Джоан Роулинг

Случайная вакансия

Посвящается Нилу

Часть первая

6.11 Случайная вакансия считается открытой:

(а) если член местного совета не заявляет о принятии своих полномочий в течение установленного срока, или

(б) если от него поступает уведомление о сложении своих полномочий, или

(в) по факту его смерти…

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

Воскресенье

Барри Фейрбразер не хотел ехать в ресторан. С вечера пятницы его мучила головная боль; он даже не был уверен, что сумеет в срок завершить статью для местной газеты.

Однако за обедом жена держалась слегка натянуто и отчуждённо, из чего Барри сделал вывод, что поздравительной открытки к их годовщине свадьбы не хватило, чтобы загладить его преступное уединение в кабинете. Вину его усугубляло то, что писал он о Кристал, которую Мэри терпеть не могла, хотя изображала обратное.

— Мэри, хочу пригласить тебя на ужин, — солгал он, чтобы растопить лёд. — Девятнадцать лет, дети мои! Девятнадцать лет, а ваша мама только хорошеет.

Смягчившись, Мэри заулыбалась, и Барри, чтобы не ехать слишком далеко, позвонил в ресторан гольф-клуба, где всегда были свободные столики. В малом он старался потакать жене, потому как понял, прожив с нею без малого два десятка лет, что в главном часто её огорчает. Разумеется, без злого умысла. Просто у них были совершенно разные представления о жизненных приоритетах.

Все четверо детей Барри и Мэри уже вышли из того возраста, когда им требовалась няня. Он несколько раз сказал «до свидания», но они не отрывались от телевизора, и только самый младший, Деклан, обернулся и помахал.

Головная боль всё так же стучала за ухом, когда Барри задним ходом вывел машину на проезжую часть и взял курс через живописный городок Пэгфорд, где они поселились сразу после свадьбы. Миновав идущую под откос улицу Чёрч-роу, на которой стояли викторианские особняки во всей своей красе и солидности, он свернул за угол возле псевдоготической церкви, где его дочки-близняшки когда-то выступали в спектакле «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов»[1], а дальше — через Центральную площадь, откуда открывался вид на тёмный скелет главной достопримечательности — стоящего на высоком холме разрушенного аббатства, устремлённого к лиловому небу.

Пока Барри крутил руль, вписываясь в знакомые повороты, все его мысли были о тех недочётах, без которых, конечно же, не обошлась законченная второпях статья, только что отправленная по электронной почте в газету «Ярвил энд дистрикт». Общительный и жизнерадостный, он с трудом выражал свою личность на письме.

От Центральной площади оставалось каких-то четыре минуты езды до гольф-клуба, а дальше городок шёл на убыль, заканчиваясь россыпью обветшалых построек. Барри припарковал свой мини-вэн у клубного ресторана «Берди»[2], а потом немного постоял рядом, пока Мэри подкрашивала губы. Лицо приятно холодил вечерний воздух. Обводя глазами поле для гольфа, уходившее в сумерки, Барри спросил себя, стоило ли годами платить членские взносы. Гольфист из него был никудышный: замах орлиный — удар ослиный. А времени так или иначе ни на что не хватало. Между тем голова просто раскалывалась.

Выключив подсветку зеркала, Мэри захлопнула дверцу со стороны пассажирского сиденья. Барри, державший наготове брелок, нажал на кнопку автозамка. Жена зацокала шпильками по асфальту, центральный замок пискнул, и Барри понадеялся, что от еды у него пройдёт тошнота.

Боль пушечным ядром взорвала мозг. Колени ударились о холодный асфальт, но Барри этого не почувствовал; череп захлестнуло волной огня и крови; агония была столь мучительной, что терпеть её не было сил, но он терпел, потому что от вечности его отделяла ровно минута.

Мэри вскрикнула — и уже не умолкала. Из бара выскочили какие-то люди. Один тут же ринулся назад, вспомнив, что среди членов клуба есть двое врачей на пенсии. Знакомая супружеская пара, услышав из ресторана крики, даже не прикоснулась к еде и побежала на стоянку, чтобы оказать посильную помощь. Муж набрал по мобильному 999.

«Скорая» двадцать пять минут ехала из Ярвила — это был ближайший крупный город. Когда мигалка осветила пульсирующей синевой место действия, Барри лежал в луже рвоты, без движения и без признаков жизни; Мэри в разорванных колготках стояла рядом на коленях и сжимала его руку, сотрясаясь от рыданий и повторяя его имя.

Понедельник

I

— Соберись с духом, — сказал Майлз Моллисон, стоя в кухне большого особняка на Чёрч-роу.

Чтобы сделать этот звонок, он выждал до половины седьмого. Ночь прошла беспокойно, он подолгу не смыкал глаз и лишь урывками проваливался в тревожный сон. В четыре часа утра он понял, что жена тоже не спит, и они негромко поговорили в темноте.

Обсуждая то, что произошло у них на глазах, оба пытались отойти от потрясения и безотчётного ужаса, но при этом Майлза щекотало лёгкое пульсирующее возбуждение от мысли о том, как он сообщит эту весть своему отцу. Майлз намеревался дождаться семи часов, но опасение потерять пальму первенства погнало его к телефону ещё раньше.

— Что стряслось? — загрохотал Говард с лёгким жестяным призвуком: это Майлз включил для Саманты громкую связь.

Бледно-розовый халат ещё больше подчёркивал коричнево-махагоновый оттенок её кожи: воспользовавшись ранним подъёмом, она освежила свой тускнеющий загар средством из тюбика. В кухне смешались запахи растворимого кофе и синтетического кокоса.

— Фейрбразер умер. Вчера вечером рухнул как подкошенный в гольф-клубе. Мы с Сэм как раз ужинали у «Берди».

— Фейрбразер умер? — проревел Говард.

Его интонация предполагала, что Говард не удивился бы какому-нибудь драматическому развитию событий, связанных с Барри Фейрбразером, но такой новости даже он никак не мог ожидать.

— Рухнул как подкошенный прямо на стоянке, — повторил Майлз.

— Бог ты мой, — ахнул Говард. — Сколько ж ему было — всего-то сорок с небольшим? Бог ты мой.

Майлз и Саманта слушали, как Говард пыхтит, словно загнанный конь. По утрам его вечно мучила одышка.

— И что это было? Сердце?

— Говорят, что-то в мозгу. Мы поехали вместе с Мэри в больницу, и там…

Но Говард пропустил ответ мимо ушей. Майлз и Саманта слушали, как он говорит в сторону:

— Барри Фейрбразер! Умер! Майлз на связи!

Прихлёбывая кофе, Майлз с Самантой ожидали, пока Говард не вернётся к разговору. Когда Саманта присела за кухонный стол, полы халата слегка разошлись, обнажив богатство пышного бюста, который сейчас покоился на её сложенных руках. Подпираемые снизу, груди выглядели более упругими и гладкими, нежели в привычном висячем состоянии. Клеёнчатая кожа между ними подёрнулась мелкими трещинками, которые уже не исчезали, когда Саманта распрямлялась. По молодости она злоупотребляла посещением солярия.

— Что ты начал говорить? — Говард вернулся на линию. — Что-то про больницу.

— Мы с Сэм поехали на «скорой», — чётко артикулировал Майлз. — Чтобы сопроводить Мэри и тело.

Саманта отметила, что Майлз со второго захода усилил, так сказать, рекламный аспект своего рассказа. Она не осуждала. Если уж им выпало пережить этот кошмар, должна же быть какая-то компенсация — хоть людям рассказать как и что. Ей казалось, она никогда в жизни этого не забудет: как в голос рыдала Мэри; как Барри лежал в кислородной маске, словно в наморднике, и глаза у него всё время были полуоткрыты; как они с Майлзом пытались угадать, что скрывается за непроницаемостью медиков; и спазматические толчки, и тёмные окна, и весь этот ужас.

— Бог ты мой, — в третий раз протянул Говард, не отвечая на приглушённые расспросы Ширли: его вниманием полностью завладел Майлз. — Рухнул замертво прямо на стоянке?

— Да-да, — подтвердил Майлз. — Я как увидел, сразу понял: ему конец.

Это была его первая ложь, и он отвёл взгляд от жены. Она прекрасно помнила, как он своей ручищей покровительственно обхватил вздрагивающие плечи Мэри: «Его поставят на ноги… поставят на ноги…»

«Но в конце-то концов, — думала Саманта, оправдывая мужа, — кто мог знать, как оно обернётся, если медики тут же нацепили маски и забегали со шприцами?» Похоже, они надеялись его спасти — не понимали, что это без толку, пока в больнице к Мэри не подошла молоденькая докторша. У Саманты перед глазами до сих пор с ужасающей чёткостью стояла эта картина: и беззащитное, застывшее лицо Мэри, и вид этой гладко причёсанной, очкастенькой девушки в белом халате, собранной и немного настороженной… В сериалах такое показывают что ни день, но когда взаправду…

— Ровным счётом ничего, — продолжал Майлз. — Гэвин ещё в четверг играл с ним в сквош.

— И ничто не предвещало?

— Абсолютно. Он Гэвина разгромил.

— Бог ты мой. Значит, судьба такая, верно? Значит, судьба такая. Погоди, тут мама что-то сказать хочет.

В динамиках стукнуло и звякнуло, а затем послышался вкрадчивый голос Ширли.

— Какое ужасное потрясение, Майлз, — сказала она. — Как вы это выдержали?

Саманта неловко глотнула кофе; тёмные струйки потекли от уголков рта к подбородку, и она утёрла лицо и грудь рукавом. Майлз всегда разговаривал с матерью по-особому: глубоким и властным голосом, непреклонно, напористо и деловито. Иногда, особенно в подпитии, Саманта передразнивала беседы Майлза и Ширли. «Ни о чём не тревожься, мамочка. У тебя есть Майлз. Твой стойкий оловянный солдатик». — «Солнышко, ты у меня просто чудо: большой, храбрый, умный». Бывало, Саманта разыгрывала эту сценку в гостях; Майлз злился и ощетинивался, но для виду похохатывал. А в прошлый раз у них на обратном пути прямо в машине вышел скандал.

— Неужели вы ехали с ней до самой больницы? — спрашивала Ширли на всю кухню.

Нет, мысленно отбрила Саманта, на полпути заскучали и вылезли.

— Это самое малое, что мы могли сделать. К сожалению, остальное было не в нашей власти.

Тут Саманта не выдержала и пошла к тостеру.

— Не сомневаюсь, что Мэри вам очень благодарна, — сказала Ширли.

Громыхнув крышкой хлебницы, Саманта сунула четыре белых ломтика в решётчатые щели тостера. Голос Майлза сделался более естественным.

— В общем, когда врачи сказали… констатировали смерть, Мэри попросила вызвать Колина и Тессу Уолл. Сэм тут же им позвонила, мы дождались их приезда и только тогда вернулись домой.

— Ей очень повезло, что вы оказались рядом, — заключила Ширли. — Сейчас ещё папа хочет что-то сказать, Майлз, передаю трубочку. Мы с тобой позже поболтаем.

— Мы с тобой позже поболтаем, — одними губами проговорила Саманта, обращаясь к чайнику.

В нём отражалось её лицо, опухшее после бессонной ночи. Карие глаза воспалились: чтобы ничего не упустить из рассказа мужа, она слишком поспешно и неосторожно нанесла на веки лосьон для искусственного загара.

— Может, заглянете к нам вечерком? — загрохотал Говард. — Нет, погоди… мама напомнила, что мы сегодня играем в бридж с Балдженсами. Приезжайте завтра. На ужин. Часам к семи.

— Постараемся, — ответил Майлз, косясь на жену. — Я спрошу, какие планы у Сэм.

Она не выразила ни согласия, ни протеста. Когда Майлз повесил трубку, напряжение странным образом разрядилось.

— Не сразу поверили, — сказал он, как будто Саманта не присутствовала при разговоре.

Они молча ели тосты, запивая их свежей порцией кофе. Жевательные движения умерили раздражение Саманты. Она вспомнила, как с рассветом судорожно подскочила на кровати в тёмной спальне и до смешного быстро успокоилась, когда с благодарностью нащупала рядом с собой Майлза, такого большого, с брюшком, пахнущего камфорным маслом и застарелым потом. Вслед за тем она представила, как будет рассказывать покупательницам у себя в бутике, что прямо у неё на глазах человек упал замертво и что они с мужем помчались на «скорой» в больницу. Она до мелочей продумала, как опишет все этапы поездки, вплоть до самой драматичной сцены, когда появилась докторша.

Всё дело портила молодость этой невозмутимой особы. Могли бы доверить такое важное сообщение кому-нибудь посолиднее. Впрочем, настроение опять было на подъёме: Саманта вспомнила, что на завтра у неё назначена встреча с торговым представителем фирмы «Шанпетр»; по телефону они мило пофлиртовали.

— Ладно, пора двигаться, — сказал Майлз, допив кофе и поглядев на светлеющее за окном небо.

С глубоким вздохом он отнёс тарелку и кружку в посудомоечную машину, не забыв на ходу похлопать жену по плечу:

— Поневоле задумаешься, верно?

Покачивая коротко стриженной, седеющей головой, он вышел из кухни.

Саманте он порой казался нелепым, а в последнее время ещё и нудным. Впрочем, ей было приятно, что он изредка позволяет себе многозначительный слог, примерно так же, как она сама по особым случаям позволяла себе надеть шляпку. А что, в такое утро вполне уместна была многозначительность и некоторая торжественность. Доедая тост и убирая со стола, она мысленно отрепетировала готовый рассказ для своей продавщицы.

II

— Барри Фейрбразер умер, — выдохнула Рут Прайс.

Она почти бежала по стылой садовой дорожке, чтобы застать мужа, пока тот не ушёл на работу. Даже не остановившись в прихожей, чтобы снять пальто и перчатки, она ворвалась в кухню, где завтракали Саймон и двое их сыновей-подростков.

Её муж оцепенел, поднеся ко рту ломтик тоста, который тут же опустил на тарелку театрально-медлительным жестом. Мальчики смотрели то на мать, то на отца, но без особого интереса.

— Говорят, аневризма, — сказала Рут, переводя дыхание; палец за пальцем она стянула перчатки, потом размотала шарф, расстегнула пальто. Худенькая, темноволосая, с тяжёлыми веками над скорбными глазами, она неплохо выглядела в голубой сестринской форме. — Упал прямо в гольф-клубе… его сопровождали Саманта и Майлз Моллисон… а потом приехали Колин и Тесса Уолл…

Рут бросилась обратно в прихожую, повесила верхнюю одежду и вернулась, чтобы ответить на вопрос, который Саймон прокричал ей вслед:

— Что такое «таневризма»?

— А-нев-риз-ма. Поражение артерии головного мозга.

Она порхнула к чайнику, щёлкнула кнопкой и принялась сметать крошки, скопившиеся вокруг тостера, а сама говорила:

— Похоже, у него было обширное кровоизлияние в мозг. Бедная, бедная его жена… она совершенно убита…

На мгновение застыв, Рут посмотрела в кухонное окно, на хрусткую белизну инея, на аббатство за долиной, темневшее скелетом на фоне бледного розовато-серого неба, на панорамный вид, который составлял гордость Хиллтоп-Хауса. Пэгфорд, который ночью был не более чем скоплением мерцающих в тёмной низине огоньков, сейчас открывался холодному рассвету. Но Рут этого не замечала: мыслями она всё ещё находилась в больнице и смотрела, как из палаты, куда поместили Барри, выходит Мэри, поняв, что бесполезные системы жизнеобеспечения отключены. Искреннее сочувствие Рут распространялось в первую очередь на тех, кто, с её точки зрения, был похож на неё. «Нет, нет, нет, нет», — твердила Мэри, и это инстинктивное неверие эхом отзывалось в душе Рут, увидевшей себя на её месте.

Гоня прочь эти мысли, она обернулась и посмотрела на Саймона. Его светло-каштановые волосы совсем не поредели, фигура оставалась жилистой, как в двадцать с небольшим, а морщинки у глаз только добавляли ему привлекательности, но Рут, после долгого перерыва вернувшаяся к своей профессии, вновь осознала, сколь уязвимо, тысячу раз уязвимо человеческое тело. В молодости она была куда менее чувствительной, а нынче радовалась уже тому, что все они живы.

— Неужели ничего нельзя было сделать? — спросил её Саймон. — Подключили бы какой-нибудь аппарат.

Он возмущался, как будто медицина в который раз показала свою никчёмность, не совершив самого простого и очевидного.

Эндрю внутренне злорадствовал. Он заметил, что в последнее время отец, заслышав из уст матери медицинские термины, непременно высказывает дурацкие, невежественные соображения. Кровоизлияние в мозг. «Подключили бы какой-нибудь аппарат». А мать и бровью не повела. Как всегда. Эндрю жевал хлопья «Витабикс» и закипал ненавистью.

— Когда его привезли, было слишком поздно, — сказала Рут, доставая чайные пакетики. — Он скончался по дороге в больницу.

— Чёрт побери, — бросил Саймон. — Сколько ж ему было, лет сорок?

Но Рут уже переключилась на другое:

— Пол, у тебя на затылке колтун. Ты когда-нибудь причёсываешься?

Она достала из сумки щётку для волос и сунула её сыну.

— А какие-нибудь признаки были? — допытывался Саймон.

Пол водил щёткой по густым, спутанным волосам.

— Кажется, пару дней его донимали сильные головные боли.

— Угу. — Саймон жевал тост. — А ему — хоть бы что?

— Ну, он не придавал этому значения.

Саймон проглотил.

— Значит, судьба такая, — с видом знатока изрёк он. — А вообще надо было за собой следить.

«Как мудро. — Эндрю едва сдерживал презрение. — Какая глубокая мысль. Выходит, человек сам виноват, что у него в мозгу лопнула артерия. Самодовольный старпёр», — молча бросил он в лицо папаше.

Саймон ткнул ножом в сторону старшего сына и объявил:

— Да, между прочим: этот у нас пойдёт работать. Пицца-Тупица.

Рут испуганно переводила взгляд с мужа на сына. У Эндрю на багровых щеках проступили свежие угри; он уставился в миску с бежевым месивом.

— Да-да, — подтвердил Саймон. — Ленивому засранцу придётся зарабатывать самому. Если хочет курить, пусть платит из своих. От меня больше ни гроша не получит.

— Эндрю! — простонала Рут. — Неужели ты…

— Не сомневайся. Я сам его застукал в сарае, — с неприкрытой злобой переплюнул через губу Саймон.

— Эндрю!

— Больше никаких денег. Хочешь травиться — покупай на свои! — бушевал Саймон.

— Но мы же говорили, — застонала Рут, — мы же говорили, у него экзамены на носу…

— Притом что тренировочные экзамены он просрал, нам ещё повезёт, если он сдаст хоть один. Ну, путь в «Макдональдс» всегда открыт — пусть опыта набирается. — Саймон поднялся из-за стола и, с грохотом отшвырнув стул, с удовлетворением посмотрел на опущенный прыщавый лоб сына. — Переэкзаменовки тебе оплачивать никто не будет, приятель. Сейчас или никогда.

— О Саймон, — взмолилась Рут.

— Что?!

Саймон сделал два грозных шага в сторону жены. Рут отступила к раковине. Пол выронил розовую щётку.

— Я не стану потакать этому гадёнышу! Какая наглость, чёрт побери, — дымить у меня в сарае! — Со словами «у меня» Саймон ударил себя в грудь; от этого глухого стука Рут содрогнулась. — Да я в возрасте этого прыщавого засранца уже приносил в семью зарплату. Если на табак потянуло, пусть заработает, понятно? Понятно?!

Он склонился к лицу Рут.

— Да, Саймон, — еле слышно выговорила она.

У Эндрю плавилось нутро. Дней десять назад он дал себе зарок — неужели момент настал? Но отец отстал от матери и зашагал из кухни в прихожую. Рут, Эндрю и Пол не двигались; можно было подумать, в его отсутствие они решили играть в молчанку.

— Машину заправила? — прокричал Саймон, как делал всякий раз, когда она возвращалась после ночной смены.

— Заправила, — прокричала в ответ Рут, стараясь, чтобы голос её звучал оживлённо, как ни в чём не бывало.

Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Рут засуетилась с заварочным чайником, ожидая, что буря уляжется. Заговорила она лишь в тот момент, когда Эндрю встал, чтобы почистить зубы.

— Он беспокоится о тебе, Эндрю. О твоём здоровье.

«Как же, беспокоится он, гад».

Мысленно Эндрю всегда отвечал отцу оскорблением на оскорбление.

Мысленно он мог одолеть Саймона в честной драке.

Вслух он лишь ответил матери:

— Да. Конечно.

III

Эвертри-Кресент представлял собой полумесяц одноэтажных коттеджей постройки тридцатых годов прошлого века, в двух минутах от главной площади Пэгфорда. В доме номер тридцать шесть, который дольше других оставался в собственности одной и той же семьи, сидела в постели, обложившись подушками, Ширли Моллисон и потягивала принесённый мужем чай. Отражение, смотревшее на неё из зеркальной дверцы стенного шкафа, было слегка размытым — отчасти потому, что она ещё не надела очки, а отчасти потому, что окно затемняли шторы с рисунком из роз. При таком выгодном освещении её бело-розовое лицо с ямочками, в обрамлении коротких серебристых волос выглядело ангельским.

Спальня была достаточно просторной, чтобы вместить две кровати: односпальную — для Ширли, двуспальную — для Говарда; сдвинутые вплотную, они смотрелись разнояйцевыми близнецами. Матрас Говарда, ещё хранивший вмятину от его внушительного туловища, пустовал. Тихое журчанье и шипенье душа доносились туда, где любовались друг дружкой Ширли и её отражение, смакуя новость, от которой атмосфера дома пузырилась, как шампанское.

Барри Фейрбразер умер. Испустил дух. Окочурился. Ни одно событие национального масштаба — будь то война, обвал финансового рынка или террористический акт — не могло бы вызвать у Ширли такого трепета, жгучего интереса, лихорадочного потока мыслей, какие одолевали её сейчас.

Барри Фейрбразера она ненавидела. Здесь Ширли с мужем слегка расходились во мнениях, притом что их симпатии и антипатии, как правило, совпадали. Говард признавал, что этот бородатый коротышка, который яростно наскакивал на него за исцарапанным столом пэгфордского приходского зала собраний, и в самом деле персонаж забавный, но Ширли не делала различий между политическими и личными отношениями. Барри Фейрбразер противостоял Говарду в его главном устремлении, а потому был её злейшим врагом.

Преданность собственному мужу — вот что в первую очередь питало острую неприязнь Ширли к покойнику. Её интуиция в плане отношения к людям безошибочно работала только в одном направлении. Как собака, натасканная на поиск наркотиков, она неусыпно вынюхивала снисходительный тон и давным-давно обнаружила его у Барри Фейрбразера и его дружков по местному совету. Барри Фейрбразер и иже с ним задирали нос, считая, что университетский диплом ставит их выше таких людей, как они с Говардом, и придаёт их мнению больший вес. Что ж, сегодня по их надменности был нанесён сокрушительный удар. Внезапная смерть Фейрбразера укрепила Ширли в давнем убеждении, что он и его подпевалы, при всей их кичливости, в подмётки не годятся её мужу, который вдобавок ко всем другим своим достоинствам семь лет назад стойко перенёс инфаркт.

Даже когда её Говард лежал на операционном столе, у Ширли и в мыслях не было, что он может умереть. Присутствие Говарда в этом мире было для неё данностью, как солнечный свет и кислород. Она так и говорила, когда соседи и знакомые заводили речь о том, какие бывают чудесные исцеления, как удачно, что кардиологический центр Ярвила расположен поблизости, и как она, вероятно, сходила с ума от беспокойства. «Я твёрдо знала, что он выздоровеет, — отвечала Ширли, спокойная и безмятежная. — Ни минуты не сомневалась». И вот пожалуйста: он живёт-поживает, а Фейрбразер лежит в морге. Значит, судьба такая.

В приподнятом настроении Ширли вспомнила день, последовавший за рождением её сына Майлза. Тогда она сидела в кровати, точь-в-точь как сейчас, нежилась в лучах проникающего в палату солнечного света, прихлёбывала кем-то заваренный для неё чай и ждала, когда принесут кормить её чудесного новорождённого малыша. Рождение и смерть: они навевали одни и те же мысли о высоком и о её собственной особой миссии. Известие о внезапной кончине Барри Фейрбразера лежало у неё на коленях, как пухлое новорождённое дитя, на радость всем её знакомым, а она сама превратилась в источник, родник, потому что стала первой — ну, или почти первой — из тех, кто услышал эту весть.

Пока Говард не вышел из спальни, восторг, что бурлил и пенился внутри у Ширли, ничем себя не обнаруживал. Она обменялась с мужем парой фраз, которые полагается произносить в случае чьей-либо скоропостижной смерти, а потом он пошёл в душ. Естественно, эти шаблонные слова и предложения, скользившие туда-сюда, словно костяшки на счётах, не могли обмануть Ширли: она понимала, что Говарда переполняет точно такая же эйфория, но выражать подобные чувства в открытую, пока весть о смерти ещё носилась в воздухе, было бы равносильно тому, чтобы плясать голышом и выкрикивать похабщину, а Говард и Ширли всегда носили покров благопристойности, который не сбрасывали ни под каким видом.

И ещё одна счастливая мысль пришла ей на ум. Опустив чашку с блюдцем на прикроватный столик, Ширли выскользнула из постели, накинула махровый халат, нацепила очки, прошлёпала босиком по коридору и постучала в дверь ванной комнаты.

— Говард?

Ей ответило вопросительное фырканье на фоне ровного постукивания струй.

— Как ты считаешь, не выложить ли это на сайте? Насчёт Фейрбразера?

— Неплохо придумано, — выговорил он из-за двери после краткого размышления. — Просто отлично.

Она поспешила в кабинет. Раньше это была самая маленькая спальня в их одноэтажном доме: её занимала их дочь Патриция, которая давно переехала в Лондон и крайне редко упоминалась в разговорах. Ширли очень гордилась тем, что стала продвинутым пользователем интернета. Десять лет назад она пошла на вечерние курсы и оказалась там одной из самых старших слушательниц, причём единственной неуспевающей. Тем не менее она старалась изо всех сил, твёрдо решив стать администратором интереснейшего нового сайта Пэгфордского местного совета. Она ввела свой логин и зашла на домашнюю страницу. Краткое сообщение полилось так свободно, как будто пальцы сочиняли его сами.

СОВЕТНИК БАРРИ ФЕЙРБРАЗЕР

С глубоким прискорбием извещаем о смерти советника Барри Фейрбразера. В этот трудный час мы все мысленно с его близкими.

Она внимательно проверила текст, выбрала «отправить» и убедилась, что сообщение ушло.

Закрыв форум местного совета, она зашла на свой любимый медицинский сайт и ввела в строку поиска слова «мозг» и «смерть».

Когда погибла принцесса Диана, королева приспустила флаг над Букингемским дворцом. Её величество занимала особое место в духовной жизни Ширли. Повторяя про себя текст отосланного сообщения, она убедилась в правильности своего поступка и от души порадовалась. Учиться нужно на лучших примерах.

Результатов поиска оказалось бесчисленное множество. Ширли проскролила их все, скользя кротким взглядом по экрану то вверх, то вниз; она силилась понять, какому из этих смертельных недугов, подчас труднопроизносимых, обязана своим нынешним счастьем. На добровольных началах Ширли работала в Юго-Западной клинической больнице; она так поднаторела в вопросах медицины, что порой даже ставила диагнозы своим знакомым.

Однако нынче утром ей было не до того, чтобы ломать голову над мудрёными терминами и симптомами: она уже продумывала пути дальнейшего распространения этой новости, мысленно намечая и корректируя очерёдность телефонных звонков. Ей было любопытно, в курсе ли Обри с Джулией и что они скажут; хотелось также угадать, разрешит ли ей Говард сообщить Морин или прибережёт это удовольствие для себя.

Всё это было невероятно увлекательно.

IV

Эндрю Прайс закрыл входную дверь небольшого побелённого дома и поплёлся за младшим братом по хрусткой от мороза садовой дорожке, которая шла круто вниз, к обледенелой железной калитке в живой изгороди, а оттуда в переулок. Братья не удостоили взглядом знакомую панораму, раскинувшуюся впереди: городок Пэгфорд лежал, как в чаше, среди трёх холмов, один из которых венчали руины аббатства двенадцатого века. У подножья этого холма змеилась тонкая река, убегавшая в город под игрушечным каменным мостиком, прочно стоявшим на земле. В мальчишеских глазах это была надоевшая, неумело расписанная декорация; в те редкие дни, когда в доме бывали гости, Эндрю с презрением наблюдал, как отец хвастается этим видом, будто самолично его придумал и соорудил. Эндрю предпочёл бы видеть за окнами асфальт, битое стекло и граффити: в последнее время он грезил о Лондоне, о настоящей жизни.

Братья прошагали до конца переулка и помедлили на углу, перед широкой улицей. Пошарив в живой изгороди, Эндрю вытащил полпачки сигарет «Бенсон энд Хеджес» и слегка отсыревший коробок спичек. Спичечные головки крошились, но он всё же сумел закурить, хоть и не с первой попытки. Пара глубоких затяжек — и тишину нарушил рёв двигателя школьного автобуса. Стряхнув тлеющий пепел, Эндрю аккуратно вернул окурок в пачку.

К Хиллтоп-Хаусу школьный автобус взбирался заполненным на две трети, потому что успевал до этого объехать близлежащие фермы и дома. Братья, как обычно, сели порознь: каждый расположился на двойном сиденье, чтобы смотреть в окно, пока автобус будет кружить и петлять по округе. У подножья холма, на котором они жили, находился дом, задвинутый глубоко в клиновидный сад. Как правило, у калитки поджидали дети Фейрбразеров, все четверо, но сегодня там никого не оказалось. Шторы были задёрнуты. Эндрю раньше не задумывался, что после смерти родственника полагается сидеть в темноте.

С месяц назад Эндрю заклеил на дискотеке в школьном актовом зале Нив Фейрбразер, одну из двух дочерей-близняшек Барри. Потом не знал, как отделаться. С Фейрбразерами родители Эндрю не общались: у Саймона и Рут друзей, считай, не было, но к Барри, управляющему крошечным местным отделением банка, которое чудом уцелело в Пэгфорде, они, судя по всему, относились с неким подобием симпатии. Его фамилия упоминалась у них дома в связи с решениями местного совета, театральными постановками в ратуше и благотворительными спортивными мероприятиями в пользу церкви. Эндрю совершенно не интересовали такие вещи, да и родители его держались в стороне, разве что изредка вносили какие-то пожертвования или приобретали лотерейный билет.

Когда автобус свернул влево и покатил по Чёрч-роу, мимо спускающихся уступами викторианских особняков, Эндрю нарисовал себе небольшую сценку, в которой его отец упал замертво, подстреленный невидимым снайпером. Эндрю одной рукой гладил рыдающую мать по спине, а другой набирал номер похоронного бюро. Не вынимая изо рта сигарету, он заказал самый дешёвый гроб.

В конце Чёрч-роу автобус поджидали Джаванды: Ясвант, Сухвиндер и Раджпал. Эндрю предусмотрительно выбрал для себя место позади свободного сиденья, надеясь, что перед ним сядет Сухвиндер (сама-то она была ему неинтересна — его лучший друг Пупс прозвал её ТНТ, что означало Титьки-На-Тонну), но просто Она чаще всего подсаживалась к Сухвиндер. То ли этим утром у него обострился дар внушения, то ли что, но Сухвиндер и в самом деле устроилась перед ним. Эндрю, торжествуя, уставился в слепое, замызганное окно и покрепче прижал к себе рюкзак, чтобы скрыть эрекцию, вызванную сильной тряской.

С каждой кочкой и рытвиной предвкушение нарастало; неповоротливая школьная колымага протискивалась узкими переулками, потом едва не зацепила угол дома, сворачивая на главную площадь, и притормозила на углу Её улицы.

Никогда ещё Эндрю так не тянуло к девчонке. Это была новенькая: почему-то её перевели к ним в конце учебного года. Она носила имя Гайя, которое ей очень подходило, потому что он такого никогда не слышал, — всё в ней оказалось в диковинку. Как-то утром она просто вошла в школьный автобус, как будто спустившись с недосягаемых вершин природы, и села через два сиденья от него, а он застыл от совершенства её плеч и затылка. Её каштаново-бронзовые волосы струились по спине длинными локонами; носик был идеально прямой, аккуратный, чуть-чуть укороченный, что лишь подчёркивало зазывную сочность бледных губ; широко посаженные карие глаза, опушённые густыми ресницами, пестрели зелёными точками, словно яблоки с коричневатой кожицей. Эндрю не замечал, чтобы она красилась, а на её чистом лице не было ни прыщика, ни пятнышка. Эти правильные и вместе с тем необыкновенные черты он мог разглядывать часами, пытаясь понять, в чём же кроется их загадка. На прошлой неделе у них был сдвоенный урок биологии; столы и головы расположились так удачно, что Эндрю почти всё время мог за ней наблюдать. Вернувшись домой, он уединился у себя в комнате и написал на листке (после получасового изучения стены, которому предшествовал сеанс онанизма): «Красота — это геометрия». Листок он сразу порвал и впоследствии, припоминая эти слова, чувствовал себя полным идиотом, но что-то в них всё же было. Такое великолепие могло достигаться лишь тонкой настройкой определённой схемы, а в результате получалось захватывающее дух совершенство.

До появления девочки оставались считаные минуты; если она, по своему обыкновению, подсядет к насупленной, квадратной Сухвиндер, то окажется достаточно близко, чтобы унюхать запах его сигареты. Ему нравилось смотреть, как реагируют на неё неодушевлённые предметы: как едва заметно проседает под её телом автобусное сиденье, а металлический поручень скрывается под золотисто-бронзовой волной локонов.

Как только автобус остановился, Эндрю отвёл глаза от двери, как бы углубившись в свои мысли; когда она войдёт, можно будет оглядеться с таким видом, словно остановка стала полной неожиданностью, и встретиться глазами; возможно, кивнуть. Он ждал, когда откроется дверь, но урчание двигателя не прерывалось знакомым скрежетом и стуком. Приглядевшись, он увидел лишь короткую, убогую Хоуп-стрит: два ряда приросших друг к другу домишек. Водитель, нагнувшись к двери, убедился, что ученица не явилась. Эндрю хотел просить его подождать, ведь не далее как на прошлой неделе она выскочила из какого-то жалкого домика и помчалась по тротуару (можно было на неё поглазеть вместе со всеми), и её бег на долгие часы занял его мысли, но водитель уже вывернул огромную баранку, и автобус поехал дальше. Эндрю, с болью в душе и в паху, вернулся к созерцанию замызганного окна.

V

Вплотную стоящие вдоль Хоуп-стрит домишки некогда служили жилищами рабочего люда. В ванной комнате дома номер десять медленно, с излишней тщательностью брился Гэвин Хьюз. У него была такая светлая и вяло растущая щетина, что делать это требовалось всего пару раз в неделю, но холодная и слегка неопрятная ванная была единственным местом уединения. Если протянуть до восьми утра, можно будет с полным основанием сказать, что ему надо спешить на работу. Гэвину очень не хотелось вступать в разговоры с Кей.

Вчера вечером, чтобы только избежать выяснения отношений, он начал самый длительный и изобретательный секс-марафон за всю историю их романа. Кей не пришлось уговаривать — она откликнулась тотчас же и выжала из него всё, что могла: то и дело меняла позы, задирала для него свои сильные коротковатые ноги, изгибалась, как известная славянская акробатка, которую она напоминала чуть загорелой кожей и короткой стрижкой. До Гэвина слишком поздно дошло: она узрела в этих нехарактерных для него поползновениях молчаливое признание всего того, что он решительно не хотел ей говорить. Целовалась она жадно; раньше, в начале их романа, эти мокрые поцелуи взасос казались ему эротичными, но теперь вызывали чуть ли не омерзение. Подавленный таким натиском, который сам же спровоцировал, Гэвин долго шёл к оргазму, опасаясь, что эрекция вот-вот пропадёт. Даже это обернулось против него: Кей, судя по всему, сочла такую необычную выдержку демонстрацией виртуозности в постели.

Когда наконец всё кончилось, она в темноте прильнула к нему и некоторое время гладила по голове. Гэвин в унынии смотрел в пустоту, понимая, что непреднамеренно укрепил их связь, а это вовсе не входило в его расплывчатые планы. Кей уснула, придавив ему руку; простыня сырыми пятнами неприятно липла к бедру; он лежал на бугристом от старости пружинном матрасе и жалел, что не способен поступить как подонок: тихонько выскользнуть и никогда больше не возвращаться.

В ванной комнате пахло плесенью и влажными губками. К борту сидячей ванны прилипло несколько волосков. Стены облупились.

— Тут нужно поработать, — сказала как-то Кей.

Гэвин предусмотрительно не вызвался помочь. Те вещи, которых он ей не говорил, служили ему талисманами и гарантиями; он нанизывал и перебирал их в уме, как чётки. Никогда не употреблял слово «люблю». Никогда не заводил речь о женитьбе. Не просил её переезжать в Пэгфорд. Тем не менее она оказалась здесь, и якобы по его вине.

Из потемневшего от времени зеркала на него уставилась собственная личность. Под глазами темнели круги, а жидкие и сухие светлые волосы торчали клочьями. Голая лампочка с жестокостью фоторобота обрисовывала слабовольную козлиную физиономию.

«Тридцать четыре, — подумал он, — а выгляжу на все сорок».

Он занёс бритву и приготовился осторожно срезать две толстые светлые волосины, которые упрямо росли по обеим сторонам выступающего кадыка.

В дверь забарабанили кулаками. Рука у него дрогнула, и с тонкой шеи на свежую белую рубашку закапала кровь.

— Твой бойфренд, кажется, уснул в ванной, — вскричал раздражённый девичий голос, — а я уже опаздываю!

— Я закончил! — гаркнул он в ответ.

Порез саднило; ну и что? Зато появился удобный предлог: Посмотри, что случилось из-за твоей дочери. Теперь мне придётся перед работой мчаться домой, чтобы сменить рубашку. Почти что с лёгким сердцем он схватил галстук и пиджак, висевшие на вбитом в дверь крючке, и открыл задвижку.

Гайя шмыгнула мимо него в ванную и, хлопнув дверью, заперлась. Стоя на тесной лестничной площадке, где воняло жжёной резиной, Гэвин вспомнил, как этой ночью грохотало о стену изголовье, как скрипела дешёвая сосновая кровать, как стонала и вскрикивала Кей. Порой совершенно вылетало из головы, что в доме находится её дочь.

Он трусцой сбежал вниз по голым дощатым ступенькам. Кей говорила, что собирается их отциклевать и покрыть лаком, но он сомневался, что у неё дойдут руки: лондонская квартира Кей тоже была неуютной и запущенной. Вообще говоря, он подозревал, что она рассчитывает вскоре переехать к нему, да только напрасно: дом — это последний оплот; здесь, в случае чего, он будет стоять насмерть.

— Что ты с собой сделал? — взвизгнула Кей, заметив у него на рубашке кровь.

На ней было дешёвое алое кимоно, которое ему не нравилось, но ей очень шло.

— Гайя забарабанила в дверь так, что у меня рука дёрнулась. Сейчас поеду домой переодеваться.

— Ой, а я тебе завтрак приготовила! — поспешно сообщила Кей.

Гэвин понял, что на лестнице пахло не жжёной резиной, а яичницей. Сухой, пережаренной.

— Не могу, Кей, я должен сменить рубашку. У меня прямо с утра…

Она уже раскладывала плотную массу по тарелкам.

— Пять минут ничего не решают, неужели нельзя…

В кармане его пиджака громко пискнул мобильник, и Гэвин решил, если получится, изобразить, что это срочный вызов.

— Господи! — произнёс он в неподдельном ужасе.

— Что такое?

— Барри. Барри Фейрбразер! Он… чёрт… он умер! Это от Майлза. Дьявольщина!

Кей опустила деревянную лопаточку.

— Кто такой Барри Фейрбразер?

— Мы с ним играем в сквош. Ему всего-то сорок четыре! Господи!

Гэвин перечитал сообщение. Кей в замешательстве наблюдала за ним. Она знала, что Майлз и Гэвин — совладельцы юридической фирмы, но Гэвин не счёл нужным познакомить её с Майлзом. А имя Барри и вовсе было для неё пустым звуком.

С лестницы послышался оглушительный топот: это Гайя спускалась по ступеням.

— Яичница, — определила она с порога. — Кто бы сомневался. Вот спасибо-то. А по его милости, — ядовито бросила она в затылок Гэвину, — я, кажется, пропустила этот чёртов автобус.

— Ты бы ещё подольше прихорашивалась, — крикнула Кей вслед удаляющейся дочери, которая не соизволила ответить, пронеслась по коридору, задевая рюкзачком стены, и хлопнула входной дверью.

— Кей, я должен идти, — сказал Гэвин.

— Послушай, у меня всё готово, это минутное дело…

— Мне нужно сменить рубашку. Вот зараза, я ведь помогал Барри составить завещание. Надо срочно проверить. Нет, извини, я пошёл. Просто не укладывается в голове, — добавил он, перечитывая сообщение Майлза. — Поверить не могу. Мы ещё в четверг играли в сквош. Прямо не могу… о господи!

Умер человек. Что она сейчас ни скажи, всё было бы некстати. Гэвин торопливо поцеловал её в неподвижные губы и вышел в узкий тёмный коридор.

— Мы с тобой увидимся?..

— Я позвоню! — крикнул он ей, как будто не расслышал вопроса.

Гэвин быстро перешёл через дорогу к своей машине, глотая свежий, хрусткий воздух и унося с собой — как пузырёк с горючей жидкостью, которую нельзя взбалтывать, — факт смерти Барри. Поворачивая ключ зажигания, он представлял, как плачут, лёжа ничком на двухъярусной кровати, дочери-близнецы Барри. Когда он в последний раз обедал у Фейрбразеров и проходил по коридору мимо открытой двери их комнаты, девочки лежали именно так — каждая на своём ярусе, со своей игровой приставкой «Нинтендо».

Фейрбразеры были самой преданной из всех известных ему супружеских пар. Больше ему не обедать у них в доме. Гэвин не раз говорил Барри, как тому повезло. Не очень, оказывается, повезло.

По тротуару кто-то шёл в его сторону. Он запаниковал, опасаясь, что это возвращается Гайя, чтобы наорать на него или потребовать подвезти, слишком резко дал задний ход и ударил стоящий сзади автомобиль Кей — старенький «воксхолл-корса». Пешеход поравнялся с окном его машины, и оказалось, что это чахлая, прихрамывающая старуха в домашних тапках. Гэвин, вспотев от усилия, до предела вывернул руль и съехал на мостовую. Разгоняясь, он взглянул в заднее окно и увидел, что Гайя действительно вернулась и входит в дом.

Гэвину не хватало воздуха. В груди стоял тяжёлый ком. Только теперь он осознал, что Барри Фейрбразер был его лучшим другом.

VI

Школьный автобус добрался до предместья Филдс, занимавшего обширную территорию вблизи Ярвила. Неопрятные серые дома, стены, испещрённые инициалами и непристойностями, кое-где заколоченные досками окна, спутниковые антенны, буйная трава… ничто не привлекало внимания Эндрю, разве что руины Пэгфордского аббатства, сверкающие в морозной дымке. Когда-то это предместье завораживало и пугало Эндрю, но после долгого знакомства всё здесь казалось ему заурядным.

Тротуары кишели детьми и подростками, идущими в школу; многие, невзирая на холод, были в футболках. Эндрю заметил Кристал Уидон — ходячий анекдот и притчу во языцех. Громко смеясь, она шла вприпрыжку в центре разношёрстной группы подростков. В ушах у неё гроздьями висели серёжки, а над приспущенными спортивными штанами виднелась резинка трусиков танга. Эндрю знал её с первого класса; она фигурировала в самых колоритных эпизодах его детства. Вначале её дразнили, но пятилетняя Кристал, в отличие от большинства девчонок, не думала обижаться; наоборот, она захихикала и начала скандировать вместе с другими: «Крыса-Писа! Крыса-Писа!» А потом перед всем классом спустила трусики, показав им Крысу-Пису целиком. У него сохранились яркие воспоминания о голой розовой промежности; это было диво почище Санта-Клауса, и ещё Эндрю запомнил, как побагровевшая мисс Оутс выводила Кристал из класса.

К двенадцатилетнему возрасту, когда они перешли в среднюю школу, Кристал стала самой грудастой из всех девчонок их параллели и часто задерживалась в торце класса, куда полагалось относить листок с выполненным заданием по математике и брать следующий. С чего это началось, Эндрю (который справлялся с задачками в числе последних) не имел понятия, но, подойдя однажды к тумбочкам, на которых стояли пластиковые поддоны с аккуратно разложенными заданиями, он увидел, как Роб Колдер и Марк Ричардс по очереди щупают и тискают груди Кристал. Остальные мальчишки почти все возбуждённо взирали на эту сцену, закрывшись от учителя вертикально поставленными учебниками, а девочки, которых бросало в краску, притворялись, будто ничего не видят. Эндрю понял, что очередь половины ребят уже прошла и теперь он может получить своё. Ему и хотелось, и одновременно не хотелось этого. Страшили не столько её груди, сколько дерзкое, вызывающее выражение лица, и ещё он боялся сделать что-нибудь не так. Когда равнодушный и никчёмный мистер Симмондс наконец поднял голову и сказал: «Кристал, что ты там возишься? Бери задание и садись на место», Эндрю испытал почти полное облегчение.

Хотя их давно распределили по разным наборам дисциплин, формально они с ней всё ещё числились в одном классе, поэтому Эндрю знал, что Кристал иногда присутствует, часто отсутствует и постоянно впутывается в какие-нибудь истории. Она не знала страха, подобно тем парням, что приходили в школу с самодельными татуировками и разбитыми губами, курили и рассказывали о стычках с полицейскими, о наркотиках и о доступном сексе.

Средняя школа «Уинтердаун» находилась на окраине Ярвила; это было большое, уродливое трёхэтажное здание, внешняя оболочка которого состояла из окон и окрашенных в бирюзовый цвет панелей. Когда двери автобуса со скрипом отворились, Эндрю присоединился к толпе школьников в чёрных блейзерах и свитерах, движущейся через парковку по направлению к двум входам в школу. Ещё немного — и его бы затянула образовавшаяся в дверях пробка, но Эндрю успел заметить подъезжающий «ниссан-микра» и отделился от общей массы, чтобы подождать своего лучшего друга.

Пузан, Толстун, Жирдяй, Пупс, Уолли, Уолла, Бутуз, Толстик — всё это был Стюарт Уолл, занимавший первое место в школе по числу прозвищ. Его отличали прыгающая походка, худоба, узкое землистое лицо, большие уши и вечно недовольный вид, но поистине уникальными его качествами были язвительность, отстранённость и невозмутимость. Каким-то образом он сумел отрешиться от всего, что могло бы сформировать у него менее стойкий характер, и совершенно не комплексовал в связи с тем, что его отец — не имеющий никакого авторитета заместитель директора школы, вечный объект насмешек, а толстая замухрышка-мать — школьный воспитатель-психолог. Он был неподражаем — Пупс, знаменитость и достопримечательность школы; даже гопники из Филдса хохотали над его приколами и, опасаясь его холодного и острого как бритва языка, почти никогда не высмеивали Пупса за неудачное происхождение.

Хладнокровие не покидало Пупса и этим утром, когда ему на виду у всех не сопровождаемых родителями однокашников пришлось выбираться из «ниссана» вместе не только с матерью, но и с отцом, который обычно приезжал отдельно. Эндрю ещё пребывал в задумчивости по поводу Кристал и её трусиков, когда к нему вприпрыжку направился его друг.

— Всё путём, Арф? — окликнул Пупс.

— Пупс!

Они вместе влились в толпу, задевая малышню по головам переброшенными через одно плечо рюкзаками, отчего за каждым из двоих в потоке образовалось свободное пространство.

— Кабби так плачет, так плачет, — сказал Пупс.

— А что такое?

— Барри Фейрбразер вчера вечером упал и умер.

— Да, слышал, — ответил Эндрю.

Пупс с ироническим удивлением покосился на Эндрю, как делал, когда люди выпендривались, стараясь казаться более осведомлёнными и более значительными, чем на самом деле.

— Его в мамино дежурство привезли. — Эндрю возмутился от этого взгляда. — Забыл, что ли? У меня мать в больнице работает.

— Конечно-конечно, — спохватился Пупс. — Ты же знаешь, они с Кабби были сладкая парочка. И Кабби собирается сделать объявление на общем собрании. Это плохо, Арф.

Они расстались на верхней площадке лестницы и пошли отмечаться. Одноклассники Эндрю в основном были уже на месте: они сидели на партах, болтая ногами, или подпирали стоящие вдоль стены шкафы. Сумки лежали под партами.

По понедельникам утренняя болтовня была громче и свободнее, чем в другие дни, так как общее собрание предполагало выход на свежий воздух и перемещение в спортивный зал. Дежурная учительница отмечала ребят по мере их появления. Она не делала положенную перекличку; это было одной из многих мелких уловок, рассчитанных на то, чтобы втереться к ним в доверие, и в классе её за это презирали.

Когда задребезжал звонок на общее собрание, появилась Кристал.

— Я здесь, мисс! — прокричала она с порога и тут же рванула назад.

Все с гомоном устремились за ней. Эндрю и Пупс воссоединились на лестничной площадке, и мощный поток понёс их вниз, к дверям чёрного хода и дальше, через широкий серый бетонированный двор.

В спортивном зале пахло потом и кроссовками; гвалт тысячи двухсот горластых подростков эхом отлетал от унылых побелённых стен. Грубое ковровое покрытие промышленного серого цвета, пестревшее многочисленными пятнами и цветной разметкой для тенниса, бадминтона, футбола и хоккея, запросто раздирало в кровь голые коленки, но во время общего сбора ощущалось задницей куда комфортнее, чем бетонный пол. Правда, Эндрю и Пупс восседали на стульях с трубчатыми ножками и пластмассовыми спинками: это были места вдоль стены для учеников двух старших классов, пятого и шестого.

В передней части зала находилась видавшая виды деревянная кафедра, рядом с которой сидела директриса, миссис Шоукросс. Отец Пупса, Колин Уолл по прозвищу Кабби, вошёл в зал и сел рядом. Этот высоченный лысеющий человек двигался так, будто напрашивался на пародию: неподвижные руки прижимались к бокам, а туловище подпрыгивало намного энергичнее, чем требовалось для ходьбы. У него был известный пунктик: поддержание идеального порядка в ячейках, закреплённых на стене возле его кабинета. В некоторых стояли заполненные журналы посещаемости, а остальные служили разным другим школьным целям. «Как бы это не выпало из ячейки; поправь, Кевин, а то свисает!»; «Боюсь, как бы ты не перепутала ячейки, Эйлса!»; «Девочка, не наступай на этот листок, как бы он не затерялся, дай-ка сюда, для него есть специальная ячейка!»

Все учителя называли эти ячейки секциями. Многие считали — только для того, чтобы отмежеваться от Кабби и «как бы».

— Сдвиньтесь, сдвиньтесь, — приказал мистер Мичер, учитель труда, Пупсу и Эндрю, которые сели через один стул от Кевина Купера.

Кабби встал за кафедру. Будь на его месте директриса, ребята угомонились бы тут же. Как только умолк последний горлан, дверь в середине правой стены распахнулась и вошла Гайя.

Она обвела взглядом зал (Эндрю позволил себе не прятать глаза, потому что на неё уставилась добрая половина собравшихся; Гайя пришла позже всех, такая незнакомая, такая прекрасная, — что там выступление Кабби) и стала быстро, не суетливо (талантом самообладания она не уступала Пупсу) пробираться за спинами одноклассников. Эндрю не решился вертеть головой, но его как ударило: рядом с ним до сих пор оставался свободный стул.

Её лёгкие, быстрые шаги приближались; вот она уже здесь; вот она села рядом. Слегка задев его стул, она задела и бок Эндрю. Ноздри его уловили аромат духов. Вся левая половина туловища горела от её соседства, и он порадовался, что у него на левой щеке (на той, что ближе к ней) почти нет прыщей. Никогда ещё он не находился от неё так близко и теперь не знал, решится ли на неё посмотреть, дать знак, что отметил её присутствие; впрочем, он тут же сказал себе, что слишком долго думал и уже не сумеет сделать это естественно.

Почёсывая левый висок, чтобы загородить лицо, он опустил взгляд на её руки, сцепленные замочком на коленях. Ногти короткие, аккуратные, без лака. На мизинце простое серебряное колечко.

Пупс незаметно упёрся локтем в бок Эндрю.

— Наконец, — сказал Кабби, и Эндрю сообразил, что это слово прозвучало уже дважды, что спокойствие в зале сменилось напряжённым молчанием, всякое шевеление прекратилось, а воздух заклубился любопытством, злорадством и тревогой. — Наконец, — повторил Кабби; голос его дрогнул и сорвался, — я должен сделать очень… я должен сделать очень печальное сообщение. Мистер Барри Фейрбразер, который за два года столь поспешно уготовил… столь успешно подготовил гребную команду девочек нашей школы… — всхлипнув, он провёл ладонью по глазам, — умер…

Кабби Уолл плакал у всех на виду; его шишковатая, почти лысая голова свесилась на грудь. По рядам прокатились смешки и охи; многие стали оборачиваться на Пупса, который сохранял благородно-спокойный вид, немного озадаченный, но абсолютно невозмутимый.

— …Умер… — всхлипнул Кабби.

Директриса в раздражении поднялась со стула.

— …Умер… вчера вечером.

Откуда-то из середины составленных рядами стульев долетел пронзительный клёкот.

— Кто смеялся? — вскричал Кабби; воздух потрескивал от напряжённого предвкушения. — КАК ВЫ СМЕЕТЕ? Кто из девочек смеялся, кто?

Мистер Мичер, вскочив с места, делал яростные знаки кому-то из сидящих в середине ряда, за спинами Эндрю и Пупса; стул Эндрю опять шевельнулся, потому что Гайя, извернувшись, оглядывала, как и все, задний ряд. У Эндрю обострились все чувства; гибкое тело Гайи оказалось прямо перед ним. Повернись он в противоположную сторону, в него бы упёрлась её грудь.

— Кто смеялся?! — вопрошал Кабби, неуклюже привставая на цыпочки, как будто надеялся кого-то высмотреть.

Мистер Мичер, лихорадочно жестикулируя, одними губами кричал что-то предполагаемой виновнице.

— Кто это был, мистер Мичер? — взвился Кабби.

Мичер не хотел никого закладывать; он пока не убедил виновную сторону объявиться, но, когда Кабби стал обнаруживать опасные признаки спуска с трибуны для проведения личного расследования, Кристал Уидон, красная как рак, вскочила и начала протискиваться мимо чужих коленей.

— После собрания — немедленно ко мне в кабинет! — заорал Кабби. — Какой позор… какое неуважение! Вон с глаз моих!

Но Кристал остановилась, не дойдя до конца ряда, ткнула вверх средним пальцем и завизжала:

— Что я такого сделала? Урод!

Зал взорвался оживлённым гвалтом и хохотом; педагоги безуспешно пытались навести порядок; дежурные учителя-регистраторы повскакали с мест и призывали свои классы к тишине.

Створки двери захлопнулись за Кристал и мистером Мичером.

— Всем сидеть! — гаркнула директриса, и в зале вновь установилась взрывоопасная тишина, кое-где нарушаемая ёрзаньем и шепотками.

Пупс смотрел прямо перед собой; его равнодушие впервые сделалось слегка натянутым, а бледное лицо едва заметно потемнело.

Эндрю почувствовал, как Гайя откинулась на спинку стула. Собравшись с духом, он покосился влево и усмехнулся. Она с готовностью улыбнулась ему в ответ.

VII

Пэгфордская кулинария открывалась в половине десятого, но Говард Моллисон приходил заблаговременно. Это был невообразимо тучный мужчина шестидесяти четырёх лет. Живот огромным фартуком свисал ему на бёдра, причём так низко, что многие первым делом начинали думать про его пенис: когда этот человек в последний раз его видел, как умудряется содержать его в чистоте, как управляется с теми делами, для которых предназначен данный орган. Отчасти потому, что его телосложение наводило на такие мысли, отчасти потому, что Говард был весельчаком, он в равной мере и обескураживал и обезоруживал, вследствие чего люди, впервые заглянувшие к нему в магазин, покупали больше, чем собирались. За прилавком он без умолку балагурил, одной толстопалой рукой управляясь с ломтерезкой, а другой придерживая аккуратно подложенный целлофан, на который падали тончайшие листочки ветчины; круглые голубые глаза всегда готовы были подмигнуть, а подбородки колыхались от непринуждённого смеха.

