележку… Бровастый Сару выпустил, а второй — как пасть открыл, так и застыл со своей зажигалкой, пламя — нефтяной факел…

— Гриин велел унести шампанское, — поясняла Сара, — А мы с Джиком сказали, что очень даже хотим, и сразу попросили официанта его открыть.

— Еще первую бутылку не раскупорил, а тут как раз подвалили остальные, все стали расхватывать бокалы, комната наполнилась… Гриин, малый из галереи и Бровастый оказались у окна, их тележкой от нас отгородило, да и все эти люди между нами стояли… Я тогда Сару схватил… Ну, мы и смылись. Последнее, что видел, Гриин и остальные пытались прорваться. Но гостей набилось много, и все ужасно хотели шампанского… В общем, скажу тебе, тележка уборщицы — это то, что надо, чтоб рвануть к лифту.

— Сколько времени продолжался прием?

— Да пока пузырьки не вышли.

— Они все, небось, подумали, что ты псих, — сказала Сара.

— В день бегов чего не бывает! В «Хилтоне», наверно, к фокусам привыкли…

— А если бы у Гриина был пистолет? — спросила Сара.

— Не стал бы он крутить им в присутствии такой прорвы свидетелей.

— Но он мог бы…

— Мог бы, но был далеко от двери. — И вдруг подумал… — Послушайте, а как он узнал, что я в «Хилтоне»?

Наступила тяжкая пауза.

— Это я ему сказала, — не выдержала Сара. В голосе вызов. — Джик не все тебе сейчас рассказал. Сначала они говорили… Гриин сказал, что обожгут мне лицо, если Джик не скажет, где ты. Он не хотел — я и сказала, лишь бы ему не пришлось… Это, наверно, очень глупо.

Подумал, что это ужасно трогательно. Такая необыкновенная любовь, и такая бездна понимания.

Улыбнулся ей:

— Начнем с того, что они не знали, что я здесь, так?

Джик помотал головой.

— Они не знали даже, что ты в Мельбурне. Похоже, удивились, когда Сара сказала, что наверху. Единственное, по-моему, знали — уже не в больнице, но в Алис-Спрингсе.

— Знали о том, что мы у них сперли?

— Уверен, что нет.

Ухмыльнулся.

— У них крыша поедет, когда узнают.

Мы с Джиком старательно избегали говорить о том, что было бы, приди я к ним в комнату… Но по его глазам видел — он знает. Если бы взяли Сару в заложницы, мне бы пришлось отправиться из «Хилтона» с Гриином, а там — как повезет. Думать о том, что на сей раз вряд ли выпустили бы живым, почему-то не хотелось.

— Есть хочу, — сказал я.

— А когда ты этого не хотел? — откликнулась Сара.

Поели в маленьком ресторанчике неподалеку. Люди за соседними столиками разговаривали о бегах и скачках.

— Господи, — воскликнула Сара. — Я совсем забыла.

— О чем?

— Твой выигрыш. Ставка на Рингвуда.

— Но…

— Это был одиннадцатый номер.

— Невероятно!

Она открыла сумочку, извлекла толстую пачку. Во время заварухи в «Хилтоне» умудрилась помнить о ней, и когда спасалась от смертельной опасности, этот мешочек из светлой кожи привычно болтался на плече. Меня всегда поражала привязанность женщин к их сумочкам, но уж сегодня…

— Сорок к одному. Я поставила за тебя двадцать долларов, стало быть, ты выиграл восемьсот. Даже противно.

— Давай разделим, — засмеялся я.

— Ни за что. Ни цента не возьму. Честно говоря, мне хотелось тебя проучить — нечего делать такие дурацкие ставки. Думала, шансов — никаких, плакали твои двадцать долларов.

— Все равно почти все это должен Джику.

— Оставь, — сказал он. — Сложением и вычитанием займемся потом. Хочешь, порежу тебе бифштекс?

— Да, пожалуйста.

Порезал на аккуратные кусочки и, воткнув вилку в мясо, подвинул мне тарелку.

— Что еще было на бегах? — спросил я, прожевывая первый сочный кусок. — Кого видели? — На вкус бифштекс был таким же замечательным, как и на вид, и я вдруг понял, что несмотря на все болячки и повязки, мое лихорадочное состояние прошло — наверное, поправлялся.

— Гриина мы не видели, — сказал Джик. — Того парня с Бровастым — тоже.

— Зато они вас видели.

— Не может быть, — переполошилась Сара.

— Думаю, увидели на бегах, а потом проводили до «Хилтона».

— Господи, — ахнул Джик, — а ведь мы их не заметили.

— Будь Гриин в трех шагах от вас, вы бы его ни за что не увидели, а ему следить за вами ничего не стоило.

— Я ужасно виноват, Тодд.

— Да ладно тебе, глупости. Ничего не случилось.

— Ага, только я осталась без одежды.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал ей рассеянно.

— Мы встретили одну мою знакомую из Сиднея, — продолжала Сара. — Посмотрели с ней первые два забега, еще с ее тетушкой побеседовали. А потом Джик поговорил с очень известным фотографом, мы давно его знаем, так что нетрудно доказать, как ты и хотел, что он провел на бегах всю вторую половину дня…

— Вексфорд не появлялся?

— Нет, если ты его похоже нарисовал, — ответила Сара. — Хотя, конечно, мог там быть. Знаешь, в такой толпе очень трудно узнать по рисунку незнакомого…

— Мы поговорили с уймой людей, — сказал Джик. — Даже с шапочными знакомыми Сары — под предлогом, что ей, видите ли, захотелось представить мужа, которого она недавно подцепила.

— Даже разговаривали с тем человеком, которого ты встретил в субботу, — согласно закивала Сара. — Вернее, он сам подошел к нам и заговорил.

— Хадсон Тейлор?

— Ну да, тот, что беседовал с Вексфордом, а ты их увидел, — сказал Джик.

— Он спросил, здесь ли ты, — сказала Сара. — А еще сказал, что собирается пригласить тебя выпить. Мы обещали тебе передать.

— Его лошадь хорошо прошла?

— Мы его видели до заезда. Пожелали удачи, он ответил, что удача ему не помешает.

— Он сам ставит понемножку, — вспомнилось мне.

— А кто не ставит?

— Ну вот, еще один заказ уплыл, — продолжал вспоминать я. — Он, кажется, собирался заказать мне картину, если выиграет.

— Слушай, ты продаешься, как шлюха, — сказал Джик. — Неприлично.

— Во всяком случае, — развеселилась Сара, — за Ринтвуда ты получил больше, чем мог бы за картину…

Притворился обиженным, и Джик засмеялся.

Мы выпили кофе, вернулись в мотель, разошлись по своим комнатам. Вскоре Джик постучал ко мне в дверь.

— Входи.

— Похоже, ты меня ждал.

— Думал, что можешь придти.

Уселся в кресло и начал крутиться. Взгляд его упал на мой чемодан, лежавший на тахте.

— А что сделал со всем барахлом, которое сперли из галереи?

Я сказав.

Он перестал крутиться, замер.

— Ты зря времени не теряешь.

— Через несколько дней уеду домой.

— А пока?

— Мм… Пока собираюсь обскакать Вексфорда, Гриина, Бровастого, парня из Художественного центра и тех двух амбалов, что поджидали меня в Алис-Спрингсе.

— Не говоря уж о копиисте, Харли Ренбо.

Подумал и сказал:

— И его тоже.

— Думаешь, мы сможем?

— Не мы. Больше уже не мы. Отсюда ты увезешь Сару домой.

Он медленно покачал головой.

— Не думаю, что это будет менее опасно, чем остаться с тобой. Найти нас ничего не стоит. Мы есть в телефонной книге. Почему бы Вексфорду не захватить с собой что-нибудь получше зажигалки, когда навестит нас?

— Можешь повторить ему то, что я тебе сейчас сказал.

Он покачал головой.

— Если останемся с тобой, риска будет меньше, а потом… — Знакомые огоньки загорелись в его глазах — Это будет замечательная игра. Кошки-мышки. Кошки, не знающие, что они мышки, будут охотиться за мышками, знающими, что они-то и есть кошки.

Подумал, что больше будет похоже на корриду, где я стану размахивать плащом, вызывая удар на себя. Или окажусь фокусником, привлекающим внимание к одной руке, пока другая проделывает очередной трюк. Предпочел бы, пожалуй, быть фокусником — меньше шансов, что забодают.

13

Почти всю ночь провел за изучением списка зарубежных покупателей. Стало ясно, что украли, пожалуй, слишком мало. Унесенный список сам по себе был, конечно, неплох, но от него было бы куда больше проку, если бы имели еще инвентарную опись картин. Впрочем, все инвентарные номера были как-то зашифрованы. Если посмотреть на них достаточно внимательно, наверное, можно разобраться, найти ключ к разгадке.

Все они, и в первую очередь те, что находились в первом, большом разделе списка, начинались с буквы М. В маленьком списке, обнаруженном мной, буква М встречалась редко, а вот другие — гораздо чаще. Номер Дональда начинался с буквы М. Номер Дейзи — с С. Предположим, рассуждал я, что буква М означает просто-напросто Мельбурн, а С — Сидней — города, где они покупали картины. Тогда что же такое А, В и Б? Аделаида, Вага-Вага и Брисбен?

Буквы и цифры первого раздела, стоящие после М, казалось, не имели никакой системы. А вот во втором, маленьком списке, цифры, хотя и относились к разным странам, шли по возрастающей более или менее последовательно. Самой большой — 54 — была пронумерована покупка некоего мистера Апдайка, проживающего в Окленде, Новая Зеландия. Дата, стоящая слева, всего недельной давности, и фамилия Апдайка не вычеркнута.

Картины из маленького списка проданы в течение трех последних лет. А в большом — те, что реализованы пять и более лет назад. Была ли уже тогда галерея? Был ли Вексфорд и в то время закоренелым мошенником, сознательно прикрывавшимся солидной вывеской? А может, некогда честный торговец произведениями искусства, соблазнившийся преступными возможностями? Судя по респектабельности галереи и по тому немногому, что знал о самом Вексфорде, предположил последнее. Только вот готовность применить насилие с этим никак не вязалась…

Отложил список, погасил свет. Лежа в темноте, вспоминал телефонный разговор, который состоялся у меня после ухода Джика.

Дозвониться из «Хилтона», наверно, легче, чем из мотеля, но слышимость была отличная.

— Вы получили мою телеграмму? — спросил я.

— Жду вашего звонка уже полчаса.

— Простите.

— Ну, что там?

— Отправил вам письмо. Хочу сказать, что в нем.

— Но…

— Сначала выслушайте. Потом обсудим.

Я говорил довольно долго, слыша в ответ бурчание.

— Вы уверены, что все так?

— Вполне, хотя кое-что — просто догадки.

— Повторите.

— Хорошо. — Повторил, и это заняло примерно столько же времени, как и в первый раз.

— Записал на пленку.

— Прекрасно.

— Хм… Что дальше собираетесь делать?

— Скоро отправлюсь домой. А пока, наверное, буду продолжать заниматься не своим делом.

— Не одобряю.

— Не рассчитывал на ваше одобрение, но ведь если бы остался в Англии, мы не узнали бы так много. Да, вот еще что… Могу воспользоваться телексом, если потребуется срочно с вами связаться?

— Телексом? Минуточку.

Ждал.

— Да, пожалуйста. — Номер был продиктован. — Адресуйте все, что посылаете, лично мне, пишите слово «срочно».

— Ладно, — сказал я. — И еще. Не мог бы с вашей помощью получить ответы на три вопроса? — Выслушал и сказал, что все сделает.

— Спасибо большое. Спокойной ночи.

Наутро Сара и Джик выглядели невыспавшимися, вялыми. Счастливая ночь, решил я.

Мы рассчитались с мотелем, засунули мой чемодан в багажник машины и уселись на заднее сиденье — обсудить планы.