Говард придумал для себя такую униформу: белая рубашка без пиджака, жёсткий передник из тёмно-зелёной парусины, вельветовые штаны и войлочная охотничья шляпа с прикреплёнными к ней рыболовными мушками. Если шляпа некогда и была посмешищем, то это время давно прошло. По утрам он без тени юмора, с предельной точностью водружал её на густые поседевшие завитки, стоя перед маленьким зеркалом в тесном туалете за подсобкой.

Изо дня в день он с воодушевлением готовился к открытию. Ему нравилось расхаживать по торговому залу рано утром, когда тишина нарушалась только ровным урчаньем холодильных камер; он обожал вдыхать в магазин жизнь: щелчком включать светильники, поднимать шторы, снимать колпаки и открывать взору сокровища холодного прилавка — бледные серовато-зелёные артишоки, чёрные ониксы маслин, вяленые томаты, похожие на рубиновых морских коньков, плавающих в масле с крапинками трав.

Правда, сегодня утром радость омрачалась нетерпением. Морин, совладелица магазина, опаздывала, и Говард, как на рассвете Майлз, опасался, что кто-нибудь в обход его выложит ей сенсационную новость, а мобильным телефоном она не пользовалась.

Он остановился у недавно прорубленного арочного проёма между кулинарией и бывшей обувной лавкой, прикупленной под кафе (самое новое в Пэгфорде), и проверил, надёжно ли закреплён прозрачный строительный пластик, защищающий от пыли торговый зал. Кафе они планировали открыть к Пасхе, чтобы привлечь в Юго-Западные графства туристов, ради которых Говард ежегодно выставлял на витрину местный сидр, сыры и традиционные соломенные фигурки.

Сзади звякнул колокольчик; Говард обернулся, и его подлатанное, упроченное сердце на радостях заколотилось сильнее.

Морин, хрупкая сутулая дама шестидесяти двух лет, была вдовой первоначального делового партнёра Говарда. Из-за сутулости она выглядела старше своего возраста, хотя всячески молодилась: красила волосы в иссиня-чёрный цвет, носила броские наряды и ковыляла на несуразно высоких каблуках; правда, в магазине переобувалась в ортопедические босоножки.

— Доброе утро, Мо, — поприветствовал её Говард. Он твёрдо решил не комкать своё сообщение, но покупатели были уже на подходе, да к тому же его распирало от волнения. — Новость слышала?

Морин вопросительно нахмурилась.

— Барри Фейрбразер умер.

У неё отвисла челюсть.

— Не может быть! Как это случилось?

Говард постучал себя по виску:

— Что-то лопнуло. Вот тут. Майлз всё видел своими глазами. На стоянке у гольф-клуба.

— Не может быть! — повторила она.

— Умер окончательно и бесповоротно, — сказал Говард, как будто у смерти были разные степени, из которых Барри Фейрбразер выбрал самую безнадёжную.

Морин перекрестилась, безвольно раскрыв ярко накрашенный рот. Её католическая вера придавала таким сценкам особую пикантность.

— Неужели Майлз находился рядом? — проскрипела она.

В её низком голосе бывшей курильщицы он уловил жадность к мельчайшим подробностям.

— Сделай одолжение, поставь чайник, Мо.

По крайней мере, он мог её помучить ещё пару минут. Торопясь обратно, Морин ошпарила ладонь. Они устроились бок о бок за прилавком, на высоких деревянных табуретах, приобретённых Говардом на случай торгового затишья, и Морин приложила к ожогу лёд, который наскребла вокруг маслин. Беседуя, они перебирали стандартные для такого случая темы: вдова («тяжко ей придётся, она ведь жила ради Барри»), дети («четверых поднять, без отца»), относительная молодость покойного («он же не старше Майлза, да?»), но в конце концов достигли истинной точки отсчёта, рядом с которой всё остальное выглядело не более чем сотрясанием воздуха.

— И что теперь будет? — допытывалась Морин.

— Н-да, — протянул Говард. — В самом деле. Тут такая закавыка. У нас образовалась случайная вакансия, Мо, и теперь многое поставлено на карту.

— У нас… что? — переспросила Мо, боясь упустить главное.

— Случайная вакансия, — повторил Говард. — Так называется положение, при котором в местном самоуправлении образуется вакантное место вследствие смерти советника. Это юридический термин, — назидательно добавил он.

Говард был председателем местного совета, Первым гражданином Пэгфорда. К этому званию прилагалась официальная регалия: позолоченная, украшенная эмалью цепь, хранившаяся теперь у него дома, в маленьком сейфе, который они с Ширли замаскировали на дне встроенного шкафа. Если бы население Пэгфордского прихода достигло восьмидесяти тысяч, Говард получил бы право именоваться мэром, но по большому счёту статус его таким и был. Ширли недвусмысленно об этом заявила на домашней странице сайта местного совета, где под фотографией цветущего, сияющего Говарда, надевшего цепь Первого гражданина, было сказано, что он готов откликнуться на приглашения участвовать в общественных и деловых мероприятиях. Кстати, совсем недавно его как раз пригласили в местную начальную школу для вручения грамот отличившимся велосипедистам.

Отпив чаю, Говард улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю, а потом сказал:

— Не будем забывать, Мо: человечишко был мерзопакостный. Просто мерзопакостный.

— Да знаю я, — сказала она. — Знаю.

— Если бы он не умер, пришлось бы с ним разбираться. Спроси у Ширли. От него можно было ждать любой подлянки.

— Я знаю.

— Ладно, посмотрим ещё что да как. Поживём — увидим. Как верёвочке ни виться… Заметь, я не жаждал такой победы, — добавил он с глубоким вздохом, — но для Пэгфорда, для общества… оно и неплохо… — Говард посмотрел на часы. — Почти половина, Мо.

Они всегда открывались минута в минуту и никогда не позволяли себе закрыться раньше времени, свято, как в храме, соблюдая все ритуалы и предписания.

Морин шатко заковыляла к окну. Штора судорожно дёргалась кверху, малыми приращениями открывая главную площадь, живописную и ухоженную благодаря — в значительной степени — совместным усилиям тех собственников, чья недвижимость выходила на неё окнами. В наружных ящиках, подвесных кашпо, вазонах разрослись цветы: их высаживали ежегодно, с соблюдением условленной цветовой гаммы. На другой стороне, как раз напротив кулинарии «Моллисон энд Лоу», виднелся паб «Чёрная пушка» (один из старейших в Англии).

Говард выносил из подсобного помещения и аккуратно расставлял под стеклом длинные прямоугольные подносы свежих паштетов, украшенных яркими, как драгоценности, ломтиками лимона и ягодами. Слегка отдуваясь от этой работы, наложившейся на утреннюю беседу, он выровнял последний поднос и остановился у окна, глядя на военный мемориал в центре площади.

Пэгфорд в то утро был особенно хорош, и Говард возликовал от мыслей о себе и о своём месте в этом городке, для которого он, по собственному убеждению, стал пульсирующим сердцем. Он и впредь будет видеть перед собой эти блестящие чёрные скамейки, красные и лиловые цветы, позолоченный утренним солнцем каменный крест; а Барри Фейрбразер этого больше не увидит. Трудно было не усмотреть высший промысел в этой внезапной смене диспозиции на поле боя, где, по его мнению, их с Барри противостояние чересчур затянулось.

— Говард, — резко окликнула Морин. — Говард!

Через площадь энергичной походкой, хмуро глядя себе под ноги, шла женщина: худая, черноволосая, смуглая, в сапогах и просторном пальто.

— Как ты считаешь, она… она в курсе? — прошептала Морин.

— Не знаю, — сказал Говард.

Морин, которая так и не успела переобуться в ортопедические босоножки, едва не подвернула ногу, отпрянув от окна, и поспешила за прилавок. Говард с неторопливым достоинством занял место у кассового аппарата, словно канонир у орудия.

Над дверью звякнул колокольчик, и доктор Парминдер Джаванда всё с тем же хмурым видом вошла к ним в магазин. Не обращая внимания на Говарда и Морин, она сразу направилась к полке с растительным маслом. Морин, замерев и не мигая, следила за ней, как хищная птица за полевой мышью.

— Доброе утро, — сказал Говард, когда она подошла расплатиться.

— Доброе.

Как на заседаниях, так и за пределами помещения, отведённого местному совету в стенах церкви, доктор Джаванда редко смотрела Говарду в лицо. Его всегда потешало это неумение скрывать свою неприязнь; он на глазах оживлялся, становился предупредительным и необычайно куртуазным.

— Сегодня приёма нет?

— Нет, — отрезала Парминдер, роясь в сумочке.

Тут Морин не утерпела.

— Ужасная весть, — выговорила она своим хриплым, скрипучим голосом. — Барри Фейрбразер.

— Мм, — протянула Парминдер, но спохватилась. — А что с ним?

Прожив в Пэгфорде шестнадцать лет, Парминдер так и не избавилась от бирмингемского говора. Резкая вертикальная морщина между бровями придавала ей вечно напряжённый вид — иногда сердитый, иногда сосредоточенный.

— Умер, — выпалила Морин, жадно вглядываясь в её хмурое лицо. — Вчера вечером. Я сама только что от Говарда узнала.

Парминдер застыла, не вынимая руку из сумочки. Затем её взгляд скользнул в сторону Говарда.

— Упал замертво на стоянке у гольф-клуба, — подтвердил Говард. — Майлз там был, всё видел.

Проходила секунда за секундой.

— Это шутка? — требовательно спросила Парминдер; в её тоне зазвучала взвинченность.

— Какие могут быть шутки? — Морин упивалась своим возмущением. — Такими вещами не шутят.

С грохотом опустив на стеклянный прилавок бутылку растительного масла, Парминдер ушла.

— Нет, надо же! — подхлёстывала себя Морин. — «Это шутка?» Какая прелесть!

— У неё шок, — рассудил Говард, глядя, как Парминдер в развевающемся пальто спешит через площадь. — Горевать будет почище вдовы. Помяни моё слово, самое интересное ещё впереди, — добавил он, лениво почёсывая складку живота, которая время от времени донимала его зудом. — Поглядим, что у неё…

Он не договорил, но это не имело значения: Морин прекрасно понимала, к чему клонит Говард. Провожая глазами доктора Джаванду, пока та не скрылась за углом, оба думали об одном и том же — о случайной вакансии, но видели в ней не свободное место, а волшебную шкатулку, сулившую массу возможностей.

VIII

Бывший дом викария, Олд-Викеридж, был последним и самым шикарным особняком на Чёрч-роу. Окружённый большим участком, он стоял у самого подножья холма, фасадом к церкви Архангела Михаила и Всех Святых.

На подходе к дому Парминдер перешла на бег; у двери пришлось повозиться с тугим замком. Она не могла поверить, пока не услышала эту весть от кого-нибудь ещё, от кого угодно, а в кухне уже зловеще трезвонил телефон.

— Да?

— Это Викрам.

Муж Парминдер был кардиохирургом в Юго-Западной клинической больнице Ярвила и не имел привычки звонить с работы. Парминдер до боли сжала пальцами телефонную трубку.

— Случайно услышал. Вероятно, это аневризма. Попросил Хью Джеффриса ускорить вскрытие. Мэри будет легче, если она узнает, что это было. Возможно, они уже сейчас им занимаются.

— Понятно, — прошептала Парминдер.

— Сюда приезжала Тесса Уолл, — сообщил он. — Позвони Тессе.

— Да, — сказала Парминдер, — хорошо.

Однако, повесив трубку, она опустилась на кухонный стул, невидящими глазами уставилась в окно, на задний двор, и прижала пальцы к губам.

Всё рухнуло. И неважно, что всё осталось на месте: стены, стулья, фотографии детей. Каждый атом взорвался изнутри и тотчас же перестроился; видимость постоянства и надёжности вызывала теперь лишь насмешку: тронь — и всё развалится, тонкое и непрочное, как бумага.

Мысли вышли из-под её власти; они тоже рассыпались, и на поверхность всплыли, чтобы тут же скрыться из виду, случайные обрывки воспоминаний: танец с Барри на встрече Нового года у Тессы с Колином; нелепый разговор по дороге с заседания совета.

«У вас дом бычком», — сказала она ему.

«Дом бычком? Это как?»

«Сзади шире, чем спереди. Это к счастью. Но выходит на Т-образный перекрёсток. Это к несчастью».

«Значит, в плане счастья у нас ни то ни сё», — сказал Барри.

Наверное, у него уже тогда опасно набухла артерия, но они с ним этого не знали. Парминдер слепо перебралась из кухни в темноватую гостиную, где в любую погоду царил полумрак, потому что свет загораживала самая обыкновенная сосна. Парминдер ненавидела эту сосну, но они с Викрамом знали, что соседи поднимут шум, если её спилить.

Парминдер не находила себе места. По коридору, в кухню, к телефону, позвонить Тессе Уолл; но та не брала трубку. Видимо, на работе. Парминдер в ознобе присела на тот же кухонный стул.

Её скорбь была сильна и неукротима, как злая сила, вырвавшаяся из подвала. Барри, коротышка-бородач Барри, друг, союзник.

Точно так же умер её отец. Ей было тогда пятнадцать; они вернулись из города, а он лежал ничком на газоне, рядом с косилкой; солнце обжигало его затылок. Внезапная смерть была противна природе Парминдер. Длительное угасание, которое многих страшит, виделось ей утешительной перспективой: всё можно уладить и привести в порядок, со всеми проститься…

Ладони её по-прежнему накрывали рот. С плаката, прикнопленного к пробковой доске, на неё строго и ласково смотрел гуру Нанак[3].

(Викрам сразу невзлюбил этот плакат.

— Что он здесь делает?

— Мне нравится, — с вызовом ответила она.)

Барри мёртв.

Она подавила в себе сильнейшее желание дать волю слезам; мать всегда корила её за бесчувственность, особенно после смерти отца, когда другие её дочери вместе с тётками и двоюродными сёстрами причитали в голос и били себя в грудь. «А ведь ты была его любимицей!» Но Парминдер запирала невыплаканные слёзы глубоко внутри, где они перерождались, будто по воле алхимика, чтобы вернуться в этот мир лавой ярости, которая время от времени обрушивалась на её детей и на дежурных медрегистраторов.

Сейчас у неё перед глазами так и маячили Говард и Морин за прилавком своего магазинчика: один — необъятный, другая — костлявая; они взирали на неё с высоты своей осведомлённости, когда сообщали о смерти её друга. В почти желанном приливе ярости и ненависти она подумала: «А ведь они рады. Думают, что теперь возьмут верх». Парминдер снова вскочила, стремительно перешла в гостиную и взяла с полки свою новую священную книгу, «Саинчис». Открыв её наугад, она прочла без малейшего удивления, как будто увидела в зеркале своё опустошённое лицо: «О разум, мир есть глубокая, тёмная пропасть. Со всех сторон Смерть забрасывает свою сеть».

IX

Дверь в кабинет воспитательной работы в общеобразовательной школе «Уинтердаун» вела из школьной библиотеки. В этой комнатушке даже не было окон: освещалась она единственной лампой дневного света.

Тесса Уолл, главный педагог-психолог и жена заместителя директора школы, зашла туда в половине одиннадцатого, изнемогая от усталости, с чашкой крепкого растворимого кофе, которую принесла с собой из учительской. Эта невысокая, полная, некрасивая женщина сама стригла себе волосы (седеющая короткая чёлка нередко получалась кривой), носила одежду кустарного типа из домотканой материи и предпочитала украшения из бисера и деревянных бусин. Сегодня на ней была длинная юбка, будто сшитая из дерюги, а сверху — толстый мешковатый кардиган горохово-зелёного цвета. Она почти никогда не смотрелась в большие зеркала и бойкотировала магазины с зеркальными стенами.

Чтобы её кабинет не слишком напоминал тюремную камеру, Тесса повесила там непальскую картинку, которая сохранилась у неё со студенческих лет: радужный листок с ярко-жёлтым солнцем и луной, от которых исходили стилизованные волнообразные лучи. Все остальные голые крашеные поверхности занимали разнообразные плакаты, которые либо давали полезные советы, как поднять самооценку, либо приводили телефонные номера, по которым можно анонимно получить помощь по целому ряду вопросов физического и эмоционального здоровья. Когда в прошлый раз сюда зашла директриса, она не удержалась от саркастического замечания.

— А если и это не поможет, пусть звонят на Детскую линию, — сказала она, указывая на самый заметный из плакатов.

С глубоким стоном Тесса погрузилась в кресло, сняла часы, которые сдавливали ей руку, и положила их на свой рабочий стол рядом с распечатками и записями. Она сомневалась, что события сегодня будут развиваться по намеченному плану; она сомневалась даже в том, что Кристал Уидон вообще появится. Кристал нередко сбегала с уроков, если расстраивалась, злилась или томилась от скуки. Иногда её перехватывали, пока она не вышла за калитку, и волокли обратно, невзирая на её брань и вопли, но порой она всё же ускользала и затем по нескольку дней прогуливала школу. Наступило десять сорок, прозвенел звонок; Тесса продолжала ждать.

Кристал ворвалась в кабинет без девяти минут одиннадцать и грохнула дверью. Она плюхнулась на стул перед Тессой и, потряхивая дешёвыми серьгами, сложила руки на пышной груди.

— Можете передать вашему му-муженьку, — начала она дрожащим голосом, — ни хера я не смеялась, вот так.

— Не ругайся, пожалуйста, Кристал, — сказала Тесса.

— Я не смеялась, понятно? — заорала Кристал.

В библиотеку вошла группа старшеклассников с папками в руках. Они стали заглядывать в кабинет через застеклённую дверь; один парень осклабился, узнав затылок Кристал. Тесса встала, опустила жалюзи, а потом вернулась на своё место перед солнцем и луной.

— Понятно, Кристал. Расскажи мне, пожалуйста, что произошло.

— Ваш муж сказал чё-то про мистера Фейрбразера, а я не расслышала, чё он говорил, и Никки мне повторила, но я ни хера…

— Кристал!

— …не поверила, ну, и я типа закричала, но не засмеялась, я ни хера…

— Кристал!

— Ничего я не смеялась, понятно? — заорала Кристал, плотнее прижимая к груди сложенные руки и переплетая лодыжки.

— Понятно, Кристал.

Тесса уже привыкла, что ученики, с которыми ей чаще всего приходилось работать, чрезвычайно вспыльчивы. Многие из них, лишённые элементарных нравственных устоев, привычно лгали, хулиганили, жульничали, но при этом впадали в безграничную, неподдельную ярость от незаслуженных обвинений. Тессе показалось, что сейчас эта ярость искренняя, в отличие от притворной, которую Кристал умело симулировала. В любом случае тот клёкот, который Тесса услышала во время общего сбора, уже тогда показался ей скорее выражением потрясения и ужаса, нежели радости; Тесса не на шутку испугалась, когда Колин прилюдно отождествил этот клёкот со смехом.

— Я была у Кабби…

— Кристал!

— Я сказала вашему козлу-муженьку…

— Кристал, последний раз предупреждаю: не ругайся при мне!

— Я ему говорила, что не смеялась, говорила! А он, епта, всё равно меня после уроков оставил.

В жирно подведённых глазах девочки блеснули злые слёзы. Лицо вспыхнуло пионово-розовым румянцем; Кристал уничтожила Тессу взглядом, готовая бежать, материться, оскорблять. Свитая за неполных два года упорного труда тончайшая нить доверительных отношений растянулась почти на разрыв.

— Я верю тебе, Кристал. Я верю, что ты не смеялась, но, пожалуйста, не ругайся при мне.

Вдруг короткие девчоночьи пальцы начали тереть истекающие тушью глаза. Тесса вытащила из ящика стола пачку бумажных носовых платков и передала их Кристал, которая, даже не поблагодарив, вытерла сначала один глаз, потом другой и высморкалась. Если во внешности Кристал и было что-то трогательное, так это её пальцы с широкими, кое-как накрашенными ногтями, шевелившиеся по-детски наивно и непосредственно.

Тесса подождала, пока Кристал перестанет хлюпать, а потом сказала:

— Я вижу, как ты переживаешь смерть мистера Фейрбразера.

— Хоть бы и так, — сказала Кристал с подчёркнутой агрессией, — дальше что?

Перед Тессой почему-то возник мысленный образ Барри, слушающего их беседу. Она увидела перед собой его грустную улыбку и услышала — довольно чётко, — как он говорит: «Храни её Господь!» У Тессы защипало глаза, и она смежила веки; сил продолжать эту беседу не осталось. Слыша, как ёрзает Кристал, она медленно досчитала до десяти, перед тем как открыть глаза. Кристал пристально смотрела на неё: руки по-прежнему сложены на груди, лицо красное, вид вызывающий.

— Мне тоже очень жаль мистера Фейрбразера, — сказала Тесса. — На самом деле он был нашим старинным другом. Именно поэтому мистер Уолл немного…

— Я же говорила ему, что не…

— Кристал, позволь мне закончить. Мистер Уолл сегодня очень расстроен, и, возможно, именно поэтому… именно поэтому он неправильно истолковал твою реакцию. Я поговорю с ним.

— Этот урод всё равно не послушает…

— Кристал!

— Всё равно не послушает!

Кристал отбивала дробь ногой по ножке стола Тессы. Тесса сняла со стола локти, чтобы не чувствовать вибрации, и повторила:

— Я поговорю с мистером Уоллом.

Она изобразила нейтральное, как ей казалось, выражение лица и стала терпеливо ожидать, когда Кристал сама раскроется. Кристал хранила вызывающее молчание, то и дело сглатывая слюну.

— А чё у него было, у мистера Фейрбразера? — наконец спросила она.

— Врачи считают, у него в голове лопнула артерия, — сказала Тесса.

— Почему она лопнула?

— Это у него с рождения было уязвимое место, но он и не догадывался, — объяснила Тесса.

Тесса знала, что Кристал ближе, чем она сама, знакома с внезапной смертью. Люди в кругу матери Кристал преждевременно умирали один за другим, как будто воевали на тайной войне, скрытой от остального человечества. Кристал рассказывала Тессе, как в возрасте шести лет нашла у матери в ванной труп неизвестного. Это повлекло за собой один из многих её переездов к бабуле Кэт. Во многих рассказах Кристал из времён её детства бабуля вырастала в исполинскую фигуру, олицетворяя собой и спасение, и кару.

— И команде нашей теперь пипец, — сказала Кристал.

— Нет, ничего с ней не случится, — ответила Тесса. — И пожалуйста, Кристал, не ругайся.

— Ещё как случится, — сказала Кристал.

Тесса хотела поспорить, но её придавила усталость. «Кристал всё равно права», — твердила обособленная часть её разума. Академической восьмёрке пришёл конец. Никто, кроме Барри, не смог бы привлечь Кристал в какую бы то ни было секцию, а удержать — тем более. Она уйдёт из команды; Тесса это знала, и сама Кристал, вероятно, тоже. Некоторое время они сидели молча: Тесса слишком обессилела, чтобы подбирать слова, способные переломить этот безнадёжный настрой. Дрожа от озноба, она чувствовала себя беззащитной и обнажённой до костей. Тесса не спала уже больше суток.

(Саманта Моллисон позвонила ей из больницы в десять вечера, когда Тесса, как следует отмокнув в ванне, собиралась посмотреть новости по Би-би-си. Она принялась суетливо натягивать уличную одежду, а Колин мычал что-то нечленораздельное и натыкался на мебель. Они поднялись наверх, чтобы сказать сыну, куда поехали, а затем побежали к машине. Колин неистово давил на газ, как будто надеялся, что Барри можно вернуть, если только поставить рекорд скорости на этой дистанции: обогнав реальность, обманом заставить её перегруппироваться.)

— Или дальше грузите, или я сваливаю, — сказала Кристал.

— Не груби мне, пожалуйста, Кристал, — сказала Тесса. — Я сегодня совершенно без сил. Ночью мы с мистером Уоллом были в больнице вместе с женой мистера Фейрбразера. Они наши добрые друзья.

(При виде Тессы Мэри совсем расклеилась, упала с чудовищным скорбным воем в её объятия и уткнулась ей в шею. Когда собственные слёзы Тессы закапали на узкую спину Мэри, ей вдруг пришло в голову, что этот вой называется стенанием. Тело, которому Тесса так часто завидовала, стройное и миниатюрное, дрожало в кольце её рук, не в состоянии удержать всю скорбь, что ему пришлось принять на себя.

Как ушли Майлз и Саманта, Тесса не помнила. Она их почти не знала. Ей показалось, они не чаяли, как унести ноги.)

— Видала я его жену, — сказала Кристал, — беленькая такая, на соревнования к нам приезжала.

— Да, — ответила Тесса.

Кристал покусывала кончики пальцев.

— Он хотел меня в газету пристроить, — внезапно сказала она.

— Ты о чём? — не поняла Тесса.

— Мистер Фейрбразер хотел… чтоб они интервью взяли… у меня одной.

Однажды в местной газете появилась заметка о том, как уинтердаунская гребная восьмёрка заняла первое место в региональном финале. Кристал, чьи навыки чтения были очень слабы, купила газету, чтобы показать её Тессе, и Тесса прочитала заметку вслух, вставляя восхищённые, радостные возгласы. Эта был самый счастливый воспитательский час в её жизни.

— По поводу спортивных успехов? — спросила Тесса. — По поводу вашей команды?

— Не, — ответила Кристал, — по другим делам. — И, помолчав, спросила: — А похороны когда?

— Ещё не объявили, — ответила Тесса.

Кристал грызла ногти, а Тесса не могла набраться храбрости, чтобы разбить тишину, окаменевшую вокруг них.

X

Объявление о кончине Барри на сайте местного совета утонуло, как крошечный камешек в безбрежном океане, оставив на поверхности разве что лёгкую рябь. Тем не менее в понедельник телефонные линии Пэгфорда были загружены больше обычного, а потрясённые пешеходы снова и снова кучками собирались на узких тротуарах, чтобы уточнить имевшиеся у них сведения.

Распространение этой вести вызвало странную мутацию. Она затронула собственноручные подписи Барри, которые стояли на документах в его офисе, и электронные сообщения, скопившиеся в почтовых ящиках его многочисленных знакомых; и то и другое теперь приобрело знаковый смысл, как тропинка из крошек, оставленная в лесу заблудившимся мальчиком из сказки. Эти стремительные росчерки и пиксели, вышедшие из-под пальцев, которые с тех пор навсегда застыли, обрели жуткое подобие пустых оболочек. Гэвин уже содрогнулся при виде текстов от умершего друга на своём телефоне, а одна девочка из гребной восьмёрки, безутешно плакавшая после общего сбора, нашла у себя в рюкзачке какую-то заявку с подписью Барри и впала в настоящую истерику.

Двадцатитрёхлетняя журналистка из газеты «Ярвил энд дистрикт» понятия не имела, что некогда занятой мозг Барри в настоящий момент представляет собой пригоршню тяжёлой губчатой ткани, лежащую на металлическом подносе в Юго-Западной клинической больнице. Прочитав материал, который мистер Фейрбразер отправил ей за час до смерти, она решила позвонить ему на мобильный, однако номер не отвечал. Телефон Барри, выключенный по просьбе Мэри перед их отправлением в гольф-клуб, молча лежал на кухне рядом с микроволновой печью, вместе с другими личными вещами, которые она забрала домой из больницы. Их никто не трогал. Эти знакомые предметы — его брелок с ключами, телефон, потёртый старый бумажник — выглядели останками самого усопшего, сродни пальцам или лёгким.

Известие о кончине Барри распространилось по больнице, подобно излучению, и выплеснулось наружу. Оно докатилось до самого Ярвила, не обойдя даже тех, кто знал Барри либо чисто внешне, либо по слухам, либо только по фамилии. Постепенно факты начали терять форму и фокус; в некоторых местах они исказились. В других местах сама личность Барри оказалась затушёванной подробностями его смерти, и он уже воспринимался как извержение рвоты и мочи, как судорожно подёргивающаяся бесформенная груда горя, и казалось неприличным, даже гротескно-комическим, что человек принял такую неопрятную смерть в небольшом элегантном гольф-клубе.

Случилось так, что Саймон Прайс, который одним из первых услышал о смерти Барри, причём в своём доме на вершине холма с видом на Пэгфорд, столкнулся с отражённой версией этой истории в типографии «Харкорт-Уолш» в Ярвиле, куда пришёл работать сразу после школы. Эта версия слетела с уст молодого, жующего резинку водителя погрузчика — во второй половине дня, вернувшись из сортира, Саймон застал парня у дверей своего кабинета.

В принципе, тот пришёл вовсе не за тем, чтобы поговорить о Барри.

— Это дело можно в среду провернуть, — начал он вполголоса, зайдя вслед за Саймоном в кабинет и дождавшись, чтобы тот закрыл дверь, — если надобность ещё не отпала.

— Так-так, — сказал Саймон, усаживаясь за стол, — а мне казалось, ты говорил, там всё уже на мази?

— Ну да, только забрать до среды не получится.

— Ещё раз: сколько, ты говорил, это стоит?

— Восемьдесят, наликом.

Парень энергично жевал резинку: до Саймона долетало чавканье. Среди ненавистных ему привычек эта занимала особое место.

— А вещь-то не палёная? — допытывался Саймон. — Не фуфло какое-нибудь?

— Прямо со склада, — заверил парень, переступая с ноги на ногу и поводя плечами, — новьё, в заводской упаковке.

— Тогда замётано, — сказал Саймон. — В среду привози.

— Куда — сюда, что ли? — Парень закатил глаза. — Не проканает. Вы где живёте?

— В Пэгфорде, — ответил Саймон.

— А конкретно?

Нежелание Саймона указывать свой адрес граничило с суеверием. Он не просто не любил гостей — посягателей на его частную жизнь и потенциальных грабителей, но рассматривал Хиллтоп-Хаус как неосквернённую, незапятнанную святыню, столь отличную от Ярвила и шумной, выматывающей типографии.

— После работы заберу, — сказал Саймон, игнорируя вопрос. — Где это у тебя?

Парень недовольно нахмурился. Саймон пронзил его взглядом.

— Бабло вперёд, — не сдавался водитель погрузчика.

— Бабло получишь, когда товар у меня будет.

— Не, не прокатит.

Саймону казалось, что у него начинается головная боль. Он не мог избавиться от ужасной мысли, посеянной его бестолковой женой, что у человека в башке может годами тикать крошечная тайная бомба. Определённо, постоянный грохот и шум типографского станка здоровья не прибавляли. А вдруг эта нескончаемая канонада год за годом истончает ему стенки артерий?

— Ладно, — буркнул Саймон, приподнявшись в кресле, чтобы достать из заднего кармана бумажник.

Парень подошёл к столу и протянул руку.

— Вы, как я понимаю, рядом с гольф-клубом живёте? — спросил он, пока Саймон, не выпуская деньги из рук, отсчитывал десятки. — Вчера там кореш мой был — видел, как мужик концы отдал, прямо на парковке. Просто, к гребеням, облевался, брык — и откинулся.

— Да, слыхал, — сказал Саймон, разглаживая последнюю из банкнот, чтобы убедиться, не прилипла ли к ней другая.

— Он в совете такими делами ворочал, покойник этот. Откаты брал. Грейз ему отстёгивал за каждый подряд.

— Ну-ну, — бросил Саймон, хотя был страшно заинтригован.

«Барри Фейрбразер? Кто бы мог подумать!»

— Короче, будем на связи, — сказал парень, запихнув восемьдесят фунтов в задний карман. — Вместе поедем и заберём — в среду.

Дверь офиса закрылась. Саймон настолько изумился оборотистости Барри Фейрбразера, что мигом забыл о головной боли. Барри Фейрбразер, всегда такой деловитый, открытый, весёлый, всеобщий любимец, — и получал откаты от Грейза.

Однако это известие не поразило Саймона, как поразило бы любого, кто знал Барри; оно нисколько не принизило Барри в его глазах, напротив, он зауважал усопшего. У кого есть мозги, тот и хапает — ему ли не знать. Невидящим взглядом он вперился в экранную таблицу, перестав слышать лязг печатного цеха за стеклянной дверью.

Люди семейные вкалывают с девяти до пяти, но Саймон знал и другие, более удобные пути: жизнь, полная всяческих благ, висела у него над головой, как набитая до отказа пиньята[4], которую он мог бы распороть одним ударом, будь у него длинная пика и удобная возможность. Саймон жил в детской уверенности, что весь остальной мир служит лишь декорацией к его спектаклю, что его хранит судьба, разбрасывающая кругом подсказки и знаки, и что один такой знак предназначен специально для него — это ему подмигнули небеса.

Правда, в прошлом такие подсказки пару раз выходили ему боком. Много лет назад, ещё занимавший скромную должность подмастерья, но уже обременённый ипотечным займом, который, в сущности, был ему не по карману, и недавно забеременевшей женой, Саймон поставил сто фунтов на приглянувшегося жеребца по имени Рутиз Бэби на скачках «Гранднэшнл», а тот пришёл предпоследним. Вскоре после покупки Хиллтоп-Хауса Саймон вложил тысячу двести фунтов, на которые Рут надеялась купить гардины и ковры, в таймшеры, которыми занимался один знакомый жох из Ярвила. Инвестиция Саймона испарилась вместе с директором фирмы, и хотя Саймон бесился, ругался и даже наподдал младшему сыну (чтобы не путался под ногами), да так, что тот пересчитал половину ступенек, в полицию он заявлять не стал. Он знал о некоторых нестандартных методах в работе фирмы ещё до того, как вложил туда деньги, а потому опасался лишних вопросов.

Но подобные бедствия компенсировались проблесками удачи, хитрыми уловками, верными предчувствиями, и Саймон придавал им большой вес при подведении баланса; именно благодаря им он по-прежнему верил своим звёздам, которые поддерживали его убеждение, что судьба уготовила ему нечто большее, чем ишачить за гроши до пенсии, а то и до смерти. Рука руку моет, не подмажешь — не поедешь, хочешь жить — умей вертеться; никто этому не чужд, в том числе, как выясняется, и коротышка Барри Фейрбразер.

Там, в своей убогой конторе, Саймон Прайс впервые алчно разглядывал образовавшуюся брешь в стане градоначальников, где наличные деньги теперь капали в пустое кресло — только карман подставляй.

(Дела минувшие)

Нарушение частных владений

12.43 В отношении нарушителей (которые, в принципе, обязаны уважать границы частных владений и права занимающих недвижимость лиц)…

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

При весьма скромных масштабах Пэгфордский местный совет славился своей боевитостью. На ежемесячных заседаниях, проходивших в элегантном викторианском зале приходских собраний, он десятилетиями последовательно и успешно ставил заслоны всем попыткам урезать его бюджет, забрать у него некоторые полномочия, а то и объединить его с какой-нибудь новоявленной унитарной структурой. Из всех местных органов самоуправления, подотчётных Ярвилскому областному совету, пэгфордский более других по праву гордился своей принципиальной, активной и независимой позицией.

До вечера воскресенья в его составе было шестнадцать местных жителей. Поскольку в глазах пэгфордского электората желание баллотироваться в совет уже подразумевало необходимую компетентность, все шестнадцать советников были избраны на безальтернативной основе.

Однако внутри этого мирно избранного органа постоянно шла гражданская война. Спорная проблема, которая на протяжении шестидесяти с лишним лет вызывала бурю гнева и возмущения, достигла своего апогея, и совет раскололся на две фракции, возглавляемые харизматическими лидерами.

Понять суть этих разногласий мог лишь тот, кто сознавал всю глубину неприязни и недоверия Пэгфорда к областному центру Ярвилу, располагавшемуся севернее.

Ярвилские магазины, фирмы, предприятия, а также Юго-Западная клиническая больница обеспечивали рабочие места для подавляющей части населения Пэгфорда. Субботними вечерами пэгфордская молодёжь устремлялась в кинотеатры и ночные клубы Ярвила. Кому наскучивало несравненное обаяние Пэгфорда, тех ждали городские парки, собор и два огромных торговых центра. И всё же для истинных пэгфордцев Ярвил оставался неизбежным злом. Их отношение символизировал увенчанный Паргеттерским аббатством высокий холм, который отгораживал Ярвил от Пэгфорда и создавал у людей счастливую иллюзию, будто до большого города много дальше, чем на самом деле.

II

Так уж получилось, что холм Паргеттер заслонял от Пэгфорда ещё одно место, но такое, которое городок считал своим и совершенно особым. То был Суитлав-Хаус, элегантный замок медового цвета в стиле английского барокко, окружённый парком и обширными угодьями. Входивший в черту Пэгфордского прихода, он стоял на полпути между Пэгфордом и Ярвилом. Без малого два века замок плавно переходил от одного поколения аристократического рода Суитлав к другому, но в начале двадцатого века этот род прервался. О многолетней его связи со здешними местами напоминал теперь самый внушительный фамильный некрополь на погосте церкви Архангела Михаила и Всех Святых, да ещё ряд гербов и вензелей на зданиях и в местных архивах — ни дать ни взять окаменелые следы копролиты вымершего вида.

После смерти последнего Суитлава замок с удручающей скоростью начал переходить из рук в руки. В Пэгфорде высказывались опасения, что какой-нибудь застройщик приобретёт и обезобразит любимую горожанами достопримечательность. В середине пятидесятых имение купил некий Обри Фоли. Вскоре стало известно, что он владеет значительным личным состоянием, которое таинственным образом прирастает в лондонском Сити. Отец четверых детей, он изъявил желание поселиться в Пэгфорде. Местное население с большим энтузиазмом встретило эту идею, тем более что Фоли, по слухам, вёл своё происхождение от побочной ветви рода Суитлав. Иными словами, он уже был наполовину уроженцем здешних мест, а значит, по натуре своей тяготел к Пэгфорду, а не к Ярвилу. Старый Пэгфорд возлагал надежды на пришествие Обри Фоли, которое сулило возврат к старым добрым временам. Обри мог стать отцом-благодетелем города, как некогда — его предки, которые озаряли мощёные улочки своей благосклонностью и светским лоском.

Говард Моллисон до сих пор помнил, как мать принесла в их тесную кухоньку на Хоуп-стрит весть о том, что Обри возглавит жюри местной садоводческой выставки. Её собственные турецкие бобы три года подряд побеждали в номинации «Овощи», и теперь она жаждала получить посеребрённый кубок из рук человека, окружённого в её глазах романтическим ореолом истории.

III

Но впоследствии, если верить местной легенде, пришествие отца-благодетеля внезапно заволокли тёмные тучи. В то время как Пэгфорд ликовал, что Суитлав-Хаус наконец-то попал в надёжные руки, Ярвил затеял стремительное расширение к югу за счёт муниципальной застройки. Новые улицы, к неудовольствию Пэгфорда, оттяпали кусок земли, отделявшей большой город от малого.

Как известно, после войны резко повысился спрос на дешёвое жильё, но маленький город, который на время отвлекло пришествие Обри Фоли, загудел, как улей, от такой активности Ярвила. Если раньше речка и холм, естественные барьеры, обеспечивали суверенитет Пэгфорда, то теперь создалось впечатление, будто его территория ужимается под натиском домиков из красного кирпича. Застроив каждый клочок земли, имевшейся в его распоряжении, Ярвил остановился у северной границы Пэгфордского прихода.

Маленький город вздохнул с облегчением, но, как оказалось, преждевременно. Предместье Кентермилл мгновенно признали недостаточным, и большой город начал присматривать новые земли для колонизации. Вот тогда-то Обри Фоли (для жителей Пэгфорда скорее миф, нежели человек) и принял решение, которое повлекло за собой болезненные раздоры длиной в шестьдесят лет.

Не находя применения заброшенным полям, в которые упёрлись новостройки, он с выгодой продал эту землю областному совету Ярвила, а полученные от сделки средства использовал для восстановления резной деревянной обшивки стен в коридоре Суитлав-Хауса.

Пэгфорд бурлил от негодования. Примыкающие к усадьбе Суитлав поля некогда ограждали Пэгфорд от посягательств большого города; теперь исторической границе прихода грозило нашествие ярвилской бедноты. Шумные заседания местного совета, гневные письма в прессу и в областной совет Ярвила, персональные обращения к ответственным лицам — ничто не могло переломить ход событий.

Городская застройка продолжила своё наступление, однако с некоторой разницей. За время краткой передышки после завершения первого этапа областной совет Ярвила сообразил, что затраты на строительство можно снизить. На смену красному кирпичу пришли бетонные блоки и стальные конструкции. Второе предместье (микрорайон Филдс, в обиходе — Поля) разительно отличалось от Кентермилла бросовыми материалами и убогой планировкой. В одном из здешних домов, которые в конце шестидесятых уже облупились и пошли трещинами, родился Барри Фейрбразер.

IV

Вопреки лживым заверениям Ярвилского областного совета, обещавшего взять на себя содержание новых районов, Пэгфорду, как и предсказывали наиболее прозорливые горожане, очень скоро начали предъявлять счета. Если Ярвилский областной совет предоставлял Филдсу жилищно-коммунальные услуги в части содержания домов, то остальные заботы — устройство пешеходных дорожек, уличное освещение, установку скамеек, приобретение павильонов для остановок общественного транспорта, уборку территорий — большой город с высоты своего положения делегировал Пэгфорду.

Виадуки над магистралью Пэгфорд — Ярвил из конца в конец испещрили граффити; автобусные остановки были варварски разгромлены; хулиганы из Филдса били фонари, швыряли пивные бутылки на игровые площадки. На пешеходной тропе, излюбленной туристами и просто гуляющими, теперь тусовались («это в лучшем случае», туманно приговаривала мать Говарда Моллисона) трудные подростки. Пэгфорду оставалось разгребать, ремонтировать и заменять, однако средства, поступавшие из Ярвила, не покрывали, да и не могли покрыть, новых расходов.

Но самые отчаянные и непримиримые протесты вызывало у жителей Пэгфорда то навязанное им обстоятельство, что проживающие в Полях дети оказались в пределах микрорайона начальной школы Святого Фомы, подчинявшейся англиканской церкви. Они получили право носить желанную бело-голубую форму, резвиться во дворе подле закладного камня с именем леди Шарлотты Суитлав и сотрясать крошечные классные помещения своим пронзительным визгом и ужасающим акцентом. В Пэгфорде быстро поняли, что за дома в Филдсе бьются не на жизнь, а на смерть сидящие на пособии ярвилские семьи с детьми школьного возраста; в Филдс толпами, как мексиканцы в Техас, повалили безработные из Кентермилла. Коренные горожане с большой нежностью относились к своему «Сент-Томасу». Начальная школа удерживала семьи молодых профессионалов от переезда в Ярвил: родителей привлекали маленькие классы, удобно оборудованные помещения, старинное каменное здание, спортивная площадка с сочной зелёной травой; но теперь дело шло к тому, что здесь будут задавать тон отпрыски тунеядцев, наркоманов и гулящих матерей.

Этот кошмарный сценарий реализовался лишь отчасти, потому что наряду с несомненными преимуществами такие семьи видели в «Сент-Томасе» и определённые недостатки: им приходилось покупать для своих детей школьную форму или заполнять бесчисленные заявки на материальную помощь для её приобретения, хлопотать о выдаче проездных билетов на автобус, вставать ни свет ни заря, чтобы вовремя доставлять своё потомство на уроки. Если родителей останавливали эти препятствия, то их дети вливались в большую и непритязательную школу, построенную в Кентермилле. Если же дети из Филдса всё-таки попадали в «Сент-Томас», они почти не выделялись среди своих пэгфордских одногодков; более того, некоторых признавали очень хорошими ребятами. К таким относился и Барри Фейрбразер, смышлёный и всеми любимый школьный клоун, благополучно переходивший из класса в класс и лишь изредка замечавший, как застывали улыбки на лицах родителей соучеников при упоминании его адреса.

Вместе с тем «Сент-Томас» порой вынужден был принимать и откровенно агрессивных выходцев из Филдса. Например, Кристал Уидон на момент достижения школьного возраста проживала у своей прабабки на Хоуп-стрит, а потому отказать ей в приёме не было никаких оснований; правда, когда она вернулась к матери в Филдс, у многих затеплилась надежда, что школа избавится от неё навсегда.

Затяжной, мучительный для обеих сторон процесс её учёбы напоминал прохождение козы через желудок удава. Впрочем, Кристал нечасто обременяла учителей своим присутствием: специально подготовленный педагог проводил с нею занятия на индивидуальной основе.

По злой иронии судьбы Кристал оказалась в одном классе с Лекси, старшей внучкой Говарда и Ширли. Однажды Кристал ударила Лекси Моллисон по лицу, да так, что выбила ей два зуба. Ни бабку с дедом, ни родителей Лекси не утешило то, что эти зубы всё равно шатались.

Майлз и Саманта Моллисон решили, что в средней школе «Уинтердаун» таких, как Кристал, будут целые классы, и это убеждение заставило их определить обеих дочек в ярвилскую частную школу Святой Анны, где они жили всю неделю, приезжая домой только на выходные. Когда Говард приводил примеры пагубного влияния нового предместья на обстановку в Пэгфорде, он не забывал упомянуть, что Кристал Уидон лишила его внучек законного права на бесплатное образование.

V

Первый выплеск протеста сменился менее шумным, но столь же сильным недовольством. Филдс нарушал и осквернял былую красоту и покой Пэгфорда, и возмущённые горожане решили добиваться его отделения. Раз за разом проводился пересмотр границ, полным ходом шли реформы местного самоуправления, но дело не двигалось с мёртвой точки: Филдс по-прежнему оставался в составе Пэгфорда. Прибывающие в город новосёлы быстро схватывали, что ненависть к этому предместью служит залогом благосклонности городских заправил. Но теперь наконец-то — через шестьдесят с лишним лет после перехода этого рокового участка от Обри Фоли к Ярвилу, после десятилетий упорных трудов, согласований и обращений — антифилдсовцы Пэгфорда оказались на зыбком пороге победы.

Экономический спад заставил местные власти пойти на упрощения, сокращения и реорганизации. В Ярвилском областном совете нашлись депутаты, которым было бы на руку присоединение к городу маленького, разваливающегося на части предместья, не способного выжить в условиях жёстких мер экономии; увеличение электората за счёт целой армии недовольных позволило бы этим благодетелям заручиться дополнительными голосами на выборах.

У Пэгфорда был свой представитель в Ярвиле — депутат областного совета Обри Фоли. Не тот, что способствовал застройке Полей, а его сын. Молодой Обри, который унаследовал Суитлав-Хаус, служил в одном из коммерческих банков Лондона. Деятельность Обри на ниве местного самоуправления была окрашена тенью искупления: он словно пытался исправить то зло, которое бездумно причинил городку его отец. Они с женой Джулией спонсировали сельскохозяйственную выставку и вручали призы, заседали в различных комитетах и ежегодно давали рождественские приёмы, приглашение на которые считалось весьма почётным.

Говарда согревала мысль о том, что они с Обри стали близкими соратниками в борьбе за общее дело — за передачу микрорайона Филдс под юрисдикцию Ярвила; ведь Обри вращался в высоких коммерческих сферах, внушавших Говарду восторженное уважение.

Каждый вечер после закрытия магазина Говард, выдвинув ящик допотопного кассового аппарата, начинал пересчитывать мелочь и засаленные купюры, перед тем как убрать их в сейф. А Обри у себя на службе никогда не притрагивался к деньгам, хотя переправлял баснословные суммы с континента на континент. Он управлял и распоряжался денежными потоками, а когда обстоятельства складывались менее благоприятно, по-хозяйски взирал на их исчезновение. В глазах Говарда Обри был окружён мистической оболочкой, пробить которую не смог бы даже обвал мирового финансового рынка; хозяин кулинарии никому не прощал обвинений в адрес таких, как Обри, которые якобы ввергли страну в нынешнюю пучину финансовых трудностей. Когда в стране была тишь да гладь, никто почему-то не жаловался, приговаривал обычно Говард; он оказывал Обри уважение, достойное генерала, раненного на непопулярной войне.

В то же время Обри, как член областного совета, имел доступ к интересным статистическим данным и делился с Говардом многочисленными сведениями о ненавистном предместье Пэгфорда. В результате они оба знали объёмы вливаний, бесполезных и безвозвратных, в обветшалые кварталы Филдса, знали, что тамошние жители не являются домовладельцами (тогда как краснокирпичные дома в Кентермилле почти сплошь были выкуплены в собственность и обихожены до неузнаваемости: приоконные ящики с цветами, крылечки, аккуратные газоны); знали, что почти две трети населения Филдса сидит на шее у государства и что многие проходят через наркологическую лечебницу «Беллчепел».

VI

Говард всегда носил при себе мысленный образ Филдса, как воспоминание о страшном сне: исписанные похабщиной доски поперёк окон; подростки с сигаретами в зубах, вечно болтающиеся под разбитым навесом каждой автобусной остановки; повсюду спутниковые антенны, воздетые к небу, как обнажённые сердцевины угрюмых железных цветков. Он часто задавал себе риторические вопросы: что мешает людям сообща навести порядок у себя в районе? Что мешает объединить свои скудные ресурсы и купить одну газонокосилку на всех? Так нет же, Филдс полагал, что оба совета, областной и местный, обязаны убирать, чинить, ухаживать — и давать, давать, давать.

От таких мыслей Говард обычно переносился на Хоуп-стрит времён своего детства: на задних дворах, пусть даже крошечных, размером со скатерть, как, например, у его мамы, почти повсеместно росли турецкие бобы и картошка. Никакая сила, насколько знал Говард, не могла помешать обитателям Полей выращивать свежие овощи; никакая сила не могла заставить их махнуть рукой на хулиганистых отпрысков в капюшонах и с баллончиками краски; никакая сила не могла помешать им выйти сообща на уборку и благоустройство территории, привести себя в порядок, найти работу. Отсюда Говард делал вывод, что сегодняшние жители предместья добровольно выбирают такой образ жизни, а слегка угрожающий дух деградации, витающий над их районом, — это не что иное, как ощутимое проявление невежества и лени.

Пэгфорд, напротив, сиял, как виделось Говарду, нравственной чистотой, будто коллективная душа его обитателей воплощалась в аккуратных мостовых, холмистых улицах и живописных домах. Место рождения Говарда не сводилось для него к конгломерату старинных зданий, быстрой речке, окаймлённой деревьями, величественному силуэту аббатства и подвесным кашпо на Центральной площади. Этот городок был его идеалом, образом жизни, микроцивилизацией, выстоявшей среди упадка страны.

«Я — человек Пэгфорда, — повторял он наезжавшим в летние месяцы туристам, — до мозга костей». Этой сентенцией Говард делал себе прочувствованный комплимент, замаскированный под банальность. Он родился в этом городе и здесь умрёт; у него никогда не возникало желания уехать, сменить обстановку: река, леса — они и так менялись со сменой времён года; Центральная площадь весной утопала в цветах, а под Рождество сверкала огнями.

Барри Фейрбразер знал и, более того, озвучивал эту позицию. Он смеялся, сидя за столом в приходском зале собраний, смеялся в лицо Говарду: «Знаешь, Говард, ты для меня — Пэгфорд». И Говард, ничуть не смущаясь (он привык парировать все выпады Барри), отвечал: «Для меня это высокая похвала, Барри, независимо от твоего подтекста».

Говард даже позволял себе хохотнуть. У него в жизни оставалась одна цель, и сейчас она была близка, как никогда, потому что передача Филдса в подчинение Ярвилу стала, пожалуй, только вопросом времени.

А потом, за два дня до скоропостижной смерти Барри, Говард из надёжного источника узнал, что его оппонент нарушил все известные правила субординации, написав для местной газеты статью о том, как благотворно подействовало на Кристал Уидон обучение в начальной школе Святого Фомы.

Идея представить читающей публике Кристал Уидон как воплощение успешной интеграции Филдса и Пэгфорда могла бы, как сказал тогда Говард, быть смешной, когда бы не имела далекоидущих последствий. Естественно, Фейрбразер натаскал девчонку заранее, и правда о её грязном языке, о сорванных уроках, о доведённых до слёз одноклассницах, о её постоянных исключениях и восстановлениях грозила утонуть во лжи.

Говард полагался на здравомыслие земляков, но опасался журналистских домыслов и вмешательства несведущих доброхотов. Возражения его носили и принципиальный, и личный характер: он ещё не забыл, как плакала в его объятиях внучка, как зияли у неё во рту кровавые гнёзда на месте выбитых зубов и как он успокаивал её обещаниями, что добрая фея принесёт ей тройной подарок за каждый зубик.

Вторник

I

Через двое суток после кончины Барри Фейрбразера его жена Мэри проснулась в пять утра. Рядом с ней на супружеской кровати спал двенадцатилетний Деклан, который, всхлипывая, залез под одеяло в первом часу ночи. Сейчас он видел десятый сон, и Мэри на цыпочках перешла из спальни в кухню, чтобы дать волю слезам. Каждый проходящий час только нагнетал скорбь, потому что отдалял от неё мужа и приносил с собой привкус вечности, которую ей предстояло прожить без него. Вновь и вновь она забывала, ровно на одно биение сердца, что он ушёл навсегда и больше не подставит ей плечо.

Дождавшись сестры и зятя, тут же принявшихся готовить завтрак, Мэри взяла мобильник мужа и ушла в кабинет, где начала просматривать бесконечный список контактов Барри в поисках знакомых. Не прошло и пяти минут, как трубка зазвонила у неё в руках.

— Да? — прошептала она.

— Алло! Мне нужен Барри Фейрбразер. Говорит Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт».

Бойкий женский голос невыносимо резал слух; как победные фанфары, он заглушал смысл.

— Кто, простите?

— Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт». Могу я поговорить с Барри Фейрбразером? По поводу его статьи насчёт обстановки в Филдсе.

— А что такое? — спросила Мэри.

— Он забыл предоставить нам данные о девочке, главной героине. Мы будем делать с ней интервью. Кристал Уидон, так?

Каждое слово было как пощёчина. Однако Мэри даже не пыталась уклониться и замерла в старом вертящемся кресле мужа, упрямо снося град ударов.

— Вы меня слышите?

— Да, — ответила Мэри надтреснутым голосом. — Я вас слышу.

— Мне известно, что мистер Фейрбразер очень хотел присутствовать на этом интервью, но время поджимает…

— Он не сможет присутствовать, — перебила Мэри, срываясь на крик. — Он не сможет больше ничего сказать об этом проклятом Филдсе и вообще ни о чём, никогда!

— Что-что? — не поняла девушка.

— Мой муж умер, знайте. Он умер, так что Филдсу придётся обойтись без него, понятно?

У Мэри тряслись руки; включённый мобильник выскользнул из пальцев, и журналистка наверняка услышала её сдавленные рыдания. Потом Мэри вспомнила, что весь последний день своей жизни, день их годовщины, Барри безоглядно посвятил проблемам Филдса и Кристал Уидон; её захлестнула ярость, и она с такой силой швырнула мобильный через всю комнату, что сбила со стены фотографию в рамке, запечатлевшую их четверых детей. Мэри кричала и плакала одновременно; сестра с зятем в панике взбежали вверх по лестнице и ворвались в кабинет.

Они смогли вытянуть из неё только одно:

— Поля, проклятые, проклятые Поля…

— Мы с Барри там выросли, — пробормотал её зять, но решил не пускаться в объяснения, чтобы не доводить Мэри до истерики.

II

Инспектор социальной службы Кей Боден перебралась из Лондона в Пэгфорд со своей дочерью Гайей всего месяц назад; здесь они оказались единственными новосёлами. Кей было неведомо, что квартал под названием Филдс имеет сомнительную репутацию; просто здесь жили многие из её подопечных. О Барри Фейрбразере она знала лишь одно: его внезапная смерть стала причиной отвратительной сцены у неё на кухне, когда Гэвин, её возлюбленный, даже не притронувшись к омлету, умчался как нахлёстанный и тем самым разбил все надежды, которые вселил в неё любовный пыл прошлой ночи.

Во вторник Кей остановилась у придорожной закусочной между Пэгфордом и Ярвилом, чтобы съесть в машине сэндвич и заодно просмотреть стопку исписанных листов. У одной сотрудницы произошёл нервный срыв, и на Кей тут же навесили треть её подопечных. Около часу дня она выехала в сторону Филдса.

В этом предместье она бывала не раз, но ещё плохо ориентировалась в его закоулках. Отыскав наконец Фоули-роуд, Кей издалека заметила дом, принадлежавший, по её расчётам, семье Уидон. По их досье она уже представляла, к чему надо готовиться, и с первого взгляда поняла, что не ошиблась.

У фасада громоздилась куча мусора, выросшая до самых окон: набитые отбросами магазинные пакеты перемежались тряпьём и грязными подгузниками. Отбросы частично просыпались — или были выброшены — на неопрятную лужайку, посреди которой красовалась лысая автомобильная покрышка; очевидно, её недавно передвинули, потому что вблизи темнел примятый круг жухлой растительности. Позвонив в дверь, Кей заметила в траве, прямо под ногами, использованный презерватив, похожий на полупрозрачный кокон какой-то гигантской личинки.