— Нельзя забрать вещи из «Хилтона»? — заскулила Сара.

— Нет! — ответили мы с Джиком.

— Сейчас им позвоню, — сказал Джик, — попрошу упаковать все шмотки и оставить пока у себя. Скажу, что высылаю им чек для оплаты счета.

Он поднялся, вылез из машины и отправился делать то, что сказал.

— Купи все, что тебе нужно, потрать из моего выигрыша, — сказал я Саре.

Покачала головой.

— У меня есть деньги. Тут совсем другое. Дело в том… Хочу, чтобы все это кончилось.

— Скоро все кончится.

Она тяжело вздохнула.

— А как ты себе представляешь идеальную жизнь? — спросил я.

— Ну… Если прямо сейчас, то, наверно, хотела бы опять оказаться с Джиком в нашем плавучем домике. Хотела бы радоваться жизни, как прежде, до твоего приезда.

— А если вообще?

Она посмотрела задумчиво.

— Ты, Тодд, думаешь, я не понимаю, что Джик — сложная натура? Достаточно посмотреть на его картины… Оторопь берет. Но с тех пор, как мы встретились, он не пишет. Ну и что? Разве мир станет хуже, если ему достанется капелька счастья? Когда есть что-то, что заставляло его писать именно такие картины, это «что-то» к нему вернется. Думаю, наши первые месяцы вдвоем — огромное счастье… Ненавижу не ту физическую опасность, которую ты внес, а ощущение — украли последние дни золотого времени. Ты напомнил ему о картинах. Уедешь, он сразу к ним вернется… Гораздо раньше, чем вернулся бы, не будь тебя.

— Отправь его поплавать. В море он всегда счастлив.

— Ты за него не беспокоишься?

Прямо посмотрел в ее потемневшие глаза.

— Беспокоюсь за вас обоих. Очень.

— Тогда пусть Бог поможет тем, кого ты ненавидишь.

И пусть Бог поможет мне — не даст полюбить жену старого друга, подумал я.

Джик вернулся с довольным видом.

— Все схвачено. Они сказали, Тодд, что есть для тебя письмо, передали его несколько минут назад. Попросили дать твой адрес для пересылки корреспонденции.

— Что ты ответил?

— Сказал, сам им позвонишь.

— Ладно… Теперь давайте двигаться.

— Куда?

— В Новую Зеландию, куда же еще?

— Далековато, — сухо сказал Джик.

И он помчал в аэропорт, битком набитый людьми, возвращавшимися с бегов.

— Если Вексфорд с Гриином нас ищут, — сказала Сара, — они непременно устроят слежку в аэропорту.

Не будь этого, подумал я, пришлось бы навести их на след.

— Люди кругом, — успокоил он жену.

Покупая билеты, узнали, что можем лететь либо прямо в Окленд, дневным рейсом, либо через полчаса, с посадкой в Сиднее.

— Через Сидней, — уверенно сказала Сара. Возможность побывать у порога родного дома явно придала ей силы.

Я покачал головой:

— Прямой рейс в Окленд. Пошли посмотрим, открыт ли еще ресторан. Позавтракаем.

Пробрались в ресторан в последнюю минуту. Официантка, увидев нас, строго посмотрела на часы. Раскошелились на яичницу с ветчиной.

— А зачем мы летим в Новую Зеландию? — спросила Сара.

— Поговорить с одним человеком об одной картине. Надо посоветовать ему подстраховаться.

— Не понимаю, зачем ехать в такую даль, если вы и так наковыряли в галерее столько, что уже можно разнести все к чертям.

— Хм… Мы не хотим разнести все к чертям. Хотим передать полиции всю эту хреновину в действии.

— Ну, ты хитер.

— Только не в живописи, — добавил Джик.

Поев, поболтались немножко по аэропортовским киоскам, накупили Джику с Сарой зубных щеток и прочей чепухи да еще сумку. Ни Вексфорда, ни Гриина не было. Других из этой кодлы — тоже. Может, конечно, они нас и видели, но мы их — нет.

— Позвоню-ка в «Хилтон», — сказал я.

Джик кивнул.

Дозванивался при нем и при Саре, они были рядом, все видели и слышали.

— Звоню по поводу адреса для пересылки моей корреспонденции. Дело в том, что пока не могу вам его дать. Буду в Новой Зеландии. Улетаю в Окленд через пару часов…

Спросили, что делать с принесенным письмом.

— Не могли бы вы его вскрыть и прочесть?

— Конечно… — Письмо было от Хадсона Тейлора. Сожалел, что не увиделся со мной на бегах, говорил, что если мне захочется, пока я в Австралии, посмотреть виноградники, он с удовольствием покажет свои.

— Спасибо.

— Всегда рады вам помочь.

— Если кто-нибудь будет меня спрашивать, пожалуйста, сообщите, куда я уехал.

Да, они сообщат. Конечно. Всегда рады.

За тот час, что мы пробыли в аэропорту, Джик дозвонился в фирму, занимающуюся прокатом автомашин. Уладил с ними денежные вопросы и договорился: оставит «тачку» в аэропорту на стоянке. А я сдал свой чемодан в багаж. Понаклеили на него прорву ярлыков новозеландской авиакомпании. С паспортами проблем не было — мой всегда при мне, а Джику и Саре паспорта не нужны, потому как передвигаться из Новой Зеландии в Австралию и обратно им можно свободно. Все равно что из Англии в Ирландию.

Никаких признаков Вексфорда и Гриина не было. Мы сидели в зале ожидания, и каждый думал о своем. Только когда объявили наш рейс, заметил слежку. У меня мурашки по коже забегали. Ах, слепец! Слепец и тупица. Не Вексфорд, не Гриин, не малый из галереи, не Ренбо, не амбал… Скромное повседневное платье, аккуратная прическа, неброские сумочки и туфли. Спокойное сосредоточенное лицо. Заметил ее только потому, что она разглядывала Сару. Стояла в зале ожидания и смотрела на сидящих. Эта женщина встретила меня в галерее Ярра-ривер, дала каталог, потом проводила до дверей. Будто почувствовав что-то, резко перевела взгляд на меня. Я уже безразлично смотрел в сторону.

Мы поднялись, вместе со всеми направились к выходу. В дверном стекле видел ее отражение: стояла и смотрела, как мы уходим. Шел к самолету, не оглядываясь…

…Миссис Норман Апдайк покачала головой и сказала, что ее муж раньше шести не придет. Она была худой, остролицей и по-новозеландски жестко выговаривала гласные. Если хотим поговорить с ее мужем, придется придти еще раз.

Оглядела нас: Джик с его растрепанной бородкой; Сара в несколько помятом спортивном платье; и я, в рубашке поверх подвязанной руки и пиджака, свисающего с плеча. Да, троица незабываемая. Смотрела с недовольным видом, как мы удаляемся по дорожке от дома.

— Во, добрая душа, — пробормотал Джик.

Мы сели в машину, взятую напрокат в аэропорту, и немного отъехали.

— Ну, куда теперь? — спросил мой друг.

— По магазинам. — Сара была непреклонна — Мне нужна одежда.

Все магазины, как выяснилось, были на Квин Стрит. До закрытия — полчаса.

Ожидая Сару, мы с Джиком сидели в машине, глазели на окружающих.

— Вот и птички вылетают из своих конторских клеток, — сказал он радостно.

— Ну и что?

— А я сижу и считаю тех, что без лифчика.

— Женатый мужчина…

— Старые привычки живучи.

К Сариному возвращению насчитали восемь, одна была под вопросом. А Сара в новой светло-оливковой юбке и розовой блузке была похожа на фисташковое мороженое.

— Так-то лучше, — сказала она, бросая два тугих свертка на заднее сиденье. — Ну, поехали.

Лечебный эффект от покупки новой одежды длился все то время, что мы провели в Новой Зеландии. Это очень меня забавляло. Казалось, она чувствует себя в меньшей опасности, если выглядит свежей, опрятной. И настроение у нее от этого поднималось. Хлопчатобумажная броня, думал я. Пуленепробиваемая и быстросохнущая. Безопасность — новая брошка.

Медленно поехали назад — к холму, возвышавшемуся над бухтой, снова к дому Нормана Апдайка. Тесная улочка на окраине города. Дом — сам по себе не маленький — был как-то зажат соседями, и только, попав внутрь, можно было понять: впечатление тесноты создавалось внешней скученностью. Ведь домов вокруг видимо-невидимо. А город, раскинувшийся вокруг, казался бесконечным, тянулся на долгие мили вдоль изогнутой береговой линии. Все участки выглядели крошечными.

Экспансивность мистера Апдайка вполне уравновешивалась замкнутостью его жены. Маленький толстячок со светящейся лысиной на круглой голове называл супругу Хохотунчиком, явно без всякого шутливого смысла. Объяснили ему, что мы профессиональные художники, были бы очень признательны, если смогли бы взглянуть на знаменитую картину, которую он недавно приобрел — очень ею интересуемся.

— Вас направили из галереи?

— Почти, — сказали мы, а Джик добавил:

— Мой друг известен в Англии как художник, рисующий лошадей, его картины представлены во многих лучших галереях, они выставлялись даже в Королевской академии…

Малость переборщил, но на Нормана Апдайка эти слова произвели впечатление, и он широко распахнул дверь:

— Заходите, заходите. Картина в гостиной. Сюда, пожалуйста.

Провел нас в большую, забитую вещами комнату с темным пушистым ковром на полу. Хохотунчик, поглощенная дурацкой комедийной передачей, сидела, впившись в телевизор. Взглянула мрачно; приветствия не последовало.

— Вот сюда, — Норман Апдайк продолжал сиять, величественно прокладывая путь между громоздких кресел. — Ну, что вы об этом скажете, а?

Маленькая картинка, размер — четырнадцать на восемнадцать дюймов. Вороной конь с вытянутой шеей и укороченным хвостом стоял, склонив голову; фон — блекло-голубое небо; на переднем плане — пожухлая трава. Все это было покрыто старым на вид лаком.

— Херринг, — пробормотал я благоговейно.

Улыбка Апдайка стала еще лучезарнее.

— Вижу, вы знаток своего дела. Только, знаете, стоит дороговато.

— Разрешите взглянуть поближе?

— Подойдите.

Стал рассматривать. Вблизи была очень хороша. Действительно — как настоящий Херринг, умерший в 1865 году. Но еще и очень была похожа на дотошного Ренбо. Без микроскопа и химического анализа тут делать нечего — на глаз не определишь.

— Прекрасно, — сказал восхищенно, снова повернувшись к Херрингу. — Его ни с кем не спутаешь. Настоящий мастер.

Апдайк сиял.

— Вам следует остерегаться грабителей.

Внимание Хохотунчика ненадолго переключилось на меня. Короткий мрачный взгляд — и снова на экран.

Апдайк похлопал Сару по плечу.

— Пусть ваш друг не тревожится, грабители нам не страшны.

— Почему же?

— У нас по всему дому поставлена сигнализация, — заулыбался он. — Грабитель не пролезет.

Сара с Джиком сделали то же, что и я, — оглядели комнату. Как и я, не увидели в ней ничего такого, что стоило бы украсть. Зачем устанавливать сигнализацию по всему дому? Апдайк понаблюдал, как они озирались, и совсем расползся в улыбке.

— Я покажу молодым людям наши маленькие сокровища, а, Хохотунчик?

Хохотунчик даже не ответила. Из телевизора раздавался утробный гомерический хохот.

— Нам было бы очень интересно, — сказал я.

Самодовольно ухмыльнулся, предвкушая удовольствие от показа того, что достойно восхищения. Сделал несколько шагов и, подойдя к одному из шкафов, большому и темному, который выглядел встроенным в стену, широким жестом распахнул двойные дверцы.

Внутри — шесть глубоких полок, на каждой стояло несколько разных фигурок из нефрита. Бледно-розовые, кремово-белые, бледно-зеленые, гладкие, полированные, с затейливой резьбой, дорогие. Под ними была темная, тяжелая на вид подставка. Джик, Сара и я одобрительно загудели.