Сейчас её охватило лёгкое опасение, с которым она так и не научилась бороться за долгие годы; впрочем, это был пустяк по сравнению с нервной дрожью, которая по молодости била её у незнакомых дверей. В ту пору, хотя она получила основательную подготовку и совершала обходы в сопровождении старших сотрудниц, ей подчас становилось по-настоящему жутко. Злые собаки, хулиганы с ножами, дети-уродцы — чего только она не насмотрелась в чужих домах.

На звонок никто не ответил, хотя из полуоткрытого окна слева от входа доносилось хныканье младенца. Когда она постучала в дверь, ей на туфлю слетела чешуйка бежевой краски. Тут она вспомнила, в каком состоянии находится её собственный новый дом. Гэвин мог бы подсобить ей с ремонтом, но об этом он даже не заикался. Время от времени Кей перебирала всё то, чего он не сказал и не сделал, — в точности как скупец перебирает долговые расписки; от досады и горечи она давала себе зарок потребовать расплаты.

Она постучала ещё раз, слишком поспешно, чтобы только отвлечься от этих мыслей, и услышала приглушённый голос:

— Да иду, ёпта, иду.

Дверь распахнулась; на пороге стояла женщина — не то девочка, не то старуха, в линялой голубой майке и мужских пижамных штанах. Одного роста с Кей, она вся как-то усохла. Ключицы и скулы выпирали из-под тонкой бледной кожи. Клочковатые волосы, крашенные, причём явно своими руками, в ярко-рыжий цвет, выглядели как парик, нахлобученный на голый череп; зрачки были сужены до предела; груди практически отсутствовали.

— Здравствуйте, вы — Терри? Меня зовут Кей Боден, я замещаю вашего инспектора, Мэтти Нокс.

Тонкие серовато-белые руки женщины пестрели серебристыми оспинами; на одном предплечье вызывающе краснела мокрая язва. От правой руки до самой шеи тянулся широкий, будто пластиковый шрам. В Лондоне Кей курировала одну наркоманку, которая устроила в доме пожар, а когда спохватилась, было уже поздно.

— Ну ясно, — промямлила Терри после затяжной паузы.

Теперь она казалась гораздо старше: у неё не хватало нескольких зубов. Повернувшись спиной к Кей, она нетвёрдой походкой двинулась по тёмному коридору. Кей пошла следом. В доме пахло тухлятиной, потом, застарелой грязью. Терри свернула в первую дверь налево, за которой располагалась крошечная гостиная.

Там не было ни книг, ни репродукций, ни фотографий, ни телевизора — ничего, кроме пары старых, засаленных кресел и хромого стеллажа. Обломки его валялись на полу. Прислонённая к стене башня новёхоньких картонных коробок жёлтого цвета смотрелась инородным телом.

В центре комнаты топтался босой ребёнок в футболке и набухшем подгузнике. Кей знала из документов, что ему три с половиной года. Его нытьё, похоже, было бессознательным и беспричинным — просто сигнал присутствия. Он прижимал к себе пакет из-под каких-то хлопьев.

— Это, видимо, Робби? — уточнила Кей.

При звуке своего имени ребёнок посмотрел в её сторону, не прекращая ныть. Терри сдвинула в сторону облупленную жестяную коробку из-под печенья, которая занимала одно из грязных кресел, и примостилась рядом, наблюдая за Кей из-под тяжёлых век. Кей присела на другое кресло, стараясь не смахнуть с подлокотника переполненную пепельницу. Окурки частично просыпались на сиденье: Кей ощущала их бёдрами.

— Ну здравствуй, Робби, — сказала Кей, открывая досье Терри.

Мальчонка по-прежнему скулил — и тряс пакетом, в котором что-то стучало.

— Что там у тебя? — спросила Кей.

Он не ответил и что есть силы тряхнул пакет. Оттуда вылетела пластмассовая фигурка, которая, описав дугу, завалилась за картонные коробки. Робби заревел. Кей наблюдала за Терри, которая безучастно уставилась на сына. В конце концов мать буркнула:

— Заткнись уже, Робби.

— Может, попробуем достать? — предложила Кей, радуясь предлогу подняться с кресла и отряхнуть сзади брюки. — Давай-ка посмотрим.

Она заглянула в просвет между стеной и коробками. Игрушка застряла у самого верха. Кей протянула туда руку. Коробки оказались тяжёлыми; сдвинуть их было непросто. Изловчившись, Кей всё же достала фигурку и увидела, что она изображает толстого ярко-лилового человечка, сидящего в позе Будды.

— Держи, — сказала она.

Робби успокоился; он вернул игрушку в пакет и опять загромыхал содержимым.

Кей огляделась; под сломанным стеллажом валялись две игрушечные машинки.

— Любишь машинки? — спросила Кей, указывая на них пальцем.

Ребёнок даже не посмотрел в ту сторону и лишь покосился на Кей с расчётливым любопытством. Затем он поковылял к стеллажу, извлёк из-под него одну машинку и продемонстрировал её Кей.

— Би-би, — выговорил он. — Мафына.

— Очень хорошо, — похвалила Кей. — Молодец. Машина. Би-би.

Ей пришлось опять сесть и вытащить из сумки блокнот.

— Итак, Терри. Как ваши дела?

Помолчав, Терри выдавила:

— Нормально.

— Объясню ещё раз: Мэтти сейчас на больничном, я её заменяю. Она передала мне свои записи; я проверю, не произошло ли у вас каких-либо изменений за истекшую неделю, договорились? Тогда начнём: Робби посещает детский сад, правильно? Четыре дня в неделю в первую смену и два дня — во вторую, верно?

Голос Кей, казалось, не достигал слуха Терри, ну разве что издали. Словно та сидела на дне колодца.

— Ага, — ответила Терри, помолчав.

— И что вы скажете? Ему там нравится?

— Ага, — сонно выдавила Терри.

Но Кей внимательно изучала небрежные записи Мэтти.

— А разве сейчас он не должен быть в детском саду, Терри? Разве по вторникам он дома?

Терри, очевидно, боролась с дремотой. Пару раз голова её начинала клониться то к одному плечу, то к другому. В конце концов она выговорила:

— Его Кристал водит, так нету её.

Робби запихнул машинку в пакет. Потом он поднял с пола окурок, отлепившийся от брюк Кей, и отправил его к машинке и лиловому Будде.

— Кристал — это ваша дочь, правильно? Сколько ей лет?

— Четырнадцать, — сквозь дремоту пробормотала Терри. — С полтиной.

Судя по записям, Кристал исполнилось шестнадцать. Наступило долгое молчание. У кресла, которое занимала Терри, стояли две кружки с зазубринами по краям. Грязная жижа в одной из них цветом напоминала кровь. Терри сложила руки на плоской груди.

— Я уж его одела, — сказала Терри, с трудом извлекая слова из глубин подсознания.

— Извините за такой вопрос, Терри: вы сегодня утром кололись?

Терри утёрла губы похожей на птичью лапу рукой.

— Не.

— Ка-ка, — объявил Робби, направляясь к дверям.

— Ему не надо помочь? — спросила Кей, когда Робби скрылся из виду и затопал по лестнице.

— Не, он сам, — промямлила Терри, опершись на подлокотник и поддерживая кулаком болтающуюся голову.

Робби кричал с верхней площадки:

— Закыто! Закыто!

Он барабанил в какую-то дверь. Терри не двигалась.

— Давайте я ему помогу, — вызвалась Кей.

— Угу, — сказала Терри.

Взбежав по лестнице, Кей повернула тугую дверную ручку. В нос ударила вонь. На серой ванне темнели бурые потёки; в унитазе плавали фекалии. Кей успела нажать на слив, прежде чем Робби залез на стульчак. Наморщившись, он шумно тужился, ничуть не смущаясь её присутствием. Раздался громкий всплеск; вонь пополнилась новыми нотами. Робби слез с унитаза и, не вытирая попу, натянул подгузник. Кей призвала его исправить это упущение, но он не понял, что от него требуется. Ей пришлось вмешаться. Заскорузлые, воспалённые детские ягодицы сочились сукровицей. Подгузник пропах мочой. Кей попыталась его снять, но Робби завопил, ударил её, вырвался — и, придерживая спущенный подгузник, стремглав понёсся обратно. Кей хотела вымыть руки, но не нашла мыла. Стараясь не дышать, она поплотнее закрыла за собой дверь.

Перед тем как спуститься вниз, она заглянула во все три спальни. Из каждой барахло вываливалось в коридор. Кроватей не было; в этом доме спали на матрасах. Робби, видимо, жил в одной комнате с матерью. Среди грязной одежды на полу валялись дешёвые пластмассовые игрушки, рассчитанные на младенцев. Кей с удивлением отметила наличие пододеяльника и наволочек.

В гостиной Робби заныл, как прежде, стуча кулачком по башне картонных коробок. Терри глазела на него из-под полуприкрытых век. Перед тем как сесть, Кей отряхнула кресло.

— Терри, если я правильно понимаю, вы состоите на учёте в клинике «Беллчепел», где проходите курс лечения метадоном. Это так?

— Мм, — сонно протянула Терри.

— И каков результат, Терри?

Занеся авторучку, Кей выжидала, делая вид, будто результат не сидит перед ней в кресле.

— Вы регулярно являетесь в клинику, Терри?

— На той неделе. В пятницу была.

Робби молотил кулачками по коробкам.

— Можете мне сказать, какую дозу вам вводят?

— Сто писят кубиков, — отчеканила Терри.

Кей не удивило, что Терри знает свою дозу метадона лучше, чем возраст родной дочери.

— Мэтти здесь пишет, что за Робби и Кристал присматривает ваша мать; это по-прежнему так?

Робби всем своим маленьким тельцем бросился на башню коробок, которая опасно качнулась.

— Осторожно, Робби, — не выдержала Кей.

А Терри выдавила:

— Не трожь.

И Кей впервые уловила в её мертвенном голосе нечто похожее на тревогу.

Робби опять замолотил кулачками по коробкам: очевидно, ему нравился грохот.

— Терри, ваша мать по-прежнему сидит с Робби?

— Не мать, бабка.

— Бабка Робби?

— Да нет, моя. Она того… приболела.

Кей ещё раз посмотрела на Робби, держа наготове ручку. Дистрофией он не страдал; во-первых, это было видно невооружённым глазом, а во-вторых, она удерживала его, полуголого, когда вытирала ему попу. Он ходил в нестираной футболке, но волосы, как ни странно, пахли шампунем. На молочно-бледных детских руках и ногах синяков не было. Вот только этот разбухший, непросыхающий подгузник; а ребёнку, между прочим, три с половиной года.

— Ням-ням! — выкрикнул мальчик, напоследок бессмысленно стукнув по коробкам. — Ням-ням!

— Печенюшку возьми, — заплетающимся языком выговорила Терри, не двигаясь с места.

Робби теперь истошно вопил и ревел. Терри не сделала попытки встать с кресла. Продолжение беседы стало невозможным.

— Можно, я дам ему печенье? — перекричала его Кей.

— Угу.

Робби побежал впереди Кей на кухню, которая мало чем отличалась от санузла. В ней не было ничего, кроме холодильника, плиты и стиральной машины; всю столешницу занимала грязная посуда, здесь же стояла ещё одна полная пепельница, валялись магазинные пакеты и заплесневелые объедки. Подошвы туфель прилипали к линолеуму. Из мусорного ведра вываливались отбросы, придавленные сверху коробкой из-под пиццы.

— Десь, — сказал Робби, тыча пальчиком в навесную полку и не глядя на Кей. — Десь.

За дверцей Кей увидела больше съестных припасов, чем можно было ожидать: какие-то жестянки, пачку печенья, банку растворимого кофе. Достав из пачки два квадратика печенья, она протянула их мальчику; тот выхватил лакомство и побежал к матери.

— Скажи, Робби, тебе нравится в садике? — спросила Кей.

Робби, сидя на полу, мусолил печенье. Он ей не ответил.

— А как же, нравится. — Терри слегка оживилась. — Верно, Робби? Нравится, да.

— Когда он в прошлый раз был в детском саду, Терри?

— Прошлый раз. Вчера.

— Этого не может быть, вчера был понедельник, — заметила Кей. — По понедельникам он не посещает.

— Чего?

— Я задаю вам вопрос про детское учреждение. Сегодня Робби должен быть там. Мне нужно знать, когда он в прошлый раз посещал детский сад.

— Говорю же. Прошлый раз. — Её глаза открылись шире, чем прежде. Голос по-прежнему оставался бесцветным, но в нём назревала враждебность. — Лесбиянка, что ли?

— Нет, — отрезала Кей, строча в блокноте.

— А похожа, — сказала Терри.

Кей продолжала писать.

— Сок, — потребовал Робби, перемазавшийся шоколадной прослойкой.

На этот раз Кей не двинулась с места. Выдержав очередную длительную паузу, Терри кое-как встала и поплелась в коридор. Тогда Кей подалась вперёд и сдвинула крышку жестяной коробки, которую Терри не убрала, садясь в кресло. Содержимое жестянки составляли шприц, неряшливый ком ваты, ржавая ложка и пыльный полиэтиленовый пакет. Под взглядом Робби она плотно закрыла крышку. Терри, позвякав чем-то на кухне, вернулась в комнату с чашкой сока, которую сунула ребёнку.

— На, — сказала Терри, обращаясь скорее к инспектору, нежели к сыну, и решила ещё посидеть.

С первой попытки она угодила только на подлокотник; Кей услышала удар костлявого зада о деревяшку, но Терри, похоже, не чувствовала боли. В конце концов она сумела опуститься на продавленную подушку и уставилась равнодушным, затуманенным взглядом на инспектора социальной службы.

Перед этим посещением Кей прочла досье от корки до корки. Она уже поняла: если в жизни Терри некогда и было что-то стоящее, это всё ушло в чёрную дыру наркомании; она потеряла двоих детей и теперь из последних сил цеплялась за двоих оставшихся; занималась проституцией, чтобы заработать на дозу; была замешана во множестве мелких правонарушений и в сотый раз пыталась пройти реабилитацию…

Но ничего не чувствовала и ни о чём не тревожилась… «В данный момент, — подумала Кей, — она куда счастливей меня».

III

После большой перемены прошёл один урок и начался второй; тут-то Стюарт «Пупс» Уолл и улизнул из школы. На прогул он решился не с бухты-барахты: ещё вчера вечером у него созрела мысль промотать сдвоенный урок информатики. В принципе, промотать можно было любой урок, но получилось так, что его лучший друг Эндрю Прайс (более известный как Арф) был в другой группе по информатике, и Пупс, как ни старался, не мог снизить свою успеваемость, чтобы оказаться там же.

Пупс и Эндрю, видимо, в равной степени отдавали себе отчёт, что в их отношениях уважение в основном имеет однонаправленный характер: от Эндрю к Пупсу; вместе с тем только Пупс сознавал, что нуждается в Эндрю больше, чем нужен ему сам. В последнее время Пупс начал рассматривать эту зависимость как свою слабость, но рассудил так: если компания Эндрю ему в кайф, а на этом сдвоенном уроке он всё равно её лишен, то можно и свалить.

От доверенного информатора Пупс узнал, что единственный надёжный способ смыться с территории школы «Уинтердаун» так, чтобы тебя не засекли из окон, — это перелезть через стену возле навеса для велосипедов. Так он и поступил, благополучно приземлившись в небольшом переулке с другой стороны. После этого он заспешил прочь по узкой тропинке и свернул влево, на грязную и оживлённую главную дорогу.

На безопасном расстоянии уже можно было закурить и не спеша прошвырнуться мимо убогих лавчонок. Через пять кварталов Пупс ещё раз повернул влево — туда, где начиналось предместье Филдс. Одной рукой он на ходу ослабил школьный галстук, но снимать не стал. Его ничуть не заботила печать школярства. Пупс никогда не старался замаскировать школьную форму в угоду большинству — не прикалывал к лацканам значки, не завязывал галстук модным узлом; форму он носил с презрением каторжника.

Ошибка, которую допускало девяносто девять процентов человечества, заключалась, с точки зрения Пупса, в том, что люди стыдились быть собой и лгали, выдавая себя за других. Девизом Пупса, его оружием и щитом была честность. Честность пугала окружающих; она повергала их в шок. Но были среди людей и такие, которых, как выяснил Пупс, затянуло болото стеснительности и притворства, страха открыть другим свои принципы, а Пупса привлекали вещи пусть неприглядные, но честные — безыскусность, даже грязишка, которая унижала и отвращала чистоплюев вроде его папаши. Пупс много размышлял о мессиях и париях, о записных безумцах и преступниках, о благородных неприспособленцах, отвергаемых сонными массами.

Самое сложное, самое достойное — это оставаться собой, даже если ты жесток и опасен, в особенности если ты жесток и опасен. Для того чтобы не подавлять в себе животное, тоже требуется храбрость. Хотя чересчур усердствовать и выдавать себя за животное, преувеличивать и кичиться тоже нельзя: стоит единожды ступить на эту дорожку — и ты превратишься в очередного Кабби, притворщика и лицемера. В уме Пупс часто употреблял термины «аутентичный» и «неаутентичный»; в них ему виделся прицельный смысл, направленный, как лазерный луч, и на него самого, и на других. Для себя он решил, что обладает чертами, которые достойны считаться аутентичными, — их следовало поощрять и культивировать, но вместе с тем некоторые аспекты его личности были противны природе, поскольку проистекали из неправильного воспитания, а значит, относились к категории неаутентичных, — эти следовало искоренять. В последнее время он пробовал руководствоваться аутентичными, с его точки зрения, побуждениями и в то же время игнорировать или подавлять такую неаутентичную сущность, как чувство вины и страха, которое, похоже, влекли за собой его действия. Здесь, безусловно, требовалась определённая практика. Он хотел обрести внутреннюю жёсткость и неуязвимость, преодолеть боязнь последствий, отбросить туманные понятия «добро» и «зло».

Чем в последнее время раздражала Пупса зависимость от Эндрю, так это прежде всего тем, что своим присутствием тот нередко лимитировал или вовсе пресекал полноту выражения его аутентичного «я». Над Эндрю довлел им же самим выдуманный кодекс порядочности, и Пупс не раз ловил на лице старого друга плохо скрываемое выражение неудовольствия, смущения и разочарования. Эндрю, к примеру, отвергал крайние формы издёвок и травли; участие в таких делах было для Эндрю неаутентичным, за исключением тех случаев, когда он бы сам этого захотел — по-настоящему, неодолимо. Вся штука в том, что Эндрю придерживался именно той морали, которой Пупс объявил войну. Пупс подозревал, что для достижения полной аутентичности правильнее всего было бы послать Эндрю куда подальше, причём без всяких сантиментов, но, как ни крути, общество Эндрю было для него предпочтительнее любой другой компании.

Пупс не сомневался, что знает себя досконально; он исследовал все уголки и закоулки своей психики с таким вниманием, какого нынче не уделял ни одной другой проблеме. Часами он расспрашивал себя о своих побуждениях, желаниях и страхах, пытаясь разграничить то, что дано ему от природы, и то, что привнесено воспитанием. Изучив свои привязанности (никто из знакомых — таково было его убеждение — не умел быть честным сам с собой: люди просто плыли по течению в какой-то полудрёме), он пришёл к выводу, что самое большое расположение испытывает к Эндрю, которого знает с пяти лет; что сохраняет — так уж получилось — привязанность к матери, хотя с возрастом научился видеть её насквозь, и что Кабби, символ и оплот неаутентичности, вызывает у него активное презрение.

На своей странице в «Фейсбуке», которую он лелеял, как ничто другое, Пупс выделил цитату, раскопанную на родительских книжных полках:

…Я не хочу «верующих», я полагаю, я слишком злобен, чтобы верить в самого себя… Я ужасно боюсь, чтобы меня не объявили когда-нибудь святым… Я не хочу быть святым, скорее шутом… Может быть, я и есмь шут…[5]

Эндрю она необычайно понравилась, а Пупсу понравилось, что друг её оценил.

Проходя мимо букмекерской конторы — это заняло считаные секунды, — Пупс обратился мыслями к отцовскому другу, покойному Барри Фейрбразеру. Три размашистых шага — и реальные плакаты с беговыми лошадьми на клочковатой траве уступили место воображаемому портрету бородатого живчика Барри и такому же воображаемому смеху Кабби, радостно встречавшему не столько плоские шуточки Барри (тот порой даже не успевал сострить), сколько само присутствие бородача. Здесь Пупс пресёк эту тему и не стал расспрашивать себя, почему вдруг инстинктивно содрогнулся; он даже не задался вопросом, был покойник аутентичной личностью или нет; выкинув из головы и Барри Фейрбразера, и абсурдные переживания отца, он просто зашагал дальше. Почему-то в последнее время Пупсу было тоскливо, хотя одноклассников он веселил, как прежде. Он ведь не просто так стремился сбросить оковы морали, а лишь для того, чтобы восстановить всё то, что в нём подавили, всё, что он растерял, когда вышел из детства. Пупс хотел восстановить своего рода невинность и проторил к ней путь сквозь те качества, которые считались вредными, но, как ни парадоксально, виделись Пупсу единственно надёжными вехами на подступах к аутентичности, к некой чистоте. Любопытно, в самом деле, как часто все истины оказывались вывернутыми наизнанку и противоречили тому, что ему вдалбливалось; Пупс даже стал думать, что истина — это и есть житейская мудрость, поставленная с ног на голову. Его влекли тёмные лабиринты и неслыханные препоны, что маячили внутри; он хотел расколоть благонравие и разоблачить ханжество; хотел смести запреты, чтобы выжать знание из их кровавого нутра; хотел обрести дар аморальности, пройти крещение неискушённостью и простотой.

Потому-то он и решил сегодня нарушить одно из немногих ещё не попранных им правил школьного распорядка и свалил с уроков, чтобы наведаться в Поля. Дело было не только в том, что грубый пульс жизни бился там ближе к поверхности, чем в других известных ему местах; помимо всего прочего, у него теплилась надежда встретить кое-кого из пресловутых личностей, вызывавших его любопытство, а ещё (только он в этом себе не признавался, потому как, вопреки обыкновению, не находил нужных слов) он искал открытую дверь, и смутное припоминание, и вход в своё — но не своё — жилище.

Двигаясь не в материнском автомобиле, а на своих двоих мимо домов цвета оконной замазки, он отметил, что граффити чернеют далеко не на всех стенах, что строительный мусор валяется далеко не везде и что некоторые здания подражают (с его точки зрения) благопристойности Пэгфорда: те же тюлевые занавески на окнах и безделушки на подоконниках. Из машины его взгляд сам собой падал на заколоченные досками проёмы и захламлённые лужайки. Аккуратные дома были ему неинтересны. Пупса привлекали хаос и беззаконие, пусть даже сотворённые мальчишескими руками при помощи баллончика с краской.

Где-то поблизости (точного адреса он не знал) жил Дейн Талли. Семья Талли считалась неблагополучной. Двое старших братьев и папаша годами не вылезали из тюряги. Поговаривали, будто не так давно у Дейна были разборки с каким-то девятнадцатилетним парнем, так отец отправился вместе с ним на стрелку и отметелил старших братьев обидчика. Талли пришёл на урок с изрезанной физиономией, распухшей губой и подбитым глазом. Поскольку в школе он появлялся редко, все решили, что ему просто захотелось продемонстрировать боевые ранения.

Пупс не сомневался, что на его месте повёл бы себя иначе. Торговать разбитым лицом — это ведь неаутентично. Пупс хотел бы подраться и преспокойно жить дальше; узнать о его подвигах мог бы лишь случайный свидетель.

Сам он никогда не получал по морде, хотя в последнее время всё чаще нарывался. У него нередко возникал вопрос: какое будет ощущение, если ввязаться в драку? Он догадывался, что аутентичность включает (точнее, не исключает) насилие. Готовность бить и держать удар была для него той формой мужества, к которой он хотел бы прийти. Ему не доводилось пускать в ход кулаки — до сих пор хватало языка, но теперь он презирал хлёсткость речи и восхищался аутентичной брутальностью. В том, что касалось холодного оружия, Пупс рассуждал более осмотрительно. Если сейчас приобрести финку и не таясь носить с собой, это будет вопиюще неаутентичным актом, жалким подражанием Дейну Талли и ему подобным; Пупс ни под каким видом не стал бы обезьянничать. Но если настанет такой момент, когда волей-неволей придётся обзавестись ножом, это будет совсем другое дело. Пупс этого не исключал, хотя признавался себе, что такая перспектива ему не по нутру. Его пугали предметы, способные пронзить плоть: иглы, лезвия. Когда их ещё в подготовительной школе Святого Фомы возили на прививку от менингита, он единственный грохнулся в обморок. Эндрю давно обнаружил, что один из немногочисленных способов вывести Пупса из равновесия заключается в том, чтобы открыть при нём адреналиновую шприц-ручку «Эпипен», с которой Эндрю не расставался из-за тяжёлой аллергии на арахис. У Пупса начиналась дурнота, когда Эндрю, размахивая этим инструментом, делал вид, что сейчас его уколет.

Пупс брёл куда глаза глядят и вдруг заметил указатель: «Фоули-роуд». Там жила Кристал Уидон. Он был далеко не уверен, что она сейчас в школе, и не собирался показывать, что ради неё притащился в этот район. У них была договорённость на вечер пятницы. Родителям он сказал, что пойдёт к Эндрю, потому что им задали совместный проект по английскому. Кристал, надо думать, понимала, зачем он назначил встречу, и, похоже, не возражала. Она и раньше разрешала ему запускать руку ей в трусы; его пальцам было горячо, упруго и скользко у неё внутри, а ещё ему дозволялось расстёгивать ей лифчик и брать в руки тяжёлые, тёплые груди.

В своё время Пупс выдернул её с рождественской дискотеки и под изумлёнными взглядами Эндрю и прочих повёл в укромное местечко за театральным залом. Она, судя по всему, поразилась не менее других, но, как он и рассчитывал, особо сопротивляться не стала. Пупс сделал вполне осознанный выбор и даже приготовил хладнокровные, циничные ответы на подколы и насмешки одноклассников. «Все вы тут эгоисты, а я — альтруист». Он отрепетировал свою реплику заранее, но всё равно пришлось растолковывать открытым текстом: «Это вы, дети, привыкли дрочить. А мне мохнатка нужна».

Улыбочки как рукой сняло. Он видел: все, включая Эндрю, проглотили языки, когда допёрли, что он внаглую шёл к цели — к единственной стоящей цели. Вне сомнения, Пупс выбрал кратчайший путь, обнаружив завидную практичность, и теперь каждый спрашивал себя: почему ему самому не пришло в голову такое простое решение проблемы?

— Сделай одолжение, не проболтайся моей матушке, хорошо? — Пупс прервался, чтобы отдышаться после длительного, мокрого исследования её рта; пальцы его по-прежнему теребили соски Кристал.

Она ответила полуухмылкой и поцеловала его более агрессивно. Ей не пришло в голову спросить, почему он выбрал именно её; она вообще не задавала вопросов; похоже, ей, как и ему, нравилось шокировать свою компашку и наблюдать смущение, а то и молчаливое отвращение других. Во время трёх последующих сеансов плотских исследований и экспериментов они с Кристал также почти не разговаривали. Инициатором уединения всякий раз выступал Пупс, но она стала ещё более покладистой и старалась появляться там, где её проще было найти. Впрочем, пятничное свидание обещало быть другим: они назначили его заранее. Он уже купил пачку презервативов.

Нетерпение развлечься по-взрослому сыграло не последнюю роль в том, что он промотал школу и заявился в Филдс, хотя на уме у него была не сама Кристал, а её шикарные сиськи и манящая неохраняемая вагина; впрочем, табличка с названием улицы что-то неуловимо изменила.

Пупс развернулся и закурил очередную сигарету. Из-за этой таблички у него возникло странное ощущение, что его визит будет не ко времени. Сегодня предместье выглядело простецким и непроницаемым, а то, что он хотел найти и с первого взгляда опознать, таилось неизвестно где, скрытое от глаз. Поэтому он вернулся в школу.

IV

На телефонные звонки никто не отвечал. Сидя в Отделе по охране детства, Кей битых два часа нажимала на кнопки и оставляла голосовые сообщения с просьбой перезвонить: сначала хотела застать участковую патронажную сестру Уидонов, потом их семейного врача, вслед за тем принялась названивать в кентермиллский детский сад и, наконец, в наркологическую клинику «Беллчепел». Перед ней лежало открытое досье Терри Уидон, толстое и потрёпанное.

— Опять сорвалась? — спросила Алекс, одна из тех, с кем Кей делила офис. — Теперь «Беллчепел» с ней расстанется. Она твердит, что боится потерять Робби, но его заберут в приют, раз она взялась за старое.

— Они в третий раз пытаются её вытащить, — добавила Уна.

На основании своих наблюдений Кей заключила, что дело Уидонов нуждается в пересмотре, а для этого требовалось провести совещание всех специалистов, ответственных за различные стороны жизни Терри Уидон. То и дело нажимая на «повтор», Кей не отрывалась от бумаг, а в углу трезвонил офисный телефон, автоматически переключаемый на автоответчик. Отделу по охране детства отвели тесный и неудобный офис; к тому же здесь пахло прокисшим молоком, потому что Алекс и Уна взяли манеру выливать опивки из своих кофейных кружек в единственный цветочный горшок, где тосковала задвинутая в угол юкка.

В последнее время Мэтти вела записи небрежно, бессистемно, с помарками, путая даты. В досье отсутствовали кое-какие важные документы — например, двухнедельной давности справка из наркологической клиники. Быстрее было выяснить необходимые сведения у Алекс и Уны.

— Последний пересмотр дела был… — Алекс укоризненно посмотрела на юкку, — по-моему, больше года назад.

— Тогда, видимо, все сочли, что Робби целесообразно оставить с матерью, — заключила Кей, прижимая трубку плечом к уху и отыскивая прошлогодние документы.

— Вопрос не так ставился: они решали, вернуть ей ребёнка или нет. Для него нашли приёмную мать, когда Терри была избита клиентом и угодила в больницу. Она перестала колоться, вышла и стала как безумная добиваться возвращения сына. Повторно записалась в «Беллчепел» на курс реабилитации, из кожи вон лезла, даже не кололась. Её мать обещала свою помощь. Так что Робби ей вернули, но её хватило только на пару месяцев.

— На самом деле эта женщина, помощница, ей не мать, вы в курсе? — спросила Кей, у которой уже разболелась голова от расшифровки крупного, но неразборчивого почерка Мэтти. — Это её бабка, то есть детям она прабабка. Что-то здесь не сходится; к тому же Терри сегодня утром сказала, что та приболела. То есть уход за детьми сейчас полностью лежит на Терри.

— У неё дочке шестнадцать лет, — отозвалась Уна. — Робби в основном на ней.

— Не сказала бы, что она блестяще справляется, — заметила Кей. — Сегодня утром он был в плачевном состоянии.

Впрочем, видала она и похуже: рубцы и язвы, порезы и ожоги, чёрные синяки, чесотку, вшивость, грудничков, валявшихся на полу в собачьем дерьме, малышей с переломанными конечностями; был даже мальчик, пятеро суток просидевший в запертом кухонном шкафу по милости психа-отчима (этот кошмар до сих пор преследовал её по ночам). Ребёнка тогда по всем каналам показывали. Непосредственную угрозу жизни Робби Уидона представляла пирамида тяжёлых коробок, на которую он собирался вскарабкаться, когда понял, что это привлекает безраздельное внимание Кей. Перед уходом она с осторожностью разделила один высокий штабель на два низких. Терри это не понравилось, равно как и требование сменить сыну мокрый подгузник. Терри, можно сказать, пришла в ярость и разразилась грязной, нечленораздельной бранью, а напоследок велела Кей уматывать и больше не попадаться ей на глаза.

У Кей задребезжал мобильник. Звонили из наркологической клиники.

— Вас не застать на рабочем месте, — напустилась на неё женщина-нарколог, лечащий врач Терри; Кей пришлось долго объяснять, что она здесь человек временный, но это не возымело действия. — Да, она у нас появляется, но на прошлой неделе её пробы дали положительный результат. Если это ещё хоть раз повторится, мы прервём курс. У нас на очереди двадцать человек, каждый из которых может вписаться в программу вместо неё, и, вероятно, с большей пользой. Она уже в третий раз срывается.

О своих утренних наблюдениях Кей умолчала.

— Девочки, у вас парацетамола не найдётся? — обратилась она к Алекс и Уне, выслушав все жалобы на уклонение Терри от лечения и отсутствие у неё положительной динамики.

Она запила таблетку остывшим чаем, не найдя в себе сил сходить за стаканом воды в коридор, где стоял кулер. В офисе было душно, радиатор отопления жарил на полную мощность. Когда солнечные лучи за окном померкли, лампа дневного света у неё над столом разгорелась сильнее; груда бумаг приняла желтоватый оттенок, а жужжащие чёрные слова выстроились в нескончаемые строчки.

— Вот увидишь, клинику «Беллчепел» прикроют. — Уна работала за компьютером спиной к Кей. — Всюду идут сокращения. Из местного бюджета и так оплачивается только одна ставка нарколога. Здание принадлежит Пэгфордскому приходу. Я слышала, его собираются подремонтировать и сдать более выгодному арендатору. Эта клиника уже не первый год на ладан дышит.

У Кей стучало в висках. От одного названия её нового места жительства ей становилось тоскливо. Машинально она сделала то, на чем поставила крест вчера вечером: взяла свой мобильный и набрала служебный номер Гэвина.

— Компания «Эдвард Коллинз», — ответил после третьего гудка женский голос.

Обычно в частном секторе на звонки отвечали сразу, потому что промедление стоило денег.

— Можно Гэвина Хьюза, будьте любезны, — выговорила Кей, уставившись в досье Терри.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Кей Боден, — ответила она, не поднимая взгляда.

Ей не хотелось встречаться глазами с Алекс и Уной. Пауза невыносимо затягивалась.

(Познакомились они в Лондоне, на дне рождения у брата Гэвина. В той компании Кей не знала никого, кроме своей подруги, которая притащила её с собой для моральной поддержки. Гэвин в ту пору только что расстался с Лизой; он был слегка навеселе, но держался в рамках и выглядел надёжным, приличным человеком, то есть совершенно не в её вкусе. Он пересказал ей весь свой неудачный роман, а затем проводил домой, в Хэкни, и остался на ночь. Пока их разделяло расстояние, он проявлял настойчивость, приезжал на выходные, регулярно звонил, но, когда она по счастливой случайности нашла место в Ярвиле, пусть даже с понижением оклада, и выставила на продажу свою квартиру в Хэкни, он, похоже, испугался…)

— Его номер занят; вы согласны подождать?

— Да, — удручённо ответила Кей.

(Если не выяснить отношения… но откладывать тоже нельзя. Ради него она уехала из Лондона, сменила работу, сдёрнула из школы дочку — всё ради него. Не будь у него серьёзных намерений, разве он бы такое допустил? Наверняка он просчитал и последствия возможного разрыва, который повлёк бы за собой массу неловкостей и неудобств, потому что в маленьком городке им волей-неволей пришлось бы сталкиваться чуть ли не каждый день.)

— Соединяю, — сказала секретарша, и у Кей затеплилась надежда.

— Привет, — заговорил Гэвин. — Как жизнь?

— Прекрасно, — солгала Кей, потому что Уна и Алекс навострили уши. — Как работа продвигается?

— Дел по горло, — сказал Гэвин. — А у тебя?

— У меня тоже.

Прижимая трубку к уху, она изображала, будто поглощена разговором, но слышала только молчание.

— Я подумала — можешь, заглянешь вечерком? — выдавила наконец Кей, хотя её уже тошнило.

— Мм… не знаю, смогу ли выбраться, — ответил он.

«Как ты можешь не знать? Или у тебя есть кое-что получше?»

— Тут такое дело… звонила Мэри. Жена Барри. Просит, чтобы я нёс гроб. Так что мне, вероятно, придётся… Наверное, придётся вечером съездить узнать, что от меня потребуется и всё такое.

Иногда ей достаточно было просто выдержать паузу, чтобы до него дошла нелепость таких отговорок: он смущался и отыгрывал назад.

— Хотя это не займёт много времени, — сказал он. — Если хочешь, встретимся, только попозже.

— Ну ладно тогда. У меня? А то мне завтра рано вставать.

— Мм… Да, хорошо.

— В котором часу? — Пусть хотя бы одно решение примет сам.

— Не знаю… в районе девяти?

Когда раздались короткие гудки, Кей ещё подержала трубку возле уха, а потом сказала в расчёте на Уну и Алекс:

— Я тебя тоже. До скорого, милый.

V

У Тессы, школьного психолога, расписание было более гибким, чем у её мужа. Как правило, после уроков она отвозила их сына домой на своём «ниссане», а Колин (которого Тесса никогда не называла Кабби, хотя знала, что остальной мир — включая даже родителей, которые переняли эту манеру у своих детей, — именует его только так) проводил в школе ещё час-другой и приезжал следом на «тойоте». Но сегодня Колин поджидал Тессу на парковке уже в двадцать минут пятого, когда ученики ещё толпились у калитки и рассаживались по родительским автомобилям или школьным автобусам.

Над головой серо-стальным щитом изогнулось небо. Резкий ветер ворошил сухую листву и задирал юбки; он коварно выбирал самые уязвимые места — шею, коленки; он не позволял задуматься и немного отвлечься от повседневности. Даже спрятавшись от него в машине, Тесса чувствовала себя какой-то взъерошенной и нервозной, словно кто-то чуть не сбил её с ног и не извинился.

Колин сидел на пассажирском месте, в тесноте, высоко задрав колени; он спешил выплеснуть те сведения, которые двадцать минут назад получил от учителя информатики.

— …Его не было. Пропустил сдвоенный урок целиком. Этот — сразу ко мне в кабинет. Завтра в учительской только и разговоров будет. А ему это и нужно! — кипел от негодования Колин, и Тесса поняла, что речь уже идёт не об учителе. — Лишь бы меня прилюдно опозорить.

Её муж побледнел от изнеможения, под красными глазами пролегли тёмные тени, руки теребили портфель. Прекрасные руки: крупные суставы, длинные изящные пальцы — почти такие же, как у их сына. Недавно Тесса поделилась с ними своим наблюдением, но ни одного ни другого нисколько не обрадовало известие о физическом сходстве.

— Не думаю, что он… — начала Тесса, но Колин не слушал:

— …Будет оставлен после уроков, на общих основаниях, и ещё дома от меня получит. Посмотрим, как он тогда запоёт. Посмотрим, как он развеселится. Для начала пусть неделю отсидит дома — посмотрим, как ему это понравится.

Прикусив язык, Тесса разглядывала поток одетых в чёрное школьников: понурые головы, лезущие в рот волосы, плотно запахнутые тонкие пальтишки. Щекастый первоклашка растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, почему за ним ещё не приехали. Толпа поредела, и тут показался Пупс, который шагал, как всегда, рядом с Арфом Прайсом, подставляя худощавое лицо ветру. При определённых поворотах головы, при определённом освещении нетрудно было представить, каким будет Пупс, когда состарится. От усталости Тессе вдруг показалось, что он совсем чужой; она даже удивилась, когда он свернул к машине, и подумала, как ей не хочется вылезать на злющий, невообразимый ветер, чтобы только пропустить этого незнакомца на заднее сиденье. Но когда он, подойдя вплотную, одарил её кривой полуулыбкой, она тут же узнала в нём своего любимого — несмотря ни на что — мальчика и, пока он усаживался сзади, стоически перетерпела острые, как нож, порывы ветра; отец не шелохнулся.

Опередив три автобуса, они выехали со стоянки, пересекли из конца в конец городок Ярвил, потом жутковатое, убогое предместье Филдс и вывернули на окружную дорогу, чтобы сократить путь до Пэгфорда. Тесса наблюдала за Пупсом в зеркало заднего вида. Ссутулившись, он смотрел в окно, как будто оказался в этой машине случайным попутчиком.

Колин дождался, когда они выедут на окружную, и только тогда спросил:

— Где ты был во время урока информатики?

Тесса ещё раз невольно покосилась в зеркало. Сын зевнул. Хотя она и не переставала убеждать мужа в обратном, ей подчас казалось, что Пупс и впрямь начал войну против отца на виду у всей школы. До неё, как до школьного психолога, доходили такие подробности, о которых она бы сама не догадалась; ученики чего только не говорили, кто невинно, кто с умыслом.

Мисс, а Пупсу можно курить? Он и дома курит?

Свою тайную добычу, которая сама шла в руки, она хранила в особых запасниках, не пуская туда ни мужа, ни сына, хотя несла это гнетущее бремя с трудом.

— Гулять ходил, — спокойно ответил Пупс. — Ноги размять.

Колин неуклюже обернулся; его сковывали не только натянувшийся ремень безопасности, но и портфель, и пальто. Он сорвался на крик. В подобных случаях тон его голоса становился всё выше и выше, переходя почти что в фальцет. Пупс сидел молча, кривил губы в дерзкой ухмылке и довёл отца до того, что тот перешёл к оскорблениям, хотя бранился крайне редко и потом долго себя корил.

— Самодовольный, наглый го… гадёныш! — вскричал он, и Тесса, которая из-за навернувшихся слёз плохо видела дорогу, сразу представила, как завтра утром Пупс начнёт передразнивать эту безобидную визгливую ругань, чтобы посмешить Эндрю Прайса.

До чего прикольно Пупс изображает походку Кабби — вы видели, мисс?

— Как ты смеешь мне дерзить? Как ты смеешь прогуливать?

Колин уже не мог остановиться; Тесса, смахнув слёзы, свернула в Пэгфорд, пересекла главную площадь, миновала кулинарию «Моллисон энд Лоу», военный мемориал и «Чёрную пушку», обогнула церковь Архангела Михаила и Всех Святых, оказалась на Чёрч-роу и в конце концов припарковалась на подъездной дорожке у дома; всё это время Колин, не умолкая, визгливо кричал и даже охрип; у Тессы щёки стали мокрыми и солёными от слёз. Они вышли из машины; Пупс открыл своим ключом парадную дверь и неторопливо поднялся к себе в комнату, ни разу не оглянувшись.

В тёмной прихожей Колин швырнул портфель на пол и обрушился на Тессу. Сноп света, падавший сквозь витражное оконце над дверью, прихотливо окрашивал его взволнованную, круглую, лысеющую голову то в кроваво-красный, то в мертвенно-голубой цвет.

— Теперь ты видишь? — кричал он, размахивая длинными руками. — Нет, ты видишь, с чем я вынужден иметь дело?

— Вижу. — Она вытащила из коробки под зеркалом большой ком бумажных салфеток, вытерла лицо и высморкалась. — Да, вижу.

— Он на нас плюёт!

Тут Колин и сам разрыдался, громко и сухо кашляя, как ребёнок с крупозным воспалением лёгких. Тесса бросилась к нему и обхватила руками на уровне пояса — маленькая и пухлая, она при всём желании не дотянулась бы выше. Он склонился к жене; она чувствовала, как сотрясается под пиджаком его грудь.

Через несколько минут, осторожно высвободившись, она повела его на кухню и заварила чай.

— Я приготовила для Мэри рагу, надо отнести, — немного погодя сказала Тесса, гладя его по руке. — У неё в доме остановилась половина всей родни. Я скоро вернусь, и мы с тобой пораньше ляжем спать.

Он кивнул и шмыгнул носом; Тесса поцеловала его в висок, направляясь в чулан, где стоял морозильник. Когда она вернулась с тяжёлой обледенелой жаропрочной кастрюлей, муж сидел за столом в той же позе, сжимая в своих больших ладонях кружку и зажмурившись.

Тесса поместила кастрюлю в полиэтиленовый пакет и оставила на кафельном полу в прихожей. Затем она надела мешковатый зелёный кардиган, частенько заменявший ей куртку, но переобуваться не стала. Вместо этого она в мягких тапках неслышно пошла вверх по лестнице, а потом, ступая более свободно, поднялась ещё на один пролёт, в мансарду. За дверью послышалась торопливая возня. Тесса постучалась, давая Пупсу возможность свернуть на мониторе все окна и, возможно, спрятать сигареты, о которых она якобы не знала.

— Да?

Она приоткрыла дверь. Сын, сидя на корточках, с показной сосредоточенностью рылся в школьном рюкзаке.

— Ты другой день не мог выбрать, чтобы прогулять урок?

Пупс выпрямился; худой и длинный, он возвышался над матерью.

— Да был я на этом уроке. Просто немного опоздал. Беннетт меня не отметил. Придурок.

— Стюарт, прошу тебя. Пожалуйста!

У себя в школьном кабинете ей подчас приходилось сдерживаться, чтобы не повышать голос. Вот и сейчас она готова была начать.

«Ты должен принять реальность других людей. Тебе кажется, что реальность — это предмет для переговоров, что она будет для нас такой, как ты скажешь. Ты должен принять, что мы столь же реальны, как и ты; ты должен принять, что ты не Господь Бог».

— Отец страшно переживает, Стю. Из-за Барри. Ты это понимаешь?

— Да.

— Представь: это всё равно что ты бы потерял Арфа.

Он не ответил; выражение его лица почти не изменилось, но она уловила издевательскую насмешку.

— Я знаю, ты считаешь, что вы с Арфом и отец с Барри — это небо и земля…

— Нет, — сказал Пупс, но, как она поняла, лишь для того, чтобы отделаться.

— Мне сейчас нужно сходить к Мэри, отнести кое-что из еды. Умоляю, Стюарт, в моё отсутствие не огорчай отца ещё больше. Прошу тебя, Стю.

— Ну хорошо, — ответил он с полуухмылкой-полуужимкой.

Она почувствовала, что его мысли — не успела она закрыть дверь — стрижами упорхнули совсем в другую сторону.

VI

При свете дня злобный ветер разогнал низкие тучи и с закатом умер. Через три дома от Уоллов, в доме Моллисонов, Саманта под сильной лампой разглядывала своё отражение в зеркале трюмо, тяготясь тишиной и неподвижностью.

Последние два-три дня повергли её в расстройство. Продажи были, по сути, на нуле. Торговый представитель фирмы «Шанпетр» — как оказалось, мордастый, грубый тип — приволок с собой целый саквояж отвратных бюстгальтеров. Видимо, всё своё обаяние он растратил на предварительные переговоры, потому как при встрече повёл себя деловито и свысока, стал хаять её ассортимент и навязывать свой товар. Она ожидала увидеть кого-нибудь более юного, рослого и сексуального; с первой же минуты переговоров ей не терпелось выставить его с этим барахлом из своего бутика.

В обеденный перерыв она купила для Мэри Фейрбразер открытку с надписью «Искренние соболезнования» и теперь пыталась придумать что-нибудь от себя, ведь после той кошмарной поездки в больницу одной лишь собственноручной подписи явно было бы недостаточно. Близкими подругами они никогда не были. Пэгфорд — городок небольшой, тут все друг с другом здоровались, но на самом деле они с Майлзом совершенно не знали Мэри и Барри. Можно даже сказать, они принадлежали к противоборствующим лагерям, потому что Говард и Барри вечно конфликтовали из-за предместья Филдс… Саманта этими проблемами не заморачивалась. Политические дрязги местного значения её не трогали.

Измученная, раздражённая, она весь день кусочничала, чтобы поднять себе настроение, и отнюдь не горела желанием идти к свекрови на ужин. Уставясь в зеркало, она приплюснула щёки ладонями и стала осторожно оттягивать назад. Отражение постепенно молодело. Поворачивая лицо так и этак, Саманта изучала тугую маску. Так лучше, намного лучше. Интересно, во что это встанет; долго ли придётся мучиться; сможет ли она рискнуть. Нетрудно было представить, что скажет свекровь, завидев Саманту с новым, упругим лицом. Ширли не упускала случая напомнить, что они с Говардом помогают оплачивать образование внучек.

В спальню вошёл Майлз; Саманта отпустила щёки и взялась за корректор для области глаз; откинув назад голову, как перед нанесением макияжа, она обработала мешки под глазами. Но в углах губ оставались тонкие, как иголки, короткие морщины. Их можно было выровнять — она читала — какими-то инъекциями. Неизвестно ещё, будет ли желаемый эффект, но всяко дешевле, чем подтяжка, да и Ширли, глядишь, не заметит. В зеркале она видела, как Майлз снимает галстук и рубашку; внушительный живот нависал над офисными брюками.

— У тебя ведь деловая встреча была назначена? С каким-то представителем? — вспомнил он.

Лениво почёсывая волосатый пуп, он уставился в платяной шкаф.

— А толку-то что? — отозвалась Саманта. — Дерьмо полное.

Майлзу нравился род её деятельности: в той среде, где он вырос, розничная торговля считалась единственно достойным занятием, и Майлз с подачи отца всегда с уважением относился к коммерции. А кроме того, бизнес Саманты давал ему повод для колкостей и более грубоватых форм самоутверждения. Майлзу не надоедало отпускать одни и те же шуточки и двусмысленности.

— Чашечки не подошли? — со знанием дела осведомился он.

— Фасоны не подошли. Цвета жуткие.

Саманта стянула густые каштановые волосы на затылке, не сводя глаз с Майлза, который переодевался в модные хлопчатобумажные штаны и рубашку поло. Она вся была на нервах и от малейшей провокации могла вспылить или расплакаться.

До Эвертри-Кресент было рукой подать, но, чтобы не преодолевать крутой подъём, они поехали на машине. Быстро темнело; на вершине холма они обогнали какого-то пешехода, фигурой и движениями точь-в-точь похожего на Барри Фейрбразера; Саманта даже вздрогнула и оглянулась. Их машина свернула влево, и через минуту — да, никак не больше — они уже притормозили у полумесяца одноэтажных домов постройки тридцатых годов прошлого века.

Как у парадного фасада, так и на заднем дворе принадлежащего Ширли и Говарду коттеджа, невысокого кирпичного строения с широкими окнами, зеленели обширные газоны, которые летом Майлз подстригал аккуратными полосками. За долгие годы здесь появились фонари под старину, белая чугунная калитка, а по бокам от входной двери — терракотовые вазоны с геранью. Но главное, рядом с дверным звонком висела круглая плакетка полированного дерева, на которой готическим шрифтом, да ещё в кавычках, было начертано: «Эмблсайд».

Саманта иногда язвила по поводу дома родителей мужа. Майлз терпел её насмешки, по умолчанию признавая, что у них с Самантой, в доме с ламинатными настилами и дверями, с коврами на голых досках, с репродукциями в рамах, с модным, но неудобным диваном, заметен более утончённый вкус, но в глубине души он отдавал предпочтение этому коттеджу, где прошло его детство. Там почти все поверхности были накрыты чем-нибудь мягким и ворсистым, там не гуляли сквозняки, а кресла были на редкость удобны. По окончании стрижки газонов Ширли каждый раз подавала ему холодное пиво, и он устраивался в каком-нибудь из этих кресел, чтобы посмотреть крикет на огромном экране. Иногда к нему подсаживалась одна из дочек и лакомилась мороженым, политым шоколадным сиропом, который специально готовила для внучек бабушка Ширли.

— Здравствуй, солнышко, — сказала Ширли, открыв дверь.

Приземистым, компактным телосложением она напоминала маленькую аккуратную перечницу в фартучке с растительным узором. Ширли привстала на цыпочки, чтобы рослый сын её поцеловал, потом бросила: «Здравствуй, Сэм» — и тут же отвернулась.

— Ужин почти готов. Говард! Майлз и Сэм пришли!

В доме пахло мебельным воском и аппетитной едой. Говард появился из кухни с бутылкой вина в одной руке и штопором в другой. Отработанным движением Ширли незаметно попятилась в столовую, пропуская вперёд Говарда, занимавшего почти всю ширину коридора, а потом засеменила в кухню.

— Вот они, добрые самаритяне, — загрохотал Говард. — Как твой корсетный бизнес, Сэмми? Грудью встаёт против спада?

— И принимает заманчивые формы, Говард, — ответила Саманта.

Говард захохотал; и Саманта не сомневалась, что он хлопнул бы её по заднице, не будь у него в руках бутылки и штопора. Она прощала свёкру эти мелкие щипки и шлепки — безобидные заигрывания пожилого мужчины, который из-за своей толщины на большее не способен; к тому же они раздражали его жену Ширли — одно это уже не могло не радовать Саманту. Ширли никогда не выражала своё недовольство в открытую; улыбка её не меркла, сладкоречивый голос не срывался, но после каждой сальной выходки Говарда она непременно бросала в свою невестку дротик, замаскированный цветным оперением. Она сетовала, что плата за обучение девочек постоянно растёт, заботливо справлялась насчёт диеты Саманты, уточняла, согласен ли Майлз, что у Мэри Фейрбразер точёная фигурка; Саманта терпела, улыбалась, но после выдавала Майлзу по полной программе.

— Кого я вижу: Мо! — воскликнул Майлз, входя перед Самантой в комнату, которую в этом доме называли салоном. — Не знал, что ты тут будешь!

— Привет, красавчик, — отвечала Морин низким, скрипучим голосом. — А поцеловать?

В углу дивана с рюмочкой хереса в руке сидела деловая партнёрша Говарда. Она пришла в ярко-розовом платье, тёмных чулках и туфлях на шпильках. Иссиня-чёрные волосы были высоко взбиты и залиты лаком; на бледном обезьяньем личике вызывающе розовел густо накрашенный рот, который вытянулся в трубочку, когда Майлз наклонился, чтобы чмокнуть её в щёку.

— Мы все в делах. Кафе открываем. Привет, Сэм, лапушка, — спохватилась Морин и похлопала рядом с собой по дивану. — Ой, какая красотулечка, загар шикарный, неужели это ещё после Ибицы? Посиди со мной. Могу представить, что вы пережили в гольф-клубе. Вот ужас-то.

— Ох, не говорите, — сказала Саманта.

И впервые получила возможность хоть кому-то рассказать, как умирал Барри; всё это время Майлз стоял у неё над душой, готовый в любой момент перехватить инициативу. Говард разливал в большие бокалы «пино гриджо», не упуская ни слова из её рассказа. Мало-помалу, подогреваемая снаружи интересом Говарда и Морин, а изнутри — успокоительным теплом винного букета, Саманта стряхнула напряжение, не отпускавшее её двое суток, и расцвела от хрупкого ощущения благополучия.

В тёплой гостиной царил безупречный порядок. На стеллажах по обеим сторонам газового камина красовались фарфоровые безделушки, почти сплошь — сувениры в честь знаменательных дат королевской семьи, в частности юбилеев Елизаветы II. В углу стоял небольшой книжный шкаф, где биографии венценосных особ соседствовали с глянцевыми кулинарными изданиями, которые уже не помещались в кухне. Как на полках, так и на стенах было множество фотографий: из сдвоенной рамочки улыбались Майлз и его младшая сестра Патриция в одинаковых школьных джемперах; Лекси и Либби, дочери Майлза и Саманты, изображались во множестве видов, от младенчества до юности. В этой семейной галерее Саманта фигурировала только один раз, но зато на самом видном месте: на их с Майлзом большом свадебном фото шестнадцатилетней давности. Майлз, молодой и красивый, в упор смотрел на фотографа, щуря пронзительно-голубые глаза; у Саманты глаза были полузакрыты — она неудачно моргнула, да ещё и повернула голову; при таком ракурсе улыбка её напоминала о себе только двойным подбородком. Белое атласное платье натянулось на груди, разбухшей на ранних сроках беременности, отчего фигура казалась необъятной.

Тощая, похожая на клешню рука Морин играла с цепочкой, всегда болтавшейся у неё на шее; кулонами служили обручальное кольцо покойного мужа и распятие. Когда Саманта добралась до того, как докторша объявила Мэри, что медицина бессильна, Морин положила свободную руку ей на колено и стиснула пальцы.

— Кушать подано! — прокричала Ширли.

Хотя Саманта шла сюда через силу, ей сейчас было легче, чем за прошедшие два дня. Морин и Говард обращались с ней как с героиней и одновременно пострадавшей; оба нежно похлопали её по спине, пропуская в столовую.

Ширли приглушила свет и зажгла длинные розовые свечи, в тон обоям и парадным салфеткам. От глубоких тарелок в полумраке поднимался пар, отчего даже широкое румяное лицо Говарда приобрело потусторонний вид. Осушив свой бокал почти до дна, Саманта подумала, что Говард мог бы объявить спиритический сеанс, дабы услышать версию самого Барри о событиях в гольф-клубе.

— Ну что ж, — глубоким голосом сказал Говард, — думаю, мы должны почтить память Барри Фейрбразера.

Саманта торопливо поднесла свой бокал к губам, чтобы Ширли, чего доброго, не заметила, что его содержимое почти полностью оприходовано.

— По всей видимости, у него была аневризма, — объявил Майлз, как только бокалы опустились на скатерть.

Он утаил эту подробность даже от Саманты и был очень доволен, потому что иначе она бы первой выложила её Морин и Говарду.

— Гэвин позвонил Мэри, чтобы выразить соболезнования от лица фирмы и коснуться вопроса о завещании; Мэри всё подтвердила. Если коротко, у него в голове набухла и лопнула артерия. — (После звонка Гэвина он первым делом выяснил у своих подчинённых, как пишется это слово, а затем посмотрел его в интернете.) — Это могло произойти в любой момент. Врождённая предрасположенность.

— Кошмар, — вздохнул Говард и, заметив, что бокал Саманты пуст, стал тяжело выбираться из кресла, чтобы это исправить.

Ширли, вздёрнув брови чуть ли не до линии волос, некоторое время поглощала бульон. Назло ей Саманта хлебнула ещё вина.

— Представляете, — выговорила, она слегка запинаясь, — мне показалось, я его видела по дороге сюда. В темноте. Барри.

— Наверняка это был кто-то из его братьев, — процедила Ширли. — Все они на одно лицо.

Но её слова заглушил скрипучий голос Морин:

— Когда умер Кен, я, по-моему, тоже на следующий вечер его видела. Вот как вас сейчас. Стоял в саду и глядел на меня в кухонное окно. Посреди своего розария.

Никто не отреагировал: это признание они слышали не раз. Прошла молчаливая минута, нарушаемая только деликатными глотками, а потом Морин опять заговорила, жестикулируя клешнёй:

— Гэвин на дружеской ноге с Фейрбразерами, верно, Майлз? Он ведь играет с Барри в сквош, да? Вернее, играл.

— Да, Барри его громил каждую неделю, хотя и был на десять лет старше. Гэвин, как видно, игрок слабый.

На озарённых язычками пламени лицах трёх женщин появилось почти одинаковое самодовольно-смешливое выражение. Если и было у них что-то общее, так это слегка преувеличенный интерес к деловому партнёру Майлза, моложавому, высокому и жилистому. У Морин этот интерес объяснялся неутолимой любовью к местным сплетням: можно ли вообразить более желанную добычу, чем похождения видного холостяка? Ширли, в свою очередь, с удовольствием выслушивала упоминания о неуверенности и нерешительности Гэвина, потому что вследствие этих качеств он составлял восхитительный контраст с двумя её богами — Говардом и Майлзом. Что же до Саманты, пассивность и осторожность Гэвина пробуждали в ней тигриную жестокость; она не могла дождаться, чтобы какая-нибудь бабёнка надавала ему пощёчин, пробудила, расшевелила, подхлестнула. При каждой встрече она и сама его подкалывала, пребывая в убеждении, что он считает её неотразимой и неприступной.

— Как развивается его роман, — спросила Морин, — с той дамочкой, которая живёт в Лондоне?

— Она больше там не живёт, Мо. Она переехала сюда, на Хоуп-стрит, — уточнил Майлз. — И если я хоть что-то понимаю в таких делах, он уже сожалеет, что с ней связался. Вы же знаете Гэвина. Он вечно уходит на крыло.

В школе Гэвин учился на несколько классов младше, и Майлз всегда отзывался о своём деловом партнёре с позиций старосты выпускного класса.

— Тёмненькая? Стриженная под мальчика?

— Именно, — подтвердил Майлз. — Инспектор социальной службы. Туфли без каблуков.

— А ведь она заходила к нам в магазин, помнишь, Говард? — Морин оживилась. — Судя по внешности, готовит она средненько.

За бульоном последовали эскалопы. Саманта при содействии Говарда соскальзывала всё глубже в приятное подпитие, но внутренний голос не сдавался и, как утопающий, одиноко взывал о помощи. Она попыталась заглушить его очередным бокалом.

На стол свежей скатертью опустилась пауза, незапятнанная и выжидательная; на этот раз всем не терпелось, чтобы Говард поднял новую тему. Но он для начала сжевал несколько изрядных кусков свинины и запил вином. Наконец, освободив половину тарелки, он промокнул губы салфеткой и заговорил:

— Да, интересно, что сейчас закрутится в совете. — Тут ему пришлось прерваться, чтобы подавить мощную отрыжку; казалось, его сейчас вырвет. Он похлопал себя по груди. — Извиняюсь. Да, это будет весьма любопытно. Теперь, когда Фейрбразера не стало… — Говард деловито перешёл на привычное именование по фамилии, — вряд ли его статья увидит свет. Разве что Бен-Задира вмешается, — добавил он.

Бен-Задирой он прозвал Парминдер Джаванду — «Бен-Задира Бхутто»[6] — сразу после избрания её в местный совет. В кругу антифилдсовцев это прозвище было встречено с восторгом.

— Как её перекосило! — сказала Морин, обращаясь к Ширли. — Как её перекосило, когда мы ей сообщили! Ну… я все гда подозревала… ты же знаешь…

Саманта навострила уши, но подозрения Морин были курам на смех. Парминдер состояла в браке с самым блистательным мужчиной Пэгфорда: у Викрама, высокого и стройного, были густые чёрные ресницы, орлиный нос и ленивая, понимающая улыбка. Не один год Саманта откидывала назад волосы и смеялась чаще, чем нужно, когда останавливалась на улице, чтобы перекинуться парой слов с Викрамом, у которого фигура была точь-в-точь как у Майлза, пока тот не забросил регби и не отрастил брюхо.

Когда Викрам и Парминдер поселились в их квартале, Саманта от кого-то услышала, что их женили по сговору. Ей это показалось невыразимо эротичным. Подумать только: стать женой Викрама по воле родителей, по обязанности; она даже пофантазировала, как её, закутанную в чадру девственницу, покорную судьбе, ведут в какую-то комнату… А там она поднимает глаза и видит… подумать только… Не говоря уже о его работе — такая профессия способна из любого урода создать секс-символ…

(Семь лет назад Викрам сделал Говарду четверное шунтирование. После этого в кулинарии «Моллисон энд Лоу» его неизменно встречали лавиной полушутливых приветствий: «Проходите без очереди, мистер Джаванда! Дамы, пропустите, пожалуйста, мистера Джаванду… нет-нет, мистер Джаванда. Я настаиваю… этот человек спас мне жизнь, подремонтировал старый движок… что для вас, мистер Джаванда, сэр?» Говард всякий раз навязывал Викраму бесплатные образцы продуктов и взвешивал товар с походом. По этой причине, как догадывалась Саманта, Викрам стал обходить его магазин стороной.)

Она утратила нить разговора, но это не имело значения. Остальные ещё мусолили какую-то статью, якобы написанную Барри Фейрбразером для местной газеты.

— …Как раз собирался переговорить с ним на эту тему, — громогласно рассказывал Говард. — Такие подковёрные игры совершенно ни к чему. Ну ладно, это уже дело прошлое. Теперь нужно думать, кто заменит Фейрбразера. Хоть Бен-Задира и скисла, недооценивать её нельзя. Это было бы ошибкой. Она, безусловно, уже где-то подсуетилась, так что мы, со своей стороны, должны без проволочек найти достойную замену. Чем скорей, тем лучше. Вопрос грамотного управления.

— Во что это выльется конкретно? — спросил Майлз. — В новые выборы?

— Возможно, — с видом знатока произнёс Говард, — но сомнительно. Это так называемая случайная вакансия. Если орган местного самоуправления не требует новых выборов, то… хотя, повторяю, нельзя недооценивать Бен-Задиру… если она не сможет заручиться поддержкой девяти доброхотов, чтобы потребовать народного волеизъявления, мы просто кооптируем нового члена совета. Для ратификации такого решения нам понадобятся девять голосов. Девять голосов — это кворум. Срок Фейрбразера истекает только через три года. Есть за что побороться. Можно изменить весь ход событий, если на место Фейрбразера посадить нашего человека.

Говард барабанил толстыми пальцами по своему бокалу, глядя через стол на сына. Ширли и Морин тоже поедали его глазами, а Майлз, как заметила Саманта, уставился ответным взглядом на отца, словно большой, жирный лабрадор в ожидании подачки.

На трезвую голову Саманта, возможно, чуть быстрее могла бы сообразить, о чём идёт речь и почему в воздухе витает праздничное настроение. Она расслабилась от вина, но сейчас вдруг поняла, что это ей мешает, потому как язык сделался непослушным после выпитой бутылки и долгого молчания. Так что она не рискнула высказаться вслух.

«Майлз, чёрт тебя дери, скажи им, что ты должен сперва посоветоваться со мной».

VII

Тесса Уолл не собиралась засиживаться у Мэри — она всегда нервничала, оставляя мужа и сына вдвоём, но получилось так, что её визит растянулся на два часа. У Фейрбразеров некуда было ступить от раскладушек и спальных мешков; родня сомкнула ряды, чтобы заполнить брешь, нанесённую смертью, но никакое шумное оживление не могло скрыть ту пропасть, которая осталась после ухода Барри.

Впервые после смерти их друга оставшись наедине со своими мыслями, Тесса брела в темноте назад по Чёрч-роу; ноги болели; кардиган не спасал от холода. Тишину нарушал только перестук её деревянных бус да ещё телевизионный шум, доносившийся из домов.

Неожиданно для себя Тесса подумала: «Интересно, Барри знал?..»

Раньше ей не приходило в голову, что Колин мог поделиться с Барри главной тайной её жизни, гнильцой, лежащей в основе их брака. Они с Колином никогда об этом не заговаривали (хотя какие-то отзвуки, случалось, мелькали в их беседах, особенно в последнее время).

Сегодня вечером ей показалось, что при упоминании Пупса Мэри стрельнула взглядом в её сторону…

«Ты переутомилась, вот и выдумываешь всякую ерунду», — одёрнула себя Тесса. Колин был настолько скрытен, настолько замкнут, что никогда бы не проболтался, даже в разговорах с Барри, которого боготворил. Тесса с ужасом думала, что Барри всё же мог знать… а его доброта по отношению к Колину рождалась из сожаления к тому, что сделала она, Тесса.

Когда она вошла в дом, по телевидению передавали выпуск новостей; Колин в очках сидел в гостиной. На коленях у него была стопка каких-то распечаток, а в руке — авторучка. К облегчению Тессы, Пупса поблизости не было.

— Как она? — спросил Колин.

— Да ты знаешь… не блестяще, — ответила Тесса. Опустившись в старое кресло, она блаженно застонала и сбросила стоптанные туфли. — Но брат Барри — это чудо.

— В каком смысле?

— Ну… понимаешь… он так её поддерживает.

Закрыв глаза, Тесса массировала переносицу и веки большим и указательным пальцем.

— Мне он всегда казался слегка ненадёжным, — донёсся до неё голос Колина.

— В самом деле? — удивилась Тесса из добровольного мрака.

— Да. Помнишь, он обещал приехать, чтобы судить встречу с пакстонской школой? А сам отказался буквально за полчаса. Пришлось Бейтману ехать.

Тесса с трудом удержалась, чтобы его не одёрнуть. У Колина была привычка делать безапелляционные выводы на основе первых впечатлений или единичных случаев. Казалось, он не способен постичь безбрежную изменчивость человеческой природы и понять, что за неприглядной видимостью скрывается порой бурный и неповторимый мир — вот как у него.

— Во всяком случае, он с детьми прекрасно ладит, — осторожно выговорила Тесса. — Пойду-ка я спать.

Она не двинулась с места и лишь сосредоточилась на своих болячках: ноги, поясница, плечи.

— Тесс, я тут подумал…

— Мм?

За линзами очков глаза Колина делались маленькими, как у крота, отчего высокий шишковатый лоб с залысинами казался необъятным.

— Всё, за что ратовал Барри в местном совете. Всё, за что он боролся. Филдс. Наркологическая клиника. Я весь день думал. — Он сделал глубокий вдох. — И так сказать, решил продолжить его дело.

Дурные предчувствия пригвоздили Тессу к креслу, на миг лишив её дара речи. Усилием воли она сохранила профессионально-спокойное выражение.

— Не сомневаюсь, Барри был бы доволен, — сказал Колин.

В его странно взволнованном голосе сквозили вызывающие ноты.

«Никогда, — предельно честно сказала про себя Тесса, — никогда, ни на одну секунду Барри не допустил бы такой мысли. Кто-кто, а он прекрасно знал, что ты меньше всего подходишь на эту роль».

— Боже, — произнесла она вслух. — Я понимаю, Барри был очень… Но это огромная ответственность, Колин. К тому же Парминдер остаётся на своём месте и сделает всё, чтобы довершить начатое Барри.

«Нужно было сразу ей позвонить, — упрекнула себя Тесса и почувствовала угрызения совести. — Господи, почему же я ей не позвонила?»

— Но её надо поддержать; в одиночку ей там не выстоять, — возразил Колин. — Ручаюсь, что Говард Моллисон прямо сейчас выбирает кого-нибудь из своих марионеток на замену Барри. А может, уже и…

— Оставь, Колин…

— Готов поспорить! Ты же знаешь, что он за фрукт! — Бумаги гладким белым водопадом заскользили с его коленей на пол. — Я хочу сделать это в память о Барри. Начну с того места, где он остановился. Прослежу, чтобы его дело не развеялось в пух и прах. Аргументы мне известны. Барри всегда говорил, что ему открылись возможности, которых в ином случае быть не могло. Сама видишь, сколько он сделал для общего блага. Непременно выставлю свою кандидатуру. Завтра же разузнаю, что для этого требуется.

— Хорошо, — сказала Тесса.

Многолетний опыт подсказывал ей, что в первом порыве энтузиазма Колин неудержим; любое противодействие только добавляло ему настырности. А Колину тот же самый опыт подсказывал, что Тесса вначале для виду соглашается, а потом начинает спорить. Над такими дебатами всегда довлело невысказанное воспоминание о всё той же давно хранимой тайне. Тесса чувствовала, что она у него в долгу. Он чувствовал, что ему должны.

— Я в самом деле хочу этого добиться, Тесса.

— Понимаю, Колин.

Она поднялась с кресла, не зная, хватит ли у неё сил подняться по лестнице.

— Ты спать собираешься?

— Через одну минуту. Мне нужно тут кое-что пролистать.

Он уже собирал с пола страницы с распечатанным текстом; судя по всему, новые планы заряжали его кипучей энергией.

Тесса медленно раздевалась в их общей спальне. Казалось, земное притяжение многократно усилилось, любое движение давалось с трудом — поднять руку, расстегнуть молнию, сделать самое необходимое. Накинув халат, она прошла в ванную и услышала, как наверху топает Пупс. Её одиночество и усталость были результатом бесконечных челночных рейсов между мужем и сыном, которые существовали сами по себе, словно квартирный хозяин и жилец.

Собравшись снять часы, Тесса вспомнила, что ещё вчера не смогла их найти. Сил нет… рассеянная стала… как можно было не позвонить Парминдер? В слезах и тревоге она зашаркала к постели.

Среда

I

В понедельник и вторник Кристал Уидон ночевала у своей подружки Никки, прямо на полу, потому что в пух и прах разругалась с матерью. Началось всё с того, что Кристал, вернувшись с тусовки, застала на пороге Терри и Оббо, которые о чём-то беседовали. В Филдсе все знали этого типа: одутловатая физиономия, беззубая ухмылка, зелёные кружки очков без оправы, засаленная кожаная куртка.

— Заныкаешь у себя на пару деньков, ага, Тер? Внакладе не останешься, ага?

— Чего это она должна заныкать? — взвилась Кристал.

Робби протиснулся между ногами Терри и крепко обхватил Кристал за коленки. Робби не любил, когда в дом приходили мужчины. И в общем, не без оснований.

— Да ничего. Кампутеры.

— Не смей, — бросила ей Кристал, опасаясь, как бы у матери не завелись свободные деньги.

Но Оббо, как она подозревала, собирался расплатиться с Терри не деньгами, а сразу — пакетиком герыча.

— Не смей их брать.

Но Терри уже сказала «да». Сколько помнила Кристал, её мамаша никому не могла отказать — она вечно соглашалась, поддакивала, прогибалась: «ага, пойдёт; ладно, давай; вот, держи; да не вопрос».

Кристал ходила с ребятами покачаться на качелях под вечерним небом. Её не отпускали напряг и злость. Смерть мистера Фейрбразера не укладывалась у неё в голове, но при этом как будто била под дых, отчего Кристал бросалась на людей. Она и без того терзалась, что стырила часы у Тессы Уолл. А зачем эта курица положила их Кристал под нос и закрыла глаза? На что она рассчитывала?

В тусовке было не легче. Джемма уже достала её своими подколами насчёт Пупса Уолла; в конце концов Кристал не стерпела и бросилась на неё с кулаками; Никки и Лианна едва удержали. Кристал помчалась домой — а там Оббо со своими компьютерами. Робби пытался вскарабкаться на башню коробок, а Терри балдела, даже не подняв с полу шприц и прочее хозяйство. Кто бы сомневался, что Оббо сунет ей дурь.

— Коза драная, тебя снова из клиники вышибут нафиг!

Но героин делал мамашу неуязвимой. Хоть она и откликнулась, вяло бросив Кристал «сучонка» и «шлюшка», это было сделано скорее по привычке. Кристал залепила Терри пощёчину. Терри обложила её матом и пожелала сдохнуть.

— За ребёнком смотри, ёпта, корова тупая! — заорала Кристал.

Робби с рёвом бросился за ней в коридор, но она захлопнула дверь у него перед носом.

В доме у Никки ей нравилось больше, чем в любом другом месте. Может, и не так чисто, как у бабули, зато без понтов, шумно и весело. У Никки было двое братьев и сестрёнка; Кристал спала на разложенном тюфяке между кроватями девчонок. На стенах висели журнальные картинки — целая галерея классных мальчиков и симпатичных девочек. Кристал никогда не приходило в голову хоть как-то украсить свою собственную комнату.

Но сейчас её мучила совесть; перед глазами всё время стояло перепуганное личико Робби, оставшегося перед захлопнутой дверью, так что в среду утром она сразу побежала домой. Родители Никки всё равно не любили оставлять её дольше чем на две ночи подряд. Со свойственной ей прямотой Никки объяснила, что мама, в принципе, не против, если только Кристал не сядет им на шею, но строго-настрого запрещает шляться сюда как в ночлежку, особенно после двенадцати ночи.

Терри встретила дочь как ни в чём не бывало. Рассказала о посещении новой инспекторши, и Кристал задёргалась, представив, что подумала незваная гостья об их жилище, которое в последнее время совсем заросло грязью. А хуже всего было то, что Робби застукали дома: ведь год назад, когда решался вопрос об изъятии Робби из приёмной семьи для возвращения родной матери, та подписалась водить ребёнка в детсад — это было непременным условием. Кристал злилась ещё и оттого, что посетительница застала Робби в подгузнике, хотя Кристал все силы положила на то, чтобы приучить его ходить по-маленькому в уборную.

— Чё она сказала? — потребовала ответа Кристал.

— Сказала, ещё зайдёт, — выдавила Терри.

У Кристал возникли дурные предчувствия. Терри в минуты просветления робела перед дочерним гневом, и Кристал могла ею помыкать. Воспользовавшись своей временной властью, она велела матери одеться поприличнее, насильно втиснула Робби в чистый костюмчик, припугнула, чтобы не вздумал писать в штаны, и отвела в детский сад. Он заревел, когда Кристал оставила его в группе и пошла к выходу; сначала она на него цыкнула, но потом присела на корточки и пообещала, что скоро за ним придёт; только тогда он её отпустил.

Инспекторша, которая прежде курировала семью Уидонов, ни во что особо не вмешивалась. Рассеянная и суматошная, она часто путала имена и житейские обстоятельства своих подопечных, а наведывалась хорошо если раз в две недели, причём, похоже, с единственной целью: проверить, жив ли Робби.

Хотя это был её самый любимый день — среда, когда в расписании стояли физкультура и воспитательский час, Кристал решила не ходить в школу, а вместо этого немного прибраться дома: разбрызгала по кухне хвойный аэрозоль от тараканов, смела заплесневелые продукты и старые окурки в мешок для мусора. Спрятала жестянку от печенья, в которой хранились все торчковые причиндалы Терри, а потом запихнула оставшиеся компьютеры (три уже забрали) в стенной шкаф у входа.

Отскребая от тарелок присохшие объедки, Кристал мыслями вернулась к тренировкам по гребле. Если бы мистер Фейрбразер был жив, следующая тренировка состоялась бы завтра вечером. Обычно он подвозил её в своём мини-вэне туда и обратно, потому что иначе ей было не добраться до гребного канала в Ярвиле. К нему в машину садились также его дочки-близняшки, Нив и Шивон, и ещё Сухвиндер Джаванда. В школе она с этими девчонками не общалась, но, став одной командой, они по её примеру начали при встрече говорить: «Всё путём?» Вначале Кристал подозревала, что они будут перед ней заноситься, но, познакомившись с ними поближе, успокоилась: девчонки как девчонки. Смеялись её шуткам. Перенимали коронные словечки. Она, можно сказать, стала у них лидером.

У Кристал в семье отродясь не было автомобиля. Сосредоточившись, она могла бы хоть сейчас, посреди этой вонючей кухни, вспомнить, как пахло в салоне мини-вэна. Она обожала этот тёплый пластиковый запах. Больше ей в этой тачке не ездить. Бывало, мистер Фейрбразер брал напрокат микроавтобус, чтобы отвезти в Ярвил всю команду; бывало, они даже уезжали с ночёвкой, когда соревновались с какой-нибудь неближней школой. На заднем сиденье они распевали свои музыкальные позывные — песню Рианны «Зонтик», это была счастливая примета; но вначале Кристал исполняла вступление рэпера Джей-Зи. Мистер Фейрбразер, когда в первый раз услышал, так хохотал, что чуть не обделался.

Uh huh uh huh, Rihanna…

Good girl gone bad —

Take three —

Action.

No clouds in my storms…

Let it rain, I hydroplane into fame

Comin’ down with the Dow Jones…[7]

Смысла этих слов Кристал не улавливала.

Кабби Уолл разослал им сообщение, что, мол, тренировки возобновятся после того, как школа найдёт нового тренера. Да только нового тренера взять было негде, и вся команда понимала: он просто гонит.

Это была команда мистера Фейрбразера, его детище. Чего только Кристал не наслушалась от Никки и прочих, когда подписалась на это дело! За их издёвками вначале скрывалось недоверие, а потом уважение, потому что команда выиграла медали. (Свою Кристал хранила в шкатулке, которую стырила у Никки дома. Кристал частенько подворовывала у людей, которые ей нравились. Шкатулка была пластмассовая, с розочками: если честно — просто детская коробка для всяких мелочей. Сейчас в ней, свернувшись клубком, лежали ещё и часы Тессы.)

Самый кайф был, когда они победили этих заносчивых сучек из школы Святой Анны, — тот день запомнился Кристал как самый счастливый в её жизни. На утреннем построении директриса вызвала их команду перед всей школой (Кристал немного робела, потому что перед тем Никки и Лианна её обсмеяли), и все им аплодировали… Это кое-что да значило: они, «Уинтердаун», порвали «Святую Анну».

Но теперь всё накрылось: поездки на машине, гребля, расспросы газетчиков. Совсем недавно её грела мысль, что скоро про неё опять напишут в газете. Мистер Фейрбразер обещал, что в редакцию они поедут вместе. Вдвоём.

— Чё они спрашивать-то будут, типа?

— Про твою жизнь. Их интересует твоя жизнь.

Фу-ты ну-ты знаменитость. У Кристал не было денег на журналы, но она разглядывала фотки их команды у Никки дома и в приёмной у доктора, когда водила Робби на лечение. А теперь… это могло получиться ещё круче, чем с командой. Она лопалась от гордости, но не проболталась Никки с Лианной. Хотела их удивить. И хорошо, что не проболталась. В газете про неё теперь не напишут.

У Кристал внутри образовалась пустота. Перемещаясь по дому, она старалась больше не думать про мистера Фейрбразера и продолжала уборку — неумело, но терпеливо, а мать всё это время сидела на кухне, курила и смотрела в окно на задний двор.

Около полудня перед их домом остановился старенький синий «воксхолл», из которого вышла женщина. Кристал засекла её из комнаты Робби. Посетительница, темноволосая, стриженная под мальчика, приехала в чёрных брюках, с какой-то бисерной мулечкой, вроде как этнической, на шее и с большой сумкой через плечо, в которой, наверное, лежали конторские папки.

Кристал сбежала вниз.

— Кажись, пришла! — крикнула она Терри, по-прежнему сидевшей на кухне. — Инспекторша.

Женщина постучалась, и Кристал открыла ей дверь.

— Добрый день, меня зовут Кей, я заменяю Мэтти. А ты, видимо, Кристал?

— Ну, — сказала Кристал, не считая нужным отвечать улыбкой на улыбку.

Она провела гостью в комнату и отметила, что от той не укрылся относительный порядок: чистая пепельница, поднятое с полу и запихнутое в раздолбанный стеллаж барахло. Ковер, конечно, загажен, потому как пылесос давно сдох; на полу остались полотенце и цинковая мазь, а на бортике пластмассовой ванночки — игрушечная машинка Робби. Этой машинкой Кристал пыталась отвлекать Робби, пока обрабатывала ему попу.

— Робби в садике, — доложила Кристал. — Я его отвела. Штанишки ему надела. Это она его в подгузнике держит. Сто раз ей говорила, чтоб так не делала. Я ему и попку кремом смазала. Скоро заживёт, это у него опрелость, вот и всё.

Кей опять улыбнулась. Кристал высунулась в коридор и прокричала:

— Мам!

Из кухни появилась Терри. На ней были джинсы и замызганная старая фуфайка; когда бо́льшая часть её тела была прикрыта, выглядела она чуть получше.

— Добрый день, Терри, — сказала Кей.

— Всё путём? — спросила Терри, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Сядь, — потребовала Кристал, и мать подчинилась, устроившись на прежнем месте. — Хотите чаю или ещё чего-нибудь? — спросила Кристал у Кей.

— С удовольствием, — сказала Кей, опускаясь в кресло и открывая папку. — Спасибо.

Кристал поспешила выйти. Она чутко прислушивалась, чтобы не упустить ни слова из их разговора.

— Вы, наверное, не ожидали, что я так скоро появлюсь, Терри, — услышала Кристал (чудной говорок: лондонский, что ли, как у той новенькой сучки, на которую все мальчишки запали), — но меня вчера очень обеспокоил Робби. Кристал говорит, сегодня он в детском саду?

— Ага, — подтвердила Терри. — Она его отвела. Токо утром вернулась.

— Вернулась? Где же она была?

— Я… это… у подружки ночевала. — Кристал поспешила обратно в комнату, чтобы говорить за себя.

— Ну да, токо утром вернулась, — повторила Терри.

Кристал ушла на кухню следить за чайником. Перед тем как вскипеть, он так загрохотал, что она перестала разбирать беседу матери с инспекторшей. Плеснув молока поверх чайных пакетиков, Кристал поспешила отнести три горяченные кружки в гостиную и застала обрывок фразы:

— …в детском саду поговорила с миссис Харпер.

— Та ещё стерва, — бросила Терри.

— Пейте, — сказала Кристал, ставя кружки на пол и поворачивая одну ручкой к Кей.

— Большое спасибо, — сказала Кей. — Терри, миссис Харпер сообщила, что у Робби за последние три месяца было очень много пропусков. Ни одной полной недели, это так?

— Чего? — переспросила Терри. — Ну да. То ись нет. Он токо вчера пропустил. И ещё кода горло болело.

— Когда же это было?

— Да с месяц тому. С полмесяца. Типа того.

Кристал присела на подлокотник маминого кресла. Сложив руки на груди, точь-в-точь как мать, она недобро взирала со своего насеста на Кей и энергично жевала резинку. Кей раскрыла у себя на коленях толстую папку. Кристал ненавидела папки. Понапишут всякой фигни, подошьют в папку, а ты потом отвечай.

— Я сама вожу Робби в садик, — сказала она. — Перед школой.

— По данным миссис Харпер, посещаемость Робби резко упала, — сказала Кей, сверяясь со сведениями, полученными от директора детского сада. — Всё дело в том, Терри, что год назад, когда вам вернули сына, вы обязались водить его в детское учреждение.

— Какое, нафиг… — заговорила Терри.

— Нет, молчи, поняла? — осадила её Кристал. А потом обратилась к Кей: — Он у нас приболел, точно говорю, миндалины распухли, я у доктора антибиотики для него получала.

— И когда же это было?

— Да уж три недели как… Короче, это…

— Вчера во время нашей встречи, Терри, — сказала Кей, снова обращаясь к матери Робби (Кристал яростно жевала, отгородившись барьером сложенных рук), — у меня создалось впечатление, что вы с огромным трудом откликаетесь на нужды Робби.

Кристал бросила быстрый взгляд сверху вниз. Её бедро, расплющенное подлокотником, было вдвое толще материнского.

— Да я… Чтоб я… — Тут Терри передумала. — Он у меня присмотрен.

У Кристал в мозгу хищно кружило дурное предчувствие.

— Терри, вы ведь вчера, перед моим приходом, кололись, верно?

— Ни фига! Ты мне тут… Ах ты, бля… Нет, не кололась я, понятно?

Кристал задыхалась, у неё звенело в ушах. Значит, Оббо дал матери не одну дозу, а целый вес. И та вмазалась до прихода инспекторши. Теперь у неё в «Беллчепеле» будут положительные пробы, и её опять турнут…

(А если её снимут с метадона, опять начнётся всё тот же кошмар: Терри будет брать в свой беззубый рот у первого встречного, чтобы только ширнуться. Робби опять у них заберут, и в этот раз, возможно, навсегда. В кармане у Кристал лежал брелок в виде красного сердечка, а в нём — фотография Робби в годовалом возрасте. Сердце у неё заколотилось, как в те минуты, когда она гребла в полную силу, налегала, налегала на вёсла и не щадила ни одной мышцы, видя отставание соперниц…)

— Вот гадина, — вырвалось у неё, но этого никто не услышал, так как Терри во всю глотку орала на Кей, которая с невозмутимым видом держала в руках кружку.

— Ни фига я не ширялась, не докажешь…

— Мозгов совсем нету, — повысила голос Кристал.

— Ни фига не ширялась, брешешь ты всё! — вопила Терри, дёргаясь, как угодившая в сеть зверушка, и запутываясь всё сильнее. — На кой мне это надо, да я ни в жисть…

— Тебя опять турнут, нафиг, из клиники, коза драная!

— Ишь на маму пасть разевает!

— Ладно.

Кей попыталась перекрыть эти вопли, опустила кружку на пол и поднялась с места в испуге от спровоцированной ею сцены. Но тут её охватила настоящая паника, и она вскричала: «Терри!» — потому что мать приподнялась на локте у себя в кресле и поравнялась лицом с дочерью; почти столкнувшись носом к носу, они, как ведьмы, сыпали проклятиями.

— Кристал! — завопила Кей, увидев её вскинутый кулак.

Кристал в бешенстве сорвалась с места и отскочила подальше от матери. К своему удивлению, она почувствовала, что по щекам у неё течёт что-то тёплое, и не могла взять в толк, откуда кровь, но это были слёзы, всего лишь прозрачные слёзы, которые блеснули у неё на пальцах, когда она провела рукой по лицу.

— Ладно, — нервозно повторила Кей, — давайте, пожалуйста, успокоимся.

— Сама успокойся, — бросила ей Кристал.

Дрожа, она утёрлась тыльной стороной запястья и бросилась назад, к креслу. Терри съёжилась, но Кристал всего лишь вытряхнула у неё из пачки последнюю сигарету, щёлкнула зажигалкой и закурила. После первой затяжки она повернулась спиной и отошла к окну, глотая слёзы.

— Хорошо, — сказала Кей, не рискуя сесть, — если мы сможем поговорить спокойно…

— Да пошла ты, — мрачно буркнула Терри.

— Речь идёт о Робби, — выговорила Кей. Она не расслаблялась. — Поэтому я здесь. Мне нужно было убедиться, что с ним всё в порядке.

— Подумаешь, в сад не ходил, — процедила, стоя у окна, Кристал. — Тоже мне преступление.

— Тоже мне преступление, — смурным эхом подхватила Терри.

— Детский сад — это только часть проблемы, — возразила Кей. — Во время моего вчерашнего посещения Робби нервничал и был неопрятен. Он большой мальчик и не должен ходить в подгузнике.

— Какой, нафиг, подгузник, говорю же, я ему штаны надела, не доходит, что ли? — вскинулась Кристал.

— Извините меня, Терри, — сказала Кей, — но вчера вы были не в состоянии обеспечить ребёнку должный уход.

— Да чтоб я…

— Можете сколько угодно твердить, что бросили, — продолжила Кей, и Кристал впервые услышала в её голосе что-то человеческое: досаду, раздражение. — Но в клинике вам сделают анализы. Мы с вами понимаем, что результат будет положительный. Вам же объяснили, что это последний шанс, что вас исключат из программы.

Терри вытерла рукой губы.

— Послушайте меня, я вижу, что вы обе не хотите потерять малыша.

— Так отвяжитесь от нас — и всё! — выкрикнула Кристал.

— Всё не так просто, Терри. — Кей опять села и подняла с пола тяжёлую папку. — Когда в прошлом году Робби к вам вернулся, вы не употребляли героин. Вы взяли на себя серьёзное обязательство вернуться к нормальной жизни и пройти курс реабилитации; вы приняли также и другие условия: например, водить Робби в детский сад…

— Ну так водили же…

— Очень недолго, — сказала Кей. — Да, сначала водили, но только для виду. Этого недостаточно, Терри. После всего, что я здесь увидела, после того как я побеседовала с вашим наркологом и с миссис Харпер, нам, видимо, придётся вмешаться в существующее положение.

— Это как? — не поняла Кристал. — Опять пересмотр дела, типа? На кой это вам? На кой? Он у нас в порядке, я за ним смотрю… да заткнись же ты, мать твою! — заорала она на Терри, когда та попыталась спорить из своего кресла. — Она не… Я сама за ним смотрю, понятно? — Раскрасневшись, она ткнула себя в грудь; в густо накрашенных глазах стояли злые слёзы.

Робби месяц жил в приёмной семье, и Кристал регулярно его навещала. Он льнул к ней, звал пить чай, плакал, когда она уходила. Её как будто резали по живому. Кристал хотела, чтобы он пожил у бабули Кэт, — в детстве Кристал и сама частенько жила у неё, когда Терри срывалась с катушек. Но бабуля совсем состарилась и сдала, ей было не до Робби.

— Я понимаю, ты любишь брата, Кристал, и делаешь для него всё, что в твоих силах, — сказала Кей, — но по закону ты не имеешь права…

— Здрасьте, это ещё почему? Я ему сестра или кто?

— Ладно, — решительно отрезала Кей. — Терри, давайте смотреть правде в глаза. Если вы придёте в клинику, сделаете вид, будто не употребляли наркотики, а потом у вас окажется положительный анализ, из программы вас безусловно исключат. Я это знаю от вашего нарколога.

Сжавшись в кресле, эта странная беззубая девочка-старушка смотрела перед собой пустым, горестным взглядом.

— Я считаю, выход у вас один, — продолжала Кей. — Открыто признаться, что вы нарушили запрет, не вступать в пререкания и доказать, что вы готовы начать с чистого листа.

Терри не мигая смотрела перед собой. Из многочисленных затруднений, с которыми она сталкивалась, ей был известен только один выход: обман. Ага, лады, замётано, давай сюда, а потом: Не, чтоб мне сдохнуть, я вообще не при делах…

— Притом что вы получаете значительные дозы метадона, у вас на этой неделе был какой-то особый повод сделать себе укол героина? — спросила Кей.

— Был, был, — вмешалась Кристал. — Это всё Оббо, она ему ни в чём не отказывает.

— Заткнись, — вяло бросила Терри, пытаясь, как видно, осмыслить этот подозрительный, опасный совет: сказать правду.

— Оббо, — повторила Кей. — Кто такой Оббо?

— Барыга чёртов, — объяснила Кристал.

— То есть он снабжает вас наркотиками? — уточнила Кей.

— Заткнись, нафиг, — ещё раз посоветовала Терри дочке.

— Чё ты его не послала куда подальше? — обрушилась Кристал на мать.

— Ладно, — в который раз выговорила Кей. — Терри, я собираюсь сделать повторный звонок вашему наркологу. Попытаюсь её убедить, что для вашей семьи будет лучше, если вы пройдёте курс реабилитации до конца.

— Без балды? — изумилась Кристал: поначалу эта инспекторша показалась ей такой гадиной, даже хуже, чем приёмная мать Робби, чистоплюйка со своими подходцами, от которых Кристал чувствовала себя последним дерьмом.

— Да, — подтвердила Кей, — я постараюсь. Но, Терри, нам, то есть Комиссии по охране детства, положение представляется очень серьёзным. Мы будем тщательно контролировать условия проживания Робби. Мы должны увидеть перемены к лучшему, Терри.

— Замётано, ага, — согласилась Терри, как соглашалась на всё и всегда.

Но тут заговорила Кристал:

— Ты справишься, точно. Она справится. Я ей помогу. Она справится.

II

По средам Ширли Моллисон ездила в Юго-Западную клиническую больницу Ярвила. Вместе с десятком других волонтёров она выполняла разные неквалифицированные поручения: развозила по палатам библиотечные книги, ухаживала за букетами пациентов или спускалась в киоск, чтобы приобрести какие-то мелочи для лежачих больных, кого не навещали родные. Но больше всего ей нравилось, переходя от одной койки к другой, принимать заказы на завтрак, обед и ужин. Как-то раз спешивший мимо доктор, увидев у неё планшет с зажимом для бумаг и ламинированный пропуск, даже принял её за сотрудницу канцелярии.

На мысль заняться волонтёрской деятельностью навела её Джулия Фоли в ходе их самой длительной беседы во время одного из чудеснейших рождественских приёмов в Суитлав-Хаусе. Тогда-то она и узнала, что Джулия собирает средства на создание педиатрического отделения в местной больнице.

— Нам как воздух необходим визит кого-нибудь из членов королевской семьи, — говорила Джулия, глядя через плечо Ширли на вход. — Я собираюсь попросить Обри ненавязчиво переговорить с Норманом Бейли. Простите, мне надо поздороваться с Лоренсом…

Оставшись стоять в одиночестве у рояля, Ширли проговорила в пустоту: «Конечно-конечно». Она понятия не имела, кто такой Норман Бейли, но чувствовала, что это упущение. На другое утро, даже не посоветовавшись с Говардом, она позвонила в Юго-Западную клиническую больницу и спросила, нужны ли им волонтёры. Удостоверившись, что от неё не требуется ничего, кроме безупречной репутации, уравновешенности и здоровых ног, она попросила прислать ей бланк заявки.

Волонтёрство открыло Ширли совершенно новый, удивительный мир. Тогда, у рояля, Джулия Фоли ненароком подвела её вплотную к давней мечте: скромно сцепив перед собой руки, Ширли будет стоять с ламинированным пропуском на шее, когда вдоль шеренги добровольных помощников медицины неспешно прошествует её величество. Тут Ширли сделает идеальный реверанс и тем самым обратит на себя внимание королевы; та остановится, чтобы перемолвиться словом с Ширли, поблагодарит её, что она, не считаясь со временем… вспышка фотокамеры, а на следующий день — фото в газете: «Королева беседует с миссис Ширли Моллисон, работающей на общественных началах…» Когда Ширли воображала эту сцену, её порой охватывал почти священный трепет.

А кроме того, волонтёрство давало ей в руки сверкающее оружие против заносчивости Морин. Когда вдова Кена вдруг преобразилась, как Золушка, из продавщицы в совладелицу, она стала задирать нос, чем приводила в бешенство Ширли (которая, впрочем, неизменно встречала её кошачьей улыбкой). Но Ширли поднялась на ступень выше: она трудилась не ради наживы, а ради высоких идеалов сердца. Волонтёрство давно стало признаком хорошего тона: оно привлекало таких женщин, которые, как она сама и Джулия Фоли, не нуждались в деньгах. Более того, пропуск в больницу давал Ширли доступ к неограниченным запасам сплетен, с которыми не мог сравниться назойливый щебет Морин по поводу открытия нового кафе.

Сегодня утром Ширли уверенно попросила координатора волонтёрской службы направить её в двадцать восьмую палату онкологического отделения. На посту возле этой палаты она рассчитывала застать единственную медсестру, с которой сумела подружиться; молоденькие девчонки порой дерзили и выговаривали волонтёрам, тогда как Рут Прайс, вернувшаяся к сестринской профессии после шестнадцатилетнего перерыва, привлекла её с самого начала. Обе они, как подчёркивала Ширли, были «уроженками Пэгфорда», и это их сближало.

(Если уж совсем честно, Ширли не была уроженкой Пэгфорда. Они с младшей сестрой выросли в Ярвиле, в тесной, грязноватой квартирке, принадлежавшей их матери. Мать Ширли была пьянчужкой; она не давала развода отцу девочек, которого те никогда не видели. Казалось, все мужчины в округе знали мать Ширли по имени и говорили о ней с ухмылкой… но это давным-давно кануло в прошлое, а Ширли считала, что прошлое выветривается, если только о нём не вспоминать. Она и не вспоминала.)

Ширли и Рут радостно поздоровались, но сегодня у обеих была масса дел, и они успели только обменяться короткими фразами насчёт внезапной кончины Барри Фейрбразера. Они договорились пойти в столовую около половины первого, и Ширли отправилась за библиотечной тележкой.

Она пребывала в прекрасном расположении духа. Будущее виделось ей столь же отчётливо, как настоящее. Говард, Майлз и Обри Фоли собирались сплотиться, чтобы раз и навсегда покончить с предместьем Филдс; такое достижение не грех будет отметить торжественным приёмом в Суитлав-Хаусе…

Ширли завораживало это имение: огромный сад с прудами, солнечными часами и затейливо подстриженной живой изгородью; широкий коридор, обшитый деревом, на рояле — фотография в серебряной рамке: хозяйка дома беседует с дочерью королевы. Со стороны четы Фоли не чувствовалось ни тени высокомерия к Говарду и Ширли; правда, попав в орбиту этой семьи, Ширли заметила, что хозяев дома во время каждой встречи что-нибудь отвлекает. А ведь как мило было бы им впятером устроить приватный ужин в одном из этих восхитительных малых залов: Говард сел бы рядом с Джулией, Ширли — по правую руку от Обри, а между ними — Майлз. (У Саманты в фантазиях её свекрови неизменно находились другие дела.)

Ровно в половине первого Ширли и Рут нашли друг друга у стойки с йогуртами. В шумной больничной столовой ещё не было того столпотворения, какое начиналось в час дня, и они без труда нашли липкий, в крошках, столик на двоих у стены.

— Как Саймон? Как мальчики? — спрашивала Ширли, пока Рут вытирала столешницу.

Затем они переставили на столик содержимое своих подносов и сели друг к дружке лицом, собираясь поболтать.

— Сай — лучше всех, спасибо, прекрасно. Сегодня привезёт домой новый компьютер. Мальчики ждут не дождутся, вы же понимаете.

Это не вполне соответствовало истине. У Эндрю и Пола были свои простенькие ноутбуки; большой компьютер находился в углу тесной гостиной, и мальчики к нему не прикасались, предпочитая лишний раз не попадаться на глаза отцу. В рассказах Рут её сыновья выглядели намного младше, чем на самом деле: покладистые, предсказуемые, смешливые. По-видимому, она и себя старалась выставить моложе, подчеркнуть разницу в возрасте — почти в два десятка лет — между собой и Ширли, чтобы они с ней ещё более походили на мать и дочь. Рут потеряла мать десять лет назад, и у неё не осталось старшей подруги, а у Ширли хоть и была дочь, но отношения с ней, как она намекала, оставляли желать лучшего.

— Мы с Майлзом всегда были очень близки. А у Патриции довольно трудный характер. Она сейчас живёт в Лондоне.

Рут не терпелось узнать подробнее, но они с Ширли в первую очередь ценили друг в дружке сдержанную гордость: обе с достоинством являли миру ничем не омрачённый фасад. Запрятав подальше своё любопытство, она всё же не оставляла надежды со временем разузнать, в чём проявляется трудный характер Патриции. Взаимная симпатия Ширли и Рут основывалась на признании того факта, что подруга более всего гордится многолетней привязанностью своего мужа. Они, как члены масонской ложи, выработали особый код, благодаря которому чувствовали себя друг с дружкой более комфортно, чем в компании других женщин. Их заговору добавляло остроты чувство превосходства: каждая втайне жалела другую за выбор такого мужа. Рут считала Говарда физически омерзительным и не могла понять, как Ширли, хоть и полненькая, но вполне симпатичная, согласилась за него выйти. А Ширли, которая в глаза не видела Саймона и не слышала, чтобы его упоминали в высших сферах Пэгфорда, заключила, что Рут страшно далека от светской жизни, а муж у неё — домосед и неудачник.

— Так вот, Майлз и Саманта доставили Барри в моё дежурство, — без предисловий заговорила Рут. В отличие от Ширли она не владела тонкостями светской беседы и не умела маскировать свою жадную тягу к пэгфордским сплетням: если они и долетали к ней на вершину взмывшего над городом холма, то разбивались о нелюдимость Саймона. — Они и вправду всё видели?

— О да, — подхватила Ширли. — В воскресенье вечером они ужинали в гольф-клубе: девочки после каникул вернулись в школу, а Сэм предпочитает питаться вне дома, готовит-то она посредственно…

Мало-помалу, во время перерывов на кофе, Рут сделала для себя выводы относительно изнанки брака Майлза и Саманты. Ширли упомянула, что её сын женился в силу своей порядочности, когда Саманта забеременела старшей дочкой, Лекси.

— Комар носу не подточит, — вздохнула Ширли с прозрачной бравадой. — Майлз поступил как положено; иного я от него и не ждала. Девочки у них — само очарование. Жаль, что у Майлза нет сына — это был бы чудный мальчик. Но Сэм третьего не захотела.

Каждый завуалированный выпад против Саманты был для Рут на вес золота. Она с первого взгляда невзлюбила невестку Ширли ещё в ту пору, когда водила четырёхлетнего Эндрю в подготовительную группу; туда же Саманта водила Лекси. Визгливый смех, выкаченный наружу бюст и солёные шуточки, адресованные молодым матерям, ожидавшим во дворике, делали её в глазах Рут опасной хищницей. Не первый год Рут наблюдала, как Саманта, приходя в школу на день открытых дверей, выпячивает массивную грудь, перед тем как вызвать на разговор доктора Викрама Джаванду, и спешила увести Саймона за угол, чтобы им не пришлось с ней общаться.

Ширли во всех подробностях пересказывала с чужих слов повесть о последнем путешествии Барри, всячески подчёркивая заслуги Майлза, который мгновенно вызвал «скорую», поддержал Мэри Фейрбразер, сопроводил её в больницу и оставался там до приезда супругов Уолл. Рут слушала внимательно, хотя и с некоторой досадой: у Ширли куда увлекательнее получалось критиковать многочисленные недостатки Саманты, нежели превозносить достоинства сына. А главное, ей самой не терпелось рассказать кое-что интересное.

— Значит, в совете образовалось свободное место, — подытожила Рут, едва дождавшись того момента, когда Майлз с Самантой уступили сцену Колину и Тессе Уолл.

— Для этого есть термин: «случайная вакансия», — любезно подсказала Ширли.

Рут собралась с духом.

— Саймон, — выговорила она с радостным волнением, — хочет выставить свою кандидатуру!

Машинально улыбнувшись, Ширли удивлённо-вежливо вздёрнула брови, а потом отпила чаю, чтобы спрятать лицо. Рут и подумать не могла, что её слова вывели приятельницу из равновесия. Она заранее представляла, как обрадуется Ширли, узнав, что их мужья будут вместе заседать в совете, а возможно, и чем-нибудь посодействует.

— Я от него вчера вечером узнала, — с важным видом продолжала Рут. — Он давно об этом задумывался.

Некоторые другие планы Саймона, как то развести на деньги Грейза, чтобы оставить его фирму подрядчиком совета, Рут немедленно выбросила из головы, как вычёркивала из памяти все его неприглядные делишки и мелкие нарушения закона.

— Кто бы мог подумать, что Саймона интересует участие в местном самоуправлении, — пропела Ширли лёгким и приятным тоном.

— Ещё как, — подтвердила Рут, которая до вчерашнего вечера ни сном ни духом об этом не догадывалась. — Очень даже интересует.

— А он обращался к доктору Парминдер Джаванде? — спросила Ширли, отпив ещё чаю. — Она не вызвалась помочь?

Рут слегка оторопела и не смогла скрыть замешательство.

— Да нет, я не… Саймон сто лет к врачам не обращался. Он на здоровье не жалуется.

Ширли улыбнулась. Если Саймон выступает сам по себе, без поддержки фракции Джаванды, то его можно сбросить со счетов. Ей даже стало жаль Рут: младшую подругу ждал неприятный сюрприз. Сама Ширли, знакомая со всеми мало-мальски уважаемыми гражданами Пэгфорда, не узнала бы мужа Рут, надумай он зайти в кулинарию за продуктами; бедняжка Рут — хоть бы спросила себя, кто станет за него голосовать. В то же время был один вопрос, который, по мнению Ширли, Говард и Обри непременно попросили бы её задать как бы невзначай:

— Саймон с рождения живёт в Пэгфорде, да?

— Не совсем: он родом из Филдса, — ответила Рут.

— Понимаю, — сказала Ширли.

Аккуратно вскрыв стаканчик йогурта, она задумчиво погрузила в него пластмассовую чайную ложку. Саймон наверняка присоединится к тем, кто ратует за сохранение Филдса, а это полезно знать наперёд, вне зависимости от его шансов на выборах.

— Это на сайте появится или как там положено о себе заявлять? — спросила Рут, всё ещё надеясь на запоздалый проблеск интереса и поддержки.

— Видимо, да, — туманно произнесла Ширли. — Думаю, так.

III

В среду последним уроком у Эндрю, Пупса и двадцати семи других стояла, как выражался Пупс, «спазматика». Это был если не самый дебильный, то второй по дебильности набор математических дисциплин, который доверили самой слабой учительнице — прыщавой девушке, вчерашней студентке, которая не справлялась с дисциплиной и временами чуть не плакала. Пупс, ещё в прошлом учебном году сознательно решивший снизить свою успеваемость, был низвергнут из наиболее сильной группы в ряды изучающих спазматику. А Эндрю, который всю жизнь был не в ладу с цифрами, постоянно опасался, как бы его не перевели на самый дебильный уровень — к таким, как Кристал Уидон и её двоюродный братец Дейн Талли.

Эндрю и Пупс сидели вместе за последней партой. Время от времени, когда ему надоедало смешить одноклассников и подбивать их на разные приколы, Пупс подсказывал Эндрю решение задачки. В классе стоял оглушительный гвалт. Мисс Харви кричала во всё горло, призывая учеников к порядку. Листки для классной работы были исписаны похабщиной; ребята свободно перемещались по классу, грохоча стульями; стоило мисс Харви отвернуться, как из трубочек летели пульки жёваной бумаги. Иногда Пупс под надуманным предлогом поднимался из-за парты и начинал расхаживать туда-сюда, изображая дёрганую, с неподвижными руками походку Кабби. Здесь Пупс давал волю своему юмору; зато на уроках английского и литературы, где они с Эндрю были в самой сильной группе, на такие пародии он не разменивался.

Непосредственно перед Эндрю сидела Сухвиндер Джаванда.

Давным-давно, в младших классах, Эндрю, Пупс и другие ребята дёргали Сухвиндер за иссиня-чёрную косичку; при игре в пятнашки это напрашивалось само собой, да и на уроках, когда учитель отворачивался, трудно было удержаться, если эта косичка болталась, вот как сейчас, прямо у тебя перед глазами. Но Эндрю отошёл от этих детских шалостей; его больше не тянуло дотрагиваться до этой косички, равно как и до самой Сухвиндер: она была одной из немногих девчонок, на которых не задерживался его взгляд. Как указал ему Пупс, у Сухвиндер над верхней губой темнели усики. Другое дело — её старшая сестра, Ясвант: фигуристая, с осиной талией и таким личиком, которое до появления Гайи казалось Эндрю прекрасным: высокие скулы, гладкая золотистая кожа, миндалевидные влажные карие глаза. Само собой разумеется, Ясвант оставалась недосягаемой: на два класса старше, круглая отличница, да ещё с полным осознанием (вплоть до последнего мальчишеского стояка) своих прелестей.

Сухвиндер, единственная в классе, не издавала ни звука. Ссутулившись и склонив голову к парте, она окружила себя коконом сосредоточенности. Левый рукав джемпера спускался на кисть руки, делая её похожей на шерстистый клубок. Такая неподвижность подчас выглядела неестественной.

— Большой гермафродит, как мумия, сидит, — нашёптывал Пупс. — Усы и крупные молочные железы: научный мир теряется в догадках относительно противоречивой женско-мужской природы.

Эндрю хоть и посмеивался, но испытывал неловкость. Хотелось всё-таки верить, что Сухвиндер этого не слышала. Когда он в прошлый раз заходил к Пупсу домой, тот показал ему сообщения, которые регулярно отправлял на страничку Сухвиндер в «Фейсбуке». Раскопав в интернете информацию о повышенной волосатости у женщин, он ежедневно посылал ей то цитату, то картинку.

Может, и было в этом что-то прикольное, но Эндрю стало не по себе. Сухвиндер — слишком лёгкая мишень, она ведь никогда не выпендривалась. Эндрю предпочитал, чтобы Пупс упражнялся в остроумии там, где видел власть, заносчивость или самомнение.

— Отрезанное от своего бородатого, грудастого стада, это существо подумывает, не отпустить ли эспаньолку.

Хохотнув, Эндрю тут же устыдился, но Пупс быстро утратил интерес к этой теме и занялся преобразованием каждого нуля в сморщенный анус.

Эндрю пытался сообразить, в каком месте поставить десятичную запятую, одновременно размышляя о поездке домой в школьном автобусе и, конечно, о Гайе. На обратном пути гораздо труднее было занять такое место, откуда он мог её видеть, потому что она часто оказывалась там раньше или садилась слишком далеко. Пусть в понедельник они вместе посмеялись на общем собрании, это ни к чему не привело. За четыре недели этого наваждения Эндрю так и не заговорил с Гайей. В шуме и гаме спазматики он старался придумать первую фразу: «Прикольно было в понедельник, на общем сборе…»

— Сухвиндер, тебе плохо?

Мисс Харви, которая наклонилась к Сухвиндер, чтобы проверить ответы, пялилась на неё во все глаза. Эндрю видел, как Сухвиндер помотала головой и закрыла лицо руками, не распрямляя спину.

— Уолла! — выразительным шёпотом окликнул Кевин Купер, сидевший через две парты впереди. — Уолла! Арахис!

Он хотел привлечь внимание к тому обстоятельству, которое и без него стало очевидным: Сухвиндер, судя по тому, как у неё вздрагивали плечи, плакала, а миссис Харви испуганно и безнадёжно пыталась докопаться до причины.

Весь класс, воспользовавшись очередной утратой педагогической бдительности, разошёлся ещё сильнее.

— Арахис! Уолла!

Эндрю до сих пор не решил для себя, нарывается Кевин Купер умышленно или бессознательно, но у этого урода была поразительная способность действовать людям на нервы. Ненавистная кличка Арахис прилипла к Эндрю ещё в начальной школе. Пупс никогда её не произносил и тем самым вывел из употребления — в таких вопросах он был главным авторитетом. Купер ухитрился достать даже Пупса: кличка Уолла появилась только в прошлом году, да и то ненадолго.

— Арахис! Уолла!

— Отъебись, Купер-хуюпер, — прошипел Пупс.

Купер нависал над спинкой своей парты, глазея на Сухвиндер, которая ещё больше съёжилась и почти уткнулась в парту; мисс Харви сидела возле неё на корточках, комично размахивая руками: прикасаться к ученикам она не имела права и никак не могла понять, что стряслось. Ещё кое-кто заметил это необычное происшествие и вылупился на Сухвиндер, но у доски по-прежнему бесновались мальчишки, не видевшие дальше своего носа. Один схватил с учительского стола губку на деревянной подложке и запустил её через весь класс.

Губка угодила в настенные часы, которые свалились с гвоздя и разбились вдребезги; пластмассовые и металлические внутренности разлетелись по полу, и девчонки, а вместе с ними и мисс Харви завизжали от страха.

Дверь с грохотом распахнулась. Класс умолк. На пороге застыл Кабби, красный и злой.

— Что здесь происходит? Что за безобразие?