— Гонконг, конечно, — сказал хозяин. — Я там несколько лет работал. Симпатичная коллекция, а? — Прошел дальше, к следующему темному шкафу и открыл двойные дверцы. Полок там было больше, и разных фигурок — тоже.

— Плохо разбираюсь в нефрите, — сказал я извиняющимся тоном. — Не могу по достоинству оценить вашу коллекцию.

Он понарассказал об этой декоративной мути гораздо больше, чем нам хотелось.

— В Гонконге частенько удавалось ухватить что-нибудь очень дешево. Проработал там больше двадцати лет.

Мы с Джиком переглянулись. Я слегка кивнул головой.

Джик тут же распрощался с Норманом Апдайком. Пожал ему руку и, обняв Сару за плечи, сказал, что нам пора. Апдайк вопросительно посмотрел на жену. Та по-прежнему сидела, прилипнув к телевизору, не выражая ни малейшего желания выполнить обязанности гостеприимной хозяйки. Она даже не взглянула в нашу сторону. Апдайк, добродушно пожав плечами, пошел провожать нас до двери. Он открыл ее, и Джик с Сарой сразу же вышли, оставив нас вдвоем в холле.

— Мистер Апдайк, — сказал я, — в галерее… что за человек это был… который продал вам Херринга?

— Мистер Грей, — ответил он, не задумываясь.

— Мистер Грей… Мистер Грей…

— Такой приятный человек, — закивал Апдайк, улыбаясь. — Сказал ему, что очень плохо разбираюсь в живописи, но он уверял, что от моего маленького Херринга получу не меньше радости, чем от всего моего нефрита.

— Так вы сказали ему о вашем нефрите?

— Ну разумеется… То есть… хочу сказать, если вы чего-то не знаете, вам ведь хочется показать, что разбираетесь, так ведь? Любому свойственно…

— Конечно, свойственно. А как называлась галерея мистера Грея?

— Э… — Он, казалось, удивился. — По-моему, вы сказали, что он послал вас посмотреть мою картину.

— Я так много хожу по галереям, что забыл, в какой именно это было.

— Художественная галерея Руапегу. Был там на прошлой неделе.

— Там?

— В Веллингтоне. — Улыбка сползала с его лица. — Послушайте, что все это значит? — На его круглой физиономии появилось недоверчивое выражение. — Зачем вы приехали? Наверное, мистер Грей и не посылал вас ко мне.

— Нет, — сказал я. — Но, мистер Апдайк, мы вовсе не желаем причинить вам никакого зла. Мы действительно художники, мой друг и я. Теперь, когда увидели вашу коллекцию нефрита… считаем, что должны вас предупредить. Слышали, что дома некоторых людей были ограблены вскоре после покупки картин. Говорите, что установили везде сигнализацию? На вашем месте я бы убедился, что она исправно работает.

— Но… Боже милостивый…

— Тут орудует целая банда воров. Они следят за продажей картин, грабят тех, кто их купил. Вероятно, считают: если кто-то, скажем, покупает Херринга, у него есть что украсть.

Посмотрел на меня очень внимательно.

— Хотите сказать, что, сообщив мистеру Грею о моем нефрите…

— …благоразумно было бы принять дополнительные меры предосторожности.

— На какой срок?

— Не знаю, мистер Апдайк. Может быть, навсегда.

На жизнерадостном лице появилась озабоченность.

— Что заставило вас приехать ко мне, рассказать все это?

— Чтобы расправиться с этой бандой, и не такое сделал.

Он снова спросил, почему, и я сказал:

— Мой двоюродный брат купил картину. Дом его был ограблен. Жена брата спугнула грабителей, и ее убили.

Норман Апдайк долго смотрел мне в лицо.

Я выдавил из себя улыбку.

— Мистер Апдайк… пожалуйста, будьте осторожны. Может быть, настанет день, когда полиция придет посмотреть на вашу картину и спросит, где вы ее купили… Так будет. Во всяком случае, сделаю для этого все, что смогу.

Вместе с улыбкой на его лице появилось понимание.

— Буду их ждать, — сказал он.

14

Джик отвез нас из Окленда в Веллингтон — восемь часов в машине.

На ночь остановились в мотеле в городке Гамильтон, к югу от Окленда. Утром снова тронулись в путь. Никто за нами не гнался, не останавливал, не выслеживал. Я был почти уверен — не засекли.

Впрочем, Вексфорд уже должен знать, что список зарубежных покупателей — в моих руках, а в нем, как ему известно, было несколько новозеландских адресов. Он не мог угадать, какой из них я выберу для посещения, но мог и должен был догадаться: любой адрес, в номере которого первой буквой стоит В, приведет прямиком в Веллингтонскую галерею.

Значит, там будет наготове.

— У тебя что-то чересчур мрачный вид, Тодд, — сказала Сара.

— Извини.

— О чем ты думаешь?

— Когда остановимся пообедать?

Она засмеялась.

— Мы только что позавтракали.

Миновали поворот на Роторуа, проехали дальше, мимо горячих источников.

— Ну, кто желает горячих грязей? — спросил Джик.

Где-то здесь, объяснила нам Сара, была электростанция, использующая выбросы пара из-под земли. Это мерзейшие черные кратеры, воняющие серой. Местами земная кора была такой тонкой, что явственно чувствовалась вибрация: звук под ногами глухой. Сару, когда она была маленькой, возили куда-то в эти края. В местечко под названием Вайотапу, после чего у нее были кошмары…

— Фу, — сказал Джик. — У них тут землетрясения бывают раз в две недели. По пятницам.

Солнце светило весело, кругом была зелень, но таких листьев я никогда раньше не видел. Нестерпимо яркие пятна — и тут же глубокие таинственные тени: ущелья и скалы, и уходящие в небо стволы деревьев, и колыхание травы, высокой, по плечи, похожей на перья. Чужая страна, дикая и прекрасная.

— Посмотри-ка на этот чиароскуро, — сказал Джик, когда мы проносились мимо особенно живописной долины.

— Что такое чиароскуро? — спросила Сара.

— Светотень, — ответил Джик. — Контраст и равновесие. Технический термин. Весь мир — чиароскуро, и все женщины и мужчины — только пятнышки света и тени.

— Всякая жизнь — свет и тень, — сказал я.

— И всякая душа.

— А враг — серый.

— А серый цвет получается, если смешать вместе красный, белый и синий.

— Серые листья, серые смерти — все превращается в одинаковое серое ничто.

— Уж вас-то двоих никто и никогда не назовет серыми, — вздохнула Сара.

— Серый! Грей! — осенило меня вдруг. Ну, конечно, черт побери!

— О чем ты? — спросил Джик.

— Грей — это фамилия человека, который снял художественную галерею в пригороде Сиднея. И фамилия человека, продавшего Апдайку его так называемого «Херринга», — тоже Грей.

— О, Господи! — Сара вздохнула, и вместе с этим вздохом улетучилось наше радужное настроение.

Краски дня померкли.

Как же их много! Вексфорд и Гриин. Малый. Женщина. Харли Ренбо. Два мерзавца в Алис-Спрингсе, одного из них я знаю в лицо, а второго (того, что был за моей спиной) — нет. Может быть, тот, которого не знаю, — Бровастый. А может, и нет. Если нет, тогда еще и Бровастый. А теперь вот Грей.

Не меньше девяти. Может, десять. Как же разобраться со всей этой бандой, да так, чтобы они меня не раздавили? Или, что еще хуже, — не раздавили Сару или Джика?

Интересно, кто же совершал ограбления? Что, посылали парочку-троечку амбалов за границу? Или нанимали по контракту местных? Если посылали своих, так и Регину убил один из них? Может, я уже с ним встречался?

Все раздумья были впустую. Только добавил еще виток к этой закрученной спирали.

Так поджидает он меня в Веллингтоне или нет?

Добрались до столицы к полудню. Остановились в гостинице «Таунхаус» — из ее окон открывался великолепный вид на гавань. И тут я подумал, что среди больших городов нет другого такого, как старый, туманный, болотистый Лондон, но это совсем другая история. В новом и ухоженном Веллингтоне кипела своя жизнь. И своих достоинств у него вполне хватало.

Поискал в телефонном справочнике художественную галерею Руапегу — не нашел. Спросил у дежурной в гостинице, как туда добраться — не знает.

Купил местную карту автомобильных дорог. Сказали, что она пригодится. Ведь гора Руапегу — потухший вулкан, в кратере которого озеро с теплой водой. Если бы ехали из Окленда, то проехали бы мимо него. Поблагодарил. Пошел наверх, показал карту Джику и Саре.

— Можно было бы найти эту галерею, — сказал Джик. Только что мы там будем делать, когда приедем?

— Корчить им рожи через стекло.

— Вы чокнутые, у вас ума хватит, — испугалась Сара.

— Давай поедем, посмотрим, — предложил я. — Ведь они не увидят нас в машине, если просто проедем мимо.

— Но вообще-то, — неосторожно сказал он, — мы же хотим, чтобы они знали о нашем приезде.

— Почему? — удивилась Сара.

— О, Господи!

— Ну почему?

— Спроси у Тодда — его идея.

— Ну ты и чудила, — сказал я.

— Почему, Тодд?

— Мне нужно, чтобы свою энергию они потратили на наши поиски, а не на то, чтобы уничтожить все улики в Мельбурне. Пусть ими займется полиция. Мы же не можем их арестовать, правда? А если полиция зашевелится, когда уже ничего не найдешь…

Она кивнула.

— Значит, это имел в виду, когда говорил, что хочешь передать полиции всю… «хреновину в действий?» Только не сказал, что хочешь их заставить нас преследовать.

— У Тодда список и картины, которые мы увели. Они захотят все отобрать. Ему нужно, чтобы эти гады сосредоточились здесь. Если решат, что смогут заполучить свое добро и заткнуть нам глотки…

— Джик, — прервал его я, — ты увлекся.

Сара смотрела то на него, то на меня. Тревога на ее лице уступала место какому-то безнадежному спокойствию.

— Если решат, что смогут вернуть все назад и заткнуть нам глотки, — продолжила она, — будут активно искать, чтобы убить. А вы собираетесь всячески в этом потворствовать. Да?

— Нет, — сказал я. — Хотя, впрочем, да.

— Они все равно будут нас искать, — уточнил Джик.

— Ну, да, а мы покричим им «ку-ку», так?

— Хм, — сказал я. — По-моему, они уже это знают.

— Господи, дай мне силы. Ладно. Я теперь понимаю, что вы делаете и почему ничего мне не говорите. Это, конечно, свинство. Признаю, вам чертовски везет, гораздо больше, чем я думала. Ведь мы пока целы и относительно невредимы. Ладно, пусть они точно знают, что мы здесь. Только одно непременное условие: мы будем сидеть тихо до тех пор, пока не предупредите полицию в Мельбурне.

Поцеловал ее в щеку.

— Заметано.

— Как мы это сделаем?

Я улыбнулся:

— Воспользуемся телефоном.

Кончилось тем, что Сара сама же и позвонила. Ее австралийский голос трудней запомнить, чем мой или Джика — очень чувствуется английский акцент.

— Это художественная галерея Руапегу? Да? Может быть, смогли бы мне помочь? Хотела бы поговорить с кем-нибудь из администрации. Да, понимаю, но это важно. Да, подожду. — Она закатила глаза и прикрыла трубку рукой. — Наверно, секретарша. Новозеландка какая-то.

— Ты молодец, — сказал я.

— Да? Алло? Вы не могли бы назвать мне ваше имя? — У нее вдруг широко раскрылись глаза. — Вексфорд. Э… Мистер Вексфорд, меня только что посетили три весьма странных человека, они хотели посмотреть картину, которую у вас купила некоторое время назад. Очень необычные люди. Сказали, что вы их ко мне послали. Я не поверила. Подумала — может, лучше проверить у вас. Вы посылали посмотреть мою картину?

Из трубки раздавалось громкое возбужденное клокотание.

— Описать их? Молодой светловолосый человек с бородкой. Второй — с пораненной рукой. И лохматая девица неряшливого вида. Я их выставила. Что-то мне в них не понравилось.

Она сделала гримасу, слушала клокочущий голос.

— Конечно, никакой информации они от меня не получили. Я же говорю, что-то в них не понравилось. Где живу? Да здесь, в Веллингтоне. Хорошо, спасибо вам большое, мистер Вексфорд, очень довольна, что вам позвонила.

Положила трубку, а в ней все еще раздавалось клокотание.

— Спросил мое имя.

— Ай да девушка, — сказал Джик. — Ну и актриса моя жена!

— Вексфорд. Сам Вексфорд.

Сработало.

Я одобрительно хмыкнул.

— Теперь, когда они знают, что мы здесь, может, хотите куда-нибудь прокатиться?

— Нет, — сразу ответила Сара. Она выглянула из окна, посмотрела на гавань. Там шла обычная суета. — Здесь очень славно, а мы и так целый день провели на колесах.

Не стал возражать. Думал, что один телефонный звонок вряд ли сразу привлечет внимание наших врагов к Веллингтону. Вот и предложил куда-нибудь съездить — доставить удовольствие Саре.

— Если станут обзванивать гостиницы, нас не найдут, — уточнил Джик. Даже если попробуют узнать в «Таунхаусе». Будут спрашивать Кассаветса и Тодда, а не Эндрюса и Пила.

— А мы Эндрюс и Пил? — спросила Сара.

— Мы с тобой Эндрюсы, а Тодд — Пил.

— Очень приятно познакомиться, — сказала она.

Мистер и миссис Эндрюс и мистер Пил пообедали в ресторане гостиницы без всяких происшествий. На этот вечер мистер Пил отказался от своей повязки — слишком заметно. По той же причине мистер Эндрюс не стал сбривать бороду.

Потом разошлись по своим комнатам, легли спать. Я очень мило провел время за отклеиванием бинтов на ноге. Раны, полученные при падении на дерево, совсем не были похожи на правильные операционные швы. Когда проинспектировал все эти длинные извилистые дороги, проложенные по малиновому гористому фону, должен был признать — доктора классно сделали свое дело. С момента падения прошло четыре дня, и нельзя сказать, что я вел пассивный образ жизни, но все их рукоделие сохранилось. Ни один шов не разошелся. Понял, что прогрессировал незаметно для себя — от ужасного самочувствия до состояния, когда почти перестал испытывать неудобства. Поразительно, думал я, до чего же быстро способно восстанавливаться человеческое тело, если, конечно, повезет.

Заклеил свои сувениры новым лейкопластырем, купленным с этой целью утром в Гамильтоне. Нашел способ улечься в постели так, чтобы мои выздоравливающие кости не бунтовали. Дела идут на лад, самодовольно думал я, отходя ко сну.

Наверное, слишком недооценивал ситуацию. И то отчаяние, которое должен был испытывать Вексфорд по приезде в Новую Зеландию, и злость, упорство, с какими он нас разыскивал. Недооценил впечатление, произведенное дилетантским ограблением на профессиональных воров. Недооценил собственные успехи — страх и бешенство, ими вызванные.

Мое представление о Вексфорде, рвавшем на себе последние волосы в почти комическом отчаянии, было ошибочным. Он преследовал нас с маниакальной решимостью. Непреклонно, безжалостно, жестоко.

Утром проснулся поздно. День был по-весеннему ветреный, но теплый, солнечный. Сделал себе кофе, благо в номере для этого было все необходимое. А тут Джик позвонил по телефону.

— Сара говорит, что ей сегодня надо помыть голову. У нее волосы слипаются.

— Я что-то не заметил.

Услышал, как он усмехнулся.

— Брак открывает новые горизонты женской натуры. В общем она ждет в холле, внизу, хочет, чтобы отвез ее купить шампунь. Вот и подумал — надо предупредить тебя, что уезжаем.

Я сказал обеспокоенно:

— Ты будешь осторожен…

— Ну, конечно, — ответил он. — Мы не поедем в сторону галереи. Вообще не поедем далеко. Только до ближайшего магазина, где можно купить шампунь. Позвоню, как только мы вернемся.

На этой жизнерадостной ноте он отключился. Через пять минут телефон снова зазвонил.

Это была дежурная.

— Ваши друзья просят, чтобы вы спустились вниз, они в машине.

Оставил у дежурной ключ, прошел через центральную дверь к продуваемой ветром и разогретой солнцем стоянке. Огляделся — Сары с Джиком не было.

Было бы немножко лучше, если бы левая рука не была подвязана под рубашкой… А так — они просто схватили меня, я потерял равновесие и упал. Подхватили, бесславно засунули в машину.

Внутри сидел Вексфорд: комиссия по приему гостей в составе одного человека. Враждебность его глаз за тяжелыми стеклами очков была градусов этак на сорок ниже нуля. И никакой нерешительности в поведении. Он снова, как тогда, держал меня за закрытой железной дверью. На сей раз не собирался совершать ошибок.

На нем по-прежнему галстук-бабочка; веселенький горошек не очень-то соответствовал серьезному предмету в руке.

Толкнули меня к нему Гриин и парень, которого прежде не встречал; он был похож на Бровастого. Сердце ухнуло вниз быстрее, чем лифты в «Хилтоне». Оказался зажатым между Бровастым и Вексфордом, а Гриин уселся впереди, на водительское место.

— Как меня нашли?

Гриин, злобно оскалясь, достал из кармана поляроидный снимок и протянул мне. Мы втроем — Джик, Сара и я — стояли у киоска в аэропорту.

Понял: женщина из галереи, наблюдая наш отлет, не теряла времени зря.

— Поспрашивали в гостиницах, — сказал Гриин. — Это было нетрудно.

Не стал ничего говорить. Надо было немножко перевести дух.

Никто из них тоже не выказывал особого желания беседовать. Машина тронулась, Гриин вывез нас в город. Вексфорд злорадно уставился на меня. Бровастый стал закручивать мне правую руку за спину; хватка была такая, что не до прений. Не давал выпрямиться. Голова моя почти касалась колен. Все это было унизительно и больно.

Потом Вексфорд сказал:

— Хотим получить назад наши бумаги. — Ни капли любезности в голосе. В его намерения не входило заводить светскую беседу. Он изливал свою тяжелую мстительную злобу, не оставляя ни малейшей возможности для неверного истолкования.

Господи, подумал я жалобно, каким безнадежным кретином надо быть, чтоб так влипнуть.

— Слышишь? Хотим забрать список и все остальное, что вы взяли.

Не ответил. Был слишком занят своей болью.

По звукам, долетавшим до меня снаружи, понял, что проезжали по улицам утреннего города с его обычной суетой. Голова моя находилась ниже уровня окна, видеть ничего не мог.

Через некоторое время машина резко свернула влево, потом стала подниматься в гору. Ползла вверх несколько миль, как мне показалось. На самом верху мотор чихнул от натуги. Дорога пошла вниз.

Пока ехали, обходились почти без слов. Мои мысли были самыми скверными. Как мог, старался гнать их от себя.

Отдать Вексфорду его список, ну а потом?

После долгого спуска машина, слегка притормозив, повернула направо. Городские звуки сменились шумом моря. Значит, свернули с главной магистрали, едем по дороге, которой нечасто пользуются.

Более уединенное место трудно было сыскать. Дорога шла вдоль моря, по краю, так близко, что почти сливалась с берегом. А берег густо усеян остроконечными, грубыми камнями. Между ними пенились белые волны. Справа, круто взмывая вверх, поднимались зубцы утесов. Впереди дорога упиралась в нечто похожее на карьер. Из скал выломаны куски, пыльные прогалины чередовались с кучами мелких острых камней. Видно, тут просеивали щебенку.

— Где список? — спросил Вексфорд.

Гриин, сидя на водительском месте, повернулся и посмотрел мне в лицо.

— Ты нам все равно скажешь, — процедил он. — Будем бить тебя не кулаками, а вот этими обломками скалы.

Бровастый сказал обиженно:

— А чем плохо — кулаками?

С кулаками у Гриина было так же, как и у меня: не способен никого ударить так сильно, чтобы был желаемый эффект. А вот здешние камни, судя по их виду, сгодятся.

— А если скажу?

Не ожидали, что будет так просто. Уловил удивление на лицах, и это мне даже польстило. Но в выражении лиц была вороватость, не предвещавшая ничего хорошего. Регина, подумал я, разбитая голова Регины.

Посмотрел на скалы, на карьер, на море. Удобного пути к отступлению не было. А позади — дорога. Если побегу туда, они догонят на машине и уничтожат. Это если смогу бежать…

Сглотнул, изобразив подавленность, что, впрочем, было не так уж трудно.

— Я скажу вам… Но не в машине.

Наступило короткое молчание, пока они соображали; в их планы не входило устраивать большой грохот с киданием камней; не стали возражать.

Гриин перегнулся вправо, к бардачку, открыл его и вынул револьвер. Моих знаний об огнестрельном оружии хватало, чтобы отличить револьвер от пистолета, и это был револьвер — оружие, главное достоинство которого в том, что никогда ничего не заедает.

Гриин обращался с ним скорее уважительно, чем фамильярно. Молча показал его мне, положил обратно в бардачок, оставив откидную дверцу открытой, чтобы орудие угрозы было перед глазами.

— Ну, выходи.

Вышли, и я позаботился о том, чтобы оказаться с той стороны, где море. Ярко светило солнце, а ветер здесь, на открытом берегу, дул гораздо сильнее. Он был просто пронизывающим. Тщательно причесанные волосы Вексфорда поднялись дыбом, лысина на макушке оголилась. Выражение лица у Бровастого стало еще более идиотским. Глаза Гриина были неотступны.

— Ну, — сказал Вексфорд грубо, стараясь перекричать грохот моря и свист ветра. — Где список?

И я рванул от них изо всех сил — к морю. Сунул правую руку под рубашку, дернул за повязку.

Они заорали, кинулись за мной, почти наступая на пятки.

Я выхватил список зарубежных покупателей из-под повязки, сделал рывок с листками в руке, размахнулся — и швырнул в воду. Странички разлетелись, но прибрежный ветер, бережно их подхватив, понес — как большие листья деревьев — в море.

Не останавливаясь у кромки, побежал дальше, прямо в холодную зеленую воду с торчащими из нее обломками скал, в белую пену волн. Поскользнулся, потом еще и еще. Оступаясь, падая и поднимаясь, двигался вперед. Не ожидал, что течение окажется таким сильным, камни такими острыми. Оказалось, убегал от одной смертельной опасности, чтобы попасть в лапы к другой. На секунду оглянулся. Вексфорд шагнул за мной в воду, но только для того, чтобы достать листок, упавший ближе других. Стоял, вглядываясь в намокшую бумагу, и вода пенилась вокруг его штанин.

Гриин, наклонившись, стоял у машины рядом с передним пассажирским сиденьем.

Бровастый застыл, раскрыв рот.

Я опять занялся проблемой выживания.

Берег, как всякий берег, постепенно понижался. С каждым шагом поток становился сильнее; он затягивал, толкал, вертел меня, как щепку. Волны доходили до бедер, удержаться на ногах было все труднее; падая, оказывался в ужасном положении, потому что черные острые, как иглы, камни, поджидали и над водой, и под водой. Рука, если потрогать камень, не скользила по нему — кожа прилипала и сдиралась. С одеждой — не лучше…

Левая рука по-прежнему была обмотана повязкой, приютившей другой список. Он находился там с самого дня скачек — предосторожность на случай, если жилье ограбят, как в Алис-Спрингсе. Промокшие повязки прилипали, как пиявки, рубашка — тоже. Мышцы ослабли, бездействие не пошло им на пользу.