Мисс Харви вскочила, как чёртик из табакерки, с виноватым и перепуганным видом.

— Мисс Харви! У вас в классе невообразимый шум. Что происходит?

Мисс Харви проглотила язык. Кевин Купер, откинувшись на спинку стула, переводил взгляд с мисс Харви на Кабби, потом на Пупса и обратно. Пупс заговорил:

— Ну, если уж совсем честно, папа, то мы водили хоровод вокруг этой несчастной женщины.

Класс взорвался хохотом. На шее у мисс Харви проступила отталкивающая пунцовая сыпь. Пупс как ни в чём не бывало раскачивался на задних ножках стула и с вызывающим отчуждением смотрел на Кабби.

— Довольно, — потребовал Кабби. — Если будете шуметь, весь класс останется после уроков. Ясно? Весь класс. — Под общий смех он затворил за собой дверь.

— Все слышали, что сказал заместитель директора? — вскричала мисс Харви, устремляясь к своему столу. — Тихо! Я требую тишины! А ты… Эндрю… и ты… Стюарт… принимайтесь за уборку! Соберите обломки часов!

Они, как водится, стали громогласно требовать справедливости; их поддержал кое-кто из девчонок. А истинные виновники, которых мисс Харви боялась как огня, ухмылялись со своих мест. До конца уроков оставалось пять минут, и Эндрю с Пупсом стали изображать ленивую деятельность в надежде на скорое освобождение. Пупс продолжал набирать очки, пародируя чопорную, дёрганую походку Кабби, а Сухвиндер тайком вытерла глаза натянутым на ладонь рукавом и тут же была забыта.

Со звонком мисс Харви даже не сделала попытки проконтролировать или сдержать хлынувшую из класса лавину. Эндрю с Пупсом ногами распихали обломки под стоящие у задней стены шкафы и схватили свои рюкзаки.

— Уолла! Уолла! — прокричал Кевин Купер, догоняя Эндрю и Пупса в коридоре. — А ты и дома зовёшь Кабби «папа»? Серьёзно? Кроме шуток?

Он думал вогнать Пупса в краску, хотел его зацепить.

— Вот объебос, — утомлённо сказал Пупс, а Эндрю посмеялся.

IV

— Доктор Джаванда освободится на пятнадцать минут позже, — сообщила Тессе дежурная сестра.

— Ничего страшного, — ответила Тесса, — я подожду.

День близился к вечеру, и сквозь окна приёмной на стены падали чистые голубые прямоугольники. Пациентов было двое: скрюченная, одышливая старушка в домашних шлёпанцах и молодая мать, которая углубилась в чтение, посадив свою маленькую дочку в манеж с игрушками. Тесса выбрала в середине стола потрёпанный журнал и принялась разглядывать иллюстрации. Задержка давала ей возможность ещё раз обдумать, что она скажет Парминдер.

Утром они коротко поговорили по телефону. Тесса мучилась угрызениями совести оттого, что сразу не сообщила Парминдер о смерти Барри. Парминдер сказала, что всякое бывает, что Тесса напрасно себя корит и что она ничуть не обиделась. Но Тесса, много лет занимавшаяся тонкими и хрупкими материями, поняла, что Парминдер под своим колючим панцирем глубоко задета. Тесса попыталась объяснить, что в последние дни совершенно выдохлась из-за Мэри, Колина, Пупса и Кристал Уидон, а потому больше одной мысли у неё в голове не держится. Парминдер прервала поток её извинений и спокойно предложила Тессе подойти к концу приёма.

Из своего кабинета показался доктор Крофорд, похожий на белого медведя; он радостно помахал Тессе и вызвал:

— Мейзи Лофорд?

Молодая мать с трудом убедила дочку оторваться от старого игрушечного телефона на колёсиках, обнаруженного в манеже. Бережно увлекаемая доктором Крофордом, девчушка с сожалением оглядывалась через плечо, так и не разгадав тайны телефона.

Когда за ними закрылась дверь, Тесса поймала себя на том, что глупо улыбается, и поспешила изменить выражение лица. Чего доброго, с годами она превратится в одну из тех жутких старух, которые сюсюкают над детишками, пугая их своим видом. Она мечтала, чтобы у неё была пухленькая светленькая дочурка в дополнение к голенастому темноволосому мальчику. Какой это ужас, думала Тесса, вспоминая малыша Пупса, что крошечные призраки наших живых детей навсегда остаются у нас в сердце; им не дано знать, а если бы узнали, то не обрадовались бы неотступной скорби, сопровождавшей их взросление.

Дверь в кабинет Парминдер открылась; Тесса подняла голову.

— Миссис Уидон, — вызвала Парминдер.

Встретившись глазами с Тессой, она как-то неулыбчиво улыбнулась, а может, просто поджала губы. Старушка в шлёпанцах с трудом выбралась из кресла и поковыляла за перегородку. Тесса услышала стук закрываемой двери.

На журнальных фото позировала жена какого-то футболиста в разных нарядах, которые она сменяла на протяжении пяти дней. Изучая длинные, стройные ноги этой женщины, Тесса подумала: будь у неё такие ноги, жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. У Тессы ноги были толстые, бесформенные, короткие; она бы охотно скрывала их сапожками, но не могла подобрать такие, чтобы молния сходилась на её икрах. Как-то во время индивидуальной беседы она втолковывала одной ученице, что внешность не имеет значения — куда важнее твоя личность. «Какую только чушь не приходится вдалбливать в детские головы», — думала Тесса, листая журнал.

Тут с грохотом распахнулась невидимая дверь. Кто-то кричал скрипучим голосом:

— От вас один вред. Где такое видано? Я за помощью пришла. А вы обязаны… ваше дело…

Тесса встретилась глазами с дежурной сестрой и повернулась на крик. До неё донёсся голос Парминдер, в котором до сих пор угадывался бирмингемский говор.

— Миссис Уидон, вы по-прежнему курите, из-за этого мне приходится увеличивать дозу медикаментов. Если вы откажетесь от сигарет… у курильщиков теофиллин разлагается быстрее, а значит, сигареты не только усугубляют вашу эмфизему, но и не дают этому препарату…

— Учить меня вздумала! Достала уже! Я на тебя жалобу напишу! Травишь меня дерьмом всяким! Пусть меня к другому назначат! К доктору Крофорду!

Старушка, вся красная, неверным шагом ввалилась в приёмную, держась за стенку и тяжело дыша.

— Извести меня хочет, чурка проклятая! Не ходи к ней! — пролаяла она Тессе. — Она и тебя потравит, гадина чернявая!

На негнущихся ногах, обутых в тапки, она зашаркала к выходу, с трудом переводя дыхание, но ругаясь с такой яростью, на какую только были способны её истерзанные лёгкие.

За ней захлопнулась входная дверь. Дежурная сестра опять стрельнула глазами в сторону Тессы. Они услышали, как дверь в кабинет Парминдер осторожно прикрыли. Прошло минут пять, прежде чем Парминдер вышла в приёмную. Дежурная сестра демонстративно уставилась на свою стойку.

— Миссис Уолл, — пригласила Парминдер с очередной натянутой неулыбкой.

— Из-за чего столько шуму? — спросила Тесса, подсаживаясь к её столу.

— У миссис Уидон расстройство желудка от нового препарата, — спокойно объяснила Парминдер. — Значит, сегодня — анализ крови, как договаривались, да?

— Да, — кивнула Тесса, придавленная и обиженная профессиональной деловитостью Парминдер. — Как ты, Минда?

— Я? — переспросила Парминдер. — Я — прекрасно. А что?

— Ну… Барри… Я понимаю, как много он для тебя значил и сколько ты для него значила.

В глазах у Парминдер блеснули слёзы; она попыталась их сморгнуть, но было поздно: Тесса заметила.

— Минда…

Тесса накрыла своей пухлой ладонью тонкую руку Парминдер, но Парминдер дёрнулась, как ужаленная, а потом, не в силах больше сдерживаться, горько заплакала — в тесном кабинете ей некуда было спрятаться, она лишь отвернулась от Тессы в своём вертящемся кресле.

— Мне дурно сделалось, когда я вспомнила, что тебе не позвонила, — говорила Тесса сквозь отчаянные попытки Парминдер унять всхлипывания. — Я готова сквозь землю провалиться. Хотела к тебе зайти, — солгала она, — но мы глаз не сомкнули — считай, всю ночь провели в больнице, а утром я помчалась на работу. Колин, когда объявлял, разрыдался прямо на утреннем сборе, а потом спровоцировал эту жуткую сцену с Кристал Уидон. А потом Стюарт прогулял школу. Мэри совсем расклеилась… но я так виновата, Минда, я обязана была зайти.

— Нелепо… — сдавленно выговорила Парминдер, закрывая лицо салфеткой, вытащенной из рукава. — Мэри… самое главное.

— Барри позвонил бы тебе первой, — с тоской произнесла Тесса и, к своему ужасу, тоже расплакалась. — Минда, я так виновата, — захлёбывалась она, — но на мне был Колин и все прочие.

— Не распускайся, — сказала Парминдер, судорожно втягивая воздух и вытирая лицо. — Мы обе распускаемся.

«Нет, не обе. Хоть раз в жизни дай себе волю, Парминдер».

Но доктор Джаванда уже распрямила свои хрупкие плечи, высморкалась и подвинулась к столу.

— Ты от Викрама узнала? — робко спросила Тесса, доставая ком бумажных салфеток из стоящей на столе коробки.

— Нет, — ответила Парминдер. — От Говарда Моллисона. В его кулинарии.

— Боже, Минда. Как я виновата.

— Не переживай. Всё нормально.

Парминдер выплакалась; она даже потеплела к Тессе, вытиравшей своё доброе некрасивое лицо. У Парминдер чуть-чуть отлегло от сердца: ведь после смерти Барри у неё не осталось других близких друзей в Пэгфорде. (Про себя она всегда добавляла: «в Пэгфорде»; можно подумать, за пределами этого городка у неё было сто верных друзей. Даже наедине с собой она не хотела признаваться, что друзья, которых время развело в разные стороны, остались в бирмингемских школьных воспоминаниях да ещё, пожалуй, среди медиков, с которыми они вместе учились в университете, а потом в интернатуре и до сих пор обменивались поздравительными открытками к праздникам, хотя никогда не ездили друг к другу в гости.)

— Как там Колин?

Тесса застонала:

— Не спрашивай, Минда… Господи. Он собирается претендовать на место Барри в совете.

Между густыми тёмными бровями Парминдер резко обозначилась вертикальная морщина.

— Ну с чем Колин пойдёт на выборы? — Тесса комкала в руке мокрые салфетки. — Неужели он способен противостоять таким, как Обри Фоли и Говард Моллисон? Вознамерился продолжить дело Барри, убеждает себя, что обязан выиграть его битву… а какая ответственность…

— Колин и на работе несёт большую ответственность, — заметила Парминдер.

— Ох уж, — вырвалось у Тессы.

Она вдруг почувствовала себя предательницей и снова расплакалась. Странное дело: она вошла в этот кабинет, чтобы утешить Парминдер, а вместо этого стала изливать душу.

— Ты же знаешь Колина: он всё принимает близко к сердцу, всё пропускает через себя.

— И при всём том очень неплохо справляется, — настаивала Парминдер.

— Да знаю я, — устало выговорила Тесса. — Знаю.

Колин был единственным, к кому суровая, замкнутая Парминдер проявляла неподдельное сочувствие. В свою очередь, Колин не допускал ни слова осуждения в её адрес; в Пэгфорде он слыл её преданным заступником. «Прекрасный врач, — обрывал он любого, кто при нём осмеливался её критиковать. — Лучшего я не знаю». У Парминдер было не так уж много заступников; пэгфордские старожилы относились к ней с недоверием: она не любила назначать антибиотики и выписывать повторные рецепты.

— Если Говард Моллисон настоит на своём, то выборов и вовсе не будет, — сказала Парминдер.

— То есть как?

— Он сделал рассылку. Полчаса назад.

Повернувшись к компьютеру, Парминдер ввела пароль и открыла почтовый ящик. Монитор она повернула так, чтобы Тесса увидела послание Говарда. В первом абзаце выражались сожаления по поводу кончины Барри. Во втором говорилось, что ввиду истечения одного года его полномочий целесообразнее просто ввести в состав совета нового человека, нежели запускать обременительную процедуру выборов.

— У него определённо кто-то есть на примете, — сказала Парминдер. — Если его не остановить, он протащит какую-нибудь марионетку. Не удивлюсь, если это будет Майлз.

— Исключено, — быстро возразила Тесса. — Майлз отвозил Барри в больницу… нет, он был так подавлен…

— Не будь такой наивной, Тесса, — сказала Парминдер, и Тессу поразила резкость её тона. — Ты не понимаешь, что представляет собой Говард Моллисон. Это страшный человек, страшный. Ты не слышала, что он устроил, когда пронюхал о статье Барри по поводу Филдса. Ты не знаешь, каковы его виды на наркологическую клинику. Погоди. Он ещё себя покажет.

У неё так дрожала рука, что она не сразу сумела закрыть сообщение Моллисона.

— Он ещё себя покажет, — повторила она. — Ладно, к делу. Через минуту я должна отпустить Лору. Давай-ка для начала измерим давление.

Парминдер шла Тессе навстречу, когда принимала её без записи, после школы. Процедурная сестра, которая жила в Ярвиле, обещала по пути домой отвезти пробу крови в больничную лабораторию. Ощущая нервозность и какую-то странную беззащитность, Тесса закатала рукав старого зелёного кардигана. Доктор Джаванда затянула выше её локтя манжету тонометра. Вблизи, если пренебречь разницей в телосложении (Парминдер была сухощавой, а Сухвиндер — крепенькой), значительное сходство между Парминдер и её второй дочерью не могло остаться незамеченным: тот же слегка ястребиный нос, крупный рот с полной нижней губой, округлые чёрные глаза. Манжета больно впивалась в дряблую руку Тессы; Парминдер следила за стрелкой.

— Сто шестьдесят пять на восемьдесят восемь, — нахмурилась Парминдер. — Это много, Тесса, очень много.

Изящная и точная в каждом своём движении, она распечатала одноразовый шприц, распрямила бледную, в пигментных пятнах руку Тессы и ввела иглу в сгиб локтя.

— Завтра вечером повезу Стюарта в Ярвил, — сообщила Тесса, глядя в потолок. — Надо костюм купить, а то ему на похороны идти не в чем. Явится в джинсах, так Колин его просто убьёт.

Тесса пыталась отвлечься от мистической тёмной жидкости, набиравшейся в пластмассовый цилиндрик. Она боялась, как бы эта жидкость её не выдала, как бы не указала на что-нибудь плохое; все съеденные шоколадки и кексы могли аукнуться предательским уровнем сахара.

Она с грустью подумала, что отказаться от шоколада было бы куда проще, будь её жизнь хоть чуточку спокойнее. А притом что она, считай, всё своё время посвящала чужим бедам, не грех было заесть их кексом. Наблюдая, как Парминдер помечает этикетками пробирки с её кровью, Тесса нечаянно понадеялась, втайне от мужа и подруги, что Говард Моллисон настоит на своём и не допустит выборов.

V

Саймон Прайс ежедневно выходил из дверей ярвилской типографии ровно в семнадцать ноль-ноль. Отработал своё — и баста; у него как-никак есть дом на горке, там чистота, свежий воздух, никакого тебе лязга и грохота. Даже минутная задержка после смены (хоть Саймон и дорос до заведующего производством, он по-прежнему мыслил понятиями своего ученичества) означала бы, что тебя нигде не ждут или, ещё того хуже, что ты прогибаешься перед начальством.

Впрочем, сегодня ему ещё предстояло сделать небольшой крюк. На стоянке его поджидал вечно жующий жвачку водитель автопогрузчика, вызвавшийся поехать вместе с ним на машине, чтобы в потёмках указать ему адресок в Филдсе, — к слову, путь лежал мимо дома, где прошло детство Саймона. Он сто лет там не бывал: мать умерла, а отца он не видел с четырнадцати лет и понятия не имел, где его носит. Саймон даже расстроился и пал духом, когда увидел, что в их старом доме одно окошко заколочено досками, а кругом трава по колено. Мать-то за домом ой как следила.

Парнишка-водитель посоветовал ему припарковаться в конце Фоули-роуд и направился к самой неприглядной хибаре. При свете ближайшего фонаря Саймону даже показалось, что под нижним окном громоздится куча мусора. Тут у него закрались сомнения: не прокололся ли он, приехав за ворованным компьютером на своей машине? Нынче всюду понатыканы камеры слежения: у кого гопницкий вид, у кого на голове капюшон — тут же на заметку. Но ни одной камеры он вокруг не заметил; похоже, никто его не видел, если не считать какой-то бабёнки, в открытую глазевшей на него из квадратного оконца казённого вида. Саймон бросил на неё недобрый взгляд, но она только затянулась сигаретой; он в негодовании прикрыл лицо рукой и уставился в лобовое стекло.

Его знакомец уже выходил из хибары, слегка пошатываясь под тяжестью запакованного компьютера. У него за спиной Саймон разглядел девчонку с мальцом, жавшимся к её ногам; она тут же отступила в темноту и утащила с собой мальчишку.

Любитель жвачки был уже рядом; движок завёлся с полоборота.

— Аккуратно. — Саймон открыл заднюю дверь. — Ставь.

Парнишка опустил коробку на ещё тёплое сиденье. Саймон хотел было её вскрыть и удостовериться, что деньги не зря плачены, но ещё сильнее задёргался из-за своей неосмотрительности. Он довольствовался тем, что ткнул коробку кулаком: тяжёлая, с места не сдвинешь; задерживаться не было смысла.

— Обратно ты сам, лады? — окликнул он парнишку, готовясь сорваться с места.

— Может, подбросите хотя бы до гостиницы «Крэннок»?

— Извини, брат, мне в другую сторону, — сказал Саймон. — Бывай.

Он нажал на газ. Глянув в зеркало заднего вида, он заметил, что парень кипит от ярости: с его губ определённо слетело «фак». Но Саймону было плевать. Он спешил убраться подальше, чтобы его номера не попали на зернистую чёрно-белую плёнку, какую что ни день крутили в новостях.

Через десять минут машина въехала на окружную, но Саймон, даже оставив позади Ярвил, свернув с автострады и преодолев подъём в направлении разрушенного аббатства, не мог успокоиться; вопреки обыкновению его не радовали ни вечерняя панорама, ни вид собственного дома, лоскутком белеющего на противоположном склоне, за лощиной, в которой лежал Пэгфорд.

Вернувшись с работы, Рут за десять минут приготовила поесть и уже накрывала на стол, когда Саймон втащил в дом компьютер. В Хиллтоп-Хаусе спать ложились рано, как того требовал глава семьи. Восторженные ахи и охи Рут сильно раздосадовали Саймона. Где ей понять, что он претерпел; где ей понять, что дёшево просто так не бывает. Рут чувствовала, что муж на взводе, а значит, того и гляди взорвётся. Предотвратить скандал можно было только одним известным ей способом: оживлённо щебетать о работе и надеяться, что попавшая в желудок домашняя еда смягчит его нрав, а новых поводов для злости не добавится.

Ровно в восемнадцать часов, после того как Саймон открыл коробку и не нашёл внутри никакой технической документации, семья села за стол. Эндрю понимал, что мать психует: она несла какую-то бессвязную чушь со знакомыми притворно-весёлыми нотками в голосе. Годы ничему её не научили: ей всё ещё верилось, что отец не станет разрушать доброжелательную атмосферу. Эндрю ел мясную запеканку (Рут готовила её сама и держала в морозильнике, чтобы в будние дни побыстрее подать на стол) и старался не встречаться глазами с отцом. У него были более увлекательные предметы для размышлений. Перед лабораторкой по биологии он столкнулся в коридоре с Гайей, и та сказала ему «привет», сказала на автомате, походя, и во время урока не удостоила его взглядом.

Эндрю не отказался бы получше узнать, что представляют собой девчонки; он с ними никогда не общался и не понимал, как у них работают мозги. Зияющий пробел в знаниях не играл никакой роли, пока в школьный автобус впервые не вошла Гайя. У Эндрю проснулся острый, как игла, человеческий интерес, не имевший ничего общего с размытым и безадресным влечением, которое зрело в нём уже не один год: он видел, как у одноклассниц набухают груди и как под белыми форменными блузками появляются лямки от бюстгальтеров; с брезгливым любопытством задумывался он и о природе месячных. К Пупсу изредка приезжали погостить двоюродные сёстры. Однажды, зайдя в туалет, когда оттуда вышла самая симпатичная из этих девочек, Эндрю заметил на полу возле мусорного контейнера прозрачную обёртку от гигиенической прокладки. Это осязаемое, физическое доказательство месячных у находящейся рядом девочки было для тринадцатилетнего Эндрю сродни зрелищу редкой кометы. У него хватило ума не рассказывать об этом волнующем открытии Пупсу. Одними ногтями он поднял с пола обёртку, тут же выбросил её в контейнер и с небывалым усердием вымыл руки.

Немало времени Эндрю проводил на страничке Гайи в «Фейсбуке». Перед этой страничкой он благоговел ещё сильнее, чем перед самой Гайей. Он мог часами разглядывать фотографии её столичных знакомых. Она явилась из другого мира: в друзьях у неё были азиаты, чернокожие, а фамилии — язык сломаешь. Ему в память врезалась её фотография в купальнике и ещё одна, где она льнула к смазливому парню кофейного цвета. У того на чистейшем лице пробивалась реальная щетина. На основании прочитанного Эндрю сделал вывод, что этому типу восемнадцать лет и зовут его Марко де Лука. Сосредоточенно, как дешифровщик, Эндрю изучил их переписку вдоль и поперёк, но не нашёл явных указаний на серьёзные отношения.

Сидеть в «Фейсбуке» было стрёмно, потому что Саймон, который имел самые смутные представления об интернете и нутром восставал против той единственной сферы жизни, где его сыновья чувствовали себя свободнее и увереннее, чем он, взял привычку врываться к ним в комнаты, чтобы проверить, чем они занимаются. По заверениям Саймона, он следил, чтобы сыновья не вводили его в расход, но Эндрю понимал, что отец просто хочет показать свою власть, а потому всё время держал курсор на крестике, чтобы в любую секунду закрыть страничку Гайи.

Рут перескакивала с одной темы на другую в тщетной попытке разговорить Саймона, вывести его из мрачности.

— Ой, — воскликнула она, — чуть не забыла, Саймон: я же сегодня разговаривала с Ширли — как раз о том, что ты собираешься баллотироваться в совет.

От этих слов Эндрю вздрогнул, как от удара.

— Ты собираешься баллотироваться? — вырвалось у него.

Саймон медленно поднял брови. На щеке дёрнулся мускул.

— А ты против? — угрожающе спросил он.

— Нет, — солгал Эндрю.

«Обалдел, что ли? Ты? Лезешь на выборы? Охренеть».

— Сдается мне, ты против. — Саймон сверлил его глазами.

— Нет, — повторил Эндрю, опуская взгляд в тарелку.

— Почему это я не могу баллотироваться? — продолжал Саймон, не собираясь отступать.

Он хотел дать выход накопившемуся бешенству.

— Конечно можешь. Просто я удивился, вот и всё.

— Удивился, что тебя не спросили?

— Нет.

— Ну спасибочки, — процедил Саймон, выпятив нижнюю челюсть, что всегда предвещало взрыв. — Ты, кстати, работу нашёл, дерьмо ленивое?

— Нет ещё.

Саймон испепелял взглядом Эндрю, держа перед собой вилку с остывшим куском запеканки. Эндрю занялся едой, твёрдо решив не поддаваться на провокацию. На кухню словно давила неимоверная тяжесть. Пол звякнул ножом о тарелку.

— Ширли говорит, Саймон, — опять завела Рут тонким голоском, решив до последнего делать вид, будто всё в порядке, — что информация будет размещена на сайте совета. Как зарегистрироваться кандидатом.

Саймон не отвечал.

Потерпев крах с последней попыткой, Рут тоже умолкла. Она боялась спросить, чем раздосадован муж. Её снедало беспокойство; она всегда была паникёршей и ничего не могла с собой поделать. Когда она молила Саймона развеять её тревогу, он злился ещё сильнее. Нет, лучше уж переключиться на другое.

— Сай?

— Что?

— Всё в порядке, да? С компьютером?

Актриса из неё была никакая. Ей хотелось, чтобы это прозвучало легко и спокойно, а вышло нервно, на высокой ноте.

У них в доме не в первый раз появлялось краденое. Вдобавок Саймон поставил у электросчётчика «жучок» и брал левые заказы — на те же типографские работы, за наличку. От этого у неё крутило живот; она даже просыпалась по ночам. Но Саймон презирал робость (кстати, в молодости он, почти со всеми дерзкий и неукротимый, высокомерный, грубый и агрессивный, подкупил её тем, что ухаживать стал именно за ней; вечно всем недовольный, он выбрал её как единственно достойную).

— Ты о чём? — спокойно уточнил Саймон.

Теперь его внимание переключилось с Эндрю на Рут, о чём свидетельствовал всё тот же немигающий змеиный взгляд.

— Ну… у нас не будет… неприятностей, правда ведь?

Саймон готов был её убить: она почуяла его страхи и добавила их к своей вечной боязливости.

— Не хотел говорить, ну да ладно, — с растяжкой произнёс он, сочиняя свою небылицу. — Похоже, влипли мы. — (Эндрю и Пол перестали жевать и уставились на отца.) — Охранника пришлось вырубить. Надеюсь, не очухается.

Рут задохнулась. Её не мог обмануть спокойный, ровный тон, каким Саймон говорил о преступлении. Вот, значит, почему он вернулся домой в таком настроении; теперь всё стало ясно.

— Так что не вздумайте проболтаться, — добавил Саймон и обвёл всех свирепым взглядом, чтобы неповадно было противиться силе его личности.

— Нет, ни в коем случае, — заверила его Рут.

Быстрое воображение уже нарисовало ей, как дом наводняют полицейские, как они разглядывают компьютер, как уводят с собой Саймона, предъявляют ему ложные обвинения в грабеже с отягчающими обстоятельствами… и бросают за решётку.

— Слышали, что папа сказал? — полушёпотом обратилась она к сыновьям. — Никому ни слова про новый компьютер.

— Всё устаканится, — сказал Саймон. — Глядишь, и обойдётся. Если никто не будет языком трепать.

Он вернулся к запеканке. Рут переводила взгляд с мужа на сыновей и обратно. Пол, испуганный и притихший, размазывал еду по тарелке.

Но Эндрю не поверил ни единому слову.

«Ври больше, ублюдок. Тебе лишь бы её застращать».

После ужина Саймон сказал:

— Давайте хотя бы проверим, как этот чёртов агрегат фурычит. Ты, — он ткнул пальцем в Пола, — пойди вынь его из коробки и аккуратно — аккуратно — опусти на подставку. А ты, — он указал на Эндрю, — ты ведь у нас спец по компьютерам, так? Покажешь мне, что к чему.

Саймон прошёл в гостиную впереди всех. Эндрю знал, что это провокация: Пол, маленький и нервный, мог запросто уронить компьютер, а он, Эндрю, непременно должен был где-то лохануться.

За их спинами Рут гремела посудой. По крайней мере, она осталась за линией огня.

Эндрю бросился помогать брату, когда тот взялся за тяжёлый системный блок.

— Он не слюнтяй какой-нибудь, сам справится! — рявкнул Саймон.

Каким-то чудом Пол трясущимися ручонками опустил компьютер на подставку и, обессиленный, застыл на месте, преградив Саймону подход к машине.

— Прочь с дороги, щенок паршивый, — взъелся Саймон.

Пол юркнул за диван. Саймон взялся за первый попавшийся кабель и обратился к Эндрю:

— Это куда вставлять?

«В жопу себе вставь, ублюдок».

— Можно, я…

— Тебя спрашивают, куда эту хрень вставлять! — взревел Саймон. — Ты ж у нас продвинутый… показывай, куда вставлять.

Нагнувшись, Эндрю осмотрел заднюю панель; сперва он ошибся, но со второй попытки случайно ткнул в нужный разъём.

Когда дело уже близилось к концу, в гостиную пришла Рут. Эндрю сразу понял: она не хочет, чтобы этот агрегат заработал; она хочет, чтобы Саймон отвёз его на свалку и махнул рукой на выброшенные деньги.

Саймон уселся перед монитором. Повозив беспроводной мышью, он сообразил, что в ней нет батареек. Пол тут же был отправлен в кухню на поиски. Когда он, выполнив поручение, вернулся, отец выхватил батарейки у него из ладони, как будто Пол грозился утащить их обратно.

Оттопырив языком нижнюю губу, что делало его похожим на первобытного человека, Саймон с преувеличенной дотошностью начал возиться с батарейками. Таким зверским, свирепым выражением лица он всегда показывал, что его терпение на исходе и вскоре он перестанет отвечать за свои поступки. Эндрю представил, как сейчас зашагает прочь из комнаты и лишит отца аудитории, которая всегда ему требовалась, чтобы себя накачивать. В своём воображении Эндрю уже развернулся и почти ощутил, как ему запустили мышью в затылок.

— Ко мне, чтоб тебя!

Саймон зашёлся своим коронным рыком, под стать звериному оскалу.

— Ыырр… ыырр… Зараза! А ну, ты попробуй! Ты! У тебя пальцы как у девчонки-мокрощёлки!

Саймон сунул в грудь Полу разобранную мышь и батарейки. Мальчонка трясущимися руками вставил металлические цилиндры в пазы, защёлкнул крышку и протянул мышь отцу.

— Вот спасибо, сопля Полина.

Саймон ещё раз оттопырил языком губу и стал похожим на неандертальца. Он, как всегда, изображал, будто неодушевлённые предметы сговорились ему досадить. Мышь снова опустилась на коврик.

«Хоть бы заработала».

Возникшая на экране белая стрелка курсора весело запрыгала, послушная воле Саймона. Тиски страха ослабли; трое наблюдателей облегчённо вздохнули. Эндрю представилась группа японцев — мужчин и женщин — в белых халатах: у них, собравших чудо-машину, были тонкие, ловкие пальцы, как у Пола; эти люди приветливо и учтиво кланялись ему с экрана. Эндрю безмолвно благословил японцев вместе со всей их роднёй за то, что эта отдельно взятая машина заработала.

Рут, Эндрю и Пол неотрывно следили за действиями Саймона. Тот выводил на экран всевозможные каталоги, с трудом их закрывал, кликал на иконки, назначение которых было ему неведомо, путался во всплывающих окнах, но всё же спустился с вершин опасной ярости. Методом тыка он вернулся в исходное меню и сказал, глядя на Рут:

— Похоже, нормально фурычит, да?

— Бесподобно! — поспешила заверить она и выдавила улыбку, как будто и не было прошедших тридцати минут, как будто компьютер приобрели в «Диксоне» и подсоединили с большой лёгкостью, а не под угрозой расправы. — А скорость какая, Саймон. Этот намного быстрее старого.

«Да он в Сеть ещё не вышел, глупая ты женщина».

— Ага, мне тоже так показалось.

Он пригвоздил взглядом сыновей.

— Вещь новая, дорогая, требует к себе уважения, понятно? Не вздумайте кому-нибудь сболтнуть, — повторил Саймон, и в комнату влетел холодный призрак новой злобы. — Ясно вам? Вы меня хорошо поняли?

Они снова закивали. На неподвижном лице Пола застыло страдание. Пока не видел отец, он тонким указательным пальцем чертил восьмёрку на внешней стороне бедра.

— И занавески задёрните, к чёртовой матери. Почему весь дом нараспашку?

«Потому что мы все стояли как истуканы, пока ты тут выдрючивался».

Задёрнув занавески, Эндрю ушёл к себе.

Он бросился на кровать, но не смог вернуться к приятным размышлениям о Гайе Боден. Кандидатура отца, выставленная для участия в выборах, маячила перед ним гигантским айсбергом, заслоняя своей тенью всё остальное, в том числе и Гайю.

Сколько помнил себя Эндрю, отец всегда был добровольным узником собственного презрения к окружающим: свой дом он превратил в крепость, где его воля была законом, а его настроение делало погоду. До Эндрю с возрастом дошло, что почти полная изоляция — явление нетипичное, и он начал слегка этого стесняться. Родители его приятелей, не припоминая их семью, спрашивали, где он живёт, невзначай интересовались, придут ли мама с папой на местный праздник или благотворительный вечер. Некоторые вспоминали Рут, с которой познакомились на детской площадке у начальной школы Святого Фомы, когда их сыновья были ещё маленькими. Общительностью мать намного превосходила отца. Если бы не этот нелюдь, она была бы примерно такой, как мать Пупса: встречалась бы с подругами за обедом и ужином, ездила бы по делам в город.

В тех редчайших случаях, когда Саймон общался лицом к лицу с человеком, до которого решал снизойти, он строил из себя пуп земли, отчего Эндрю внутренне содрогался. Отец вечно перебивал, отпускал неуклюжие шутки и постоянно, даже не замечая, наступал на самое больное место, потому что совершенно не знал и не желал знать своих собеседников. В последнее время Эндрю даже сомневался, видит ли отец перед собой живых людей.

Эндрю не мог понять, почему отцу вдруг приспичило выйти на широкую арену, но катастрофа была неизбежна. Другие родители, насколько знал Эндрю, спонсировали велопробеги для сбора средств на рождественскую иллюминацию главной площади, руководили скаутскими отрядами девочек, учреждали книжные клубы. Саймон никогда не поддерживал общественные начинания и отмахивался от всех дел, не суливших ему прямой выгоды.

Перед мысленным взором Эндрю сменялись жуткие видения: вот Саймон выступает с речью, напичканной прозрачным враньём, которое только его жена заглатывала целиком; вот Саймон строит неандертальскую рожу для устрашения оппонента; вот Саймон выходит из себя и начинает выкрикивать в микрофон свои любимые словечки: «зараза», «говнюк», «сопля», «дерьмо»… Эндрю придвинул к себе ноутбук — и тут же оттолкнул. Не прикоснулся к лежавшему на столе мобильнику. Мгновенное сообщение или эсэмэска не смогли бы вместить его тревог и страхов; он оказался перед ними бессилен, и даже Пупс его не понял бы, а куда деваться?

Пятница

Тело Барри Фейрбразера перевезли в ритуальный зал. Глубокие чёрные разрезы на белой коже головы, как следы от коньков на льду, были прикрыты копной густых волос. Холодное, восковое, пустое тело, одетое в купленную к годовщине свадьбы выходную рубашку с брюками, покоилось в сумраке ритуального зала, где играла тихая музыка. Деликатно подгримированное лицо приобрело естественный оттенок. Казалось (правда, только с первого взгляда), будто человек просто спит.

Двое братьев и вдова с четырьмя детьми простились с телом Барри накануне похорон. Мэри до последнего не могла решить, кого из детей следует взять с собой. Деклан рос очень впечатлительным, по ночам его мучили страшные сны. А помимо всего прочего, в пятницу, во второй половине дня, возникла одна неловкость.

Колин Уолл по прозвищу Кабби вознамерился пойти на церемонию прощания вместе с ними. Мэри, обычно покладистая и доброжелательная, сочла это лишним. Во время телефонного разговора с Тессой в её голосе зазвучали пронзительные нотки, а потом она и вовсе разрыдалась, с трудом объяснив, что рассчитывала лишь на присутствие самых близких, только родственников… Со множеством извинений Тесса заверила её, что всё понимает, и поспешила к мужу, который погрузился в уязвлённое, обиженное молчание.

Он ведь просил о такой малости: постоять в одиночестве над телом Барри, отдать дань безмолвного уважения человеку, занимавшему особое место в его жизни. С ним одним Колин делился истинами и тайнами, не предназначенными для чужих ушей, и в маленьких карих глазах-бусинках всегда находил теплоту и понимание. За всю жизнь у Колина не было таких близких друзей; только поселившись в Пэгфорде, он оценил настоящее мужское доверие, равного которому найти больше не надеялся. Чудом был уже тот факт, что он, Колин, белая ворона и вечный неудачник, для кого жизнь сводилась к нескончаемой повседневной борьбе, нашёл общий язык с оптимистом Барри, весёлым и общительным. Собрав в кулак все свои понятия о чести, Колин дал себе слово не держать зла на Мэри, но весь день думал, что Барри был бы очень удивлён и расстроен её решением.

В трёх милях от Пэгфорда, в аккуратном пригородном домике под названием «Смити», то есть «Кузница», Гэвин сражался с нарастающей мрачностью: днём ему позвонила Мэри. Дрожащим от слёз голосом она сообщила, что дети единодушно изъявили желание пойти на похороны. Шивон, которая любовно вырастила из семечка подсолнух, собиралась его срезать для украшения крышки гроба. Все четверо написали письма, которые хотели положить в гроб рядом с телом отца. Мэри тоже написала письмо, но намеревалась положить его в нагрудный карман Барри, над сердцем.

От таких разговоров Гэвину стало дурно. Ему не было дела до заветного подсолнуха и детских писем, но эти подробности упрямо роились в голове, пока он у себя на кухне доедал лазанью. Не имея привычки читать чужие письма, он всё же терялся в догадках: что такого Мэри надумала сообщить покойному мужу?

В спальне, как висельник, болтался на плечиках доставленный из химчистки чёрный костюм, ещё в полиэтиленовом чехле. Слов нет, Гэвин ценил оказанную ему честь, ведь Мэри прилюдно показала, что считает его одним из ближайших друзей всеми любимого Барри, однако перспектива похорон вызывала у него отторжение. Ополоснув посуду, Гэвин стал думать, что охотней остался бы дома. И уж меньше всего хотелось ему созерцать мёртвое тело.

Накануне они с Кей серьёзно повздорили и больше не перезванивались. Всё началось с того, что она захотела пойти вместе с ним на похороны. «Ещё не хватало», — ненароком вырвалось у Гэвина.

По её лицу он тут же понял, что она расслышала всё как есть: ещё не хватало — люди, мол, подумают чёрт-те что; ещё не хватало — с какой, мол, стати? Вообще говоря, он именно это и подразумевал, но сделал попытку оправдаться: «Ты же его совсем не знала, верно? Это будет бестактно, ты согласна?»

А Кей как с цепи сорвалась: решила загнать его в угол, требовала признаний, допытывалась, чего он вообще хочет от жизни и как представляет их совместное будущее. Он пустил в ход весь свой арсенал: попеременно глупил, увиливал и ловил её на слове… удивительно, как легко можно заболтать выяснение отношений, если настаивать на точности формулировок. В конце концов она его просто выставила; он и не сопротивлялся, но понимал, что так просто не отделается. Это было бы слишком хорошо. Отражение Гэвина в кухонном окне несло на себе печать уныния и тоски; украденное будущее Барри скалистым утёсом нависало над его собственной жизнью; Гэвин переживал и малодушничал, но больше всего ему хотелось, чтобы Кей убралась назад, в Лондон.

Над Пэгфордом собирался вечер; в бывшем доме викария Парминдер Джаванда перебирала свой гардероб, не зная, что надеть на похороны Барри. У неё было несколько подходящих тёмных платьев и костюмов, но она снова и снова оглядывала длинную штангу с вешалками.

«Надень сари. Чтобы позлить Ширли Моллисон. Ну же, надень сари».

Глупая мысль, безумная, неправильная, и, что ещё хуже, её высказал голос Барри. Барри мёртв; вот уже пять дней она скорбит о нём, а завтра его закопают в землю. Парминдер не могла спокойно об этом думать. Идея захоронения была для неё неприемлема: тело медленно гниёт в почве, пожираемое червями и мухами. У сикхов покойника кремируют, а прах развеивают над бегущими водами. Она снова окинула взглядом развешенные в шкафу вещи, однако к ней взывали сари, которые в Бирмингеме она надевала на бракосочетания родственников и семейные сборы. Но сейчас-то откуда вдруг эта необъяснимая тяга? Парминдер не любила привлекать к себе внимание. Протянув руку, она взялась за самое любимое, синее с золотом. В последний раз она надевала его на встречу Нового года в доме Фейрбразеров; Барри тогда вызвался научить её танцевать джайв. Эксперимент с треском провалился, главным образом потому, что сам Барри был из тех танцоров, кому многое мешает; но она запомнила, что смеялась, как никогда в жизни, — неудержимо, исступлённо, словно пьяная. Сари всегда смотрится элегантно и женственно, а кроме того, скрывает все возрастные дефекты фигуры; мать Парминдер в свои восемьдесят два года носила исключительно сари. Парминдер стесняться было нечего: её фигура оставалась такой же изящной, как в двадцать лет. И всё же она вытащила из шкафа длинный тёмный купон и приложила его к себе поверх домашнего халата. Украшенная тончайшей вышивкой материя ласкала босые ноги. Появление в таком виде означало бы тайную шутку, понятную только ей и Барри: как «дом бычком», как все комичные замечания, которые отпускал Барри в адрес Говарда, когда выходил вместе с ней после долгих, изматывающих заседаний совета. На душе у Парминдер лежала страшная тяжесть, но разве не учит священная книга «Гуру Грантх Сахиб», что родным и близким покойного негоже предаваться скорби? Они должны радоваться, что их незабвенный друг возвращается к Господу. Сдерживая предательские слёзы, Парминдер без единого звука нараспев читала вечернюю молитву «Киртан сохила»:

Друг мой, говорю тебе, настало время служить святости. Кто обретёт милость Господа в этой жизни, тот найдёт мир и покой в следующей.

Жизнь укорачивается с каждым днём и с каждой ночью. О разум, следуй заветам гуру, и ты уладишь дела свои…

Лёжа в темноте на кровати, Сухвиндер слышала всё, что делалось у них в доме. Прямо внизу раздавалось приглушённое бормотанье телевизора, то и дело перекрываемое негромким смехом отца и брата, которые по пятницам смотрели юмористическую передачу. Через площадку звучал голос старшей сестры, болтавшей по мобильнику с одной из множества подружек. Ближе всех находилась мама, которая рылась во встроенном шкафу за стенкой.

Сухвиндер задёрнула шторы и положила под дверь похожий на длинную колбасу валик от сквозняка. В отсутствие защёлки этот валик хотя бы не давал быстро распахнуть дверь, хотя бы предупреждал об опасности. Впрочем, она и так знала, что к ней никто не зайдёт. Она находилась у себя и занималась делом. Так они считали.

Она только что совершила жуткий каждодневный ритуал: открыла свою страницу в «Фейсбуке» и удалила очередное сообщение от неизвестного отправителя. Как только она заносила его имя в чёрный список, профиль менялся — и мерзости продолжались. Они могли появиться в любое время. Сегодня ей прислали чёрно-белую цирковую афишу девятнадцатого века: «Подлинная бородатая женщина, мисс Анна Джонс Эллиот». На ней была изображена одетая в кружевное платье темноволосая девушка с окладистой бородой и пышными усами. Сухвиндер считала, что за этим стоит Пупс Уолл, хотя, возможно, и кто-нибудь другой. Тот же Дейн Талли с дружками, которые всякий раз, когда она отвечала на уроках английского, издавали сдавленное обезьянье уханье. Они бы точно так же издевались и над другими ребятами с тёмным цветом кожи, просто в школе «Уинтердаун» таких больше не нашлось. Сухвиндер мучилась от позора и унижения, тем более что мистер Гэрри ни разу их не одёрнул. Как будто оглох. Наверное, он и сам считал, что Сухвиндер Каур Джаванда — обезьяна, волосатая обезьяна.

Лёжа на спине поверх одеяла, Сухвиндер больше всего хотела умереть. Если бы усилием воли можно было совершить самоубийство, она бы пошла на это не задумываясь. Смерть недавно забрала мистера Фейрбразера, а почему не её? А лучше всего было бы поменяться с ним местами: у Нив и Шивон по-прежнему был бы отец, а она, Сухвиндер, просто ушла бы в небытие, растворилась, пропала без следа.

Ненависть к себе, как рубашка из крапивы, жгла и саднила каждую клеточку её тела. Нелегко было минуту за минутой держать себя в узде, терпеть, не двигаться, оттягивать одно-единственное дело, которое только и могло дать ей избавление. Приходилось выжидать, пока родные не улягутся спать. Какая мука — лежать пластом, слушать своё дыхание, ощущать тяжесть безобразного, отвратительного туловища. Сухвиндер предпочитала видеть себя утопленницей, которая опускается в прохладную зелёную воду и медленно исчезает…

Большой гермафродит, как мумия, сидит…

Стыд зудящей сыпью пробежал по телу. Она и слова такого не знала, пока Пупс Уолл не прошипел его на уроке у неё за спиной. Из-за своей дислексии она бы даже не смогла найти его в интернете. Но такая необходимость быстро отпала, потому что Пупс услужливо подсказал:

Противоречивая женско-мужская природа…

Он был ещё хуже, чем Дейн Талли (тот не отличался изобретательностью). А грязный язык Пупса Уолла каждый раз устраивал ей нестерпимую новую пытку — не могла же она отключить слух. Все прозвища, все издёвки застревали в голове у Сухвиндер прочнее любой науки. Заставь её сдавать экзамен по этим гадостям, она бы впервые в жизни заработала пятёрку с плюсом. Титьки-На-Тонну. Гермафродит. Бородатый тормоз.

Волосатая, жирная, глупая. Некрасивая, неуклюжая. Ленивая, ежедневно выговаривала ей мама, не скупясь на упрёки. Отстающая наша, повторял папа, скрывая своё равнодушие за любовным тоном. Он не разменивался на отстающих. Зачем? У него ведь есть Ясвант и Раджпал, круглые отличники.

«Бедняжка Джолли», — мягко сокрушался Викрам, просматривая её оценки.

Отцовское равнодушие всё же было лучше, чем упрёки матери. У Парминдер не укладывалось в голове, что её ребёнок может быть обделён талантами. Когда кто-нибудь из учителей заикался, что Сухвиндер могла бы успевать лучше, Парминдер торжествующе хваталась за эту мысль. «Вот: „Сухвиндер часто бросает начатое дело, ей не хватает уверенности в своих силах“. Ну? Теперь ты видишь? Учительница здесь пишет, что ты не стараешься, Сухвиндер». По поводу информатики — единственного предмета, в котором Сухвиндер достигла второго уровня (Пупса Уолла в этой группе не было, так что она изредка отваживалась поднять руку), — Парминдер пренебрежительно говорила: «Если столько времени просиживать в интернете, можно было бы и в самую сильную группу перейти». О том, чтобы пожаловаться родителям на обезьянье уханье или на бесконечные потоки желчи Стюарта Уолла, не могло быть и речи. Этим она бы только подтвердила, что посторонние тоже считают её бездарью и уродкой. А кроме всего прочего, Парминдер дружила с матерью Стюарта Уолла. Сухвиндер иногда спрашивала себя, почему Стюарт так распоясался, и приходила к выводу, что он уверен в её молчании. Он видел её насквозь. Видел её трусость, поскольку читал самые нелестные мысли Сухвиндер о себе самой и пересказывал их Эндрю Прайсу. Когда-то ей нравился Эндрю Прайс, но со временем до неё дошло, что она не имеет права увлекаться кем бы то ни было, что она — посмешище и чучело.

Сухвиндер заслышала на лестнице шаги и голоса папы с братом. Смех Раджпала зазвенел прямо у неё под дверью.

— Время позднее, — долетел из родительской спальни голос мамы. — Викрам, ему спать пора.

Из-за двери прозвучал голос Викрама, громкий и тёплый:

— Ты не спишь, Джолли?

Он давно наградил её этим ироническим прозвищем. Ясвант у него звалась Джаззи, а Сухвиндер, насупленная, безрадостная, неулыбчивая девочка, стала Джолли[8].

— Нет ещё, — отозвалась Сухвиндер. — Я только что легла.

— Представь себе, твой брат, он…

Что натворил Раджпал, она так и не узнала: папины слова утонули в смешливых протестах брата; теперь отец удалялся и на ходу поддразнивал Раджпала.

Сухвиндер дожидалась тишины. Она знала только одно избавление и держалась за него, как за спасательный круг, а сама всё ждала, ждала, когда же они угомонятся…

(А пока ждала, вспомнила, как однажды вечером, уже давно, после тренировки они шли сквозь темноту к автостоянке на берегу канала. От гребли всё болело: руки, живот, но это была здоровая, чистая боль. В дни тренировок Сухвиндер всегда легко засыпала. Так вот: Кристал, замыкавшая группу вместе с Сухвиндер, обозвала её «чуркой». Ни с того ни с сего. До этого они все дурачились вместе с мистером Фейрбразером. Кристал считала себя острячкой. Через слово вставляла «бля» — можно подумать, очень смешно. А потом обозвала её «чуркой», как могла бы сказать «чудачка» или «дурочка». Сухвиндер почувствовала, что у неё вытянулось лицо, а внутри, как всегда, что-то вспыхнуло и оборвалось.

— Как ты сказала?

Резко обернувшись, мистер Фейрбразер оказался лицом к лицу с Кристал. Они впервые увидели его по-настоящему злым.

— А чё такого? — растерянно ощетинилась Кристал. — Пошутить нельзя. Она ж знает, что это я по приколу. Сама скажи, — потребовала она от Сухвиндер, и та покорно выдавила, что знает, да, это шутка.

— Чтобы я от тебя больше таких слов не слышал.

Ни для кого не было секретом, что Кристал — его любимица. Ни для кого не было секретом, что иногда он оплачивал её поездки из своего кармана. Мистер Фейрбразер громче всех смеялся её шуткам; она и вправду умела смешить.

Они побрели дальше; всем было неловко. Сухвиндер боялась смотреть на Кристал и, как всегда, чувствовала себя виноватой.

А на подходе к стоянке Кристал прошептала — так тихо, что не услышал даже мистер Фейрбразер:

— Ну пошутила я.

Сухвиндер поспешила ответить:

— Я знаю.

— Ну чё там. Прости уж.

У неё получилось как-то скомканно, и Сухвиндер сочла за лучшее не отвечать. Но тем не менее это её распрямило. Это вернуло ей достоинство. И по пути в Пэгфорд она первой затянула их коронную песню, попросив Кристал вначале изобразить рэп Джей-Зи.)

Медленно, очень медленно её родные начали успокаиваться. Ясвант долго плескалась в ванной, там что-то звякало и падало. Сухвиндер это переждала, переждала родительские разговоры, и дом погрузился в тишину.

Теперь никаких препятствий не осталось. Сухвиндер села в постели, дотянулась до своего любимого плюшевого зайца и достала у него из уха бритвенное лезвие. Это было лезвие из запасов Викрама, хранившихся в шкафчике над ванной. Встав с кровати, она ощупью нашла у себя на полке фонарик и ком бумажных салфеток, а потом забилась в самый дальний угол, в небольшую круглую нишу. Отсюда — она проверяла — свет фонарика не был виден из коридора. Сухвиндер села на пол, прислонилась к стене и, закатав рукав ночной рубашки, обшарила лучом света шрамы, оставшиеся с прошлого раза и до сих пор темневшие крестом на внутренней стороне руки. С лёгким трепетом страха, который крупным планом высветил путь к желанному избавлению, она примерилась и рассекла кожу в направлении локтевого сгиба.

Резкая обжигающая боль и кровь хлынули единой струёй; Сухвиндер заткнула длинную ранку бумажным комом, чтобы не запачкать рубашку и ковёр. Выждав пару минут, она сделала второй надрез, поперёк первого, а потом ещё и ещё, промокая кровь. Лезвие отсекло боль от её горячечных мыслей и перенесло на поверхность, к животным нервным окончаниям; каждый следующий надрез был ступенькой к избавлению и лёгкости.

Наконец она вытерла лезвие и обвела взглядом груду окровавленных салфеток; кровавая лесенка причиняла такие муки, что из глаз брызнули слёзы. Лучше всего было бы заснуть, если только отступит боль, но для этого требовалось выждать минут двадцать, чтобы свежие порезы чуть подсохли. Подтянув к себе коленки, она зажмурила мокрые глаза и застыла под окном, спиной к стене.

Вместе с кровью из неё понемногу вытекала и ненависть к себе. Мысли устремились к новенькой девочке по имени Гайя Боден, которая почему-то сразу к ней потянулась. Гайя при своей внешности, да ещё с такой шикарной столичной речью, могла бы подружиться с кем угодно, однако в столовой и в школьном автобусе всегда подсаживалась к Сухвиндер, чем вызывала её недоумение. У Сухвиндер даже вертелся на языке вопрос: чего ты добиваешься? Новенькая вот-вот должна была понять, что не стоит иметь дела с такой волосатой обезьяной, тупой и медлительной, достойной только презрения, фырканья и оскорблений. Пойми она свою промашку, на долю Сухвиндер осталось бы, как прежде, только жалостливое снисхождение давних её подруг, близняшек Фейрбразер.

Суббота

I

К девяти утра все парковочные места на Чёрч-роу были заняты. Одетые в тёмное люди поодиночке, парами и группами сверху и снизу брели по склону, стягиваясь к церкви Архангела Михаила и Всех Святых, как металлические стружки к магниту. На дорожке, ведущей к ступеням церкви, стало людно, а потом и тесно; кого оттеснили в сторону, те рассредоточились среди могил и с осторожностью огибали надгробные плиты, чтобы не потревожить мёртвых, но и не уйти слишком далеко от входа. Ясно было, что на скамьях поместятся далеко не все из тех, кто пришёл проститься с Барри Фейрбразером. Его коллеги, банковские служащие, сгруппировались вокруг одного из самых вычурных памятников некрополя Суитлавов и досадовали на члена правления: тот говорил без умолку, да ещё и отпускал плоские шутки, не двигаясь ни туда ни сюда. Лорен, Холли и Дженнифер, девочки из гребной восьмёрки, отделились от родителей и жались друг к дружке под замшелым тисовым деревом. Тесса Уолл надела выходное пальто из серой чистошерстяной ткани, которое сильно жало под мышками и не давало поднять руки выше уровня груди. Стоя рядом с сыном на краю дорожки, она приветствовала знакомых грустными улыбками и жестами, а сама не переставала спорить с Пупсом, но из чувства приличия почти не размыкала губ. Посреди дорожки чинно беседовали депутаты местного самоуправления — довольно пёстрая компания: лысеющие головы, толстые стёкла очков, несколько чёрных соломенных шляпок и ниток искусственно выращенного жемчуга. Члены сквош- и гольф-клубов обменивались сдержанными приветствиями; университетские однокашники, издали узнавая друг друга, сбивались в кучку, а вокруг этих персонажей кишело едва ли не всё население Пэгфорда в самых добротных одеждах неярких расцветок. В воздухе негромко рокотали голоса; повсюду мельтешили внимательные, выжидающие лица.

— Прошу тебя, Стю. Он был папиным другом. Хоть раз потерпи.

— Меня никто не предупреждал, что придётся здесь торчать до опупения. Ты сама говорила, что к полдвенадцатого эта бодяга закончится…

— Придержи язык. Я говорила, что около половины двенадцатого мы выйдем из церкви Архангела Ми…

— …и я решил, что сразу можно будет свалить, непонятно, что ли? Мы уже с Арфом договорились.

— Но ты обязан присутствовать на похоронах — твой отец понесёт гроб! Позвони Арфу и договорись на завтра.

— Завтра он не сможет. Тем более у меня с собой мобильника нет. Кабби сказал, в церковь с мобильником нельзя.

— Не называй отца Кабби. Я тебе свой дам, — сказала Тесса, роясь в карманах.

— Я номер наизусть не помню, — на голубом глазу соврал Пупс.

Накануне Тесса и Колин ужинали вдвоём: Пупс сел на велосипед и укатил к Эндрю «делать проект по английскому». Во всяком случае, так он сказал матери, а она сделала вид, что поверила. Ей было только легче, если Пупс убирался из дому и не изводил Колина.

Ладно хоть надел новый костюм, купленный Тессой в Ярвиле. В третьем магазине она потеряла терпение: сын, долговязый и неуклюжий, в любом костюме смотрелся как огородное пугало, и она в раздражении подумала, что он нарочно паясничает — захотел бы, так приосанился, чтобы выглядеть по-человечески.

— Ш-ш-ш, — подстраховалась Тесса.

Пупс и не собирался ничего говорить, но к ним приближался Колин, за которым тянулись Джаванды, — похоже, от волнения он взял на себя ещё и обязанности распорядителя: суетился у ворот, встречал вновь прибывших. Парминдер в своём сари казалась тощей, как скелет; за ней тащился её выводок; зато Викрам в тёмном костюме выглядел просто клёво, как герой экрана.

В нескольких шагах от церковных ступеней поджидала своего мужа Саманта Моллисон; уставившись в ясное, почти белое небо, она жалела, что солнце понапрасну растрачивает свои лучи где-то над пеленой облаков. Саманта прочно приросла к утоптанной дорожке; старухи вполне могли обойти по траве — не увязать же ей в грязи и сырости лакированными туфельками на шпильках.