Нога неловко, как-то сбоку, ступила на подводный камень, и я почувствовал — ободрал голень. Потерял равновесие, упал вперед. Попробовал помочь себе рукой, но не удалось. С размаху напоролся грудью на небольшую зазубренную верхушку, резко отдернул голову в сторону, чтобы спасти от удара нос… Камень рядом с моей скулой вдруг, словно взорвавшись, раскололся. Осколки брызнули в лицо. Какое-то мгновение ничего не мог понять. Обернулся, посмотрел на берег…

Там стоял Гриин, целясь из револьвера. Он стрелял наверняка.

15

Тридцать-тридцать пять ярдов — для револьвера большое расстояние. Я видел его поникшие усы, развевавшиеся на ветру волосы. Видел глаза, напряженную фигуру. Стоял, широко расставив ноги, целился, держа оружие обеими руками.

Не мог слышать звука выстрелов. Не мог видеть, как он спускает курок. Но увидел, как резко дергаются его руки при отдаче. И понял, что глупо стать для него неподвижной мишенью. Если честно, здорово испугался. Ему, видно, казалось, что я близко. Конечно, нисколько не сомневался, что попадет; но слишком уж нежно он обращался в машине с оружием, и это наводило на мысль о его неопытности.

Повернулся, оступился… Меня снесло вперед на пару ярдов. Продвигаться становилось все труднее. Непрерывная борьба с волнами и камнями. Все это должно было кончиться. Должно. Споткнулся, упал на зазубренный камень, глубоко поранил предплечье. Какая-то порция жизни вытекла из меня хорошей красной струйкой. Господи, подумал я, наверное, весь в крови.

Большая часть прибрежных камней теперь находилась под водой. Справа — гряда большущих зубастых скал, сбегавших с берега чудовищным волнорезом. Поначалу старался держаться от них подальше, потому что волны там еще сильнее. Но это единственное укрытие в пределах видимости. Спотыкаясь, приблизился к скалам — течение помогло. Оглянулся на Гриина. Перезаряжал револьвер. Вексфорд рядом с ним чуть не прыгал от нетерпения. Бровастый не выказывал никакого намерения преследовать меня — вероятно, не умел плавать.

Гриин снова поднял револьвер, направив в мою сторону. Встал, покачиваясь под ударами волн. Вся верхняя часть моего туловища была на виду. Смотрел, как целится, вытянул обе руки. Подумал, что нужно быть отличным стрелком, чтобы попасть из такого револьвера, с такого расстояния и на ветру.

Дуло смотрело прямо на меня. Увидел рывок. На какую-то жуткую долю секунды решил, что он попал, но не почувствовал дуновения смерти. Отбросив правую руку в сторону и вверх, застыл перед ним на секунду, дав увидеть, что вся рубашка спереди пунцовая от крови. Потом артистично крутанулся и упал в воду. Лицом вперед. Молил Бога, чтобы Гриин поверил, что убил.

Море было не лучше пуль. Только невероятный страх удержал меня в воде. Волны несли к высоченным зубцам волнореза, и я отчаянно старался справиться с ними. Но нужно сделать так, чтобы борьба с волнами была не слишком заметна. Если Вексфорд и Гриин увидят, как колочусь, весь спектакль окажется напрасным.

Благодаря стараниям, да и везению тоже, оказался в клиновидной расщелине между камнями. Отсюда не было видно берега. Согнув колени, нашел хорошую опору для ног — хорошую, но все равно ненадежную, поскольку море все время старалось смыть меня обратно. Каждая волна стремилась вытолкнуть ногу из ниши, в которой та находилась. Вода была мне по грудь. Цеплялся, барахтался, снова цеплялся и снова барахтался. Сил оставалось все меньше и меньше.

Ссадины постепенно перестали кровоточить, даже глубокая рана на руке. Как хорошо, подумал я, иметь крепкое молодое тело. Как хорошо стоять на сухой земле, с кистью в одной руке и пивом в другой. Когда симпатичные самолетики дружественных стран с ревом проносятся над головой, и у тебя нет денег на бензин…

Усталость заставила посмотреть. Надо было или цепляться, как банный лист, до тех пор, пока не отвалюсь, или посмотреть. Попробовал нащупать другие щели, но таких хороших больше не было. Первая же волна подхватила с собой — уверенно и непреклонно, — а ее нахлынувшая подруга швырнула назад. В промежутке между кувырканием мельком увидел берег. Дорога, утесы, каменоломня. Все было, как прежде. И машина. И люди.

Черт подери, подумал я. Рука пыталась нащупать прежнюю опору. Пальцы свело, они замерзли. О, Господи, когда же это кончится!

Устал до такой степени, что понадобились три волны — нахлынувших и отхлынувших, — чтобы понять: машина была не Вексфорда. И не он стоял на дороге. А если не он, то не все ли равно, кто это?

Оторвался от опоры, пытаясь отплыть с волной как можно дальше от расщелины. Все камни по-прежнему были на своих местах. Несколько ярдов показались чертовски долгой дорогой.

Осторожно встал на ноги, нащупывая дно тщательнее, чем делал это, плывя в глубину. Посмотрел на дорогу очень внимательно. Серо-белая машина. Рядом — парочка. Стоят, тесно прижавшись друг к другу, руки мужчины обнимают девушку. Тоже мне, нашли место, подумал со злостью. Я-то надеялся, что они отвезут меня куда-нибудь, где посуше. Те двое оторвались друг от друга и уставились в море. Я тоже уставился на них.

На какой-то миг подумал, что этого не может быть. Потом они, как ненормальные, стали махать руками, побежали к воде; это были Сара и Джик.

Скинув пиджак, он отчаянно кинулся в волны. Но был вынужден резко остановиться, ободрав ноги о суровую реальность. Тогда, постояв немного, все-таки пошел вперед, ко мне, но уже осторожнее. Я медленно брел к берегу. Даже без спешки, без горячки. Любое движение среди этих камней, нагроможденных морем, травмировало кожу. К моменту, когда мы встретились, оба были в красную полосочку.

Каждый увидел кровь у другого. Джик сказал: «Боже мой!», я сказал: «О, Господи!», и мне пришло в голову, что Всевышний мог подумать, что мы взываем к его помощи слишком часто. Он обхватил меня, подставив плечо, и мы заковыляли к берегу. То и дело падали. Вставали, задыхаясь, снова хватались друг за друга. Продолжали идти.

Сел в изнеможении — ногами к морю.

— Тодд! — беспокойно позвала Сара, подходя. — Тодд! — Она глазам свои не верила. — Ты что, смеешься?

— Конечно. А почему бы и нет?

Рубашка у Джика порвана, моя — вообще в клочья. Сняли их, стали вытирать наши порезы, из которых упорно текла кровь. Вид был, надо думать, совершенно безумный.

— Дурацкое место ты выбрал для купания, — сказал он.

— Бесплатная спиночесалка, — ответил я.

Осмотрел pi мою спину.

— У вас обоих будет воспаление легких, если станете тут рассиживаться, — сказала Сара.

Снял остатки повязки. В конечном счете, подумал я, она неплохо мне послужила. Пояс из лейкопластыря вокруг ребер был вообще-то на месте, хотя под воздействием воды почти весь отклеился. Его тоже содрал. Пластыри остались только на ноге, но и они отмокли во время этой заварушки. Брюки — все в дырах.

— Какой скандал, — поеживаясь, заметил Джик, выливая воду из ботинка.

— Нам нужен телефон, — сказал я, делая то же самое.

— Сил моих нет, — сказала Сара. — Что вам нужно, так это горячая ванна, теплая одежда и полдюжины психиатров.

— Как здесь оказались? — спросил я.

— Как ты оказался жив? — спросил Джик.

— Сначала — вы.

— Купила шампунь, вышла из магазина, — сказала Сара. — И тут увидела Гриина, он ехал мимо. Чуть не умерла на месте. Надеялась, чтоб не посмотрел в мою сторону, и застыла. Он не посмотрел… Машина свернула налево, проехала совсем рядом, и я увидела — на заднем сиденье еще двое… Вернулась к нашей машине, рассказала Джику.

— Мы решили, что чертовски повезло — он ее не заметил, — сказал Джик, промакивая красные струйки. — Вернулись в гостиницу, тебя там не было. Когда спросили у дежурной, не оставил ли ты что-нибудь для нас, ответила — отправился куда-то с друзьями… С человеком, у которого висячие усы.

— С друзьями! — сказала Сара.

— Ну в общем, — продолжал Джик, — подавили гнев, печаль, негодование, решив, что лучше будет заняться поисками твоего тела.

— Джик! — запротестовала Сара.

Он улыбнулся.

— А кто плакал?

— Замолчи.

— Сара не обнаружила никаких признаков твоего присутствия в машине Гриина. Но мы подумали: может, в багажнике изображаешь мешок картошки или еще чего-нибудь? Достали карту дорог. Нажали на акселератор, бросились в погоню. Свернули налево, туда, куда ехал Гриин… И оказались у подножия горы.

Я смотрел на наши бесчисленные раны, порезы.

— По-моему, стоит их продезинфицировать.

— Могли бы даже искупаться в чем-то таком.

Зубы у него стучали громче моих.

— Давайте-ка уйдем с ветра. Пойдем истекать кровью в машину.

С трудом забрались на сиденья. Как заметила Сара, повезло, что чехлы на сиденьях были пластиковые. Джик машинально плюхнулся на свое место за рулем.

— Мы проехали несколько миль, — рассказывал он. — И все больше — как бы это сказать? — сатанели. Миновали вершину горы, спустились. Дорога делает зигзаг, уходит влево, а по карте было видно, что она идет вдоль берега, огибая целую кучу заливов, и снова возвращается в Веллингтон.

Он запустил мотор. Машина тронулась, развернулась, покатила вперед. Голый по пояс и мокрый, этот водитель имел диковатый вид. Только борода выглядела по-боевому.

— Так мы ехали, — продолжала Сара. — Миля за милей, а кругом были только камни и море.

— Напишу эти камни, — сказал Джик.

Сара взглянула на него, потом на меня. Горячность, с какой он это сказал, для нее многое значила. Кончилось их золотое время.

— Вскоре повернули назад, — говорил Джик. — Висел знак «Проезд запрещен», и мы поехали вниз. Конечно, никого. Здесь и остановились, Сара вышла из машины, начала выплакивать слезы.

— Ты тоже, между прочим, не больно-то радовался.

— Угу, — улыбнулся он. — Побросал немножко камешки; что делать дальше, не знал, а там еще валялись какие-то гильзы.

— Какие-то… что?

— На краю дороги. Все рядышком. Может, выпали…

— Когда их увидели, подумали…

— …кто-то палил по прибрежным чайкам, — сказал я. — По-моему, стоит вернуться и подобрать их.

— Ты это серьезно?

— Ага.

Остановились, развернулись, поехали обратно.

— Из револьвера по птичкам не стреляют, — сказал он. — А вот по этим чертовым художникам — другое дело.

Снова карьер. Джик остановился, а Сара, быстро выскочив из машины, велела нам оставаться на местах, пока она подберет гильзы.

— Действительно в тебя стреляли?

— Гриин. Промахнулся.

— Вот мазила. — Он повернулся, морщась от боли. — Они, наверное, поехали вокруг холма, пока мы разыскивали тебя по бухтам. — Посмотрел, как Сара искала гильзы.

— Взяли список?

— Я бросил его в море. — Криво улыбнулся. — Мне показалось, что отдать было бы скучно… Ну и потом, это их как-то отвлекло…

Сара нашла гильзы, бегом вернулась к нам.

— Вот они. Положу их к себе в сумку. Ну, что дальше?

— Телефон, — сказал я.

— Ты что, думаешь…. — Она остановилась. — Ладно. Куплю вам по рубашке в первом же магазине. И молчите, если это будет бакалея.

— Ну и что, если бакалея?