На приветствия знакомых Майлз и Саманта отвечали доброжелательно, однако между собой не разговаривали. Накануне вечером они разругались. Знакомые спрашивали, где Лекси и Либби; обычно девочки приезжали на выходные, но в этот раз гостили у подруг. Саманта понимала, что Майлз этим недоволен: на публике он любил изображать образцового семьянина. Наверняка попросит, думала она не без приятного злорадства, чтобы и она, и дочки позировали с ним вместе для предвыборных листовок. Вот тут-то она ему всё выскажет.

Он явно не ожидал такого столпотворения. Небось, жалел, что ему не отвели заметной роли в предстоящей церемонии, — была бы отличная возможность исподволь начать кампанию за место в совете при большом скоплении избирателей. Саманта сделала мысленную засечку, чтобы съязвить на этот счёт при первом же удобном случае.

— Гэвин! — окликнул Майлз, завидев продолговатую светловолосую голову.

— А, здорово, Майлз. Привет, Сэм.

На фоне белой рубашки Гэвина лоснился новёхонький чёрный галстук. Под блёклыми глазами пролегли фиолетовые круги. Саманта привстала на цыпочки, чтобы он волей-неволей поцеловал её в щечку и вдохнул терпкий аромат духов.

— Народищу-то, — заметил Гэвин, озираясь по сторонам.

— Гэвин понесёт гроб, — сообщил жене Майлз, как будто объявил, что отстающего ученика наградили книжкой за прилежание.

По правде говоря, он слегка удивился, когда Гэвин сказал ему, что удостоен такой чести. У Майлза теплилась надежда, что им с Самантой будет отведено особое место, окружённое ореолом тайны и значительности: не они ли находились рядом с Барри до последнего его вздоха? Мэри или её близкие могли бы из уважения попросить его, Майлза, прочесть, как положено, отрывок из Священного Писания или же сказать несколько слов у гроба. Но Саманта всем своим видом показывала, что выбор совершенно справедливо был сделан в пользу Гэвина.

— Вы ведь с Барри были очень дружны, правда, Гэв?

Гэвин кивнул. Его знобило и подташнивало. Ночь прошла беспокойно: проснулся он ни свет ни заря от кошмарного сна, в котором уронил гроб, да так, что Барри выкатился на каменный пол; затем решил ещё немного вздремнуть — и увидел другой сон, как проспал похороны и примчался в церковь Архангела Михаила и Всех Святых к шапочному разбору, а Мэри, бледная и злая, одиноко стоявшая на кладбище, стала кричать, что его убить мало.

— Ума не приложу, где мне следует находиться, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Никогда не выступал в такой роли.

— Дело нехитрое, — отозвался Майлз. — Главное — ничего не уронить, хи-хи-хи.

Писклявый смех Майлза совершенно не вязался с его басовитым голосом. Ни Гэвин, ни Саманта не улыбнулись.

Из плотной толпы появился Колин Уолл. Большой и нескладный, с высоким шишковатым лбом, он всегда напоминал Саманте чудовище Франкенштейна.

— Гэвин, — проговорил он, — вот ты где. Думаю, нам нужно стоять на тротуаре, они с минуты на минуту прибудут.

— Есть, — сказал Гэвин, радуясь, что за него всё решили.

— Колин, — кивнул Майлз.

— Да, здравствуйте. — Колин засуетился и тут же исчез.

В толпе опять началось какое-то движение, и Саманта услышала рык Говарда: «Прошу прощения… извиняюсь… тут где-то наши родные…» Люди расступались, пропуская живот, а затем и самого Говарда, которому пальто с бархатной отделкой придавало совсем уж исполинские габариты. Сзади семенили Ширли и Морин: первая — ладненькая, собранная, в чём-то тёмно-синем, вторая — костлявая, как стервятница, в шляпке с небольшой чёрной вуалью.

— Здрасте, здрасте, — приговаривал Говард, от души целуя Саманту в обе щеки. — Как наша Сэмми?

Её ответ утонул в общем шорохе и неловком шарканье ног: пришло время освободить дорожку, но никто не хотел сдавать завоёванные позиции у входа. Когда толпа раскололась посредине, в разломе стали видны знакомые лица, словно семечки какого-то плода. Среди этой бледной немочи Саманта выхватила взглядом семейство Джаванда с кожей цвета кофе: Викрам в тёмном костюме смотрелся до неприличия эффектно, а Парминдер вырядилась в сари (зачем? Неужели непонятно, что своим видом она только играет на руку таким, как Говард и Ширли?).

Мэри Фейрбразер с детьми медленно шла по дорожке к церкви. Белая как полотно, исхудавшая. Как ей удалось сбросить такой вес за шесть дней? Она вела за руку одну из близняшек и обнимала за плечи своего младшего, а старший сын, Фергюс, шагал сзади. Глаза её были устремлены вперёд, губы плотно сжаты. Следом шли родственники; сразу за порогом процессия исчезла в тёмном чреве церкви.

Тут все дружно ринулись ко входу; началась неприличная давка. Моллисоны оказались прижатыми к Джавандам.

— После вас, мистер Джаванда, сэр, только после вас… — грохотал Говард, любезно вытягивая вперёд руку и пропуская хирурга.

Но при этом он удачно перегородил собою весь дверной проём и втиснулся сразу за Викрамом, предоставив их семьям следовать в кильватере.

В центральном проходе церкви Архангела Михаила и Всех Святых была расстелена голубая ковровая дорожка. На сводах поблескивали серебристые звёзды; в медных табличках отражались люстры. Изумительные витражи светились всеми цветами и оттенками. В середине нефа, в южной его части, из самого большого витражного окна смотрел вниз сам архистратиг Михаил. Обутая в сандалию нога пригвоздила спину поверженного крылатого Сатаны с тёмным лицом; тот норовил вывернуться. Святой излучал благость.

Говард остановился под архистратигом Михаилом и указал своим на скамью слева от прохода; Викрам повернул в противоположную сторону. Пока Моллисоны, а с ними Морин, рассаживались, Говард, незыблемо стоя на голубом ковре, обратился к поравнявшейся с ним Парминдер:

— Вот ужас-то. Барри. Такой удар.

— Да, — только и сказала она, переборов отвращение к Говарду.

— Всё время думаю: какой это удобный наряд. Я прав? — добавил он, кивая на её сари.

Она не ответила и села рядом с Ясвант. Говард тоже сел, образовав собой внушительную затычку на краю скамьи, чтобы чужие не лезли.

Ширли скромно потупилась и сцепила пальцы, как перед молитвой, но в действительности она размышляла об этом сари. В Пэгфорде было немало горожан — к их числу относилась и Ширли, — которые оплакивали судьбу старинного дома викария, где прежде обитал англиканский священник с пышными бакенбардами и целый штат его прислуги в крахмальных фартуках, а нынче поселились индусы по фамилии Джаванда (какой они придерживались веры, Ширли так и не поняла). Надумай Ширли с мужем прийти в какую-нибудь пагоду, в мечеть или в другой молельный дом, их бы непременно заставили покрыть головы, снять обувь, и это ещё в лучшем случае, иначе был бы скандал. А Парминдер почему-то возомнила, что по церкви можно разгуливать в сари. Другое дело, если бы у неё не было нормальной одежды, но на работу-то она так не ходила. Весь ужас в том, что у этих людей двойная мораль; никакого уважения к чужой вере, а следовательно, и к Барри Фейрбразеру, в котором она, говорят, души не чаяла.

Расцепив пальцы и подняв голову, Ширли стала смотреть, как одеты другие, а заодно считать прислонённые к алтарной преграде букеты и венки, оценивая их размеры. Она нашла глазами венок от местного совета — сбор средств организовали они с Говардом лично. Венок заказали традиционный: большой, круглый, из белых и голубых (как герб Пэгфорда) цветов. Но все цветочные подношения затмила композиция в форме весла в натуральную величину, составленная из хризантем бронзового цвета по заказу девочек из школьной команды по гребле.

Сухвиндер со своего места высматривала Лорен, чья мама, художница-флористка, создала это весло; ей хотелось подать знак, что она его увидела и пришла в восторг, но народу было столько, что найти Лорен не удалось. Сухвиндер испытывала скорбную гордость оттого, что они это сделали, тем более что цветочное весло привлекало всеобщее внимание. Деньги на него сдали пятеро девочек из восьми. Лорен рассказала Сухвиндер, как на обеденной перемене разыскала Кристал Уидон, курившую с подружками у низкого парапета возле газетного павильона. Хотя девчонки её обхамили, она всё-таки спросила, внесёт ли Кристал какую-нибудь сумму, и та сказала: «А то как же, внесу», однако деньги так и не сдала, поэтому её имя на карточке не значилось. Похоже, Кристал и на похороны не пришла — Сухвиндер её не увидела.

На Сухвиндер давила свинцовая тяжесть, но боль в левой руке, усиливаемая малейшим движением, оттягивала мысли на себя; хорошо ещё, что Пупс Уолл, который явно изводился в новом чёрном костюме, сидел где-то в другом месте. Когда их семьи столкнулись перед входом в церковь, его сдержало присутствие родителей, как иногда сдерживало присутствие Эндрю Прайса.

Вчера к ночи анонимный мучитель прислал чёрно-белую, викторианских времён, фотографию голого ребёнка, поросшего мягким тёмным пушком. Сухвиндер обнаружила и удалила её утром, собираясь на похороны. Когда ей в последний раз было спокойно? А ведь в какой-то другой жизни, где ещё не было обезьяньего фырканья, она год за годом приходила в эту самую церковь, садилась, всем довольная, на скамью и с воодушевлением распевала гимны на Рождество, Пасху и праздник урожая. Ей всегда нравился архистратиг Михаил: красивый, златовласый, с чуть женственным лицом, как на картинах прерафаэлитов… но сегодня утром она впервые увидела его другими глазами: он невозмутимо топтал изнемогающего смуглого дьявола, и в этой невозмутимости сквозило нечто зловещее и надменное.

Свободных мест уже не осталось. Приглушённый лязг, гулкий топот и тихие шорохи оживляли пыльный воздух: люди тянулись сплошным потоком и выстраивались сзади, вдоль левой стены. Немногочисленные оптимисты на цыпочках бродили по проходу, высматривая, куда бы втиснуться. Говард сидел неподвижным утёсом, но вдруг Ширли постукала его по плечу и шепнула:

— Обри и Джулия!

Говард обернулся всем своим массивным корпусом и помахал программкой церковной службы, чтобы привлечь внимание четы Фоли. Те заспешили по голубой дорожке: высокий, худой, лысоватый Обри, одетый в тёмный костюм, и Джулия, чьи бледно-рыжие волосы были стянуты на затылке в низкий пучок. Они благодарно заулыбались, потому что Говард подвинулся, утрамбовал остальных и удостоверился, что мужу и жене Фоли будет просторно.

Саманту так стиснули между Майлзом и Морин, что с одного боку в неё впивалась острая кость, а с другой — связка ключей мужа. Она недовольно поёрзала, чтобы отвоевать себе хоть сантиметр пространства, но Майлзу и Морин двигаться было некуда, и ей осталось только глазеть перед собой и мстительно вспоминать Викрама, который ничуть не утратил своей привлекательности за тот месяц с небольшим, что она его не видела. Он был вызывающе, неоспоримо, абсурдно хорош собой. Длинные ноги, широкие плечи, плоский живот под рубашкой и брюками, карие глаза в опушке густых чёрных ресниц — он выглядел как бог в сравнении с другими мужчинами Пэгфорда, рыхлыми, бесцветными и обрюзгшими. Когда Майлз, нагнувшись вперёд, стал любезничать с Джулией Фоли, его ключи едва не пропороли Саманте бедро, и она вообразила, как Викрам рвёт застежку её тёмно-синего платья, а под ним даже не надета (что не соответствовало действительности) тщательно подобранная в цвет комбинация, скрывающая глубокий каньон её бюста…

Скрипнули органные регистры, а затем наступила тишина, нарушаемая только настойчивым мягким шорохом.

Доверенные лица, которые несли гроб, оказались до странности разнокалиберными: братья Барри, шедшие впереди, были пяти футов и шести дюймов росточку каждый, а шедший сзади Колин Уолл возвышался на две головы, отчего гроб в задней части был вздёрнут кверху. Причём гроб этот был изготовлен не из полированного красного дерева, а из плетёных прутьев.

«На пикник, что ли?!» Возмущению Говарда не было предела.

Многие не могли скрыть своего удивления, когда мимо проплывал ивовый короб, но некоторые знали его предысторию. Мэри поделилась с Тессой (а та — с Парминдер): такой материал выбрал Фергюс, старший сын Барри, потому что ивняк экологически рационален, быстро возобновляем и безопасен для природы и человека. Фергюс был страстным борцом за сохранение окружающей среды.

Парминдер отнеслась к этому плетёному гробу намного, намного благосклоннее, чем к массивным деревянным сундукам, в которые англичане, как правило, помещают своих усопших. Её бабушку всегда преследовал суеверный страх, что душа не сможет вырваться из массивной непроницаемой темницы, тем более что гробовщики-британцы ещё и заколачивали гроб гвоздями. Ивовый гроб опустили на похоронные дроги, накрытые парчой; сын Барри, его братья и шурин сели в первый ряд, а Колин прыгающей походкой направился к жене с сыном.

Гэвин пару мгновений разрывался от нерешительности. Парминдер видела, что он не знает, куда себя девать: ему претило идти по всему проходу под взглядами трёх сотен присутствующих. Но Мэри, вероятно, сделала ему знак, потому что он, отчаянно краснея, юркнул в первый ряд, под бок к матери покойного. Парминдер общалась с Гэвином только у себя в кабинете, когда нашла у него хламидиоз и провела курс лечения. После этого он старался не попадаться ей на глаза.

«Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрёт, оживёт; и всякий живущий и верующий в Меня не умрёт вовек…»

Викарий, как ей казалось, не вдумывался в смысл произносимых слов, а заботился лишь о выразительности, читая ритмично и нараспев. Такой стиль был ей знаком: Парминдер вместе с другими родителями, чьи дети посещали начальную школу Святого Фомы, годами водила детей на рождественские богослужения с пением гимнов. За это время бледнолицый воин, взиравший на неё сверху вниз, обилие тёмного дерева, неудобные скамьи, чужой алтарь с изукрашенным золотым крестом не стали ей ближе, а отпевание вызывало у неё холодок и тревогу.

От декламации викария она вернулась мыслями к своему отцу. В тот день она увидела его из кухонного окна: он лежал ничком, а над кроличьей клеткой по-прежнему надрывалось радио. Он пролежал во дворе два часа, а они с матерью и сёстрами всё это время изучали ассортимент магазина готовой одежды. До сих пор она явственно ощущала, как трясёт отца за плечо сквозь нагретую солнцем рубашку: «Папа-а-а. Папа-а-а».

Прах Даршана развеяли над бирмингемской речушкой Ри. Парминдер хорошо помнила, как в тот облачный июньский день тусклая глинистая поверхность вод уносила от неё серо-белые хлопья.

Орган, звякнув, проснулся к жизни, и Парминдер вместе со всеми встала. Впереди виднелись золотисто-рыжие затылки Нив и Шивон; она сама в таком же возрасте осталась без отца. Её охватили нежность и щемящая боль; в смущении она поймала себя на том, что готова прижать их к себе и сказать, как ей знакомо и понятно…

Утро настало, как первое утро…[9]

В первом ряду Гэвин различил пронзительный дискант: у младшего сына Барри ещё не начал ломаться голос. Ему было известно, что Деклан сам выбрал этот гимн. Это была ещё одна неприятная ему подробность, которую он узнал от Мэри.

Церемония оказалась ещё более гнетущей, чем он ожидал. Возможно, деревянный гроб не произвёл бы на него такого отталкивающего впечатления, а так он с животным ужасом ощущал в этой лёгкой плетёной люльке мёртвое тело Барри, его физическую массу. Все эти люди, как ни в чём бывало взиравшие на него со своих мест, — они хоть понимали, что именно он несёт по проходу?

Потом настал ужасающий миг: до него дошло, что никто не занял ему места, а потому сейчас придётся у всех на виду шагать назад, прятаться за спинами стоящих… но вместо этого его усадили в первый ряд, опять же на погляд всем. Как на переднем сиденье вагончика американских горок, когда ты первым принимаешь на себя все обрывы и виражи.

Сидя у моря фрезий и лилейников, на расстоянии вытянутой руки от подсолнуха Шивон, похожего на крышку от сковороды, он, как ни странно, пожалел, что не взял с собой Кей. Окажись рядом кто-нибудь из своих, ему было бы легче; Кей хотя бы место для него придержала бы. Да и люди, наверное, сочли его бирюком, когда он явился в одиночку.

Гимн отзвучал. Старший брат Барри вышел вперёд, чтобы сказать прощальное слово. У Гэвина не укладывалось в голове, как можно на такое решиться, когда труп Барри лежит прямо здесь, накрытый этим подсолнухом (за долгие месяцы любовно выращенным из семечка); не понимал он и Мэри, которая спокойно сидела на скамье и, как могло показаться со стороны, разглядывала сложенные на коленях руки. Гэвин стал про себя комментировать речь, чтобы разбавить елей.

«Сейчас пробубнит положенные фразы, а потом начнёт рассказывать, как Барри встретил Мэри… счастливое детство, разные экивоки, ля-ля… Давай не тяни…»

Потом Барри опять погрузят в катафалк и повезут в Ярвил, на городское кладбище, потому что здешний скромный погост при церкви Архангела Михаила и Всех Святых закрыли двадцать лет назад. Гэвин представил, как на виду у всей толпы будет опускать в могилу плетёный гроб. Это почище, чем нести его в церковь и обратно…

Одна из близняшек заплакала. Краем глаза Гэвин заметил, как Мэри взяла её за руку.

«Да закругляйся ты, чёрт возьми. Сколько можно».

— Думаю, будет справедливо сказать, что Барри всегда знал, чего хочет, — хрипло продолжал брат покойного.

Он рассказал несколько случаев из детства Барри, удостоившись сдержанных смешков. Его не отпускало ощутимое напряжение.

— Перед свадьбой я устраивал мальчишник и позвал друзей на природу; Барри — ему тогда было двадцать четыре — приехал к нам из Ливерпуля. В первый же вечер мы нагрянули в паб, где по субботам за стойкой подрабатывала студентка, белокурая красавица, дочка владельца. К неудовольствию отца этой девушки, Барри весь вечер торчал у стойки, как будто знать не знал шумную компанию, которая бузила в углу.

Вялый смешок. Мэри потупилась и взяла за руки сидевших рядом детей.

— В ту ночь, когда мы вернулись в палатку, Барри сообщил мне, что решил жениться. Я ещё подумал: «Кто из нас пьян?» — (Опять приглушённое хмыканье.) — На другой день он потащил нас в тот же паб. А по возвращении домой первым делом послал этой девушке открытку, пообещав приехать на следующие выходные. Ровно через год они поженились. Думаю, все согласятся: у Барри был глаз-алмаз. У них родилось четверо прекрасных детей: Фергюс, Нив, Шивон и Деклан…

Гэвин с трудом восстановил дыхание и постарался дальше не слушать; можно было только догадываться, что сказал бы в такой ситуации его родной брат. Не всем так повезло, как Барри; в жизни Гэвина романтические истории заканчивались неприглядно. Он бы тоже не возражал заглянуть в паб и найти там идеальную жену, улыбчивую блондинку, готовую налить пинту пива. Так нет же, ему досталась Лиза, которая ни в грош его не ставила; после семи лет беспрестанной вражды он от неё словил на конец, а потом, практически сразу, появилась Кей, которая присосалась к нему, как хищная голодная пиявка…

Но всё равно надо будет потом ей позвонить, чтобы только не возвращаться после таких испытаний в пустой дом. Он ей расскажет как на духу, какой стресс и ужас пережил на этих похоронах и как сожалел, что её не было рядом. Это, конечно, смягчит её обиду. Ему определённо не хотелось коротать вечер в одиночестве.

В двух рядах позади от него Колин Уолл тихо всхлипывал в мокрый носовой платок. Тесса бережно положила руку ему на колено. Она думала о Барри: как он ей помогал приводить в чувство Колина, как они все вместе смеялись, как он поражал её своей душевной щедростью. Она не могла забыть, как он, приземистый, раскрасневшийся, учил Парминдер танцевать джайв, как смешно передразнивал Говарда Моллисона, задумавшего уничтожить Филдс, и насколько тактично советовал Колину не придавать значения подростковым закидонам Пупса и не искать в них преступного умысла.

Тессе страшно было подумать, какие последствия будет иметь для сидящего рядом с ней человека потеря Барри Фейрбразера и как теперь закрывать зияющую брешь, которая образовалась с его внезапным уходом; её страшило, что Колин дал покойному невыполнимую клятву и до сих пор не понял, какую неприязнь испытывает к нему Мэри, — его постоянно тянуло с ней побеседовать. А за всеми скорбными тревогами Тессу червячком подтачивало неотвязное и привычное беспокойство — Пупс: как бы он не взбрыкнул, как бы не сбежал перед поездкой на кладбище, а если сбежит (возможно, это было бы к лучшему), как выгородить его перед Колином.

— В завершение прощальной церемонии прозвучит песня, выбранная дочерьми Барри — Нив и Шивон: она много значила для них самих и для их отца, — объявил викарий.

Судя по его тону, он снял с себя ответственность за то, что должно было сейчас произойти.

Барабанная дробь вырвалась из замаскированных динамиков так резко, что прихожане вздрогнули. Громкий американский голос выводил «ах-ха, ах-ха», а потом вступил рэпер Джей-Зи:

Good girl gone bad —

Take three —

Action.

No clouds in my storms…

Let it rain, I hydroplane into fame

Comin’ down with the Dow Jones…

Многие решили, что это досадная накладка; Говард и Ширли обменялись возмущёнными взглядами, но никто не подумал отключить звук или извиниться перед прихожанами. А песню уже продолжил мощный чувственный женский голос:

Yo u had my heart

And we’ll never be worlds apart

Maybe in magazines

But you’ll still be my star…[10]

Все те же доверенные лица несли плетёный гроб к выходу; Мэри с детьми шла следом.

…Now that it’s raining more than ever

Know that we’ll still have each other

You can stand under my umbuh-rella

You can stand under my umbuh-rella.[11]

Прихожане тоже потянулись к дверям, стараясь не пританцовывать.

II

Эндрю Прайс осторожно вывел из гаража отцовский гоночный велосипед и удостоверился, что не поцарапал машину. По каменным ступеням и по дорожке он пронёс велик на себе, а за калиткой поставил одну ногу на педаль, оттолкнулся, проехал несколько метров, как на самокате, и только потом перекинул другую ногу через седло. Он помчался налево, потом вниз по склону и, ни разу не нажав на тормоза, вихрем понёсся в сторону Пэгфорда. Небо пятном растворилось в живой изгороди; он воображал себя велогонщиком, а ветер хлестал его по отдраенному до жжения лицу. Поравнявшись с клиновидным садом Фейрбразеров, он нажал на тормоза, потому что за пару месяцев до этого не вписался в поворот и грохнулся, после чего пришлось тащиться обратно в разорванных джинсах и с расцарапанной в кровь щекой…

Когда он на свободном ходу, придерживая руль одной рукой и успев ещё раз насладиться скоростью (правда, уже не столь захватывающей), покатил по Чёрч-роу, из церкви вынесли гроб и стали грузить в катафалк, а вслед за тем из массивных деревянных дверей повалила тёмная толпа. Эндрю стал изо всех сил крутить педали, чтобы поскорей скрыться за углом и не вогнать Пупса в краску, когда тот будет выходить из церкви вместе с убитым горем Кабби, в дешёвом костюме и галстуке, которые он с комичным отвращением описал ему вчера на уроке английского. Это было бы всё равно что ворваться в сортир, когда друг тужится на толчке.

Неспешно нарезая круги по главной площади, Эндрю одной рукой пригладил волосы и попытался определить, как подействовал холодный ветер на его пунцово-красные прыщи и помогло ли жидкое антибактериальное мыло. На всякий случай у него была заготовлена отмазка: он был у Пупса (такое вполне возможно, почему нет?), а от него по Хоуп-стрит спустился к реке — совершенно естественный маршрут, ничем не хуже, чем переулками. Это чтобы Гайя Боден (если вдруг она случайно выглянет из окошка, когда он проедет мимо, случайно его заметит и случайно узнает) не подумала, что он примчался сюда ради неё. Эндрю вовсе не предполагал, что ему нужно будет перед ней обставляться, но с этой легендой он чувствовал, что у него всё под контролем.

Ему просто хотелось посмотреть, где она живёт. Уже два раза по выходным, трепеща каждым нервом, он проезжал по короткой, спускающейся уступами улочке, но так и не выяснил, где именно хранится Священный Грааль. Единственное, что он тайком разобрал сквозь замызганное окно школьного автобуса: дом её должен быть справа, на чётной стороне.

Свернув за угол, он напустил на себя сосредоточенный вид: ну, едет человек на речку, думает о своём, но заметь он кого-нибудь из одноклассников — непременно поздоровается…

Она была тут как тут. На тротуаре. Эндрю продолжал работать ногами, не чувствуя педалей, и вдруг почувствовал, что шины у велика страшно узкие. Она рылась в кожаной сумке, бронзово-каштановые волосы ниспадали ей на лицо. У неё за спиной, над неплотно прикрытой дверью, — табличка с номером десять; чёрная майка не достаёт до талии; полоска голой кожи, тяжёлый ремень, джинсы в обтяжку… Не успел он с ней поравняться, как она уже захлопнула дверь и обернулась, отбросила волосы со своего прекрасного лица и отчётливо произнесла столичным тоном:

— А, привет.

— Привет, — отозвался он.

Ноги сами крутили педали. Он отъехал футов на шесть, потом на двенадцать; почему было не остановиться? Шок толкал его в спину до самого конца улицы; он так и не решился посмотреть через плечо; хотя бы не свались, придурок; велосипед свернул за угол, и Эндрю даже не успел понять, что это было: облегчение или разочарование.

Зараза.

Он доехал до лесистого подножья холма Паргеттер, где среди деревьев поблёскивала речка, но видел перед собой только Гайю, которая неоном обжигала ему сетчатку. Узкая дорога перешла в лесную тропу, и лёгкий речной ветерок погладил его по лицу, которое, как он считал, даже не успело покраснеть, потому что всё произошло слишком быстро.

— Мать вашу! — крикнул он свежему ветру и безлюдной тропинке.

Эндрю возбуждённо перерывал свою богатую нежданную сокровищницу: идеальное тело, подчёркнутое узкими джинсами и эластичным топиком; табличка с номером десять на облупленной синей двери; лёгкое и непринуждённое «а, привет», говорившее, что его черты запечатлелись где-то в уме, живущем за этим удивительным лицом.

Велосипед подпрыгивал на неровной, каменистой тропке. От полноты чувств Эндрю едва не навернулся и только после этого притормозил. Дальше он покатил велик прямо между деревьями и бросил его на узком берегу, где с прошлого раза успели расцвести белые звёздочки ветрениц.

Когда он повадился брать этот велосипед, отец ему сказал: «Отойдёшь в магазин — велосипед замкни цепью. Если сопрут, пеняй на себя…»

Но цепь была слишком короткой, чтобы замкнуть её вокруг дерева; кроме того, чем дальше Эндрю уходил от своего отца, тем меньше его боялся. Вспоминая плоскую голую полоску кожи и необыкновенное лицо Гайи, Эндрю шагал туда, где берег упирался в выветренный склон, нависающий каменисто-земляной стеной над бурными зелёными водами.

Вдоль подножья холма тянулся едва заметный искрошенный, скользкий выступ. Теперь, когда ступни стали вдвое больше, чем в ту пору, когда Эндрю наведался сюда впервые, преодолеть его можно было только бочком, прижимаясь к отвесной стене и крепко держась где за корни, где за выступающие камни.

Прелый зелёный запах речки и сырого дёрна был ему так же хорошо знаком, как этот узкий выступ под ногами, как трещины и камни склона под ладонями. Они с Пупсом открыли это место в одиннадцать лет. Понятно, что это был запретный и опасный плод: родители не разрешали спускаться к реке. Не показывая своего страха, Пупс и Эндрю преодолели выступ, цепляясь за всё, что торчало из стены, а в самом узком месте — друг за друга.

С годами Эндрю наловчился и теперь спокойно полз, как краб, вдоль каменисто-земляного обрыва, под которым в трёх футах от его кроссовок бежала вода; ловко, с поворотом, спрыгнув, он оказался в расщелине, открытой ими давным-давно. Тогда им показалось, что это награда за смелость. Эндрю уже не мог выпрямиться здесь в полный рост — места в пещере было не больше, чем в двухместной палатке, но лёжа они вполне помещались тут вдвоём и сквозь треугольную рамку глядели на воду, на деревья, на синеющее сквозь ветви небо.

В первый раз они обстучали всю заднюю стену палками, но так и не нашли подземный ход в аббатство; зато у них теперь было секретное убежище, и они поклялись хранить его в тайне от всех до самой смерти. Эндрю уже смутно помнил, как звучала их клятва и как они плевали через плечо. Вначале они называли это место пещерой, но не так давно переименовали в «каббину».

В тесной нише пахло землёй, хотя потолок, переходящий в стены, образовывала горная порода. Тёмно-зелёная полоска говорила о том, что в прошлом сюда поднималась вода, правда не до потолка. На полу валялись их окурки и обрывки сигаретных пачек. Эндрю сел на краю, свесив ноги к воде, и достал из кармана куртки сигареты и зажигалку, которые купил на последние гроши, полученные ко дню рождения: карманных денег ему теперь не давали. Он закурил, сделал глубокую затяжку и ещё раз перебрал в уме все подробности встречи с Гайей Боден: тонкая талия, округлые бёдра, кремовая кожа между ремнём и майкой, полные, сочные губы, «а, привет». Он впервые увидел её без школьной формы. Куда она собиралась с этой кожаной сумкой? Чем занималась в Пэгфорде субботним утром? Или намылилась в Ярвил? Что вытворяла вдали от посторонних глаз, какие женские тайны занимали её ум?

В который раз он задался вопросом: не может ли быть, что за такой плотью скрывается банальная личность? Раньше он об этом не задумывался; до знакомства с Гайей он не разделял тело и душу. Он бы охотно заглянул под её тонкую форменную блузу, скрывавшую белый лифчик, чтобы узнать, каковы на вид и на ощупь её груди, но при этом не хотел верить, что его влечёт к ней только физиология. Её движения волновали его больше, чем музыка, а музыка волновала его больше всего на свете. Наверняка душа, оживлявшая это несравненное тело, тоже необыкновенна? Зачем природа создала такой сосуд, если не поместила туда нечто ещё более ценное?

Эндрю знал, как выглядят голые женщины: у Пупса в мансарде на компьютере не было родительского контроля. Они вдвоём изучили всю бесплатную порнушку: бритые лобки, разведённые в стороны розовые половые губы, открывающие тёмную щель; раздвинутые ягодицы с морщинистым анусом в середине; густо накрашенные рты; тягучие капли спермы. Правда, Эндрю немного дёргался из-за того, что миссис Уолл всегда неслышно поднималась по лестнице, обнаруживая себя уже под дверью. Иногда им попадались такие странности, на которые невозможно было смотреть без хохота; правда, Эндрю не всегда понимал, насколько они его возбуждают и насколько отталкивают (плетки и седла, упряжь, верёвки, шланги, а однажды — даже Пупс не засмеялся — они увидели снятые крупным планом какие-то приспособления с металлическими болтами, иголки, вогнанные в нежную плоть, и женские лица, искажённые мучительным криком).

Они с Пупсом стали большими знатоками силиконовых бюстов, огромных, упругих, шарообразных. «Фальшак», — походя указывал либо Эндрю, либо Пупс, когда они сидели перед монитором, на всякий случай подперев дверь. Экранная блондинка с поднятыми руками оседлала волосатого мужика, и её груди с коричневыми сосками выпирали из щуплого торса, как шары для боулинга, причём под каждой краснел тонкий шрам, указывающий, где вставляли силиконовый имплантат. По виду несложно было догадаться, каковы они на ощупь: тугие, как будто под кожу загнали футбольный мяч. Эндрю не мог представить ничего более эротичного, чем естественная женская грудь: мягкая, губчатая и, вероятно, слегка пружинистая, и только соски (как он надеялся) твёрдые.

И все эти образы поздними вечерами сливались в его сознании с теми возможностями, которые сулили нормальные человеческие девчонки, а также с той малостью, которую можно было прощупать через одежду, если подойти вплотную. Нив была менее привлекательной из близняшек Фейрбразер, но в душном театральном зале, во время рождественской дискотеки, оказалась более покладистой. Полускрытые пыльным занавесом, они с ней прижались друг к другу, и Эндрю засунул язык ей в рот. Руки добрались до её бретелек, но не дальше, потому что она стала вырываться. Его подхлёстывало главным образом то, что где-то на улице, в темноте, Пупс продвигался гораздо дальше.

Но сейчас его мысли полнились и пульсировали Гайей. Она была самой сексуальной из всех известных ему девчонок и в то же время служила источником совершенно иного, необъяснимого влечения. Бывали такие переборы струн, такие ритмы, от которых вздрагивало всё его существо; вот и в Гайе Боден было нечто такое, что действовало на него примерно так же.

Он прикурил вторую сигарету от первой и бросил ненужный окурок в воду. Тут до него донеслось знакомое шарканье по узкому уступу, и, высунувшись из расщелины, он увидел, как приближается Пупс: прямо в чёрном костюме тот жался к вертикальной стене обрыва, перебирал руками от выступа к выступу и боком подползал к пещере, где сидел Эндрю.

— Пупс.

— Арф.

Эндрю поджал ноги, чтобы пропустить Пупса в «каббину».

— Задолбали, — сказал Пупс, вползая в пещеру.

Неловкий и голенастый, он смахивал на паука; траурный костюм подчёркивал его худобу.

Эндрю протянул ему сигарету. Пупс всегда прикуривал будто на ветру: старательно защищал пламя ладонью и слегка хмурился. Он затянулся, выпустил из «каббины» колечко дыма и ослабил тёмно-серый галстук. Вид у него в этом костюме был, в общем-то, совсем не дурацкий, но Пупс выглядел в нём старше своих лет; на коленях и обшлагах остались следы от скалолазания.

— Можно подумать, они и вправду были голубки, — выговорил Пупс после очередной глубокой затяжки.

— Кабби расстраивается, да?

— Расстраивается? Да он истерит. До икоты себя довёл. Вдова и та сопли не распускала.

Эндрю усмехнулся. Пупс опять выдул колечко дыма и подёргал себя за оттопыренное ухо.

— Пришлось откланяться пораньше. Тело ещё не предано земле.

С минуту они молча курили и смотрели на илистую воду. Размышляя над фразой «Пришлось откланяться пораньше», Эндрю подумал, что у Пупса гораздо больше свободы, чем у него. Между Эндрю и свободой стояли Саймон и его злоба: в Хиллтоп-Хаусе легко можно было схлопотать по башке, всего лишь попав под горячую руку. Однажды на уроке по философии и религии его воображение захватила тема языческих богов, отличавшихся беспричинной гневливостью и жестокостью; на заре цивилизации люди пытались их умилостивить. Тогда Эндрю впервые задумался о сущности правосудия, как он её понимал: отец представился ему языческим богом, а мать — верховной жрицей, которая берёт на себя толкование и заступничество, доказывая, чаще всего безуспешно, вопреки очевидному, что в основе всех поступков её божества лежат великодушие и целесообразность.

Пупс прислонился головой к каменной стене «каббины» и стал пускать кольца дыма в потолок. Он готовился сказать Эндрю то, что собирался. Во время отпевания, пока отец хлюпал и рыдал в платок, он в уме репетировал, как начнёт. Нетерпение было так велико, что он едва сдерживался, но твёрдо решил не комкать такое известие. Для Пупса сказать было не менее важно, чем сделать. Он не хотел, чтобы Эндрю подумал, будто он только за этим и примчался.

— Ты же знаешь, что Фейрбразер был в совете? — спросил Эндрю.

— Ну, — ответил Пупс, радуясь, что Эндрю заполнил паузу.

— Сай-Мой-Зай говорит, что хочет пролезть на его место.

— Кто? Сай-Мой-Зай? — Пупс нахмурился. — С чего это?

— Он считает, что Фейрбразер получал откаты от какого-то подрядчика. — В то утро Эндрю слышал, как Саймон на кухне обсуждал это с Рут. Ему всё стало ясно. — Хочет урвать свой кусок.

— Да это не Фейрбразер! — хохотнул Пупс, стряхивая пепел на камни. — И не в местном совете. Это какой-то Фрайерли, из Ярвила. Он входил в школьный совет «Уинтердауна». Кабби чуть не рехнулся. Журналюги припёрли его к стенке и всё такое. Этого Фрайерли сразу вышибли. Сай-Мой-Зай газет не читает, что ли?

Эндрю уставился на Пупса:

— Он же самый умный.

Он загасил сигарету о земляной пол, стыдясь отцовского идиотизма. Саймон в очередной раз показал свою тупость. Поливал помоями горожан, высмеивал их возню, кичился своим паршивым домишком на горе, а потом услышал звон, да не понял, где он; теперь семья позора не оберётся.

— Выходит, Сай-Мой-Зай решил погреть руки, — заключил Пупс.

Пупс однажды был приглашён к ним на чаепитие и услышал, как Рут говорила мужу «Сай, мой Зай»; кличка приросла.

— Да, типа того, — ответил Эндрю, а сам задумался, как бы помешать этой затее, объяснив отцу, что он подумал не на тот совет и не на того человека.

— Бывают же такие совпадения, — сказал Пупс. — Кабби тоже решил баллотироваться. — Он выпустил дым через ноздри, глядя в стену поверх головы Эндрю, и спросил: — За кем же пойдут избиратели? За сопляком или за мудаком?

Эндрю захохотал. Он обожал, когда Пупс обзывал его отца мудаком.

— Такое дело надо перекурить, — сказал Пупс, зажав сигарету в зубах и похлопывая себя по бёдрам, хотя прекрасно знал, что конверт лежит у него в нагрудном кармане. — Вот. — Открыв клапан, он показал Эндрю содержимое: бурые зёрна размером с горошины чёрного перца в грубом порошке раскрошенных стеблей и листьев. — Называется сенсимилья.

— Это ещё что?

— Почки и побеги неопылённой конопли, — объяснил Пупс. — Приготовлено специально для вашего наслаждения.

— Чем она отличается от обычной дури? — спросил Эндрю, которому Пупс пару раз приносил в «каббину» восковые кусочки чёрной смолы каннабиса.

— Просто дымок другой, — ответил Пупс, загасив свою сигарету, достал из кармана упаковку папиросной бумаги и слепил вместе три листочка.

— У Кирби взял? — поинтересовался Эндрю, вороша пальцем и нюхая бурую смесь.

Все знали, что у Ская Кирби всегда можно разжиться наркотой. Он учился на класс старше. Его деда, старого хиппаря, не раз привлекали за выращивание анаши.

— У него. Кстати, есть один тип, зовут Оббо, — добавил Пупс, вытряхивая табак из сигарет на папиросную бумагу, — в Филдсе живёт, так у него можно достать абсолютно всё. В том числе и герыч.

— Не, герыч не надо, — возразил Эндрю, не сводя глаз с Пупса.

— Никто и не предлагает, — сказал Пупс, высыпая сенсимилью поверх табака.

Скрутив косяк, он лизнул край бумажного квадратика и тщательно утрамбовал содержимое.

— Кайф, — с довольным видом протянул он.

Свою новость он хотел предварить употреблением сенсимильи — для разогрева.

Взяв у Эндрю зажигалку, он сжал косяк губами, раскурил и глубоко, вдумчиво затянулся, а потом выдохнул длинную голубую змейку дыма и повторил этот процесс ещё раз.

— Мм, — протянул он, задерживая дым в лёгких, и передразнил Кабби, которому Тесса как-то подарила на Рождество справочник сомелье: — Пряный букет. Сильное послевкусие. С нотками… зараза… — Хоть он и сидел, его качнуло; он выдохнул и захохотал. — Курни.

Эндрю наклонился к нему и взял косяк, ухмыляясь от предвкушения и от вида блаженной улыбки Пупса, которая совершенно не вязалась с его обычной, насупленной, как при запоре, миной.

Он затянулся и сразу почувствовал, как от его лёгких исходит удивительная сила, которая снимает напряжение и придаёт лёгкости. Ещё одна затяжка — и его разум будто встряхнули, как перину, разровняли каждую складочку, и всё стало гладко, просто и хорошо.

— Кайф, — эхом повторил он за Пупсом и заулыбался звукам своего голоса.

Вкладывая косяк в нетерпеливые пальцы Пупса, он смаковал ощущение полного благополучия.

— Хочешь, расскажу кое-что клёвое? — предложил Пупс, непроизвольно ухмыляясь.

— Валяй.

— Я вчера её трахнул.

Эндрю чуть не спросил «кого?», но его затуманенный рассудок подсказал: Кристал Уидон, естественно, Кристал Уидон, кого же ещё?

— Где? — задал он дурацкий вопрос, хотя интересовало его совсем другое.

Всем своим закованным в траурный костюм телом Пупс вытянулся ногами к речке. Эндрю без единого звука вытянулся в противоположном направлении. В детстве, оставаясь друг у друга ночевать, они всегда спали «валетиком». Уставившись в каменный потолок, под которым медленно плыл голубой дым, Эндрю сгорал от нетерпения.

— Я сказал Кабби и Тесс, что еду к тебе, — смотри не проболтайся, — предупредил Пупс. Он сунул косяк в протянутую руку Эндрю, а потом сцепил на груди свои длинные пальцы и стал слушать собственный рассказ. — А сам на автобус — и в Поля. Встретились у винного.

— Возле бензоколонки? — уточнил Эндрю.

Он сам не мог понять, к чему задаёт такие идиотские вопросы.

— Ну да, — подтвердил Пупс. — Пошли мы с ней к складам. Там есть общественная уборная, а за ней скверик, деревья. Тихо, народу никого. Уже темнело.

Он сменил позу и отдал хабарик Эндрю.

— Вставить было труднее, чем я думал, — сообщил Пупс, и Эндрю замер; хотел заржать, но побоялся упустить откровенные подробности. — Когда я пальцами к ней залезал, и то мокрее было.

У Эндрю из груди поднялся смешок, но застрял на полпути.

— Еле-еле вставил. Не думал, что у неё такая тугая.

Эндрю видел, как над тем местом, где полагалось быть голове Пупса, поднимается струйка дыма.

— Кончил секунд через десять. Когда вставишь как следует, это уже такой кайф.

И снова Эндрю подавил смешок, ожидая продолжения.

— Я в презике был. Лучше бы, конечно, без него.

Хабарик перешёл к Эндрю. Сделав затяжку, Эндрю призадумался. Еле-еле вставил; кончил через десять секунд. Не так чтобы очень, но он бы за это отдал всё. Он вообразил распластавшуюся перед ним Гайю Боден и тихо застонал; хорошо ещё Пупс не услышал. Задыхаясь от эротических видений, попыхивая хабариком, Эндрю не мог унять эрекцию, хотя наваливался животом на согретый его телом клочок земли и старательно прислушивался к мягкому речному течению в считаных футах от своей головы.

— Что в этой жизни главное, Арф? — спросил Пупс после долгой мечтательной паузы.

Ощущая приятное головокружение, Эндрю ответил:

— Секс.

— Ага, — радостно подхватил Пупс. — Главное — потрахаться. Инстик… инстинкт продолжения рода. Долой презики. Плодитесь и размножайтесь.

— Ага, — подтвердил Эндрю и наконец засмеялся.

— И смерть, — продолжил Пупс. Его поразил вид гроба: такие тонкие стенки отделяли настоящее мёртвое тело от этих любопытных стервятников. Правильно он сделал, что не стал дожидаться похорон. — Она тоже кое-что значит, верно? Смерть.

— Ага. — Эндрю воображал битвы, автокатастрофы, гибель в ореоле скорости и славы.

— Ага, — сказал Пупс. — Потрахаться и умереть. Что ещё нужно? Потрахаться и умереть. Вот это жизнь.

— Потрахаться — и постараться не умереть.

— Или постараться умереть, — размышлял Пупс. — Как некоторые. Кто рискует.

— Ага. Кто рискует.

Они опять помолчали; к ним в укрытие проникал туман с холодом.

— И музыка, — негромко добавил Эндрю, следя глазами за движением голубого дыма под тёмным скалистым потолком.

— Ага, — откуда-то издалека проговорил Пупс. — И музыка.

Мимо «каббины» стремительно бежала река.

Часть вторая

7.33 Добросовестное толкование вопросов, относящихся к сфере общественных интересов, не влечёт за собой судебного преследования.

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

Могилу Барри Фейрбразера поливало дождём. Надписи на карточках поплыли. Мощному подсолнуху Шивон назойливые струи были нипочём, зато лилии и фрезии Мэри поникли, а потом и осыпались. Весло из хризантем потемнело и стало подгнивать. От дождя в реке прибыло воды, по канавам побежали ручьи, крутые улочки Пэгфорда заблестели и сделались опасно скользкими. Окна школьного автобуса запотели; подвесные кашпо на Центральной площади приобрели неопрятный вид; по дороге домой с работы Саманта Моллисон, включив дворники, попала в небольшую аварию.

В дверях дома миссис Кэтрин Уидон на Хоуп-стрит трое суток торчала газета «Ярвил энд дистрикт», промокшая настолько, что читать её уже было невозможно. В конце концов Кей Боден, инспектор социальной службы, вытащила её из прорези почтового ящика и, приподняв ржавый клапан, заглянула в прихожую: старушка лежала под лестницей, раскинув руки и ноги. Вызванный полицейский вскрыл дверь, и миссис Уидон на «скорой» увезли в Юго-Западную клиническую больницу.

А дождь лил как из ведра, и маляр, приглашённый закрасить вывеску на здании бывшего обувного магазинчика, вынужденно приостановил работу. Непогода бушевала день и ночь, по Центральной площади бродили горбуны в дождевиках, а на узких тротуарах то и дело сцеплялись зонты.

Говарда Моллисона успокаивал стук дождя по тёмному оконному стеклу. Сидя у себя дома, в кабинете, где прежде была спальня его дочери Патриции, он изучал сообщение, которое пришло по электронной почте из редакции местной газеты. Редакция собиралась опубликовать статью советника Фейрбразера, выступавшего за сохранение предместья Филдс в составе Пэгфорда, но в интересах объективности выражала надежду, что в следующем номере кто-нибудь из членов местного совета выскажет иную точку зрения.

«Тебе там не икается, Фейрбразер? — удовлетворённо говорил про себя Говард. — Ты, небось, думал, что твоя взяла…»

Закрыв почту, он обратился к небольшой стопке бумаг на письменном столе. Это были стекавшиеся тонкой струйкой требования организации выборов для заполнения случайной вакансии. По закону для проведения выборов достаточно было девяти голосов, а поступило уже десять. Он ознакомился с каждым из них, краем уха ловя доносившиеся из кухни обрывки разговора жены с его партнёршей по бизнесу: они подробно обсуждали нашумевшую историю о том, как старая миссис Уидон пролежала больше суток без сознания и чудом была обнаружена.

— …Без причины никто на лечащего врача не бросается, правда? Карен говорит, она так голосила…

— …Утверждает, что ей назначили неправильное лечение, да, я это знаю, — говорила Ширли, признававшая за собой единоличное право на медицинские суждения — недаром же она работала на общественных началах в больнице. — В Юго-Западной, я считаю, должны провести полное расследование.

— Я бы на месте доктора Джаванды с ума сошла.

— Видимо, она надеется, что Уидоны юридически безграмотны и не станут подавать в суд, но, если расследование выявит врачебную ошибку, от родственников даже не потребуется исковое заявление.

— Вылетит с треском, — порадовалась Морин.

— Безусловно, — поддержала Ширли. — Думаю, многие вздохнут с облегчением. Попутного ей ветра.

Говард методично сортировал почту. Заполненные бланки заявок Майлза сразу отложил в сторону. Остальные письма поступили от действующих членов совета. Здесь никаких сюрпризов не было: как только Парминдер сообщила по электронной почте, что ей известно как минимум об одном потенциальном кандидате на место Барри, он понял, что эти шестеро сгруппируются вокруг неё и потребуют выборов. Их шестёрку во главе с самой Бен-Задирой он окрестил Фракцией Баламутов; недавно она лишилась своего предводителя. Поверх этих писем легла заявка Колина Уолла — их кандидата.

В третью стопку он положил четыре письма, также поступившие из предсказуемых источников — от известных городских жалобщиков, вечно подозрительных и всем недовольных, бомбардировавших письмами газету «Ярвил энд дистрикт». Каждый из них, зацикливаясь на отдельно взятой стороне внутренней городской жизни, считал себя «независимым»; эти первыми завопили бы «По блату!», если бы только Майлза кооптировали в совет; зато в городе они принадлежали к самым закоренелым антифилдсовцам.

Ещё два письма он взял по одному в каждую руку и взвесил на ладонях. Первое было от совершенно незнакомой женщины, которая, по её словам (Говард ничего не принимал на слово), занимала какую-то должность в наркологической клинике «Беллчепел» (этому он склонен был верить, поскольку она представилась не «миссис» и не «мисс», а, как положено деловой женщине, «миз»). После некоторых колебаний он положил этот листок поверх заполненных бланков Кабби Уолла.

Последнее письмо, анонимное, распечатанное на принтере, в резких выражениях требовало проведения выборов. Оно грешило опечатками и в целом носило следы спешки и небрежности. В нём пелись дифирамбы Барри Фейрбразеру, а дальше говорилось, что Майлз — именно он — не может «притендовать» на его место. Говард предположил, что волну гонит кто-то из обиженных клиентов Майлза. О потенциальных угрозах полезно знать наперёд. Вместе с тем у Говарда возникли сомнения, что анонимку правомерно рассматривать как требование выборов. Поэтому он тут же отправил её в компактный настольный шредер, подаренный женой к Рождеству.

II

Пэгфордская адвокатская контора «Эдвард Коллинз и компания» занимала второй этаж кирпичного дома в районе ленточной застройки; первый этаж занимал магазин оптики. После смерти Эдварда Коллинза фирму составляли двое: Гэвин Хьюз, зарплатный партнёр, сидевший в кабинете с одним окном, и Майлз Моллисон, долевой партнёр, сидевший в кабинете с двумя окнами. Секретарша была одна на двоих: двадцати восьми лет, внешне скромная, но с великолепной фигурой. Шона подолгу смеялась шуткам Майлза, а на долю Гэвина оставляла почти оскорбительное снисхождение.

В первую пятницу после похорон Барри Фейрбразера Майлз в час дня постучался к Гэвину и вошёл, не дожидаясь ответа. Его партнёр стоял у испещрённого дождевыми каплями окна и разглядывал свинцовое небо.

— Отойду перекусить, — сказал Майлз. — Если Люси Биван подъедет раньше времени, скажи, что я буду к двум, ладно? Шона отгул взяла.

— Да, конечно, — ответил Гэвин.

— Всё в порядке?

— Мэри звонила. Там небольшие проблемы со страховкой Барри. Она просит разобраться.

— Ну хорошо, ты сам справишься? Если что, я к двум вернусь.

Набросив пальто, Майлз сбежал по крутой лестнице и энергичным шагом направился в сторону Центральной площади. Ненадолго выглянувшее солнце осветило поблёскивающий военный мемориал и подвесные кашпо. На подходе к магазину «Моллисон энд Лоу» его охватила атавистическая гордость: как-никак в Пэгфорде это эксклюзив, самый высокий уровень; с течением времени гордость его не угасала, а только крепла.

Над дверью звякнул колокольчик. В обеденное время здесь было людно; к прилавку выстроилась небольшая очередь, и Говард, облачённый в свою торговую униформу, включая фетровую охотничью шляпу с рыболовными мушками, разливался соловьём.

— …И четверть фунта маслин, Розмари, — всё для вас. Ещё что-нибудь желаете, Розмари? Больше ничего… это будет восемь фунтов и шестьдесят два пенса; для вас ровно восемь, душенька, в знак нашего долгого и приятного знакомства.

Смешки, благодарности, звяканье колокольчика.

— А вот и мой адвокат, нагрянул с проверкой, — во всеуслышанье объявил Говард, подмигивая Майлзу поверх голов. — Будьте любезны пройти в кабинет, сэр, чтобы я ничем себя не выдал перед миссис Хаусон…

Майлз одарил улыбкой немолодых покупательниц, и те заулыбались ему в ответ. Рослый, с густыми, коротко стриженными, тронутыми сединой волосами, в тёмном пальто, которое скрадывало живот, Майлз неплохо смотрелся на фоне местных сыров и домашней выпечки. Осторожно огибая столики, на которых были выставлены всевозможные деликатесы, он помедлил в арочном проёме, соединившем торговый зал с помещением бывшего обувного магазина: отсюда впервые убрали защитный пластик. На перегородившем арку щитке Морин (Майлз узнал её руку) повесила объявление: «Проход воспрещён. Скоро открытие… „Медный чайник“». Майлз не удержался и заглянул в просторное, только что отремонтированное помещение, где в скором времени откроется самое новое и самое шикарное кафе во всём Пэгфорде: побелённые потолки, свежая краска, покрытый тёмным лаком пол.

Майлз прошёл за прилавок, протиснулся мимо Морин, которая, управляясь с ломтерезкой, фыркнула и двусмысленно хохотнула, и нырнул в грязноватую тёмную подсобку. Здесь стоял дешёвый стол, на котором лежал принесённый Морин сложенный номер «Дейли мейл», на крючках висели пальто Говарда и Морин, а за дверью был туалет, откуда веяло искусственной лавандой. Сняв пальто, Майлз придвинул к столу шаткий стул. Через пару минут появился Говард с двумя полными тарелками деликатесов прямо с прилавка.

— Это название окончательное — «Медный чайник»? — уточнил Майлз.

— Да, Мо так решила. — Говард поставил одну из тарелок перед сыном.

Он вышел и вернулся с двумя бутылками эля, закрыл дверь пяткой, и глухая подсобка погрузилась в полумрак, прорезаемый лишь свисающей с потолка тусклой лампочкой. Крякнув, Говард присел к столу. В утреннем телефонном разговоре он напустил туману и сейчас заставил сына ещё подождать, пока откупоривал первую бутылку.

— Уолл прислал заявку, — сообщил он наконец, протягивая сыну пиво.

— Так-так, — сказал Майлз.

— Думаю, надо установить крайний срок. Ещё две недели — и хватит.

— Вполне, — согласился Майлз.

— Мама считает, этот субъект, Прайс, тоже на что-то надеется. Ты спросил у Сэм, ей хоть что-нибудь о нём известно?

— Нет, — коротко ответил Майлз.

Едва умещаясь на скрипучем стуле, Говард почесал складку под животом.

— Как у вас с Сэм, ничего не случилось?

Майлза всегда восхищала отцовская проницательность.

— Да как тебе сказать…

Матери он бы ни за что не признался, чтобы не подливать масла в огонь незримой войны между Ширли и Самантой, в которой он оказался и заложником, и трофеем.

— Она не хочет, чтобы я баллотировался, — пояснил Майлз, и Говард вздёрнул брови; когда он жевал, у него тряслись щёки. — Не знаю, какая муха её укусила. Опять на Пэгфорд бочку катит.

Говард проглотил пищу и помолчал. Вытер бумажной салфеткой губы. Рыгнул.

— Как только ты пройдёшь в совет, она тут же одумается. Престиж-то какой. Для жены советника открываются новые перспективы. Будет ходить на приёмы в Суитлав-Хаус. Это ведь её стихия. — Он сделал глоток пива и опять почесал живот.

— Даже не представляю, как он выглядит, этот Прайс, — Майлз вернулся к главной теме, — но, сдаётся мне, Лекси училась в подготовительном классе с его сыном.

— Он уроженец Филдса, а это важно, — заметил Говард. — Уроженец Филдса — это нам только на руку. Голоса профилдсовцев разделятся между ним и Уоллом.

— Что ж, — согласился Майлз. — Резонно.

Сам бы он не додумался. Его восхищало, как у отца работает голова.

— Мама уже позвонила его жене, чтобы та скачала для мужа форму заявки. Попрошу-ка я маму вечерком опять ей позвонить и сказать, что осталось всего две недели, — пускай поторопит своего благоверного.

— Значит, кандидатов пока трое? — уточнил Майлз. — Включая Колина Уолла.

— О других не слышал. Возможно, ещё кто-нибудь прорежется, когда на сайте появятся детали. Но я не сомневаюсь в наших шансах. Не сомневаюсь. Тут, кстати, Обри звонил, — добавил Говард. Называя Обри Фоли запросто, по имени, он придавал разговору особую значительность. — Естественно, обеими руками за тебя. Сегодня к вечеру приедет. Он сейчас в городе.

Для жителей Пэгфорда «в городе» обычно значило «в Ярвиле», но Говард и Ширли, вслед за Обри Фоли, подразумевали «в Лондоне».

— Предлагает нам всем встретиться, пообщаться. Скорее всего, завтра. Возможно, даже у них в доме. Сэм будет довольна.

Майлз только что откусил изрядный кусок бездрожжевого хлеба с печёночным паштетом, но выразил своё согласие энергичным кивком. Приятно было слышать, что Обри «обеими руками» за него. Саманта могла сколько угодно твердить, что его родители прогибаются перед четой Фоли, но от Майлза не укрылось, что в тех редких случаях, когда Саманта сталкивалась лицом к лицу с Обри или Джулией, у неё даже менялся выговор, а манера поведения становилась заметно более скромной.

— И ещё кое-что, — сказал Говард, в который раз почёсывая живот. — Сегодня утром пришёл мейл из «Ярвил энд дистрикт». Просят меня, как главу местного самоуправления, высказаться на предмет Филдса.

— Ты шутишь? Мне казалось, Фейрбразер поставил в этом деле точку…

— Небось, икается ему, — с глубоким удовлетворением произнёс Говард. — Его статью, конечно, напечатают, но в следующем номере покажут, что есть и другая точка зрения. Другой взгляд. Я на тебя рассчитываю. Вы, адвокаты, мастера красиво излагать.

— Нет проблем, — откликнулся Майлз. — Можно сосредоточиться на той наркотской клинике. Этого будет достаточно.

— Да… мысль неплохая… прямо-таки отличная.

Набив полный рот, он от восторга поперхнулся; Майлз постукал отца по спине, чтобы тот откашлялся. Промокнув слезящиеся глаза салфеткой, Говард с трудом отдышался и сказал:

— Обри, со своей стороны, обещает урезать им финансирование из областных фондов, а я выскажусь в том смысле, что договор аренды пора аннулировать. Об этом не вредно заявить в прессе. Сколько сил и средств вбухано в эту чёртову клинику, а где, спрашивается, результат? У меня все цифры есть. — Говард звучно рыгнул. — Прошу прощения.

III

Гэвин готовил для Кей домашний ужин, хотя считал, что это не королевское дело: открывал консервные банки, давил чеснок.

После ссоры полагается говорить какие-то слова, чтобы закрепить перемирие; таковы правила игры, они всем известны. После похорон Барри он прямо из машины позвонил Кей, сказал, что ему без неё очень плохо, что день прошёл ужасно и что все свои надежды он возлагает на вечернее свидание. Эти смиренные признания были той ценой — не больше и не меньше, — которую он готов был заплатить за необременительную встречу.

Но Кей, похоже, восприняла их как авансовую выплату по новому договору. Ты без меня скучал. Ты нуждался во мне, когда тебе было плохо. Ты жалеешь, что мы не пошли вместе, как пара. Что ж, давай не будем повторять эту ошибку. После того случая она проявляла некоторое самодовольство, бодрость, новые ожидания.

Он готовил спагетти болоньезе; специально не стал покупать десерт и накрывать на стол заранее; пусть видит, что он не собирается лезть из кожи вон. Но Кей, похоже, этого не заметила и даже восприняла его непринуждённое отношение как комплимент. Сидя за небольшим кухонным столом, она слушала стук дождя по верхнему окну и болтала, обшаривая глазами технику и хозяйственные приспособления. Здесь она бывала нечасто.

— Этот жёлтый цвет, наверное, Лиза выбрала, да?

Опять она за своё: нарушала табу, как будто они перешли на новую ступень близости. Гэвин избегал разговоров о Лизе; нарочно она, что ли? Посыпая выложенный на сковороду фарш специями, он сказал:

— Нет, так было у предыдущего владельца. Я не перекрашивал.

— Угу. — Она потягивала вино. — На самом деле неплохо. Только немного безлико.

Гэвина это задело: с его точки зрения, в плане интерьера «Кузница» не шла ни в какое сравнение с домом номер десять по Хоуп-стрит. Не поворачиваясь лицом к Кей, он смотрел, как в кастрюле булькают спагетти.

— Ой, что я тебе расскажу, — вспомнила Кей. — Видела сегодня Саманту Моллисон.

Гэвин резко развернулся: откуда Кей могла знать, как выглядит Саманта Моллисон?

— На площади, возле кулинарии; я как раз вот за этим шла. — Кей постукала ногтем по винной бутылке. — Она спросила, не я ли «девушка Гэвина».

Кей произнесла это насмешливо, но на самом деле такая формулировка её приободрила; она сделала для себя приятный вывод, что именно так говорил о ней Гэвин своим друзьям.

— И что ты ей сказала?

— Что я сказала… сказала «да».

У неё вытянулось лицо. Гэвин невольно выплеснул свою агрессивность. Он бы дорого дал, чтобы пути Кей и Саманты никогда не пересекались.

— Короче, — продолжила Кей с некоторой обидой, — она пригласила нас в пятницу на ужин. Ровно через неделю.

— Вот чёрт, — рассерженно бросил Гэвин.

Приподнятое настроение Кей почти сошло на нет.

— А в чём проблема?

— Ни в чём. Просто… ни в чём. — Он помешал спагетти. — Если честно, мне Майлз и так надоел, в конторе.

Этого он и опасался: что она без мыла пролезет в его жизнь, что они будут восприниматься как «Гэвин и Кей», вращаться в одном и том же кругу, а потом от неё будет не отделаться. Как же он это допустил? Почему не помешал её переезду? Досада на себя легко переросла в злость на неё. Неужели не ясно, что она ему до лампочки? Неужели нельзя убраться без скандала, пока он её не послал? Он слил воду и тихо ругнулся, обрызгавшись кипятком.

— Тогда позвони Майлзу с Самантой и откажись, — проговорила Кей.

В её голосе появилась жёсткость. Гэвин, по своей глубоко укоренившейся привычке, решил погасить назревающий конфликт, а дальше положиться на судьбу.

— Да нет, — сказал он, промокая забрызганную рубашку чайным полотенцем. — Давай сходим. Всё нормально. Давай сходим.

В нескрываемой тоске он напомнил себе установить точку отсчёта, на которую потом можно будет ссылаться. Ты же знала, что я не хотел идти. Нет, мне не понравилось. Нет, с меня хватит. Несколько минут они ели в молчании. Гэвин опасался, что конфликт вспыхнет сызнова и Кей опять начнёт выяснять отношения. Он стал соображать, о чём бы завести разговор, и начал рассказывать ей про Мэри Фейрбразер и страховую компанию.

— Это такие сволочи, — говорил он. — У него была всесторонняя страховка, так теперь их юристы ищут лазейки, чтобы не платить. Пытаются доказать, что он скрыл от них существенные факты.

— Какие?

— Ну, что у него дядя умер от аневризмы. Мэри клянётся, что Барри заявил об этом агенту, когда подписывал полис, но никаких следов не осталось. Якобы агент не понял, что это наследственное. А если вдуматься, Барри ведь и сам…

У Гэвина сорвался голос. Вспыхнув от стыда и ужаса, он склонился над тарелкой. В горле комом застряла скорбь — и ни туда ни сюда. Кей отодвинула стул; Гэвин понадеялся, что ей надо в туалет, но тут же почувствовал, как она обняла его за плечи и прижала к себе. Не подумав, он тоже обхватил её одной рукой.

Как хорошо, когда тебя обнимают. Ну почему отношения нельзя ограничить простыми, бессловесными утешительными жестами? Зачем только человечество научилось языку?

У него потекло из носа — прямо ей на спину.

— Извини, — поспешно сказал он и вытер её майку салфеткой.

Кей пододвинула стул поближе к Гэвину и положила руку ему на локоть. Так она нравилась ему гораздо больше: молчаливая, мягкая, заботливая.

— До сих пор не могу… хороший был мужик, — сказал он. — Барри. Хороший был мужик.

— Да, все так говорят, — подтвердила Кей.

Она не удостоилась чести быть представленной знаменитому Барри Фейрбразеру, но сейчас её заинтриговали и непривычная эмоциональность Гэвина, и фигура человека, который был тому причиной.

— Весёлый был? — спросила Кей, легко вообразив, что Гэвин мог потянуться к шутнику, к горластому заводиле, к собутыльнику.

— Наверное. Да нет, не слишком. Обычный. Посмеяться любил, но такой был… такой отличный мужик. Он любил людей, понимаешь?

Кей выжидала, но Гэвин не стал распространяться о положительных качествах Барри.

— А дети… а Мэри… бедная Мэри… Господи, тебе не понять.

Кей молча гладила его по руке, но её сочувствия поубавилось. Не понять, про себя переспросила она, каково быть одной? Не понять, каково тащить на себе семью? Кто бы пожалел её, Кей?

— Они были по-настоящему счастливы, — продолжил Гэвин надтреснутым голосом. — Она совсем расклеилась.

Кей не переставая гладила его по руке, а сама думала, что ни при каких условиях не смогла бы позволить себе расклеиться.

— Я в порядке. — Гэвин высморкался и снова взялся за вилку.

Едва заметно поёжившись, он дал ей понять, что гладить его больше не обязательно.

IV

Саманта пригласила Кей из мстительности, смешанной со скукой. Она решилась на это в пику Майлзу, который вечно строил какие-то планы, не спрашивая её мнения, но требуя содействия; будет знать, каково это, когда у тебя за спиной без спроса устраиваются какие-то дела. А потом она ещё перебежит ему дорогу и первой опишет эту встречу двум старым сплетницам, Морин и Ширли, которые так увлечённо перемывают косточки Гэвину, а сами ничего толком не знают о его романе с дамочкой из Лондона. А кроме всего прочего, на этом званом ужине она лишний раз подденет Гэвина за его трусость и нерешительность в личной жизни; можно будет либо завести в присутствии Кей разговор о свадьбах, либо прямо сказать: наконец-то Гэвин остепенился.

Однако намерение вогнать в краску других не доставило Саманте обычного удовольствия. Когда она в субботу утром поставила в известность Майлза, он откликнулся с подозрительным воодушевлением:

— Да, отлично, мы сто лет не приглашали Гэвина. Ты молодчина, что познакомилась с Кей.

— В каком смысле?

— Ну, вы ведь с Лизой в подругах были, разве нет?

— Майлз, я Лизу на дух не переносила.

— А, ну ладно… Может, с этой подружишься!

Испепелив его взглядом, она всё же не поняла, откуда такое благодушие. Лекси и Либби, приехавшие домой на выходные, не выходили на улицу из-за дождя и сейчас сидели в гостиной, поставив какой-то музыкальный DVD; гитарный стон сотрясал кухню, где стоя беседовали их родители.

— Послушай, — начал Майлз, жестикулируя мобильником, — Обри хочет со мной побеседовать насчёт совета. Я только что звонил папе: сегодня Фоли приглашают нас всех на ужин к себе в Суитлав…

— Нет, спасибо, — перебила его Саманта.

В необъяснимой ярости она развернулась и вышла.

Целый день они приглушённо спорили, переходя из комнаты в комнату, чтобы не отравлять дочкам выходные. Саманта отказывалась менять своё решение и даже не желала объясниться. Майлз, опасаясь не сдержаться, то искал примирения, то обливал её холодом.

— Подумай, как это будет выглядеть, если ты не придёшь, — сказал он без десяти восемь, стоя в дверях, уже при галстуке.

— А при чём тут я? — спросила Саманта. — Это же ты баллотируешься в совет.

Ей было приятно, что муж дёргается. Она знала, что он боится опоздать и всё ещё рассчитывает её уломать.

— Ты прекрасно знаешь: они ждут нас обоих.

— Неужели? Не помню, чтобы меня кто-нибудь приглашал.

— Брось, пожалуйста, это подразумевается само собой… они рассчитывали…

— Ну и дураки. Я же ясно сказала: мне там ловить нечего. А ты поторапливайся. Не заставляй мамочку с папочкой ждать.

Он ушёл. Саманта послушала, как машина задним ходом выехала из подъездной аллеи, а потом сходила на кухню и вернулась в гостиную с бутылкой вина и бокалом. Она воображала, как Говард, Ширли и Майлз ужинают в Суитлав-Хаусе. У Ширли это будет первый оргазм за долгие годы.

Но мыслями она невольно возвращалась к тому, что на прошлой неделе услышала от своего бухгалтера. Прибыли значительно снизились, как ни хорохорилась она перед Майлзом. Бухгалтер даже предложил закрыть бутик и организовать интернет-магазин. Это было бы равносильно поражению, признавать которое Саманта не собиралась. Во-первых, Ширли бы только порадовалась: она с самого начала была против. Ты, конечно, извини, Сэм, но это не в моём вкусе… слегка выходит за рамки… Но Саманте нравился этот маленький красно-чёрный бутик в Ярвиле; нравилось каждый день уезжать из Пэгфорда, болтать с покупательницами, сплетничать с продавщицей Карли. Этот бутик она холила и лелеяла уже четырнадцать лет, без него её мир ужмётся до размеров Пэгфорда.

(Пэгфорд, Пэгфорд, будь он трижды проклят. Саманта не думала, что застрянет в этой дыре. Когда-то они с Майлзом задумывали совершить кругосветное путешествие, а потом уже приступить к работе. Наметили маршрут, получили визы. Саманта в мечтах видела, как они, взявшись за руки, гуляют босиком по белым пляжам Австралии. И вдруг обнаружила, что залетела.

Через неделю после окончания университета, получив результаты теста на беременность, она приехала к Майлзу в «Эмблсайд». Через восемь дней они должны были отбыть в Сингапур.

Саманта не стала заводить разговор в доме его родителей: боялась, что они подслушают. Какую бы дверь ни открыла Саманта, за ней непременно оказывалась Ширли.

Поэтому она выжидала, пока они с Майлзом не оказались за неосвещённым угловым столиком в пабе «Чёрная пушка». До сих пор Саманта не могла забыть, как Майлз, стиснув челюсти, постарел на глазах и ненадолго застыл. А потом выговорил:

— Ладно. Тогда поженимся.

Он признался, что уже купил кольцо, но собирался сделать ей предложение в каком-нибудь романтическом месте — к примеру, на вершине Айерс-Рок[12]. По возвращении в родительский коттедж он и вправду раскопал у себя в рюкзаке приготовленную для поездки коробочку. В ней лежало кольцо с бриллиантом, купленное в ювелирном магазине Ярвила; деньги на покупку Майлз взял из бабушкиного наследства. Присев на краешек его кровати, Саманта долго плакала. Через три месяца вместо положенных шести они поженились.)

Наедине с винной бутылкой Саманта устроилась перед телевизором. В плеере ещё оставался DVD, который крутили Лекси и Либби: поющая четвёрка парней в облегающих футболках, лет двадцати, не старше. Она нажала на воспроизведение. Мальчики допели свою песню, а затем последовала врезка их интервью. Потягивая вино, Саманта смотрела, как музыканты пикировались друг с другом, а потом всерьёз начали объясняться в любви своим фанаткам. Она ещё подумала, что в них с первого взгляда, даже не включая звук, легко признать американцев. Зубы — просто сказка.

Становилось поздно; она нажала на паузу, поднялась наверх и распорядилась, чтобы девочки оставили в покое плейстейшн и ложились спать, а сама спустилась в гостиную, где ещё оставалось четверть бутылки вина. Включать торшер она не стала. Просто нажала «воспр.» и отхлебнула вина. Когда DVD доиграл до конца, она вернулась к началу и досмотрела пропущенные части.

Один из этих ребят выглядел ощутимо более зрелым в сравнении с тремя другими. Плечи широкие; накачанные бицепсы; шея крепкая, сильная; квадратный подбородок. Саманта наблюдала, как раскачивается его тело, как отрешённо и неулыбчиво смотрит в камеру его эффектное рубленое лицо с чёрным разлётом бровей.

Мысли перешли к супружескому сексу. В последний раз близость у них случилась три недели назад. Все телодвижения Майлза были предсказуемы, как масонское рукопожатие. Муж любил приговаривать: «От добра добра не ищут».

Вылив в бокал последние капли, Саманта представила, как занимается любовью с этим пареньком. Нынче груди её более выигрышно смотрелись в лифчике, а без него, да ещё в лежачем положении, растекались во все стороны; от этого она чувствовала себя квашнёй. Поэтому сейчас Саманта вообразила себя прижатой к стене, со вздёрнутой вверх коленкой, в задранной до пояса юбке, а этот крепкий загорелый паренёк в спущенных до коленей джинсах совершал мощные толчки: туда-обратно, туда-обратно…

Внизу живота что-то дрогнуло, и это было почти как счастье. Саманта услышала шорох шин; темноту гостиной прорезал свет фар за окном.

Повозившись с пультом дольше обычного, она включила новости, затолкала пустую бутылку под диван и взялась за ножку полупустого бокала как за опору. Открылась и закрылась входная дверь. За спиной у Саманты в комнату вошёл Майлз.

— Что в темноте сидишь?

Он включил торшер, и Саманта повернула голову. Он был при параде, в точности как перед уходом, только на плечах пиджака блестели дождевые капли.

— Как прошёл приём?

— Прекрасно, — ответил он. — Тебя вспоминали. Обри с Джулией расстроились, что ты не смогла прийти.

— О, не сомневаюсь. А твоя матушка, наверно, плакала от горя.

Майлз опустился в кресло, под прямым углом к ней.

Саманта откинула назад волосы, которые так и лезли в глаза.

— Что происходит, Сэм?

— Если ты не понимаешь, Майлз…

Она и сама не понимала; точнее, не знала, как спрессовать растущее ощущение несправедливости судьбы в связное обвинение.

— Ума не приложу, как моё решение баллотироваться в совет…

— Я тебя умоляю, Майлз! — вскричала она и слегка ужаснулась громкости собственного голоса.

— Объясни, пожалуйста, какая тебе разница?

Саманта в гневе уставилась на него, пытаясь сформулировать хоть что-нибудь доступное его педантичному юридическому мозгу, который она уподобляла пинцету, способному лишь выдернуть неудачное слово, но не охватить общую картину. Как объяснить, чтобы до него дошло? Как сказать, что у неё и без того поперёк горла стоят бесконечные разговоры Говарда и Ширли про местное самоуправление? Что он и так порядочный зануда и уже достал её своими байками про старые добрые времена в регби-клубе и про успехи на работе, а теперь и вовсе доконает разглагольствованиями насчёт Филдса?

— Знаешь, у меня было ощущение, — проговорила она, — что у нас с тобой другие планы.

— А именно? — не понял Майлз. — Ты о чём?

— Мы с тобой собирались, — тщательно артикулировала Саманта поверх дрожащего бокала, — как только девочки окончат школу, отправиться в путешествие. Вспомни, мы дали друг другу слово.

Безотчётная злость и обида, не отпускавшие её с той минуты, когда Майлз объявил о своём решении баллотироваться в совет, никак не ассоциировались у неё с упущенной возможностью кругосветного путешествия, но сейчас ей вдруг показалось, что в этом и кроется корень всех зол; во всяком случае, такое объяснение почти точно выражало её протест и неудовлетворённость.

Майлз окончательно растерялся:

— О чём ты говоришь?

— Когда я забеременела Лекси, — на повышенных тонах продолжала Саманта, — мы не смогли поехать в кругосветку, и твоя мать, чтоб ей повылазило, заставила нас пожениться, не выждав положенное время, а твой отец, ты сам говорил, запихнул тебя в «Эдвард Коллинз», и мы договорились, что совершим это путешествие, когда дети подрастут, — уедем вдвоём и наверстаем упущенное.

Майлз медленно покачал головой.

— Это что-то новое, — сказал он. — С чего ты взяла?

— Мы с тобой сидели в «Чёрной пушке», Майлз. Я сказала тебе, что забеременела, а ты — вспомни, ради всего святого, — пообещал, ты сам пообещал…

— Ты хочешь поехать в отпуск? — уточнил Майлз. — Правильно? Тебе нужен отдых?

— Нет, Майлз, какой, к чёрту, отдых, мне нужно… как же ты мог забыть? Мы договорились, что дождёмся, пока дети вырастут, а потом уедем на целый год!

— Ну хорошо. — Не иначе как он занервничал и решил от неё отмахнуться. — Хорошо. Когда Либби стукнет восемнадцать, то есть через четыре года, мы к этому вернёмся. Но всё равно не понимаю, при чём тут выборы.

— Мало того что мне придётся до второго пришествия выслушивать твой трендёж с родителями насчёт Филдса…

— До второго пришествия? — ухмыльнулся Майлз. — Это сколько же конкретно?

— Отвяжись! — взвизгнула она. — Умник нашёлся. Оставь эти хохмы для своей мамочки.

— Честно говоря, я так и не понял, в чём проблема…

— Проблема в том, — закричала Саманта, — что это вопрос нашего будущего, Майлз! Нашего с тобой будущего. И я не собираюсь откладывать этот разговор ещё на четыре года. Я хочу всё выяснить сейчас!

— Закусывать надо, — сказал Майлз, поднимаясь с кресла. — И пить меньше.

— Да пошёл ты в жопу!

— Если ты скатилась до оскорблений, то извини…

Развернувшись, он исчез. Саманта едва не запустила бокал ему вслед.

Совет по местному самоуправлению: если он сейчас пробьётся, потом его не сдвинешь с места; для него это шанс войти в ряды избранных и уподобиться Говарду. Теперь для него на первом месте будет его родной городишко, и он из кожи вон вылезет, чтобы обеспечить для Пэгфорда такое будущее, какое не снилось юной невесте, рыдавшей на краешке его кровати.

Когда у них в последний раз был разговор о кругосветном путешествии? Она уже не помнила. Наверное, давным-давно, однако сегодня Саманта решила, что ни на день не расставалась с этой мечтой. Да. Она всегда ждала, что они вот-вот соберут чемоданы и уедут туда, где солнце и свобода, за полмира от Пэгфорда, от Ширли, от кулинарии «Моллисон энд Лоу», от дождей, от ограниченности и монотонности. Допустим, она не тосковала именно по Сингапуру и Австралии, где белые пески, но уж лучше перенестись туда, невзирая на раздавшиеся бёдра и целлюлит, чем прозябать в Пэгфорде и смотреть, как Майлз медленно, но верно превращается в Говарда.

Откинувшись на спинку дивана, Саманта нащупала пульт и вернулась к тому же DVD. Музыканты, на этот раз в чёрно-белом изображении, шагали по длинному безлюдному пляжу и пели. Рубашка плечистого паренька развевалась на ветру. От пупка в джинсы уходила изумительная дорожка волос.

V

Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт» наконец-то выяснила, к какой именно семье из рода Уидонов принадлежала Кристал. Сделать это оказалось непросто: в списках избирателей никто по этому адресу не значился, и городского телефона там не было. В воскресенье Элисон лично приехала на Фоули-роуд, но Кристал не застала, а Терри, подозрительно и враждебно настроенная, отказалась сообщить, когда та появится и вообще проживает ли в этом доме.

Кристал появилась через двадцать минут после того, как журналистка на своей машине убралась восвояси, и они с матерью опять сцепились.

— Чё ты не сказала ей обождать? Она хотела взять у меня интервью — про Поля и всё такое.

— У тебя? Ври больше. На кой ты ей сдалась?

Конфликт разгорался, и Кристал опять ушла — отправилась к Никки, сунув в карман спортивных штанов мобильник Терри. Она частенько так делала; мать с пеной у рта требовала его обратно, а Кристал притворялась, что понятия не имеет, где его искать. В глубине души Кристал надеялась, что журналистка как-то узнала этот номер и вскоре позвонит.

С Никки и Лианной она встретилась в людном, шумном кафе торгового центра и как раз начала им рассказывать про эту журналистку, как вдруг раздался звонок.

— Кто-кто? Журналистка, типа?

— …кто… Тер…

— Это Кристал. Слышно меня?

— …твоей… не та… другая сестра…

— Кто-кто? — прокричала Кристал.

Заткнув пальцем свободное ухо, она протискивалась туда, где потише.

— Даниэлла, — проговорил чистый и отчётливый женский голос. — Матери твоей сестра.

— А-а-а, — разочарованно протянула Кристал.

«Сучка понтовитая», — каждый раз повторяла Терри при упоминании её имени. Кристал не была уверена, встречалась ли когда-нибудь с ней.

— Я насчёт прабабки.

— Кого-о-о?

— Насчёт бабули твоей, — с раздражением бросила Даниэлла.

Кристал остановилась на балконе, выходившем во двор торгового центра; приём здесь был намного лучше.

— Чё случилось? — спросила Кристал.

У неё словно перевернулось нутро, как бывало в детстве, когда она раскачивалась на перекладине вроде той, на которую опиралась сейчас. В тридцати футах внизу кишели покупатели с пластиковыми пакетами, тележками и упирающимися детьми.

— Да в Юго-Западной она. Уж неделю как. Её удар хватил.

— Неделю? — переспросила Кристал. — Чё ж нам-то не сказали?

— У неё, это, язык плохо ворочается, но тебя два раза по имени звала.

— Меня? — опять переспросила Кристал, крепко сжимая мобильный.

— Ну да. Вроде как хочет тебя видеть. Похоже, дело плохо. Говорят, уже не поднимется.

— В какой она палате? — У Кристал включился ум.

— В двенадцатой. Отделение интенсивной терапии. Посещение с двенадцати до четырёх и с шести до восьми. Всё поняла?

— А там…

— Некогда мне. Я только сообщить хотела — вдруг ты соберёшься её проведать. Всё, пока.

Связь прервалась. Кристал опустила мобильный и, глядя на экран, стала нажимать большим пальцем на кнопку, пока не увидела «номер заблокирован». Тётка внесла её в чёрный список.

Кристал вернулась к Никки и Лианне. Они сразу поняли, что у неё неприятности.

— Тебе нужно её навестить. — Никки проверила время на своём мобильном. — Часа в два там будешь. Дуй на автобус.

— Угу, — рассеянно сказала Кристал.

Сначала она хотела забежать за матерью, взять с собой и её, и Робби, но в прошлом году мать с бабулей Кэт жутко расплевались и с тех пор не разговаривали. Кристал подумала, что мать придётся долго уламывать, да и бабушка, скорее всего, не слишком ей обрадуется.

Похоже, дело плохо. Говорят, уже не поднимется.

— У тебя на билет-то хватит? — Они втроём спешили к автобусной остановке, и Лианна стала на ходу шарить в карманах.

— Угу. — Кристал проверила. — До больнички скоко стоит — один фунт, не больше?

В ожидании двадцать седьмого автобуса они успели выкурить одну сигарету на троих. Никки и Лианна стали махать ей на прощанье, как будто она отправлялась отдыхать. В последний момент Кристал сдрейфила и чуть не крикнула: «Айда со мной!», но автобус уже отъехал от тротуара; Никки с Лианной отвернулись и стали трепаться.

Сиденье было обтянуто потёртой, жёсткой, вонючей обивкой. Автобус продребезжал мимо полицейского участка и, свернув направо, оказался на оживлённой улице, где располагались все шикарные магазины. В животе у Кристал шевелился зародыш страха. Конечно, бабуля Кэт состарилась и одряхлела, но Кристал смутно надеялась, что она оправится, вернётся к своим лучшим временам, которые, кстати, были долгими, что волосы у неё опять почернеют, спина распрямится, а память сделается такой же острой, как язык. У Кристал даже в мыслях не было, что бабуля, твёрдая как кремень, может умереть. Если Кристал и замечала у неё признаки старости, то лишь впалую грудь да ещё бесчисленные морщины на лице, но выглядели они как почётные шрамы, полученные в победной битве за выживание. У Кристал никто из близких не умирал от старости.

(Из окружения матери смерть забирала молодых: тех, чьи тела и лица не успели сморщиться и усохнуть. Тот мертвец, которого Кристал в возрасте шести лет нашла в ванне, был видным парнем, белым и ладным, как памятник, — во всяком случае, так ей запомнилось. Но воспоминания иногда путались. Трудно было разобраться, чему можно верить, а чему нет. Многие вещи, услышанные ею в детстве, взрослые потом отрицали. Она могла бы поклясться, что Терри ей тогда сказала: «Это папка твой был». Но потом, много позже, мать стала отпираться: «Не дури. Папа твой не умер, он в Бристоль уехал, понятно?» И ей пришлось волей-неволей смириться с тем, что это был Хахаль — так все называли человека, про которого говорили, что он ей отец.

А где-то на заднем плане всегда маячила бабуля. Кристал только потому и не отдали в приёмную семью, что в Пэгфорде у неё была бабуля Кэт, надёжная, хотя и неласковая палочка-выручалочка. Бранясь и кипя от злости, она смешивала с грязью и Терри, и комиссию из органов опеки, а потом забирала правнучку, такую же злюку, к себе домой.

Кристал не смогла бы ответить, хорошо ей жилось в том домишке на Хоуп-стрит или плохо. Там было тесно, грязновато и воняло хлоркой. Но зато там она была в безопасности, в полной безопасности. Бабуля Кэт пускала на порог только проверенных лиц. А на краю ванны стояла склянка с пенными кубиками, такая древность.)

А вдруг в больничке у бабулиной кровати окажутся незнакомые люди? Половину своей родни Кристал в глаза не видела и страшилась чужаков, связанных с ней кровными узами. У Терри были сводные сёстры — плоды любвеобильности её отца, которых даже Терри никогда не видела, однако баба Кэт старалась не бросать ни одну, упрямо поддерживая большое и недружное потомство, которое наплодили её сыновья.

Когда Кристал бывала у бабули, к той в дом приходили какие-то незнакомые родственники. Они, как считала Кристал, смотрели на неё искоса и что-то нашёптывали прабабке; Кристал делала вид, будто ничего не замечает, а сама не могла дождаться их ухода, чтобы бабуля Кэт опять безраздельно принадлежала ей. Особенно противно ей было думать, что в бабулиной жизни есть ещё какие-то дети.

(«А это кто?» — спрашивала Кристал, когда ей было девять лет, ревниво тыча пальцем в стоявшую на комоде у прабабки обрамлённую фотографию двух мальчиков в форме средней школы «Пакстон».

«Правнуки мои, — отвечала бабуля Кэт. — Это Дэн, а это Рикки. Они тебе троюродные братья».

Кристал не хотела никаких троюродных, тем более если они стояли у бабы Кэт на комоде.

«А это?» — допытывалась она, указывая на девочку с золотистыми локонами.

«Это Майкла моего доченька, Рианнон зовут, тут ей пять годиков. Красивая была, видишь? А потом взяла да за чернявого замуж выскочила», — объясняла бабуля Кэт.

Фотографии Робби у прабабки никогда не было.)

Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло; сама разбирайся, как хочешь.

Автобус тащился через весь город, мимо прохожих с воскресными покупками. Когда Кристал была маленькая, Терри чуть ли не каждую неделю возила её по выходным в центр Ярвила и по мере надобности силком запихивала в детскую коляску, из которой дочка давно выросла: в коляске удобно было заныкать краденое — под детскими ножками или среди пакетов, сложенных в сетке под сиденьем. От случая к случаю Терри брала с собой подельницу, Черил, единственную из сестёр, с кем она поддерживала отношения; Черил была замужем за Шейном Талли. Жила она в Полях, в четырёх улицах от Терри; когда сёстры ругались, а случалось это нередко, воздух раскалялся докрасна. После этого Кристал переставала понимать, не западло ли ей разговаривать с отпрысками семьи Талли, но в последнее время плюнула и спокойно трепалась с Дейном при каждой встрече. Однажды, в четырнадцать лет, распив бутылку сидра, они перепихнулись. Но об этом оба помалкивали. Кристал подозревала, что с двоюродным братом не положено. Никки что-то такое говорила: вроде бы нельзя.

Автобус остановился напротив главного входа в Юго-Западную больницу, ярдах в двадцати от огромного прямоугольного здания из бетона и стекла. Перед входом зеленели аккуратные островки травы и молодые саженцы; с ними соседствовал целый лес указателей.

Выйдя на остановке вместе с двумя старушками, Кристал сунула руки в карманы спортивных штанов и огляделась. Она успела забыть, какое отделение назвала ей Даниэлла; помнила только номер палаты: двенадцать. С небрежным видом, как бы случайно, Кристал подошла к ближайшему столбику и прищурилась: тарабарщина какая-то, строчка на строчке, слова такие, что язык сломаешь, и стрелки — налево, направо, наискось. Читала Кристал еле-еле; печатные знаки в большом количестве вызывали у неё смятение и враждебность. Исподтишка разглядев стрелки, она поняла, что на них вообще нет ни одной цифры, и двинулась следом за старушками-попутчицами к двойным стеклянным дверям.

В вестибюле толпились люди; здесь вообще невозможно было сориентироваться. Она увидела оживлённый магазинчик за стеклянной перегородкой; ряды пластмассовых стульев, сплошь занятых, как ей показалось, людьми, жующими сэндвичи; в углу — кафе без единого свободного места, а в середине — вроде как шестигранный прилавок, где перед мониторами сидели женщины, отвечавшие на вопросы посетителей. К ним и направилась Кристал, не вынимая руки из карманов.

— Двенадцатая палата где? — хмуро спросила она.

— На третьем этаже, — в тон ей ответила женщина.

Самолюбие не позволило Кристал задать уточняющие вопросы; она отошла в сторону, увидела в дальнем конце вестибюля лифты и вошла в тот, который отправлялся наверх. Палату она искала минут пятнадцать. Почему, спрашивается, не написать на стрелках цифры вместо этих идиотских длинных слов? Когда она, поскрипывая кроссовками по линолеуму, шла вдоль нескончаемой стены салатного цвета, кто-то окликнул её по имени:

— Кристал?

Это была её тётка Черил, рослая, широкая в кости, с чёрными у корней волосами, крашенными в бананово-жёлтый цвет, одетая в джинсовую юбку и тесную белую маечку. Толстые руки от костяшек пальцев до плеч покрывала татуировка; в каждом ухе болталось множество золотых обручей, похожих на кольца для занавесок. В руке она держала банку кока-колы.

— А эта, стало быть, не соизволила? — спросила Черил, широко, как часовой, расставив голые ноги.

— Кто?

— Терри. Не пожелала прийти?

— Да она не в курсах. Я и сама токо услыхала. Мне Даниэлла позвонила.

Черил откупорила банку и начала заглатывать кока-колу; поверх жестянки за Кристал следили крошечные глазки, утонувшие в широком плоском лице; покрытая белыми крапинками кожа напоминала свиную тушёнку.

— Это я ей сказала тебе позвонить. Мать честная, старуха трое суток лежала пластом, и ни одна сволочь к ней не заглянула. Представляю, каково ей было. Чёрт-те что.

Кристал не спросила, почему сама Черил не прошла два шага до Фоули-роуд, чтобы известить Терри. Как видно, сёстры опять расплевались. Отследить их отношения не было никакой возможности.

— Где её палата? — спросила Кристал.

Черил повела её за собой, громко шлёпая по линолеуму резиновыми босоножками без задников.

— Да, — спохватилась она. — Мне тут журналистка какая-то звонила, насчёт тебя.

— Честно?

— Номер оставила.

Она и рада была бы расспросить подробнее, но они уже вошли в мертвенно-тихую палату, и Кристал вдруг испугалась. Её поразил запах.

Бабуля Кэт изменилась почти до неузнаваемости. Одну половину её лица жутко перекосило, как будто мышцы стянуло проволокой. Рот свело; один глаз вроде как ввалился. К ней пластырем крепились какие-то трубочки, а в руку была вставлена игла. Когда прабабка лежала, её изуродованная грудная клетка особенно бросалась в глаза. Одеяло вздымалось и проседало в неожиданных местах, как будто нелепая голова на цыплячьей шее торчала из бочки.

Когда Кристал присела рядом, бабуля не шевельнулась. Она смотрела в никуда. Одна щуплая рука слегка подрагивала.

— Она не разговаривает, но вчера вечером позвала тебя по имени, два раза, — мрачно сказала Черил поверх края жестяной банки.

У Кристал спёрло дыхание. Она хотела взять бабулю за руку, но боялась сделать ей больно. Стала подвигать пальцы к её ладони, но остановилась на простыне, в паре дюймов.

— Рианнон приходила, — сообщила Черил. — Джон тоже был, и Сью. Сью хочет с Анной-Мари связаться.

— А где она щас? — спросила Кристал, приободрившись.

— Где-то во Френчи, что ли. Тебе известно, что она родила?

— Да, слыхала, — ответила Кристал. — Кто у неё?

— Без понятия. — Черил отхлебнула из банки.

Кто-то в школе ей сказал: «Слышь, Кристал, твоя сестрица-то с пузом!» Её взволновало это известие. Она, значит, будет тётей, даже если никогда не увидит этого младенца. Всю свою жизнь Кристал грезила об Анне-Мари, которую забрали у матери, когда Кристал ещё не было на свете, и перенесли в другое измерение, словно сказочную фею, прекрасную и таинственную, как тот мертвец у Терри в ванне.

Бабуля Кэт шевельнула губами.

— Чего? — переспросила Кристал, склоняясь над ней в полуиспуге-полурадости.

— Хочешь чё-нибудь, баба Кэт? — громогласно спросила Черил, и на них стали оглядываться другие посетители.

Кристал слышала только хрипы и постукивания, но баба Кэт явно силилась что-то выговорить. Черил нависла над ней с другой стороны, придерживаясь рукой за металлические прутья в изголовье кровати.

— Ох… мм… — вырвалось у бабули.

— Чего? — в один голос переспросили Кристал и Черил.

Кристал уловила движение глаз — слезящихся, мутных глаз, направленных на её гладкое юное лицо с раскрытым ртом, склонившееся над прабабкой: озадаченное, выжидательное, боязливое.

— …реб-лей… — выдавил надтреснутый старческий голос.

— Бредит, — объявила Черил, обращаясь через плечо к робкой супружеской паре у соседней кровати. — Трое суток на полу пластом лежала, шутка ли дело?

Но у Кристал навернулись слёзы. Палата с высокими окнами растворилась в тенях и искусственном свете; ей привиделась тёмно-зелёная вода и яркая солнечная вспышка, разбитая всплеском вёсел на бесчисленные сверкающие осколки.

— Да, — шепнула она бабуле Кэт. — Да, я занимаюсь греблей, ба.

И соврала, потому как мистер Фейрбразер умер.

VI

— Где портрет разукрасил? Опять с велосипеда навернулся? — спросил Пупс.

— Нет, — ответил Эндрю. — Сай-Мой-Зай приложил. Я пытался объяснить этому уроду, что он всё не так понял насчёт Фейрбразера.

Они с отцом были в сарае — грузили дрова в две корзины, чтобы отнести в гостиную и поставить по обеим сторонам камина. Саймон ударил Эндрю поленом по голове, тот упал на поленницу и ободрал прыщавую щёку.

Считаешь, ты умней меня, засранец паршивый? Если кому-нибудь сболтнёшь, что говорится у нас в доме… я покамест… я с тебя шкуру заживо спущу, понял? С чего ты взял, что Фейрбразер не был в доле? И что погорел только один козёл, у кого ума не хватило отмазаться?

А после этого — то ли от гордыни, то ли всем назло, то ли от невозможности расстаться с мечтой о шальных деньгах, которую не пошатнули даже факты, Саймон выставил свою кандидатуру. Позор, за который предстояло расплачиваться его семье, стал неизбежен.

Саботаж. Это слово не шло у Эндрю из головы. Он хотел столкнуть отца вниз с тех высот, куда его занесла жадность, причём сделать это (по возможности не поплатившись за победу жизнью) таким способом, чтобы Саймон никогда не догадался, кто его утопил.

Он не рассказывал об этом ни одной живой душе, даже Пупсу. Секретов от Пупса у него, считай, не было, а отдельные умолчания касались глобальных тем, занимавших почти всё его внутреннее пространство. Одно дело — сидеть у Пупса в мансарде и торчать от видео «девушки с девушкой», найденного в Сети, и совсем другое — признаваться в своём мучительном желании заговорить с Гайей Боден. Очень просто забиться в «каббину» и обзывать отца мудаком, но невозможно описать, как холодеют руки и к горлу подступает тошнота, когда Саймон впадает в ярость.

Но вот настал час, который всё изменил. В начале была тяга к никотину и красоте. Дождь наконец-то кончился, и бледное весеннее солнце заиграло на рыбьей чешуе грязных окон школьного автобуса, который дребезжал по закоулкам Пэгфорда. Эндрю сидел сзади, откуда ему не видно было Гайю, которая устроилась рядом с Сухвиндер и осиротевшими двойняшками Фейрбразер, недавно опять приступившими к занятиям. Он тосковал по Гайе весь день и теперь предвидел совершенно пустой вечер, а в качестве утешения — только старые фотографии из «Фейсбука».

На подъезде к Хоуп-стрит Эндрю как ударило: предков всё равно нет дома, никто не заметит его отсутствия. Во внутреннем кармане лежали три сигареты, полученные от Пупса, а Гайя уже вставала с места, крепко держась за поручень над спинкой сиденья и готовясь выходить вместе с Сухвиндер Джавандой.

Почему бы и нет? Почему бы и нет?

Он тоже встал, перекинул рюкзак через плечо, дождался остановки автобуса и быстро двинулся по проходу вслед за двумя девочками.

— Увидимся дома, — бросил он на ходу удивлённому Полу.

Он спрыгнул на солнечный тротуар, и автобус, ропща, отъехал. Эндрю раскуривал сигарету, исподтишка наблюдая за Гайей и Сухвиндер поверх сложенных щитком рук. Девочки направились не к дому Гайи, а в сторону Центральной площади. Затягиваясь и слегка хмурясь на манер самого беззастенчивого из всех известных ему людей — Пупса, Эндрю последовал за ними, наслаждаясь зрелищем рассыпавшихся по спине Гайи бронзово-каштановых волос, а также её летящей юбочки, под которой покачивались бёдра.

У площади девочки замедлили шаг и свернули к зданию «Моллисон энд Лоу», выделявшемуся среди других своим внушительным фасадом: над входом красовалась сине-золотая вывеска и крепились целых четыре кашпо. Эндрю крался сзади. Девочки ненадолго задержались у витрины нового кафе, изучили приклеенный к стеклу листок и исчезли в дверях магазина деликатесов.

Эндрю сделал круг по площади, мимо «Чёрной пушки» и отеля «Георг», а потом остановился у той же витрины. В ней было вывешено рукописное объявление, предлагавшее работу в выходные.

Мучительно чувствуя свои прыщи, которых, как назло, высыпало больше обычного, он загасил сигарету, вернул в карман вполне ещё годный окурок и нырнул следом за Гайей и Сухвиндер.

Девочки стояли возле столика, где высились стопки коробок с овсяным печеньем и крекерами, и не сводили глаз с необъятного человека в охотничьей шляпе, который через прилавок беседовал с престарелым покупателем. Гайя обернулась на звон колокольчика.

— Привет. — У Эндрю пересохло в горле.

— Привет.

Ослеплённый собственной дерзостью, Эндрю подошёл поближе и задел рюкзаком вертящуюся стойку с путеводителями по Пэгфорду и экземплярами кулинарной книги «Традиционная кухня Юго-Западных графств». Торопливо остановив и выровняв стойку, он снял рюкзак с плеча.

— Ты насчёт работы? — тихонько спросила Гайя с волшебным лондонским выговором.

— Ну да, — сказал он. — А вы?

Она кивнула.

— Разместите это на страничке предложений, Эдди, — грохотал Говард. — Отправьте на сайт, а я по вашему запросу включу это в повестку заседания. В одно слово: «pagfordcouncil», дальше точка, «co», точка, «uk», косая черта, «suggestionpage». Или же пройдите по ссылке: «pagford…» — он медленно повторил, видя, что старичок трясущейся рукой записывает карандашом на бумажке, — «council»…

Говард скользнул глазами по троице подростков, терпеливо ожидающих возле солёного печенья. На них была безликая форма школы «Уинтердаун», допускавшая столько вольностей и вариаций, что едва ли могла рассматриваться как форма (то ли дело в школе Святой Анны: аккуратная клетчатая юбочка и блейзер). При всём том белая девочка — просто загляденье: алмаз тонкой огранки, особенно рядом с дурнушкой Джавандой (как её по имени, Говард не знал) и невзрачным прыщавым юнцом.

Покупатель со скрипом потащился к дверям; звякнул колокольчик.

— Вам помочь? — спросил Говард, не отводя взгляда от Гайи.

— Да. — Она сделала шаг вперёд. — Хотела спросить… Насчёт работы. — Гайя указала на листок объявления.

— Ах вот оно что, — просиял Говард. Официантка, подрядившаяся к нему на выходные, поступила некрасиво: пару дней назад плюнула на кафе и устроилась в супермаркет. — Да-да. Желаешь подработать официанткой? Оклад у нас минимальный, работа с девяти до полшестого по субботам и с двенадцати до полшестого по воскресеньям. Открываемся через две недели; если опыта нет — научим. Сколько тебе лет, прелесть моя?

Идеальный, просто идеальный вариант: свеженькая, фигуристая; он сразу представил её в облегающем чёрном платье с белым кружевным передничком. Он её научит управляться с кассой, покажет, где и что в подсобке; с такой и пошутить приятно, а если дела пойдут на лад, не грех и премию дать.

Боком выбравшись из-за прилавка и не обращая внимания на Эндрю и Сухвиндер, он взял Гайю под ручку и повёл в соседнее помещение. Столы и стулья ещё не завезли, но стойка уже была на месте, а за ней — изразцовое панно, чёрное с бежевым, изображавшее Центральную площадь в старые времена. Там гуляли дамы в кринолинах и кавалеры в цилиндрах; четырёхместная карета стояла у вполне узнаваемого здания «Моллисон энд Лоу», к которому прижималось трогательное кафе «Медный чайник». На месте военного мемориала воображение художника поместило живописный фонтан.

Эндрю и Сухвиндер, оставшись вдвоём, неловко и неприязненно переминались с ноги на ногу.

— Да? Вам помочь?

Сутулая женщина с чёрным, как вороново крыло, начёсом возникла неизвестно откуда. Эндрю и Сухвиндер пробормотали, что они ждут знакомую девочку, и тут из-под арки появились Говард и Гайя. Завидев Морин, Говард отпустил локоть Гайи, за который рассеянно держался всё то время, что рассказывал о работе официантки.

— Кажется, я нашёл нам подмогу, — сообщил он.

— Неужели? — Морин перевела хищный взгляд на Гайю. — Опыт работы есть?

Но Говард её заглушил, решив объяснить Гайе, что их кулинария — это в некотором роде лицо города, местная достопримечательность.

— Магазину тридцать пять лет, — уточнил Говард, с царственно-пренебрежительным жестом отмахнувшись от панно. — Юная леди совсем недавно переехала к нам в город, Мо, — добавил он.

— А вы тоже работу ищете? — Морин вспомнила про двух других.

Сухвиндер помотала головой; Эндрю неопределённо пожал плечами. Но Гайя, глядя на подругу, сказала:

— Давай. Ты ведь хотела спросить.

Говард пригляделся к Сухвиндер: этой, конечно, узкое платье с воздушным фартучком противопоказано, однако его быстрый и гибкий ум работал на перспективу. Комплимент её отцу… какой-никакой рычаг воздействия на мать… непрошеное одолжение… кроме эстетики, есть и другие резоны.

— Что ж, если у нас дела пойдут так, как мы рассчитываем, можно будет обеих взять, — сказал он, почёсывая свои подбородки и сверля глазами отчаянно красневшую Сухвиндер.

— Я ещё не… — начала она, но Гайя не дала ей договорить:

— Давай вместе.

Сухвиндер, совсем побагровев, чуть не плакала.

— Но я…

— Соглашайся, — шепнула Гайя.

— Я… попробую.

— В таком случае мы вам назначим испытательный срок, мисс Джаванда, — объявил Говард.

Сгорая от ужаса, Сухвиндер едва дышала. Что скажет мама?

— А вы, юноша, видимо, рассчитываете на должность подсобного рабочего? — громогласно спросил Говард, обращаясь к Эндрю.

Подсобный рабочий?

— Нам нужен человек, способный поднимать тяжести, друг мой, — уточнил Говард.

Эндрю смешался: на листке объявления он прочёл только верхнюю строчку, написанную крупным почерком.

— Разгружать товар, поднимать из подвала ящики с молочными бутылками, выносить мешки с мусором. Настоящая физическая работа. Тебе это по плечу, как ты считаешь?

— Да, — ответил Эндрю.

Только будут ли у них с Гайей совпадать часы работы? Вот что главное.

— Приходить надо будет рано. Часам к восьми. Ну, в крайнем случае к половине девятого, а дальше посмотрим. Испытательный срок — две недели.

— Да, я согласен, — сказал Эндрю.

— А зовут тебя как?

Услышав ответ, Говард вздёрнул брови:

— Твой отец — Саймон? Саймон Прайс?

— Да.

Эндрю задёргался. Как правило, отцовское имя оставалось для людей пустым звуком.

Говард назначил девочкам прийти на инструктаж в воскресенье после обеда, когда установят кассовый аппарат; он был явно не прочь ещё потрепаться с Гайей, но тут пришла покупательница, и подростки, воспользовавшись удобным случаем, выскользнули на улицу под звяканье колокольчика.

Пока Эндрю соображал, что бы такое сказать, Гайя беззаботно бросила ему «Пока» и стала удаляться вместе с Сухвиндер. Эндрю закурил новую сигарету (окурок сейчас был бы явно не к месту), что дало ему повод оставаться на месте, и стал смотреть ей вслед.

— Почему этого парня зовут Арахис? — спросила Гайя, когда они с Сухвиндер отошли на достаточное расстояние.

— У него аллергия, — объяснила Сухвиндер, которая в ужасе думала, как ей оправдаться перед матерью. Она не узнавала собственный голос. — В первом классе он чуть не умер: кто-то угостил его зефириной, в которую засунули арахис.

— А я-то думала, — сказала Гайя, — что у него член размером с арахис.

Она захохотала; Сухвиндер тоже посмеялась, хотя и через силу: шуточки ниже пояса ей изрядно надоели.

Не таясь, подружки со смехом оглянулись, и он понял, что они перемывают ему кости. Это обнадёживало: может, он и плохо разбирался в девочках, но такие вещи понимал. Ухмыляясь в прохладный воздух, он с рюкзаком на плече и сигаретой в руке направился через площадь в сторону Чёрч-роу; оттуда было сорок минут в гору до Хиллтоп-Хауса.

В сумерках живые изгороди терновника, покрытые белыми цветками, казались призрачно-бледными; кромка бальзамина поблёскивала мелкими сердцевидными листочками. Аромат цветов, сигаретный дымок, перспектива еженедельных встреч с Гайей… жизнь налаживалась; Эндрю в облаке блаженства и красоты поднимался по склону. Когда в следующий раз Саймон к нему пристанет: «Нашёл работу, Пицца-Тупица?» — он сможет ответить «да». Он нашёл не просто работу, а возможность проводить выходные рядом с Гайей Боден.

А вдобавок он теперь точно знал, как вонзить анонимный нож в отцовскую спину.

VII

Когда первый порыв злости прошёл, Саманта раскаялась, что позвала на ужин Гэвина и Кей. В пятницу она всё утро перешучивалась со своей продавщицей о предстоящем кошмаре, но, когда вышла из магазина «Идеальные чашки для пышной милашки» (это название в своё время так насмешило Говарда, что у него от хохота случился приступ астмы, а Ширли, слыша его, всякий раз морщилась), настроение испортилось окончательно. Она спешила проехать через Пэгфорд до наступления часа пик, а там забежать за продуктами и встать к плите. Утешало лишь то, что можно будет забросать Гэвина каверзными вопросами. Например, полюбопытствовать, почему они до сих пор не съехались с Кей; да, это неплохо.

По дороге домой, нагруженная пакетами от «Моллисон энд Лоу», она столкнулась с Мэри Фейрбразер, стоявшей у банкомата, встроенного в стену банка, где служил Барри.

— Мэри… добрый день. Как ты?

У Мэри, исхудавшей и бледной, под глазами пролегли серые тени. Разговор получился до странности натянутым. После той поездки в больницу они не общались, если не считать кратких неловких соболезнований на похоронах.

— Всё собиралась к вам зайти, — сказала Мэри, — вы были ко мне так добры… хотела поблагодарить Майлза…

— Не стоит, — бестактно возразила Саманта.

— Но мне бы хотелось…

— Тогда, конечно, пожалуйста, заходи…

Когда Мэри отошла, у Саманты осталось жуткое чувство, что та восприняла её приглашение буквально и заявится прямо сегодня.

Дома, бросив пакеты на пол, она принялась звонить мужу на работу, чтобы поделиться своими опасениями, но только ещё больше взбеленилась, когда Майлз вполне благосклонно принял известие о возможном приходе вдовы.

— Не вижу препятствий, — сказал он. — Мэри необходимо развеяться.

— Но я ей не сказала, что у нас будут Гэвин и Кей.

— У Мэри с Гэвом нормальные отношения, — заметил Майлз. — Причин для беспокойства нет.

Нарочно тупит, решила Саманта; не иначе как мстит за отказ идти с ним в Суитлав-Хаус. Повесив трубку, она задумалась, не позвонить ли Мэри, чтобы попросить её сегодня не приходить, но побоялась обидеть и понадеялась, что Мэри сама поймёт, насколько нежелательно её появление. Зайдя в гостиную, Саманта на полную громкость включила DVD Либби, чтобы из кухни слушать бой-бэнд, разобрала покупки и принялась готовить ужин: рагу с овощами и свой фирменный шоколадный пай «Миссисипи». Она бы охотно купила большой торт в «Моллисон энд Лоу», чтобы сэкономить время, но об этом тут же прознала бы Ширли, а она и без того не упускала случая отметить, что Саманта чересчур увлекается полуфабрикатами и готовыми блюдами.

Саманта уже наизусть знала содержание диска и за работой легко представляла себе картинку. На неделе, когда Майлз уходил в свой кабинет или беседовал по телефону с Говардом, она ставила бой-бэнд много раз. В переднике, рассеянно облизывая перемазанные в шоколаде пальцы, она пришла из кухни к телевизору при первых аккордах того трека, где мускулистый паренёк в расстёгнутой рубашке идёт по пляжу.

Она планировала принять душ, пока Майлз будет накрывать на стол, и совершенно забыла, что он сегодня задержится, так как поедет в Ярвил забирать девочек из школы на выходные. Когда до неё дошло, почему его до сих пор нет, Саманта, как нахлёстанная, заметалась по столовой, а потом нашла в холодильнике какую-то еду, чтобы Лекси и Либби могли перекусить до прихода гостей. В половине восьмого Майлз застал жену, взмыленную и злую, ещё в переднике; она даже начала выговаривать ему за идею этого ужина, хотя сама позвала гостей.

Четырнадцатилетняя Либби ворвалась в гостиную и, не поздоровавшись с матерью, извлекла диск из DVD-плеера.

— Слава богу, я уж думала — потеряла, — сказала она. — Почему телик включён? Ты это смотрела?

Временами Саманте казалось, что младшая дочь пошла в Ширли.

— Я смотрела новости, Либби. Диски крутить у меня времени нет. Иди поешь, пицца на столе. Скоро гости придут.

— Опять замороженная пицца?

— Майлз! Мне нужно переодеться. Сделаешь пюре? Майлз?

Но он уже скрылся наверху, и Саманте пришлось самой браться за толкушку, пока дочери ужинали за кухонной стойкой. Либби прислонила коробку от DVD к своему стакану с диетическим пепси, чтобы полюбоваться.

— Майки такой суперский, — проговорила она с плотоядным стоном, неприятно поразившим Саманту.

Но мускулистого парнишку звали Джейк; Саманта порадовалась, что они с дочкой запали на разных.

Шумная и самоуверенная Лекси пулемётной очередью выдавала информацию об одноклассницах; Саманта никого из них не знала и не могла уследить за их проделками, дрязгами и группировками.

— Ладно, девочки, я побежала переодеваться. Уберите за собой, когда поедите, хорошо?

Она убавила огонь под сотейником и заторопилась наверх. В спальне Майлз перед зеркалом застёгивал рубашку. В комнате пахло мылом и лосьоном.

— Всё под контролем, лапушка?

— Да, спасибо. Как я рада, что ты успел принять душ, — фыркнула Саманта.

Вытащив из шкафа свою любимую длинную юбку и топ, она захлопнула дверцу.

— Ты тоже можешь принять душ.

— Да они через десять минут придут; мне ни волосы высушить, ни накраситься. — Саманта сбросила домашние туфли; одна стукнулась о радиатор. — Когда налюбуешься, будь добр, спустись вниз и займись напитками, хорошо?