Неподалеку от вершины была большая деревня, а в ней магазин, где продавали все — от молотков до женских шпилек. И бакалейные товары. И рубашки, как выяснилось. Сара скорчила Джику рожицу, скрылась за дверью.

Для меня дело кончилось синей тельняшкой. Натянув ее, шаткой походкой проследовал к телефону.

— Справочная? В какой гостинице есть телекс?

Мне назвали три. В том числе «Таунхаус». Поблагодарил. Потом позвонил в «Таунхаус». С трудом вспомнил, что моя фамилия — Пил.

— Но, мистер Пил… — удивленно сказала девушка. — Ваш друг, который с усами, не с бородой… Он же оплатил ваш счет с полчаса назад, не больше, и собрал все ваши вещи. Да, понимаю, так делать не положено, но он принес вашу записку с просьбой отдать ему ключ от вашей комнаты… Прошу прощения, не знала, что вы ее не писали… Да, он забрал все вещи, вашу комнату сейчас как раз убирают…

— Послушайте, можете отправить телекс от моего имени? Включите его в счет моего друга мистера… э… Эндрю.

Сказала — может. Я продиктовал.

— Скоро перезвоню, мне нужно знать ответ.

Сара купила джинсы и носки — сухие. Джик выехал из деревни в укромное место, где мы натянули все новое на себя: джинсы были сшиты отнюдь не по лучшим стандартам, но скрывали наши раны.

— Теперь куда? — спросил он. — Отделение интенсивной терапии?

— Назад, к телефону.

— О, Господи!

Опять набрал номер «Таунхауса». Девушка сказала, что получила ответ, и прочла его: «Позвоните сразу, за мой счет». Она прочла дважды. Я повторил.

— Правильно.

Поблагодарил.

Снова позвонил, назвал цифры. Ответили, что этот номер по первому разряду. Дадут в течение десяти минут. Позвонят.

Телефон висел на стенке в магазине. Сесть было не на что. Ох, Господи! Десять минут тянулись медленно. Если точно — девять.

— Вы вызывали Англию…

Современное чудо. Инспектор Фрост был на другом конце земли, а я говорил с ним так, словно он находился в соседней комнате.

— Ваше письмо пришло сегодня, сэр. И мы уже начали действовать.

— Перестаньте говорить мне «сэр». Привык, когда меня называют Тоддом.

— Хорошо. Так вот, мы дали телекс в Мельбурн, чтобы предупредить их, и начали проверку по списку в Англии. Результаты ошеломляющие. Все люди, имена которых были вычеркнуты — среди тех, что мы сумели проверить — были ограблены. Поставили на ноги полицию тех стран, которые в списке… Но, как мы поняли, посланный вами список — фотокопия? У вас есть оригинал?

— Нет… Уничтожен, почти весь. Это важно?

— Не слишком. Можете объяснить, как он к вам попал?

— Э… Скажем лучше, что попал куда надо, я так думаю.

Через двенадцать тысяч миль до меня долетел сухой смешок.

— Ладно. А что у вас сейчас срочного? Подняли меня с постели…

— Две вещи… Первое — могу помочь вам сэкономить время с инвентарными номерами. Но сначала… — И я рассказал о том, что Вексфорд и Гриин были в Веллингтоне, украли там мои вещи. — Взяли паспорт, туристские чеки и чемоданчик с художественными принадлежностями…

— Видел его, когда вы были у кузена.

— Да. По-моему, у них еще есть одна или две страницы списка…

— Повторите еще раз.

Повторил.

— Большая часть его оказалась в море, но я знаю, что Вексфорд, по крайней мере, одну страницу выловил. Так вот… Уверен, они отправятся назад в Мельбурн, может быть, даже сегодня. После приземления при них, скорее всего, будет что-то из этих вещей.

— Могу устроить таможенный досмотр. Но зачем понадобилась кража, это же рискованно…

— Они думали, что я мертв.

— Боже милостивый! Почему?

— Стреляли в упор. Какой-нибудь прок от стреляных гильз может быть? Пулю я, к счастью, не подобрал, но шесть гильз есть.

— Может быть… А что с инвентарными номерами?

— В коротком списке… Он у вас?

— Да, передо мной.

— Хорошо. Первая буква обозначает город, где была продана картина; М — Мельбурн, С — Сидней, В — Веллингтон. Вторая буква обозначает художника: М — Маннингс… Буква К — копия. Все картины из этого списка — копии. Все из большого — подлинники. С этим ясно?

— Да, продолжайте.

— Цифры — это просто номера. Они продали 54 копии к тому моменту, когда я… когда список попал ко мне. Последняя буква Р — Ренбо. Харли Ренбо, он работал в Алис-Спрингсе. Если помните, я говорил о нем в прошлый раз.

— Помню.

— Вексфорд и Гриин последние пару дней занимались охотой в Новой Зеландии. Они вряд ли успели уничтожить свои хитрые дела в галерее. Если мельбурнской полиции удастся устроить там обыск, у нее, наверное, будет богатый улов.

— Считают, что исчезновение списка из галереи уже привело к мгновенному уничтожению всех остальных улик.

— Могут ошибаться. Вексфорд и Гриин не знают, что я сделал фотокопию и послал ее вам. Думают, что список унесло в море, где он спокойненько плавает вместе со мной.

— Передам ваше сообщение в Мельбурн.

— Здесь, в Веллингтоне есть еще одна галерея. Они продали человеку из Окленда подделку под Херринга…

— Ради бога…

Дал ему адрес Руапегу, назвал Апдайка.

— В большом списке есть еще одна повторяющаяся буква… Может другая галерея? Раз Б, то возможен Брисбен… Местечко в пригороде Сиднея, о котором говорил в прошлый раз, оказалось чересчур далеко от центра. Видимо, прикрыли.

— Стоп, — сказал он.

— Эта организация как гриб… Пускает корни под землей, а потом вдруг появляется на поверхности.

— Я сказал «стоп», чтобы поменять пленку на магнитофоне. Можете продолжать.

— А… Вы получили от Дональда ответы на мои вопросы?

— Да.

— Осторожно спрашивали?

— Будьте спокойны, — сказал сухо. — Выполнили ваши пожелания в точности. Ответы мистера Стюарта были такие: «Да, конечно» — на первый вопрос; «Нет, зачем бы я стал это делать» — на второй; «Да» — на третий.

— Он был абсолютно уверен?

— Абсолютно. Ваш брат очень сдержан, замкнут. Но отвечал вполне определенно.

— Как он?

— Все время сидит и смотрит на портрет своей жены. Каждый раз, когда бываем у него, видим через окно — сидит все там же.

— А он… здоров?

— Мне трудно судить.

— Вы могли бы сообщить ему, что с него снято подозрение в организации ограбления и убийстве Регины.

— Это решение примут мои начальники.

— Подтолкните их. Или полиция очень жаждет дурной славы?

— А сами-то сразу обратились к нам за помощью, — съязвил он.

Чтобы выполнить за вас вашу работу, подумал я про себя.

— Ладно… — сказал он с легким извинением в голосе. — Теперь о совместных действиях. Вы сейчас где? Скоро понадобится еще раз связаться.

— Я в телефонной будке, в сельском магазинчике. Это деревушка над Веллингтоном.

— Куда потом поедете?

— Останусь здесь. Вексфорд и Гриин где-то рядом, в городе. Не хочу рисковать, не хочу лишний раз попадаться на глаза.

— Тогда дайте мне номер.

Прочел номер, написанный на аппарате.

— Мне надо поскорее вернуться домой. Можете что-то сделать с моим паспортом?

— Следует найти консула.

Спасибо, дяденька, подумал устало. Повесил трубку и поковылял назад, к машине.

— Чего вам скажу, — начал я, забираясь на заднее сиденье. — Не прочь встретиться с двойным гамбургером и бутылочкой бренди.

Просидели в машине два часа. В магазине не продавали ни питья, ни горячей еды. Сара купила пачку печенья, и мы его съели.

— Нельзя тут оставаться целый день, — после долгого и мрачного молчания сказала она с плохо скрываемым раздражением.

Не мог дать гарантию, что Вексфорд не ищет ее и Джика с намерением убить. Но вряд ли улучшилось бы ее настроение.

— Мы здесь в полной безопасности.

— Просто тихо помираем от заражения крови, — согласился Джик.

— Я оставила свои таблетки в «Хилтоне», — сказала Сара.

Джик уставился на нее:

— Какое это имеет отношение…

— Никакого. Думала, тебе будет приятно это узнать.

Продуктовый фургон, взобравшись на гору, остановился рядом с магазином. Человек в рабочей одежде открыл заднюю дверцу, вынул большой поднос с выпечкой и внес его внутрь.

— Еда, — сказал я мечтательно.

Сара пошла на разведку. Джик воспользовался моментом, чтобы отодрать майку от своих подсохших ран, но я не стал этого делать.

— Ты прилипнешь к одежде…

— Отмочу.

— Порезы и прочие штуки не так чувствовались, пока были в море.

Он посмотрел на меня.

— А чего ты сейчас не кричишь, не стонешь, не скрипишь зубами?

— Неохота. А ты чего?

— За меня мои краски будут кричать.

Сара вернулась со свежими булками и банками кока-колы. Набросились на них.

Еще через полчаса на пороге показался хозяин магазина, крича и размахивая руками.

— Вам звонят…

С трудом передвигая ноги, отправился к телефону. Это был Фрост; слышимость превосходная.

— Вексфорд, Гриин и Снелл купили билеты на самолет в Мельбурн, В мельбурнском аэропорту их встретят.

— Кто такой Снелл?

— Откуда я знаю? Он ездил вместе с этими двумя.

Бровастый, подумал я.

— Теперь послушайте, — сказал Фрост, — у нас тут телекс раскалился, пока общались с Мельбурном. Там полиция хочет, чтобы вы с ними поработали. Уж чтобы довести все до конца… — Он еще долго говорил, а потом спросил: — Сделаете?

Устал, подумал я, изранен, разбит. Уже сделал более чем достаточно.

— Ладно.

— Мельбурнская полиция хочет знать наверняка, что три копии Маннингса, которые вы… э… получили в галерее, все еще находятся там, где вы мне сказали.

— Да, они там.

— Хорошо. Ну… счастливо!

16

Мы выехали в Мельбурн рейсом новозеландской авиакомпании. Нас пасли ангелы в форме цвета морской волны. Сара выглядела неплоха, Джик окончательно потерял товарный вид, а я представлял собой некую смесь — желтой охры, серого и белого. Но, по-моему, такого не бывает.

После тысячемильного перелета через Тасманово море, после чая в самолете, опять оказались в небольшой аэропортовской комнате. Доставили туда прямо от трапа. Встретил здоровенный австралийский полицейский в штатском.

— Портер, — представился он, сжимая костяшки наших пальцев своей лапищей, как у кузнеца.

— Который из вас Чарльз Тодд?

— Я.

— За дело, мистер Тодд. — Посмотрел, не выказывая ни малейшего расположения.

— Вы что, больны или… — У него был грубый громкий голос; он, наверное, помогал внушать мальчишкам страх, доводить слабонервных до инфаркта. Мне он, как я понял, неохотно предоставил временный статус своего подчиненного.

— Нет, — сказал я, вздохнув.

— Да у него одежда к телу прилипла, — заметил Джик. — А в Мельбурне холодно.

Я улыбнулся.

— Удалось сделать то, что вы планировали?

Решив, что Джик чокнутый, снова перевел взгляд на меня.

— Не стали начинать до вашего приезда, — ответил он, пожав плечами. — Там, на улице, ждет машина. — Повернулся к двери и, не придержав ее для следом идущей Сары, устремился наружу.

В машине сидел шофер. Портер сел вперед и начал переговоры по рации. В каких-то туманных выражениях сообщил, что компания прибыла. Пора начинать.

— Куда мы едем? — спросила Сара.

— На твою встречу с одеждой, — сказал я.

— Правда?

— Куда же еще? — хмыкнул Джик.

— Мы забрали ваши вещи, Тодд, — сказал Портер довольным голосом. — Вексфорда, Гриина и Снелла обыскали по прибытии. Они пойманы с поличным. Замки на вашем чемодане исцарапаны, покорежены, но не взломаны. Содержимое должно быть в порядке. Утром сможете все забрать.

— Грандиозно. А что-нибудь от списка покупателей там осталось?

— Да, бумага промокла, но прочитать можно. Имена покупателей в Канаде.

— Прекрасно.

— Как раз сейчас потрошим галерею Ярра, а Вексфорд — помогает. По моему сигналу будет действовать.

— Думаете, будет?

— Послушайте, мистер, а вы что, не стали бы?

Подумал, что я-то не Вексфорд, надо мной не висит угроза тюремного заключения.

Машина затормозила у боковой двери «Хилтона». Портер живо выпрыгнул и застыл столбом, ожидая когда мы с Сарой и Джиком выберемся. Прошли через знакомый холл центрального входа, потом за стойку дежурного, а там и в служебную комнату. Высокий служащий усадил нас, предложил кофе с бутербродами. Портер, посмотрев на часы, сказал: надо ждать.

Было шесть часов. Через десять минут человек в рубашке и при галстуке принес Портеру портативную рацию. Тот надел наушники, стал слушать эфирные голоса.

Попили кофе, стали ждать.

Семь.

При искусственном освещении Сара выглядела бледной и усталой. Джик — не лучше. Борода у него совсем свесилась на грудь. Я сидел и думал — о жизни, о смерти, о галстуке в горошек.

В одиннадцать минут восьмого Портер схватил свой наушник и напряженно уставился в потолок. Потом, расслабившись, передал нам сообщение, несколько разрядившее обстановку.

— Вексфорд сделал именно то, на что мы рассчитывали. Машина заработала.

— Какая машина? — спросила Сара.

Портер тупо уставился на нее.

— Произошло то, — сказал он, разжевывая слова, — что мы и планировали.

— О!

Опять послушал свой наушник. Потом сказал:

— Он заглотил наживку.

— Дурак.

То, что появилось на лице Портера, было почти похоже на улыбку.

— Все жулики дураки. Каждый по-своему.

Стрелки подошли к половине восьмого и стали двигаться дальше. Я посигналил Портеру бровями. Он покачал в ответ головой:

— Не можем все говорить по радио. Больно много ушей прислушивается.

Совсем как в Англии, подумалось мне. Пресса может оказаться на месте преступления раньше, чем полиция, а мышка — услышать о мышеловке.

Портер снова надел наушник и застыл.

— Он здесь, — сказал кому-то.

Сердце у меня часто застучало. Мы были уже вне опасности. По крайней мере, так казалось, но сердце бухало тяжело, как барабан.

Портер оторвался от рации, вышел в фойе.

— А нам что делать? — спросила Сара.

— Ничего особенного, только слушать.

Мы втроем подошли к двери, приоткрыв ее дюймов на шесть. Слышали, как кто-то просил ключи от комнат, спрашивал о письмах и поручениях, о мистере таком-то…

И вдруг раздался знакомый голос. У меня мурашки по коже забегали. Голос был уверенный: человек не ожидал неприятностей.

— Я пришел забрать пакет, оставленный здесь в прошлый вторник неким мистером Чарльзом Тоддом. Он сказал — оставил его в камере хранения. У меня есть его письмо с разрешением отдать пакет мне.

Послышался шелест бумаги, видно, передавал письмо. Глаза у Сары стали круглыми, испуганными.

— Ты писал его?

— Нет.

Служащий там, за дверью, сказал:

— Благодарю вас, сэр. Подождите минутку, я принесу.

Наступила долгая пауза. Сердце у меня громко стучало, но больше ничего не произошло.

Дежурный вернулся.

— Пожалуйста, сэр. Это картины.

Стало слышно, как тащили папку и сверток с картинами — шуршала упаковка.

Неожиданно голос служащего произнес:

— Сейчас их вынесу.

— Справитесь, сэр?

— Да, да, спасибо. До свидания. — В голосе было нетерпение.

И тут громкий голос Портера врубился в хилтонский бархат, как топор:

— Думаю, мы сумеем позаботиться об этих картинах, если вы не возражаете. Мельбурнская городская полиция…

Я приоткрыл дверь и выглянул. Портер, прямой, большой, грубый, стоял в вестибюле, требовательно протянув руку. Рядом — двое полицейских в штатском. У центрального входа — еще двое, в форме. Все было сделано без дураков.

— Почему… э… инспектор… По поручению моего юного друга, Чарльза Тодда…

— Что это за картины?

— Понятия не имею. Он просил забрать их.

Тихо вышел из комнаты, прошел через дверцу, обойдя вокруг стойки. Встал, облокотившись, с утомленным видом. Он был всего в шести футах, справа от меня. Мог, протянув руку, до него дотронуться. Полагал, это достаточно близкое расстояние, как Портер и просил.

Почувствовав, что что-то происходит, начали стекаться обитатели «Хилтона». Стояли неровным полукругом. Издали наблюдали.

— Мистер Чарльз Тодд просил забрать их? — громко спросил Портер.

— Да, именно так.

Взгляд Портера резко переместился на меня.

— Вы просили его?

— Нет.

Эффект подобен взрыву бомбы. Именно этого хотела мельбурнская полиция. Не было вежливой идентификации личности с последующим спокойным арестом. Мне бы не следовало забывать собственный вывод — управлял этой бандой жестокий ум.

Стоял перед разъяренным быком, смотрел ему в глаза. Он понял — его провели.

— Ты же мерзавец! — завизжал он.

Навалился на меня всем телом, я потерял равновесие, упал на одно колено, задыхаясь под его цепкими руками, придавленный двумя сотнями фунтов живого веса. Старался отбиться, пустив в ход кулаки, но не мог. Злость выплеснулась на меня, как лава.

Ребята Портера оттащили его, не дав свершиться убийству на ворсистом ковре. Поднявшись на ноги, услышал, как защелкнулись наручники. Он стоял здесь, рядом со мной, тяжело дыша. Встрепанный, с дрожащими скованными руками. Безудержное бешенство мгновенно лишило его внешнего лоска. Все дикое нутро было наружу.

— Привет, Хадсон, — сказал я.

Портер заметил:

— Не предполагал, что так озвереет.

— Он всегда был зверем. В душе.

— Вам следовало это знать. Я-то никогда его не видел.

Кивнул Джику, Саре и заспешил за своим пленником.

Мы тупо смотрели друг на друга. Обитатели отеля стали отчаливать. Плюхнулись втроем на ближайший диванчик, Сара посередине, мы с Джиком — по краям.

Он сжал ее руку в своей. Она положила пальцы на мою ладонь. Девять дней. Такой долгий путь.

— Не знаю, как вы, — сказал Джик, — а я бы выпил пива.

— Тодд, — сказала Сара. — Рассказывай.

Втроем сидели наверху, в моей спальне. Настроение было расслабленное.

Я зевнул.

— О Хадсоне?

— О ком же еще? И не смей спать, пока не расскажешь.

— Ладно… Искал его или кого-то другого еще до того, как встретились.

— Почему?

— Из-за вина. Украденного у Дональда из подвала. Тот, кто его украл, знал, что оно там, и что надо спуститься по лестнице на несколько ступенек, открыть неприметную дверку… Вино обычно пакуется в ящики дюжинами. Было украдено больше двух тысяч бутылок. Без тары с ними очень много мороки. Это заняло бы столько времени! А время для грабителей — штука важная. К тому же — особое вино. Дональд говорил, это целое состояние. Короче, оно требовало умелого обращения, и продать его нужно было уметь. Поскольку бизнес Дональда — вино, и причиной поездки в Австралию тоже было вино, я сразу стал искать того, кто знал Дональда. Знал, что он купил картину Маннингса, что разбирался в хороших винах. Вот тут и появился Хадсон Тейлор. Подходил как нельзя лучше…

— Приятный, дружелюбный, — кивнула Сара.

— И богатый, — добавил Джик.

— Деньгоголик, — сказал я, стаскивая покрывало с кровати, вожделенно глядя на белые простыни.

— Кто?

— Деньгоголик. Только что придумал слово. Человек, имеющий непреодолимую тягу к деньгам.

— Таких на свете пруд пруди, — засмеялся Джик.

— На свете полно пьяниц. У алкоголиков — навязчивая идея. У деньгоголиков — тоже. Им всегда не хватает. И не может хватить. Сколько бы ни было — хотят еще. Деньгоголики сделают все, чтобы получить побольше. Воруют детей, убивают, подделывают счета, грабят банки…

Уселся на постель с ногами. Чувствовал себя погано. Бесчисленные мои ссадины болели. У Джика, как я понимал, было то же самое.

— Давай дальше про Хадсона, — сказала Сара.

— У Хадсона организаторские способности… Это были международные операции. Тут надо потрудиться. Знать технологию.

Джик дернул за колечко и, протягивая банку с пивом, морщился от боли.

— Сумел убедить, что ошибался на его счет, — сказал я, потягивая пиво через треугольное отверстие. — Был очень осторожен. Притворился — ему нужно выяснить название галереи, в которой Дональд купил свою картину. Не думал, конечно, что представляю для него опасность, считал всего лишь кузеном Дональда… Но только до тех пор, пока не поговорил с Вексфордом — там, на бегах.

— Помню, — кивнула Сара. — Когда ты сказал, что из-за этого все пошло насмарку.

— Да… Тогда подумал: он сказал Вексфорду, что я — кузен Дональда, и только. Но, конечно, Вексфорд тоже сообщил ему — дескать, видел Гриина в Сассексе на развалинах дома Мейзи, потом оказался в галерее, рассматривал подлинник картины, которая у Мейзи сгорела…

— Боже милостивый, — сказал Джик. — Ничего удивительного, что пришлось смываться в Алис-Спрингс.

— Тогда еще не думал, что тот, кого мы ищем, — Хадсон. Искал жестокого человека, который действует через своих подчиненных. Хадсон не выглядел жестоким. — Помолчал. — Он только однажды выдал себя, когда проигрывал на скачках. Сильно сжал бинокль — побелели костяшки пальцев. Но нельзя называть профессиональным грабителем того, кто выходит из себя при проигрыше.

Джик ухмыльнулся:

— Я бы его не так назвал.

— Да уж ты бы назвал, не постеснялся… — сказала Сара.

— Думал об этом в больнице, в Алис-Спрингсе… С момента, когда купили картину Ренбо, и до того, как нырнул с галереи, прошло слишком мало времени…

— Слушай, — сказала Сара, — а ведь я тоже удивилась тогда на стадионе… Подошел к рам. Подумала: раз мы могли увидеть его с трибун, то и он мог где-то увидеть тебя с нами.

— К тому времени до них дошло, — вмешался Джик, — что надо было заткнуть тебе глотку. У них был для этого шанс, они его прохлопали… Я бы с удовольствием посмотрел, что там у них творилось, когда узнали — обчистили галерею. — Он опрокинул банку, допивая последние капли пива.

— На следующее утро, — сказал я, — в «Хилтон» кто-то принес письмо от Хадсона. Откуда он узнал, что мы там?

Они удивились.

— От Гриина, должно быть, — предположил Джик. — Мы никому не говорили. Были очень осторожны.

— И я был осторожен. В этом письме он приглашал посетить его виноградники. Так вот… если бы у меня не было сомнений на его счет, мог бы и поехать. Был другом Дональда, а виноградники — наверное, интересно.

— О, Господи!

— Ночью, во время бегов, когда мы были в мотеле недалеко от Боксхилла, позвонил в английскую полицию. Поговорил с человеком, который занимался делом Дональда. Попросил задать ему несколько вопросов… Сегодня утром получил ответы.