После ухода Майлза она попыталась расчесать свои густые волосы и подправить макияж. Вид был ужасающий. Полностью переодевшись, Саманта поняла, что такой бюстгальтер совершенно не подходит к облегающему топу. В результате лихорадочных поисков она вспомнила, что нужный лифчик сушится в хозяйственной комнате; не успела она выскочить на лестничную площадку, как раздался звонок в дверь. Чертыхнувшись, Саманта ринулась назад. В комнате Либби надрывался бой-бэнд.

Гэвин и Кей прибыли минута в минуту, поскольку Гэвин даже думать боялся, что скажет Саманта, если они опоздают: с неё станется предположить, что они поскандалили, а то и потеряли счёт времени, кувыркаясь в постели. Похоже, она видела одно из преимуществ брака в том, что статус замужней женщины давал ей право совать свой нос в жизнь тех, кто не состоит в браке, да ещё отпускать комментарии. А вдобавок она считала, что её грубая, вульгарная манера речи, особенно в подпитии, должна пониматься как хлёсткий юмор.

— Здрасте-здрасте-здрасте, — приговаривал Майлз, впуская Гэвина и Кей в прихожую. — Прошу, прошу. Добро пожаловать в «Каса Моллисон».

Он расцеловал Кей в обе щеки и принял у неё коробку шоколадных конфет.

— Это нам? Большое спасибо. Наконец-то мы встречаемся по всей форме. Гэв слишком долго вас прятал.

Выхватив у Гэвина принесённую бутылку вина, Майлз хлопнул его по спине; Гэвин этого терпеть не мог.

— Проходите сюда, Сэм через минуту к нам присоединится. Что будем пить?

В других обстоятельствах Кей сочла бы Майлза льстивым и фамильярным, но сегодня решила не торопиться с выводами. Если люди живут вместе, они должны вращаться и в одном, и в другом кругу, со всеми находя общий язык. Сегодняшний вечер знаменовал для неё вступление в ту сферу жизни, куда Гэвин прежде её не допускал, и она хотела показать, что вполне непринуждённо чувствует себя в большом респектабельном доме Моллисонов, а значит, Гэвину больше не нужно отрезать её от своего круга. Поэтому она улыбнулась Майлзу, попросила красного вина и похвалила просторную комнату с пёстрым дощатым полом из сосны, переизбытком подушек на диване и репродукциями в рамочках.

— Мы в этом доме уже… мм… почти четырнадцать лет живём, — сообщил Майлз, возясь со штопором. — А вы на Хоуп-стрит обосновались, да? Там есть чудные домики, ну разве что требующие ремонта.

Холодно улыбаясь, появилась Саманта. Кей, никогда не видевшая её без верхней одежды, заметила, что оранжевый топ ей узковат, а под ним во всех деталях вырисовывается кружевной бюстгальтер. Лицо было ещё более смуглым, чем клеёнчатый бюст; жирно подведённые глаза совершенно её не украшали, а побрякивающие золотые серьги и золотистые туфли на высоченных каблуках придавали ей, по мнению Кей, бордельный вид. Саманта произвела на неё впечатление заядлой тусовщицы из тех, что обожают «стрипограммы», в компании напиваются, а потом лезут ко всем мужчинам без разбора.

— Приветик, — сказала Саманта, целуя Гэвина и улыбаясь его спутнице. — Отлично: вижу, у всех налито. Я буду то же самое, что Кей, Майлз.

Она развернулась и пошла к креслу, быстро оценив гостью: грудь маленькая, бёдра массивные; специально надела чёрные брюки, чтобы скрыть задницу. Ей бы, решила Саманта, не помешали высокие каблуки — ножки-то коротковаты. Лицо довольно милое, кожа гладкая, чуть загорелая, большие глаза, сочные губы; но стрижка под мальчика и туфли на плоской подошве однозначно указывали на Высокие Принципы. Гэвин в своём репертуаре: подцепил очередную скучную, властную тётку, с которой будет мучиться.

— Ну что ж! — оживлённо завела Саманта, поднимая бокал. — За Гэвина и Кей!

Она с удовлетворением отметила жалкое подобие улыбки на лице Гэвина. Но не успела она вогнать его в краску или вытянуть из этой парочки какие-нибудь личные подробности, чтобы утереть нос Ширли и Морин, как в дверь опять позвонили.

Мэри выглядела хрупкой и угловатой, особенно рядом с Майлзом, который сопроводил её в гостиную. Футболка свисала с выпирающих ключиц.

— Ой, — растерялась она, переступив порог. — Я не знала, что у вас сегодня…

— Гэвин и Кей просто заглянули на огонёк, — чуть нервно объяснила Саманта. — Входи же, Мэри, прошу тебя… выпей что-нибудь.

— Мэри, это Кей, — представил Майлз. — Кей, это Мэри Фейрбразер.

— О… — Кей сникла; она-то надеялась, что они просто посидят вчетвером. — Добрый вечер.

Гэвин, который сразу понял, что Мэри вовсе не рассчитывала попасть на званый ужин и готова тотчас же развернуться и убежать, похлопал рядом с собой по дивану; робко улыбаясь, Мэри подсела к нему. Её приход доставил ему несказанную радость: у них появился буфер; даже Саманта должна понимать, что в присутствии недавно овдовевшей женщины сальности неуместны, а к тому же удушающая симметрия их четвёрки была нарушена.

— Как ты? — тихо спросил он. — На самом деле я собирался тебе позвонить… наметились кое-какие подвижки со страховкой.

— А что у нас есть пожевать? — обратился к жене Майлз.

Саманта, кипя от злости, вышла из комнаты. На пороге кухни ей в нос ударил запах подгоревшего мяса.

— Чёрт, чёрт, чёрт…

Она совершенно забыла про сотейник. Сухие ошмётки мяса и овощей, выжившие в этой катастрофе, прилипли к почерневшему дну. Саманта плеснула в сотейник вина и бульона, ложкой отодрала от стенок остатки рагу и стала энергично размешивать — даже взмокла. Из гостиной доносился писклявый смех Майлза. Саманта загрузила в пароварку брокколи с длинными стеблями, осушила свой бокал вина, открыла пакет кукурузных чипсов, прямоугольный контейнер хумуса и разложила содержимое в вазочки.

Когда она вернулась в комнату, Мэри с Гэвином всё так же тихо переговаривались, сидя на диване, а Майлз демонстрировал Кей вставленный в раму вид Пэгфорда с высоты птичьего полёта и читал ей лекцию по краеведению.

Саманта поставила вазочки на журнальный стол, подлила себе вина и расположилась в кресле, не проявляя интереса ни к одной, ни к другой беседе. Ужасно, что к ним заявилась Мэри; от неё так и веет унынием, как от похоронной процессии. Естественно, до ужина она не досидит.

Гэвин решил, что Мэри отпускать никак нельзя. Обсуждая с ней затяжную битву со страховой компанией, он чувствовал себя куда более непринуждённо и уверенно, чем обычно бывало в присутствии Майлза и Саманты. Никто его не подкалывал, не поучал, а Майлз ко всему прочему на время избавил его от Кей.

— …А вот здесь — правда, на фотографии не видно, — говорил Майлз, указывая пальцем на воображаемую точку в стороне от рамы, — находится Суитлав-Хаус, имение четы Фоли. Большой замок в стиле английского барокко, слуховые окна, рустованный камень… зрелище поразительное, очень рекомендую; в летнее время по воскресеньям усадьба открыта для посещения. Это столпы местного общества — семья Фоли.

«Рустованный камень? Столпы местного общества? Ну ты и жох, Майлз».

Выбравшись из кресла, Саманта вернулась в кухню. Присохшее рагу отмокло, но запах гари остался. Брокколи получилась водянистой и безвкусной; остывшее картофельное пюре обветрилось. Саманте было уже всё равно: она взяла сотейник и отнесла на круглый обеденный стол.

— Кушать подано! — крикнула она из столовой в гостиную.

— Ой, мне пора, — вскочила Мэри. — Я не хотела…

— Нет-нет-нет! — запротестовал Гэвин таким сочувственным, умоляющим тоном, какого Кей от него не ожидала. — Тебе надо подкрепиться… а дети часок подождут.

К нему присоединился Майлз, и Мэри перевела неуверенный взгляд на Саманту, которой ничего не оставалось, как поддакнуть и спешно поставить ещё один прибор.

Саманта усадила её между Гэвином и Майлзом; окажись Мэри рядом с женщиной, это бы только подчеркнуло, что она осталась без мужа. Кей и Майлз теперь обсуждали проблемы социальной службы.

— Вам не позавидуешь, — говорил Майлз, щедрой рукой накладывая Кей рагу; Саманта видела, как по белой тарелке расплывается подливка с чёрными вкраплениями. — Дьявольски тяжёлая работа.

— У нас вечная нехватка кадров, — отвечала Кей, — но сама работа порой приносит удовлетворение, особенно когда ты чувствуешь, что от тебя реально что-то зависит.

Тут ей вспомнилась семья Уидон. Вчера в клинике анализ мочи Терри дал отрицательный результат, а Робби всю неделю посещал детский садик. Она даже приободрилась, слегка уравновесив своё раздражение, вызванное преувеличенным вниманием Гэвина к Мэри; он палец о палец не ударил, чтобы облегчить Кей знакомство со своими дру зьями.

— У вас ведь есть дочка, верно, Кей?

— Да, верно: Гайя, шестнадцать лет.

— Ровесница нашей Лекси; надо их познакомить, — сказал Майлз.

— В разводе? — тактично осведомилась Саманта.

— Нет, — ответила Кей. — Мы не регистрировали брак. Это был студенческий роман, и мы расстались практически сразу после рождения дочери.

— Да, мы с Майлзом тоже едва успели университет закончить, — сказала Саманта.

Кей не поняла, какую цель преследует Саманта: возможно, хочет подчеркнуть разницу между собой, удачно вышедшей замуж за отца своих дочек, и Кей, которую бросили… впрочем, нет, кому придёт в голову, что Брендан её бросил…

— Между прочим, Гайя по субботам будет подрабатывать у вашего отца, — поделилась Кей. — В новом кафе.

Майлз пришёл в восторг. Он чрезвычайно гордился, что они с Говардом стали такой важной принадлежностью Пэгфорда. Все горожане так или иначе были с ними связаны: кто дружескими, кто коммерческими, кто рабочими узами.

Гэвин, безуспешно пытавшийся разжевать резиновый кусок мяса, приуныл. Для него было новостью, что Гайя поступила на работу к отцу Майлза. Он совершенно упустил из виду, что в лице дочери у Кей было мощное средство закрепиться в Пэгфорде. Когда девочка находилась вне поля зрения, не хлопала дверьми, не бросала на него злобные взгляды и не отпускала ядовитые колкости, он просто забывал о её существовании; она сливалась с удручающим фоном несвежих простыней, неаппетитной стряпни и незаживающих взаимных обид, на котором кое-как развивались их отношения.

— Нравится Гайе в Пэгфорде? — спросила Саманта.

— Ну, по сравнению с Хэкни тут жизнь более спокойная, — ответила Кей, — но Гайя неплохо вписывается.

Она сделала большой глоток вина, чтобы запить беззастенчивую ложь. Сегодня перед уходом дочка устроила ей очередной скандал.

(— Что с тобой происходит? — спросила Кей, когда Гайя, в халате, наброшенном поверх домашней одежды, сидела за кухонным столом, сгорбившись над своим ноутбуком.

На экране было открыто не менее пяти окон. Гайя общалась в Сети со своими друзьями, оставшимися в Хэкни: почти всех этих ребят она знала с первого класса.

— Гайя?

Зловещее молчание дочери озадачило Кей. Для неё привычнее были желчные выпады, направленные против неё, а ещё чаще против Гэвина.

— Гайя, я с кем разговариваю?

— Я тебя слышу.

— Тогда будь любезна отвечать.

На экране прыгали чёрные строчки диалога, подмигивали и дёргались смайлики.

— Гайя, ты можешь мне ответить?

— Что? Что тебе от меня надо?

— Я спросила, как у тебя прошёл день.

— День был поганый. И вчера был поганый. И завтра будет поганый.

— В котором часу ты пришла домой?

— Как всегда.

Иногда Гайя, уже взрослая девочка, роптала, что вынуждена возвращаться в пустой дом, где её никто не ждёт, — в книжках говорилось, что матери не должны такого допускать.

— Может, расскажешь, почему у тебя был поганый день?

— Потому что ты меня приволокла в эту вонючую дыру.

Кей приказала себе сдержаться. Иногда они так орали, что слышала, наверное, вся улица.

— Ты знаешь, что мы с Гэвином сегодня идём в гости?

Гайя пробурчала нечто невнятное.

— Что-что?

— Я сказала: обычно он не горит желанием брать тебя с собой.

— Как это понимать?

Но Гайя промолчала; она печатала ответы друзьям. Кей медлила, желая получить объяснение и страшась того, что может услышать.

— Вернёмся, наверное, около двенадцати.

Гайя не отзывалась. В ожидании Гэвина Кей вышла в прихожую.)

— У Гайи тут есть подруга, — вспомнила Кей в разговоре с Майлзом, — живёт на вашей улице; как же её… Нариндер?

— Сухвиндер, — в один голос подсказали Майлз и Саманта.

— Это хорошая девочка, — проговорила Мэри.

— Вы когда-нибудь видели её отца? — полюбопытствовала Саманта.

— Нет, — ответила Кей.

— Он кардиохирург, — сказала Саманта, принимаясь за четвёртый бокал вина. — Совершенно ослепительной внешности.

— Хм, — только и ответила Кей.

— Прямо звезда «Болливуда».

Допустим, еда — полное дерьмо, размышляла Саманта, но ни одна собака не подумала сказать, что ужин замечательный. Просто из вежливости. Что ж, если не вышло подколоть Гэвина, нужно хотя бы пнуть Майлза.

— Викрам — единственное, что есть хорошего в этом городишке, уж вы мне поверьте, — продолжила она. — Воплощённый секс.

— Его супруга — наш участковый врач, — сказал Майлз, — и член местного самоуправления. Я правильно понимаю, Кей: вы работаете при областном совете Ярвила?

— Да, правильно, — подтвердила Кей. — Но я почти всё время провожу в Филдсе. Административно это предместье относится к Пэгфордскому приходу, верно?

«Только не это, — подумала Саманта. — Ох, не упоминайте при мне этот долбаный Филдс».

— Не совсем. — Майлз улыбнулся со знанием дела. — Да, официально Филдс подчиняется Пэгфорду. Но только на бумаге. Это болезненная тема, Кей.

— В самом деле? Почему? — Кей надеялась на общую беседу: Гэвин по-прежнему шушукался с вдовой.

— Видите ли… история вопроса уходит в пятидесятые годы. — Майлз как будто произносил заготовленную речь. — Власти Ярвила стремились к расширению предместья Кентермилл и вместо того, чтобы вести застройку в западном направлении, где сейчас объездная дорога…

— Гэвин? Мэри? Ещё вина? — перебила Саманта.

— …немного слукавили: приобретая землю, не указали, для каких целей, а потом их застройка вторглась в пределы Пэгфордского прихода.

— Что ж ты покрываешь старика Обри Фоли, Майлз? — спросила Саманта. Она наконец-то достигла той желанной степени опьянения, когда язык у неё развязался, а страх исчез — осталось только желание позлить других, чтобы самой позабавиться. — Старичок Обри Фоли, которому принадлежали все эти рустованные камни, или как там их, Майлз вам рассказывал, всех обвёл вокруг пальца…

— Ты несправедлива, Сэм, — возразил Майлз, но она его не слушала.

— …продал землю, на которой сейчас стоит Филдс, денежки прикарманил, а было там не менее четверти мильона…

— Не говори ерунды, Сэм, дело было в пятидесятые годы.

— …а потом, когда понял, что все на него ополчились, притворился, что ни сном ни духом не ведал, к чему это могло привести. Наш столп общества — прохиндей. Да ещё и пьяница, — добавила Саманта.

— Это не соответствует истине, — твёрдо сказал Майлз. — Чтобы вникнуть в эту проблему, Кей, необходимо знать некоторые аспекты истории здешних мест.

Подперев ладонью подбородок, Саманта сделала вид, будто дремлет, а локоть её соскальзывает со стола. Кей не питала к ней добрых чувств, но невольно рассмеялась; даже Гэвин и Мэри прервали свою тихую беседу.

— Мы говорили про Филдс, — сказала Кей, чтобы только напомнить о себе Гэвину: тот даже не подумал её морально поддержать.

И Майлз, и Саманта, и Гэвин понимали, насколько бестактно упоминать Филдс в присутствии Мэри: ведь эта тема была вечным яблоком раздора между Барри и Говардом.

— По-моему, для местных жителей это щекотливый вопрос. — Кей хотела, чтобы Гэвин высказался, принял участие в общем разговоре.

— Мм, — промычал Гэвин и опять повернулся к Мэри. — Как у Деклана футбольные успехи?

Кей больно кольнул гнев: да, Мэри овдовела, но к чему такая преувеличенная заботливость? Этот вечер представлялся ей совсем по-другому: будь их только четверо, они с Гэвином заявили бы о себе как пара, а так со стороны могло показаться, будто между ними вообще ничего нет. А эта, с позволения сказать, еда? С трудом одолев четверть порции, Кей сложила нож и вилку, что не укрылось от Саманты, и вновь обратилась к Майлзу:

— Вы родились и выросли в Пэгфорде?

— Есть такое дело. — Майлз расцвёл благодушной улыбкой. — Появился на свет в старом роддоме «Келланд», дальше по шоссе. В восьмидесятых его закрыли.

— А вы? — Кей через стол обратилась к Саманте.

— Боже упаси. Меня сюда случайно занесло.

— Простите, Саманта, но я даже не знаю, чем вы занимаетесь, — призналась Кей.

— У меня свой биз…

— Торгует лифчиками нестандартных размеров, — перебил её Майлз.

Резко отодвинув стул, Саманта пошла за новой бутылкой. Когда она вернулась, Майлз рассказывал Кей смешной случай (несомненно, призванный показать, что в Пэгфорде все между собой знакомы): как его ночью тормознул полицейский и оказалось, что они с первого класса вместе ходили в школу. Саманту уже тошнило от подробного пересказа их трёпа со Стивом Эдвардсом. Обходя вокруг стола и наполняя бокалы, она краем глаза наблюдала за строгим выражением лица Кей: видимо, та не одобряла вождения в нетрезвом виде.

— …И вот Стив достаёт трубочку, я собираюсь в неё подуть, и тут нас обоих начинает разбирать хохот. Его напарник, в полном обалдении, стоит такой… — Майлз изобразил, как второй полицейский в недоумении крутил головой, — а Стив согнулся пополам и ржёт в голос, потому как в последний раз, лет двадцать назад, он точно так же подставлял мне трубочку…

— …от резиновой женщины, — без улыбки подхватила Саманта, плюхаясь на своё место рядом с Майлзом. — Майлз и Стив купили её ко дню рождения своего приятеля, Иэна, и подложили у него на вечеринке в родительскую постель. А в тот раз Майлза всё же оштрафовали на тысячу и сделали три отметки в правах, поскольку он вторично попался в нетрезвом виде. Обхохочешься.

У Майлза на лице застыла глупая улыбка, как забытый после праздника обмякший воздушный шар. По притихшей столовой пробежал холодок. Хотя Майлз и показался Кей порядочным занудой, она была на его стороне: он единственный за этим столом сделал хоть какую-то попытку приобщить её к жизни Пэгфорда.

— Должна сказать, Филдс — весьма неблагополучный район, — сказала она, возвращаясь к тому вопросу, который занимал Майлза, и не понимая, что совершает бестактность по отношению к Мэри. — Я работала в городских гетто, но не думала, что на периферии увижу те же лишения, что и в Лондоне. Конечно, этнический состав здесь более однороден.

— О да, наркоманов и бездельников у нас хватает, — сказал Майлз. — Сэм, я, наверное, больше не осилю. — Он отодвинул тарелку, на которой осталась добрая половина порции.

Саманта принялась убирать со стола; Мэри встала, чтобы помочь.

— Нет-нет, Мэри, отдыхай, — сказала Саманта.

К досаде Кей, Гэвин тоже вскочил, рыцарски требуя, чтобы Мэри вернулась за стол, но та не уступала.

— Всё было прекрасно, Саманта, — сказала Мэри, когда они оказались на кухне и начали стряхивать недоеденное рагу в ведро.

— Нет, всё было ужасно, — возразила Саманта, которая, лишь поднявшись со стула, поняла, что сильно перебрала. — Как тебе Кей?

— Не знаю. Я ожидала другого, — ответила Мэри.

— А я — нет, — отрезала Саманта, доставая десертные тарелки. — Вторая Лиза, как я понимаю.

— Ну зачем же так, — возразила Мэри. — Он заслуживает лучшего.

Это суждение шло вразрез с мнением Саманты, которая считала, что размазня Гэвин ничего хорошего не заслуживает.

— …Переложить ответственность на них, но мне представляется, что это эгоистичная и высокомерная позиция…

— Интересно, что вы употребляете термин «ответственность», — заметил Майлз. — По-моему, это и есть ключ к решению проблемы, вы согласны? Вопрос в том, где провести границу.

— Очевидно, за пределами Филдса. — Кей снисходительно усмехнулась. — Вы хотите провести границу между благополучными домовладельцами из среднего класса и людьми из низов…

— В Пэгфорде проживает множество представителей рабочего класса, Кей; разница в том, что они в большинстве своём трудятся. Известно ли вам, какая часть населения Филдса живёт на пособие? Вот вы говорите: ответственность; но разве личную ответственность у нас отменили? Они заканчивают местную школу — дети, у которых в семьях никто не работает, которым чуждо такое понятие, как «зарабатывать себе на жизнь»; поколение за поколением тунеядствуют, а мы должны их содержать…

— То есть вы хотите перепасовать эту проблему Ярвилу, — заключила Кей, — чтобы не заниматься…

— Шоколадный пай «Миссисипи»? — предложила Саманта.

Гэвин и Мэри с благодарностью взяли по кусочку; Кей, к возмущению Саманты, протянула ей свою тарелку, как официантке, не сводя глаз с Майлза.

— …Наркологическая лечебница, которая остро необходима и которую кое-кто всеми силами стремится уничтожить…

— Если вы о «Беллчепеле», Кей, — Майлз ухмыльнулся, покачав головой, — вам, надеюсь, известно, какие у них показатели эффективности? Ничтожные, абсолютно ничтожные. Я знаком с цифрами, только сегодня утром просматривал статистику, и поверьте, чем скорее будет закрыта…

— О какой статистике мы говорим?

— О показателях эффективности, Кей. Всё, как я сказал: число пациентов, которые полностью отказались от наркотиков, перестали…

— Я, конечно, прошу прощения, но это очень наивный подход. Если судить об эффективности работы исключительно по…

— А как же ещё можно судить о работе реабилитационного центра? — возмутился Майлз. — Насколько я знаю, его сотрудники всего лишь дают пациентам метадон, который половина наркоманов так или иначе использует в дополнение к героину.

— Зависимость — неоднозначное явление, — сказала Кей. — Наивно и слишком просто навешивать ярлыки, такие как «наркоманы», без того чтобы…

Но Майлз только мотал головой и улыбался; Кей, поначалу находившая удовольствие в словесной дуэли с этим самодовольным адвокатом, вдруг потеряла терпение.

— Могу на конкретном примере показать результаты деятельности этой клиники: одна семья, с которой я работаю… мать, дочь-подросток и маленький сын… если бы мать не получала метадон, она бы ради дозы шла на панель, а так неизмеримо лучше и для детей…

— Судя по вашему рассказу, для них было бы лучше на пушечный выстрел не приближаться к такой матери, — сказал Майлз.

— И куда вы предлагаете их девать?

— Для начала — в приличное воспитательное учреждение, — сказал Майлз.

— А вам известно, сколько у нас воспитательных учреждений и сколько неблагополучных детей?

— Но ещё лучше было бы отдать их на усыновление прямо из роддома…

— Мысль интересная. Уже сажусь в машину времени, — срезала Кей.

— Между прочим, у нас есть знакомая семья, которая отчаянно хотела взять приёмного ребёнка, — сказала Саманта, неожиданно принимая сторону мужа.

Она не могла простить Кей бесцеремонно протянутую тарелку; эта дамочка с левацкими взглядами и снисходительной манерой держаться один к одному походила на Лизу, которая в любой компании всем затыкала рот политической демагогией и россказнями про свою деятельность в области семейного права, да ещё презирала Саманту за её бюстгальтерный бизнес.

— Адам и Дженис, — напомнила она Майлзу, и тот кивнул, — никакими средствами не смогли добиться усыновления младенца, почему так?

— Вот именно, младенца, — Кей закатила глаза, — всем подавай младенца. А Робби почти четыре года. Он не приучен к горшку, отстаёт в развитии от своих ровесников и почти наверняка видел половую распущенность. Ваши друзья согласятся принять его в семью?

— О том и речь: если бы его забрали от такой матери при рождении…

— Когда у неё родился сын, она отказалась от наркотиков и встала на путь исправления, — продолжала Кей. — Она его любила и боялась потерять, она обеспечивала ему должный уход. С помощью родных она поставила на ноги Кристал…

— Кристал! — взвизгнула Саманта. — Боже, неужели мы говорим о семье Уидон?!

Кей с ужасом осознала, что выболтала конкретные имена: в Лондоне это не играло никакой роли, но здесь, в Пэгфорде, похоже, все и вправду друг друга знали.

— Я не имела права…

Но Майлз и Саманта уже хохотали, а Мэри напряглась. Кей, не осилившая горячее и не притронувшаяся к десерту, поняла, что выпила лишнего; от волнения она постоянно прикладывалась к бокалу и теперь совершила непростительную ошибку. Но слово уже вылетело, и злиться можно было только на себя.

— Кристал Уидон — не лучшее доказательство родительского таланта её мамаши, — отметил Майлз.

— Кристал изо всех сил старается не допустить распада семьи, — сказала Кей. — Она очень привязана к брату и присматривает за ним, чтобы только его не забрали…

— Я бы не доверил Кристал присматривать, как варится яйцо вкрутую, — сказал Майлз, и Саманта опять расхохоталась. — Очень похвально, что она так привязана к братику, но он не игрушка, чтобы…

— Да, это понятно, — перебила Кей, вспоминая заскорузлые, дурно пахнущие ягодицы Робби, — но тем не менее дома его любят.

— Кристал измывалась над нашей дочерью Лекси, — проговорила Саманта, — так что мы знаем её с несколько иной стороны.

— Послушайте, всем известно, что Кристал в этой жизни пришлось несладко, — подключился Майлз, — никто этого не отрицает. Но у меня есть серьёзные претензии к матери-наркоманке.

— К слову, в настоящее время она успешно проходит курс реабилитации в «Беллчепеле».

— Но с учётом её прошлого, — сказал Майлз, — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предвидеть неизбежный срыв, вы согласны?

— Если так огульно рассуждать, то вас — с учётом вашего прошлого — надо пожизненно лишить водительских прав за склонность к вождению в нетрезвом виде.

Майлз на мгновение оторопел, но Саманта холодно изрекла:

— По-моему, это далеко не одно и то же.

— Разве? — переспросила Кей. — Но принцип тот же самый.

— Лично я считаю, что из принципов подчас и вырастает проблема, — сказал Майлз. — Зачастую достаточно лишь толики здравого смысла.

— Так люди обычно именуют свои предрассудки, — парировала Кей.

— Согласно Ницше, — прозвенел чистый голосок, от которого все вздрогнули, — философия — это образ жизни философа.

На пороге стояла миниатюрная копия Саманты: пышногрудая девушка лет шестнадцати в узких джинсах и футболке; она держала в руке виноградную гроздь и явно была довольна собой.

— Разрешите представить: Лекси, — с гордостью объявил Майлз. — Умница моя, спасибо за подсказку.

— Да пожалуйста, — дерзко бросила Лекси и побежала наверх.

За столом наступило тягостное молчание. По какой-то причине Саманта, Майлз и Кей дружно уставились на Мэри; та чуть не плакала.

— Кофе, — вспомнила Саманта и вскочила.

Мэри скрылась в ванной.

— Давайте перейдём в гостиную, — предложил Майлз, чувствуя, что атмосфера слегка накалилась, но не теряя надежды всех примирить с помощью пары шуток и своего обычного добродушия. — Не забудьте бокалы.

Доводы Кей пролетели мимо его внутренних убеждений, как дуновение ветерка — мимо булыжников; впрочем, он её не осуждал, а скорее жалел. В этой компании он оставался самым трезвым, но, дойдя до гостиной, почувствовал, что у него сейчас лопнет мочевой пузырь.

— Поставь-ка нам какой-нибудь музон, Гэв, а я сейчас принесу шоколадные конфеты.

Но Гэвин даже не сдвинулся с места. Он, похоже, ждал, что сейчас начнутся упрёки. И в самом деле: стоило Майлзу оставить их наедине, как Кей процедила:

— Ну спасибо тебе, Гэв. Спасибо за твою поддержку.

За столом Гэвин пил ещё более жадно, чем Кей: втайне от всех он радовался, что не стал жертвой гладиаторских замашек Саманты. Теперь он посмотрел Кей прямо в глаза, расхрабрившись не столько от вина, сколько от уважительного, заинтересованного и внимательного отношения, какое добрый час проявляла к нему Мэри.

— Ты, по-моему, и сама неплохо справилась, — сказал он.

И правда, те обрывки фраз, которые он уловил из спора Кей с Майлзом, создали у него стойкое ощущение дежавю; если бы не Мэри, он бы вообразил, что перенёсся в прошлое, в тот пресловутый вечер, когда в такой же обстановке Лиза объявила Майлзу, что он воплощает собой всё общественное зло, и Майлз расхохотался ей в лицо, а Лиза вышла из себя и отказалась дожидаться кофе. Вскоре после того случая Лиза призналась, что спит с ассоциированным партнёром своей фирмы, и посоветовала Гэвину провериться на хламидии.

— Я здесь никого не знаю, — продолжала Кей, — а ты для меня пальцем не пошевелил.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? — спросил Гэвин. Он хранил восхитительное спокойствие, гарантированное скорым возвращением Моллисонов и Мэри, а также количеством выпитого кьянти. — Мне эти дебаты насчёт Филдса по барабану. Плевать я хотел на этот Филдс. Не говоря уже о том, — добавил он, — что в присутствии Мэри этот вопрос поднимать рискованно: Барри в совете всеми силами отстаивал сохранение Филдса в составе Пэгфорда.

— Почему же ты меня не предупредил… даже не намекнул?

Он хохотнул совсем как Майлз, но ответить не успел, потому что вернулись остальные, словно волхвы с приношениями: Саманта — с чашками на подносе, за ней Мэри с кофейником, а сзади — Майлз с коробкой шоколадных конфет, которую купила Кей. При виде нарядного золотого банта Кей вспомнила, с каким оптимизмом выбирала эту коробку. Она отвернулась, пряча свой гнев, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на Гэвина, и глотая позорные, внезапно подступившие слёзы.

— Всё было чудесно, — услышала она глухой голос Мэри, наводивший на мысль, что она тоже плакала, — но я не останусь на кофе, мне нужно бежать: Деклан немного… немного выбит из колеи. Большое вам спасибо, Сэм, Майлз, мне было приятно… понимаете… ну… слегка развеяться.

— Я тебя провожу до… — начал Майлз, но Гэвин этого не допустил.

— Останься, Майлз, я сам провожу Мэри. Мы с тобой пройдёмся пешком, Мэри. Здесь пять минут ходу. На горке уже темно.

Кей боялась дышать; она вся обратилась в ненависть к этому самодовольному Майлзу, к наглой Саманте, к чахлой, понурой Мэри, но более всего — к самому Гэвину.

— Да, конечно, — услышала она свой голос: все смотрели на неё, ожидая, что она скажет. — Ступай, Гэв, проводи Мэри домой.

Она услышала, как хлопнула входная дверь: Гэвин ушёл. Майлз наливал ей кофе. Она смотрела, как льётся чёрная струйка, и вдруг с болью поняла, что слишком многое поставила на карту, когда перевернула всю свою жизнь ради мужчины, который сейчас уходил в ночь рядом с другой женщиной.

VIII

Из окна домашнего кабинета Колин Уолл заметил Гэвина и Мэри. Силуэт Мэри он различил сразу, но, чтобы опознать долговязого мужчину, шагавшего рядом с ней, пришлось дождаться, когда эти двое окажутся в свете фонаря. Неудобно изогнувшись в компьютерном кресле, Колин щурился им вслед, пока они не скрылись в темноте.

Он был потрясён; в его представлении Мэри была затворницей, которая в святилище своего дома принимала только женщин, например Тессу, до сих пор навещавшую её каждый день. Ему даже в голову не приходило, что Мэри способна развлекаться после наступления темноты, да ещё с одиноким мужчиной. Был ли Гэвин допущен проститься с телом Барри? Не сидит ли Гэвин вечерами у камина, в любимом кресле Барри? Неужели между Гэвином и Мэри… возможно ли такое?.. В конце-то концов, такие истории происходят сплошь и рядом. А при жизни Барри… неужели даже при жизни Барри?..

Колин не переставал ужасаться моральной деградации общества. Чтобы оградить себя от очередного шока, он постоянно готовился к худшему — рисовал кошмарные картины безнравственности и предательства, а не ждал, пока истина бомбой взорвёт его наивные заблуждения. Жизнь сводилась для Колина к противостоянию страданиям и неприятностям; все, кроме жены, были ему врагами, пока не доказывали обратное.

У него возникло сильное желание броситься вниз по ступенькам и рассказать Тессе об увиденном: возможно, она бы предложила вполне безобидное толкование этой ночной прогулки и объяснила, что вдова его лучшего друга была и остаётся верной мужу. Однако он не поддался этому искушению, потому что сердился на Тессу.

Почему она проявляет подчёркнутое равнодушие к его решению баллотироваться? Неужели не понимает, какой точки достигла его тревога после подачи заявки? Естественно, он предвидел такие волнения, но от этого мучился не меньше: попав под поезд, не станешь утешаться тем, что видел его приближение. Но Колин мучился вдвойне — от мыслей о будущем и от нынешнего ожидания.

Его новые кошмары клубились вокруг Моллисонов и их предстоящих нападок. В уме он постоянно репетировал контраргументы, разъяснения и оправдания. Он представлял себе, как, зажатый в тиски, борется за свою репутацию. В отношениях с внешним миром Колина всегда преследовали навязчивые идеи; сейчас он и вовсе оказался на грани паранойи, а Тесса притворялась, будто ничего не происходит, и даже не делала попыток снять его жуткое, неодолимое напряжение.

Тесса не одобряла его затею. Наверное, тоже боялась, что Говард Моллисон взрежет набухший волдырь их прошлого и стервятники Пэгфорда сразу растащат по городу леденящие кровь тайны.

Колин уже сделал несколько телефонных звонков тем людям, на чью поддержку всегда рассчитывал Барри. К его удивлению и радости, ни один из них не усомнился в его личных качествах и не учинил ему допрос. Все высказали искренние соболезнования по поводу кончины Барри, а также глубокую неприязнь к Говарду Моллисону. «Сытый, самодовольный ублюдок, — так высказался один из несдержанных на язык избирателей, — хочет сынка своего протащить. А сам лоснился, как масляный блин, когда узнал, что Барри помер». Колин составил для себя перечень основных тезисов в защиту Филдса, но ни разу им не воспользовался. Пока главным доводом в пользу его кандидатуры оставалась дружба с покойным Барри, а также фамилия, отличная от Моллисон.

С экрана монитора ему улыбалось его собственное малоформатное чёрно-белое изображение. Весь вечер он пытался сочинить текст предвыборной листовки, для которой намеревался использовать ту же фотографию, что висела на сайте школы «Уинтердаун»: крупное лицо, грустноватая улыбка, высокий, бликующий лоб. Преимущество этой фотографии заключалось в том, что она давно была на виду и пока не вызывала ни насмешек, ни оскорблений — само по себе положительное обстоятельство. Но под фотографией, где предстояло разместить сведения личного характера, появилась лишь пара обтекаемых предложений. Битых два часа Колин вписывал и удалял какие-то слова и даже вымучил целый абзац, но тут же стёр букву за буквой, нажимая на клавишу «бэкспейс» нервным, судорожным указательным пальцем.

Не в силах больше терпеть нерешительность и одиночество, он вскочил с кресла и спустился в гостиную. Тесса лежала на диване и, судя по всему, дремала под телевизор.

— Что нового? — сонно спросила она, открывая глаза.

— Только что по дороге прошла Мэри. В сопровождении Гэвина Хьюза.

— Понятно, — сказала Тесса. — Она давно собиралась зайти к Майлзу с Самантой. Гэвин тоже у них бывает. Очевидно, пошёл её проводить.

Колин ужаснулся. Чтобы Мэри отправилась в гости к Майлзу, который метит на место её мужа и находится в оппозиции ко всему, за что боролся Барри?

— С чего это её понесло к Моллисонам?

— Не забывай: они тогда поехали с ней в больницу. — Тесса с тихим стоном села и вытянула короткие ноги. — С тех пор она их толком не видела. Вот и решила зайти поблагодарить. Ты листовку закончил?

— Почти. Слушай, насчёт информации… то есть насчёт личных данных… нужно ли указывать предыдущие места работы? Или достаточно будет «Уинтердауна»?

— Мне кажется, надо указать только твою нынешнюю должность. А лучше посоветуйся с Миндой. Она… — Тесса зевнула, — она сама через это прошла.

— Верно, — сказал Колин. Он выжидал, но она так и не предложила ему помочь или хотя бы просмотреть написанное. — Да, это хорошая мысль. — Он едва заметно повысил голос. — Попрошу Минду отредактировать.

Жена принялась кряхтя массировать лодыжки, и Колин вышел из комнаты, оскорблённый в лучших чувствах. Ей, видимо, не понять, в каком он состоянии, как мало спит, как у него сводит живот.

Тесса только делала вид, что спала. На самом деле за десять минут до этого её разбудили шаги Гэвина и Мэри.

С Гэвином они не водили близкого знакомства: он был на пятнадцать лет моложе их с Колином, но главной помехой стала ревность Колина ко всем друзьям Барри.

— Он мне помогает выбить страховку, — сказала как-то Мэри в телефонном разговоре с Тессой. — Как я понимаю, ежедневно звонит в страховую компанию, а стоит мне заикнуться об оплате его услуг — он и слышать ничего не хочет. Господи, Тесса, что будет, если я не получу этих денег…

— Гэвин решит этот вопрос, — заверила её Тесса. — Вот увидишь.

Хорошо бы, думала Тесса, которой хотелось выпить чаю и размять затёкшее тело, пригласить Мэри к ним домой, чтобы она немного отвлеклась и нормально поела, но этому мешало одно непреодолимое препятствие: Мэри с трудом выносила Колина. Со смертью Барри этот щекотливый и тщательно скрываемый факт постепенно всплыл на поверхность, как выброшенный приливом обломок затонувшего корабля. Мэри — это было ясно как божий день — хотела общаться только с Тессой; она шарахалась от любого предложения помощи со стороны Колина и старалась побыстрее свернуть разговор, если Колин подходил к телефону. Много лет они собирались вчетвером, и Мэри никогда не обнаруживала свою неприязнь, которую, возможно, сглаживал весёлый нрав Барри. Сейчас от Тессы требовалась немалая деликатность. Она сумела внушить Колину, что Мэри легче находиться в компании женщин. Правда, один раз Тесса недоглядела: в день похорон Колин бросился к Мэри прямо у церкви Архангела Михаила и сквозь рыдания принялся объяснять, что хочет баллотироваться на место Барри, дабы продолжить начатое им дело и добиться посмертного торжества его идей. Заметив, как Мэри изменилась в лице, Тесса поспешила оттащить мужа.

Раз-другой Колин собирался зайти к Мэри и показать ей свои предвыборные материалы, чтобы она посмотрела на них глазами Барри; он даже намеревался узнать у неё, какими способами Барри стал бы набирать очки в ходе предвыборной кампании. В конце концов Тесса вынуждена была сказать ему открытым текстом, чтобы он не приставал к Мэри с такими вопросами. Он надулся, но Тесса рассудила, что переживёт его недовольство, а вот если он станет досаждать Мэри, то, не ровен час, получит отпор, как уже было в случае с церемонией прощания.

— Нашла к кому пойти — к Моллисонам! — продолжил Колин, вернувшись из кухни с чашкой чая. Тессе никто чаю не предложил; поглощённый своими заботами, муж нередко проявлял эгоизм в житейских мелочах. — Как будто больше податься некуда! Они выступали против всех начинаний Барри!

— Не будем драматизировать, Кол, — сказала Тесса. — И потом, Мэри, в отличие от Барри, никогда не интересовалась проблемами Филдса.

Но для Колина понимание любви сводилось к безраздельной верности, к безграничному терпению; Мэри очень низко пала в его глазах.

IX

— Куда это мы собираемся? — спросил Саймон из тесной прихожей.

Входная дверь была открыта, и застеклённое крыльцо, набитое верхней одеждой и обувью, отражало слепящие лучи утреннего воскресного солнца, превращая Саймона в тёмный силуэт. Тень его подрагивала на ступеньках, едва касаясь той, на которой замер Эндрю.

— В город, с Пупсом.

— Уроки сделал?

— Да.

Это была ложь, но Саймон никогда не проверял.

— Рут? Рут!

Мать в переднике, с белыми от муки руками выскочила из кухни.

— Что?

— Нам из города что-нибудь нужно?

— Из города? Вроде нет.

— Небось, мой велосипед возьмёшь? — не отставал Саймон.

— Ну да, я собирался…

— У Пупса его оставить?

— Ага.

— К которому часу ему быть дома? — спросил Саймон, поворачиваясь к Рут.

— Откуда я знаю, Сай, — нетерпеливо проговорила Рут.

Самое большое раздражение муж вызывал у неё в тех случаях, когда на ровном месте начинал их всех строить — просто так.

Эндрю и Пупс часто ездили в город; подразумевалось, что Эндрю должен вернуться до темноты.

— Тогда к пяти, — наобум решил Саймон. — Опоздаешь — урою.

— Понял, — ответил Эндрю.

Засунутая в карман куртки правая рука сжимала плотный комок бумаги, как гранату с выдернутой чекой. Всю неделю он боялся потерять этот листок, на котором был каллиграфически выведен код, а под ним — несколько предложений с многочисленными поправками. Эндрю не расставался с ним круглые сутки, даже по ночам прятал в наволочку. Сейчас он испугался, как бы Саймон не заставил его вывернуть карманы на предмет курева.

— Ну пока тогда.

Саймон не ответил. Эндрю прошёл в гараж, там вытащил из кармана записку, расправил и стал читать. Он понимал, что это бессмысленно, что от близости Саймона бумажка не могла мистически стать другой, но на всякий случай проверил. Убедившись, что всё в порядке, он опять сложил её в несколько раз, спрятал поглубже, застегнул карман на кнопку и вывел гоночный велосипед из гаража, а потом по дорожке в переулок. Отец как пить дать смотрел через стекло ему в спину, надеясь, что Эндрю либо упадёт, либо как-то не так обойдётся с велосипедом.

Внизу под холодными лучами весеннего солнца раскинулся Пэгфорд, подёрнутый лёгкой дымкой; в воздухе пахло пряной свежестью. Эндрю преодолел тот рубеж, за которым Саймон его уже не мог видеть, и почувствовал необыкновенную лёгкость, как будто сбросил непосильную ношу.

Он ворвался в Пэгфорд, ни разу не нажав на тормоза, и свернул на Чёрч-роу. Примерно на середине улицы он сбросил скорость и чинно въехал на дорожку перед домом Уоллов, стараясь не задеть машину Кабби.

— Здравствуй, Энди, — сказала Тесса, открывая ему дверь.

— Здравствуйте, миссис Уолл.

По сложившейся традиции Эндрю считал родителей Пупса посмешищами. Тесса, полная и некрасивая, похоже, сама себя стригла и одевалась так, что неловко было смотреть; Кабби уморительно дёргался. И всё же Эндрю не покидало ощущение, что, будь они его родителями, он бы относился к ним неплохо. Всегда вежливые, приветливые. У них в доме никогда не возникало такого чувства, будто пол сейчас провалится и ввергнет тебя в преисподнюю.

Пупс, сидя на нижней ступеньке лестницы, надевал кроссовки. Из нагрудного кармана куртки демонстративно торчал пакет рассыпного табака.

— Арф.

— Пупс.

— Оставишь отцовский велосипед в гараже, Энди?

— Да, спасибо, миссис Уолл.

(Он давно заметил: она никогда не говорила «папин», «твой папа» — только «отцовский», «твой отец». Эндрю знал, что Тесса не выносит Саймона; за это он прощал ей и жуткую мешковатую одежду, и нелепую кривую чёлку.

Её ненависть зародилась давным-давно, в тот злополучный переломный день, когда шестилетний Пупс впервые пришёл в гости к другу, в Хиллтоп-Хаус. Мальчики забрались на какой-то ящик в гараже и, пытаясь дотянуться до бадминтонных ракеток, нечаянно смахнули содержимое плохо закреплённой полки.

Эндрю до сих пор помнил, как упавшая банка креозота ударилась о крышу машины и разлетелась вдребезги; его охватил дикий ужас, и он даже не смог предупредить хихикающего друга, что их теперь ждёт.

Саймон услышал грохот. Он примчался в гараж, выпятил челюсть, взревел, как животное, и, грозя физической расправой, стал размахивать кулаками перед воздетыми кверху детскими лицами.

Пупс описался. Моча потоком хлынула сквозь короткие штанишки на бетонный пол. Рут, из кухни услышавшая звериный рык, тоже прибежала в гараж и попыталась вмешаться: «Нет, Сай… Сай… не надо… они же не нарочно». Пупс, белый как мел, весь трясся; он хотел немедленно убежать домой; он хотел к маме.

За ним приехала Тесса, и Пупс в мокрых штанах с плачем бросился к ней. Это был единственный случай, когда на глазах у Эндрю его отец растерялся и попятился. Тесса, не повышая голоса, не угрожая, не распуская руки, каким-то образом сумела выразить страшный накал ярости. Она выписала чек и сунула в руку Саймону под причитания Рут: «Ой, что вы, не надо, не надо». Саймон побежал за ней к машине и хотел обратить дело в шутку, но Тесса, усаживая ревущего Пупса на переднее сиденье, смерила Саймона презрительным взглядом и захлопнула водительскую дверцу прямо перед его улыбающейся физиономией. Эндрю запомнил выражение родительских лиц: Тесса увозила с собой в город нечто такое, что прежде не покидало пределов дома на вершине холма.)

Зато теперь Пупс всячески обхаживал Саймона. Бывая в Хиллтоп-Хаусе, он пускался во все тяжкие, чтобы насмешить отца Эндрю; со своей стороны, Саймон только приветствовал визиты Пупса, рассказы о его проделках и даже самые похабные шуточки. Однако наедине с Эндрю Пупс охотно соглашался, что Саймон — первостатейный, отъявленный мудак.

— Зуб даю, она лесби, — говорил Пупс, когда они шли мимо затенённого сосной и увитого плющом старого дома викария.

— Твоя мама? — машинально переспросил Эндрю, погружённый в свои мысли.

— Что? — взвился Пупс, и Эндрю увидел, что он не на шутку зол. — Обалдел, что ли? Сухвиндер Джаванда.

— Ой, да. Точно.

Эндрю рассмеялся, а через долю секунды — и Пупс.

В ярвилском автобусе было полно народу; Эндрю и Пупсу пришлось устроиться рядом, вместо того чтобы каждому, по обыкновению, занимать двойное сиденье. Проезжая мимо Хоуп-стрит, Эндрю встрепенулся, но улица была пуста. С того дня, когда они договорились о подработке в «Медном чайнике», он видел Гайю только в школе. Кафе открывалось в следующие выходные; при этой мысли его всякий раз захлёстывала волна эйфории.

— Сай-Мой-Зай начал избирательную кампанию, да? — спросил Пупс, занятый сворачиванием самокруток. Одна согнутая в колене длинная нога высовывалась в проход; пассажиры предпочитали перешагнуть, чтобы не связываться. — Кабби пока дрейфит — даже листовку не подготовил.

— А этот уже подсуетился, — ответил Эндрю и не содрогнулся от беззвучного взрыва паники внизу живота.

Его родители все вечера просиживали, как будто так и надо, за кухонным столом; Эндрю вспомнил коробку идиотских листовок, которые Саймон отпечатал на работе, и список основных пунктов его программы, который он составил не без помощи Рут и держал перед собой, обзванивая всех, кого знал в избирательном округе. От Саймона все эти занятия требовали, как видно, титанических усилий. Дома он постоянно был на взводе, и сыновьям доставалось от него больше обычного; можно подумать, он в одиночку нёс бремя, от которого они отлынивали. За едой разговоры велись исключительно о выборах; Саймон и Рут рассуждали о силах, брошенных против Саймона. Существование других кандидатов на место Барри Фейрбразера воспринималось ими как личное оскорбление, а кроме того, они полагали, что Колин Уолл и Майлз Моллисон выступают единым фронтом, поглядывая на Хиллтоп-Хаус и думая лишь о том, как бы одолеть его хозяина.

Эндрю ещё раз проверил спрятанную в кармане записку. Он не посвятил Пупса в свои планы. Боялся, что тот пустит это дальше; Эндрю не придумал, как убедить друга в необходимости строжайшего соблюдения тайны, как напомнить ему, что маньяк, из-за которого он в детстве описался, живёт-поживает, причём в одном доме с Эндрю.

— Кабби не парится из-за нашего Зая, — сказал Пупс. — Считает, что серьёзный конкурент один — это Майлз Моллисон.

— Ну, — отозвался Эндрю.

Его родители — он слышал — это обсуждали. Похоже, оба думали, что Ширли их предала: могла бы запретить сыночку идти на выборы против Саймона.

— Веришь, нет, для Кабби это настоящий крестовый поход, — проговорил Пупс, скатывая самокрутку большим и указательным пальцем. — Собирается подхватить знамя погибшего соратника. Бедняги Барри Фейрбразера.

Спичкой он утрамбовывал крошки табака в бумажной трубочке.

— У жены Майлза Моллисона огромные сиськи, — продолжал Пупс.

Сидевшая впереди старушка оглянулась и гневно посмотрела на Пупса. Эндрю опять разобрал смех.

— Здоровенные буфера, — громко добавил Пупс прямо в нахмуренное морщинистое лицо. — Гигантские прыгающие бомбы. Молочные.

Пассажирка медленно отвернула покрасневшее лицо и стала смотреть перед собой. От смеха Эндрю чуть не поперхнулся.

В центре Ярвила, возле полицейского участка и пешеходной торговой улицы, они вышли из автобуса и двинулись сквозь толпу, попыхивая самокрутками. У Эндрю почти не осталось карманных денег, подхалтурить у Говарда Моллисона было бы очень кстати.

Издали заметив ярко-оранжевую вывеску интернет-кафе, Эндрю прибавил шагу. Он больше не вслушивался в слова Пупса. «Не сдрейфишь? — спрашивал он себя. — Не сдрейфишь?»

Ответа пока не было. Ноги сами несли его вперёд, а вывеска росла, манила к себе и ухмылялась.

Если кому-нибудь сболтнёшь, что говорится у нас в доме, я с тебя шкуру заживо спущу.

А выбор какой?.. Сгорать от позора, когда Саймон выставит себя идиотом на погляденье всему свету и проиграет — так ему и надо — выборы? Терпеть, когда он будет вымещать свою злобу на них с матерью и братом? Им и без того вечно приходится расплачиваться за его бредовые затеи. Накануне вечером Рут бодро предложила: «Мальчики разнесут твои листовки по домам». Эндрю боковым зрением увидел, как искажённое ужасом лицо Пола обратилось к нему, к старшему брату, ища его взгляда.

— Мне нужно сюда заскочить, — пробормотал Эндрю, сворачивая вправо.

Они купили билеты с кодами доступа и сели за свободные компьютеры через два места друг от друга — иных возможностей не было. По правую руку от Эндрю пожилой дядька, шмыгая носом, распространял вокруг себя запах грязного тела и окурков.

Войдя в Сеть, Эндрю впечатал имя сайта: pagford… council… точка… co… точка… uk…

На домашней странице красовалась бело-голубая эмблема местного совета, а под ней — вид Пэгфорда (снимок явно был сделан вблизи от Хиллтоп-Хауса) с устремлённым в небо силуэтом Паргеттерского аббатства. Эндрю уже заглядывал сюда со школьного компьютера и знал, что этот сайт — полный отстой: несовременный, дилетантский. Со своего ноутбука Эндрю не решился бы даже близко к нему подходить до завершения дела: отец хоть и чайник, но на работе запросто может найти кого-нибудь, кто соображает…

Сообщение, даже отправленное из такого многолюдного, обезличенного места, неизбежно будет помечено сегодняшней датой; сегодняшняя поездка в Ярвил тоже свершившийся факт, но Саймон никогда в жизни не бывал в интернет-кафе; он и слов-то таких не знал.

У Эндрю больно кольнуло в груди. Он быстро пролистал форум — похоже, не слишком популярный. Какие там обсуждались темы: «Вывоз мусора» и «Вопрос: школьные микрорайоны в Крэмптоне и Литтл-Мэннинге?» Примерно каждый десятый пост был от администратора, с приложением, озаглавленным «Протокол очередного заседания местного совета». Внизу страницы висело сообщение с темой «Кончина советника Барри Фейрбразера». Просмотров — сто пятьдесят два; ответов — сорок три. А потом, на второй странице форума, Эндрю увидел то, что искал: какое-то сообщение от покойного.

Месяца два назад молодой учитель информатики, пришедший к ним на замену, взломал аккаунт Эндрю. Просто хотел показать, насколько он крут, и завоевать авторитет класса. Напрасно он упомянул внедрение SQL-кода — Эндрю был уверен, что не он один, придя домой, бросился смотреть, что такое «скуль-инъекция»[13]. Сейчас он вытащил бережно хранимый листок с записью кода, неоднократно опробованного в школе, и зарегистрировался на сайте совета. Всё указывало на то, что этот сайт, не обновлявшийся сто лет, не имеет даже элементарной защиты.

Внимательно, одним указательным пальцем он ввёл магическую последовательность символов. Дважды проверил всё до последнего апострофа, мгновение помедлил и, задержав дыхание, нажал на ввод.

От радости у него перехватило дыхание, как у ребёнка; он с трудом сдержался, чтобы не издать победный клич или не вскинуть кулак. Этот отстойный сайт удалось взломать с одного тыка. На экране появилась информация о пользователе Барри Фейбразере: имя, пароль, все учётные записи.

Разгладив магический листок, всю неделю ночевавший у него под подушкой, Эндрю приступил к делу. Взять и механически набрать этот текст, испещрённый поправками, зачёркиваниями и вставками, было невозможно. Эндрю давно над ним корпел, чтобы добиться безликого и непроницаемого тона, бесстрастного газетного стиля.

Саймон Прайс, выставивший свою кандидатуру для участия в выборах, обещает бороться с нерациональным использованием бюджетных средств. Мистер Прайс, безусловно, знает толк в рациональном использовании финансов и, обладая солидными связями, будет весьма полезен местному совету. В быту мистер Прайс в целях экономии скупает краденое (недавний пример тому — новый компьютер), а на службе, за спиной у руководства типографии «Харкорт-Уолш», выполняет любые полиграфические работы по сходной цене, с оплатой из рук в руки.

Эндрю дважды перечитал сообщение. Он не раз шлифовал его в уме. Саймону можно было бросить сколько угодно обвинений, но ещё не придумали такой суд, который дал бы ему срок за главное преступление: за постоянный сыновний страх побоев и ежедневных унижений. Поэтому Эндрю мог ссылаться лишь на мелкие правонарушения, которыми при нём похвалялся Саймон. Из их большого числа он выбрал два конкретных примера, так или иначе связанных с отцовской работой: ворованный компьютер и левые типографские заказы. Работники типографии знали, как Саймон проворачивал свои дела, и наверняка рассказывали об этом своим знакомым и родственникам. У него задрожало внутри, как бывало, когда Саймон выходил из себя и набрасывался на любого, кто попадал под горячую руку. Сейчас Эндрю видел на экране собственное предательство, чёрным по белому, и это было страшно.

— Что за хрень? — зашептал ему на ухо голос Пупса.

Вонючий дядька ушёл; Пупс пересел на его место и прочёл текст.

— Ни фига себе, — изумился он.

У Эндрю пересохло во рту. Рука его неподвижно лежала на мыши.

— Как ты сайт крякнул? — шёпотом спросил Пупс.

— Скуль-инъекция, — ответил Эндрю. — В Сети нашёл. Плёвое дело.