— Утро кажется таким далеким, будто прошло несколько световых лет, — сказала Сара.

— Мм…

— Какие ответы и какие вопросы?

— Вопросы были такие: рассказал ли Дональд о вине в подвале Хадсону? Говорил ли о том же Вексфорду? Не Хадсон ли посоветовал Дональду и Регине сходить на Маннингса в Художественный центр? Ответы такие: «Да, конечно», «Нет, зачем бы я стал это делать!», «Да».

Они помолчали, подумали.

— Ну и что? — спросила Сара.

— А вот что — мельбурнская полиция сочла: этого совершенно недостаточно. Они бы поверили в виновность Хадсона, если бы убедились — связь между ним и галереей действительно существует.

Потому поддразнили его картинами и барахлом, которое мы утащили… А он за всем этим и явился.

— А как? Как поддразнили?

— Устроили очень просто: Вексфорд услышал обрывки ложного рапорта о странных вещах, оставленных в камерах хранения некоторых гостиниц, в том числе — о картинах в «Хилтоне». Когда мы прилетели, они дали ему возможность воспользоваться телефоном.

Считал, что никто не слышит. Позвонил Хадсону, знал, где его найти, — и рассказал. Тот сам написал письмо от моего имени в «Хилтон», примчался, чтобы уничтожить улики.

— Совсем рехнулся, да?

— Идиот он, конечно. Но ведь считал, что я мертв… Никак не думал, что его кто-то может подозревать. Ему бы сообразить — звонок Вексфорда к нему могла подслушать полиция… Но Вексфорд был уверен, что звонит из обычной телефонной будки.

— Подло, — сказала Сара.

— Чтобы поймать подлеца, будешь подлым.

— Никогда бы не поверила, что Хадсон может так озвереть. Он был такой… страшный. — Сара вздрогнула. — Невозможно представить, под внешним дружелюбием скрывается чудовищная ярость…

…Наутро мы прощались в аэропорту.

— Как странно говорить «до свидания», — сказала Сара.

— Буду приезжать, — сказал я.

Они покивали.

— Ты пошел бы на это еще раз? — спросил Джик.

— Думаю, да.

Наклонился и поцеловал Сару, жену моего старого друга.

— Эй, — сказал он. — Найди себе свою такую.

17

Мейзи увидела меня первой. Налетела, как большая красная птица с распростертыми крыльями. Это было в понедельник, на Уолвергемптонских скачках.

— Здравствуйте, голубчик, так рада, что вы вернулись. Как добрались? Оттуда так долго добираться, правда? Да еще эти самолеты вечно опаздывают, да? — Она погладила меня по руке, внимательно вглядываясь в мое лицо, сказала — А вы не очень хорошо выглядите. Не обижайтесь только, и вы что-то совсем не загорели, хотя, правда, вас ведь не было, по-моему, всего две недели. Ничего удивительного… Ой, какие кошмарные раны на руке! Вы сейчас шли так осторожно…

Замолчала, наблюдая, как жокеи, один за другим, проезжали мимо нас.

Рассказал ей об организации Хадсона, о галерее в Мельбурне, о списке покупателей, которых предполагалось ограбить.

— Я была в этом списке?

— Да, были.

— И вы отдали его полиции?

— Да не волнуйтесь так, Мейзи. Ваше имя уже было вычеркнуто. Я только замазал его получше.

Улыбнулась мне.

— Да, глупым вас никак не назовешь, а?

Не был в этом уверен.

— Боюсь, вы потеряли свои девять тысяч компенсации.

— Ну да ладно, голубчик, — радостно улыбнулась она, — так мне и надо, правда. Нечего было обманывать таможню, хотя, честно говоря, если бы опять была такая ситуация… От этих налогов можно с ума сойти. Так рада, голубчик, что никто не придет, не постучит ко мне. Я ведь живу у сестры — пока мой дом не готов…

— Какой — ваш?

— Решила не перестраивать тот, что в Уорсинге. Без вещей, которые мы с Арчи вместе покупали, он будет уже не тот. Вот и продаю участок земли на побережье за приличную сумму. Нашла славное местечко — там, за дорогой к Саундаунскому ипподрому.

— А не собираетесь жить в Австралии?

— Ох, нет, голубчик, все-таки очень далеко. От Арчи далеко.

Ужасно любил ее, Мейзи.

— Истратил все ваши деньги…

— Неважно, голубчик. Можете написать для меня две картины. Мой портрет и мой новый дом.

Ушел после третьего забега, сел в поезд, доехал до Шрусбери, а оттуда — автобусом до конторы инспектора Фроста.

Он был на месте, по уши в бумагах. Слегка улыбнувшись, сказал:

— Ну и муравейник же разворошили!

— Как Дональд?

Фрост не поднял глаз. Губы у него дрогнули.

— Мы сообщили мистеру Стюарту, что ограбление его дома и убийство миссис Стюарт, как теперь убедились, произошли без его ведома и участия. В результате действий неких не связанных с ним организаций.

Холодные слова утешения.

— Понял то, что услышал?

— Был у него сегодня утром. Производит впечатление человека, который все прекрасно понимает.

— А как с Региной?

— С телом миссис Стюарт…

— Дональд хочет ее похоронить, — сказал я.

Фрост посмотрел с почти человеческим участием.

— Трудность в том, — сказал он, — что при расследовании убийства тело жертвы должно сохраняться на тот случай, если по требованию защиты понадобится провести еще одно вскрытие. В данных обстоятельствах мы не имели возможности предъявить кому бы то ни было обвинение в убийстве. Не говоря уже о том, чтобы предоставить возможность организовать защиту. — Кашлянул. — Сможем выдать тело миссис Стюарт только после того, как требования будут удовлетворены.

Я посмотрел на свои пальцы, сплел их.

— Поеду с ним повидаюсь.

Фрост вышел со мной на улицу. Зимний вечер только начинался, фонари горели ярко.

— Неофициально, — сказал он, медленно шагая по тротуару, — могу сообщить, что мельбурнская полиция обнаружила в галерее список имен, принадлежащих, как выяснилось, известным взломщикам. Фамилии, как и в списке зарубежных покупателей, распределены по странам. В Англии — четверо. Не должен вам этого говорить… Вполне вероятно, что убийцей миссис Стюарт окажется один из них.

— Правда?

— Да. Но не ссылайтесь на меня.

Вдруг забеспокоился.

— Не буду. Выходит, ограбления — дела местных взломщиков?

— Похоже, да.

Гриин, подумал я. Гриин мог их нанять. А потом проверять в сгоревших домах, как выполнена работа.

Остановился. Рядом с нами был цветочный магазин, в котором работала Регина. Фрост посмотрел на большие бронзовые хризантемы в ярко освещенной витрине, потом вопросительно взглянул мне в лицо. Сунул руку в карман, достал шесть револьверных гильз и дал их Фросту.

— Это гильзы от оружия, из которого человек по имени Гриин стрелял в меня. Выронил, когда перезаряжал револьвер. Говорил вам по телефону…

Он кивнул.

— Возможно, убедят в том, что Гриин способен на убийство.

— Да… Ну и что?

— Только предположение…

— Так скажите.

— Гриин был в Англии примерно в то время, когда умерла Регина.

Удивленно посмотрел на меня.

— Она могла знать его в лицо. Была в галерее. Может, именно поэтому и убили. Просто связать, засунув кляп в рот, было недостаточно. Если бы осталась в живых, наверняка опознала бы…

— Ну… это все догадки.

— Точно знаю, что Гриин был в Англии через две недели после Регининой смерти. Точно знаю, что был по уши завязан в аферах с продажами картин. Знаю, что убил бы любого, кто сумел бы доказать его виновность. А остальное… что ж… в вашей власти.

— Боже мой, — сказал Фрост. — Боже мой.

Я пошел вперед, к автобусной остановке. Он двинулся за мной. В глазах у него была какая-то муть.

— Хочется знать, что именно натолкнуло вас на след этой организации?

— Ценная информация от осведомителя.

— Какого осведомителя?

— Мошенника в красном пальто с блестящими волосами и с сумкой из крокодиловой кожи. Нельзя выдавать информаторов.

Он вздохнул. Покачал головой, остановился и достал из кармана пиджака обрывок ленты телекса.

— Знакомы с австралийским полицейским по имени Портер?

— Конечно.

— Вот что он прислал вам. — Протянул ленту. Я прочел четко отпечатанный текст: «Скажите этому томми, художнику, спасибо».

— Вы отправите ответ?

— Давайте.

— «Какие сложности!»

Стоял в темноте рядом с домом Дональда и смотрел в окно.

Он сидел в освещенной гостиной перед портретом Регины. Рамы по-прежнему не было. Вздохнул и позвонил.

Дональд долго шел к двери. Открыл.

— Чарльз! — Он вяло удивился. — Думал, ты в Австралии.

— Вчера вернулся.

— Входи.

Мы прошли на кухню.

Уселись за стол друг против друга. У него вид изможденного пятидесятилетнего человека.

— Как твои дела? — спросил я.

— Дела?

— Торговля, вино.

— Не хожу в офис.

— У тебя никогда не было проблем с наличными деньгами. Скоро будут.

— Ну и ладно.

— Ты зациклился. Как иголка в проигрывателе.

Не прореагировал.

— Полиция знает, что не ты устроил ограбление.

Медленно кивнул.

— Этот человек… Пришел и сказал. Сегодня утром.

— Очень хорошо.

Не ответил.

— Нужно кончать с этим, Дональд. Она умерла. Мертва уже пять недель и три дня. Хочешь увидеть ее?

Он ужаснулся.

— Нет! Конечно нет!

— Тогда перестань думать о ее теле.

— Чарльз! — резко встал, громыхнув стулом. Был оскорблен, разгневан.

— Она в холодном шкафу, — сказал я. — А ты хочешь, чтобы была в ящике, в холодной земле. В чем разница?

— Уйди, — сказал он громко.

— Та часть Регины, по которой ты убиваешься, это только коллекция минералов. Это… не Регина. Настоящая Регина в твоем мозгу. В твоей памяти. Единственно возможная ее жизнь — помнить о ней. В этом бессмертие. Ты убиваешь ее снова и снова, не желая больше жить.

Он повернулся и вышел. Мне было слышно — направился в гостиную. Подождал минуту и двинулся за ним. Белая дверь была закрыта. Открыл ее. Вошел. Он сидел в кресле, на своем обычном месте.

— Уходи.

— Забираю эту картину с собой в Лондон, — сказал я.

Встревожился. Встал.

— Нет.

— Да.

— Ты не можешь. Ты мне ее подарил.

— Ей нужна рама, — сказал я. — Иначе она покоробится.

— Ты не увезешь ее.

— Можешь поехать со мной.

— Не могу уехать отсюда.

— Почему?

— Не будь идиотом, — сказал раздраженно. — Ты знаешь — почему. Из-за…

Его голос замер.

— Регина будет с тобой там, где будешь ты. Где бы ты ни думал о ней, она будет с тобой.

Молчание.

— Ее нет в этой комнате. Она в твоей голове. Ты можешь уехать отсюда и взять ее с собой.

Молчание.

— Она была великолепной. Без нее чертовски плохо. Но она заслуживает лучшего, самого лучшего из того, что ты можешь сделать.

Молчание.

Подошел к камину и снял портрет. Регина улыбалась, как в жизни. Не доделал как следует левую ноздрю, подумал я.

Дональд не пытался остановить меня.

— Выведем твою машину, поедем ко мне. Прямо сейчас.

Пауза.

— Пойдем.

И тогда он заплакал.

Я перевел дух, переждал.

— Ладно. Как у тебя с бензином?

— Мы можем, — сказал он, шмыгнув носом, — заправиться по дороге.

Примечания

1

Фрост (англ.) — мороз.

2

Гиппист — художник, изображающий лошадей.

3

Томми — англичанин (насмешл.).

4

Грин (англ.) — зеленый.

Content

Дик Френсис
Рама для картины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания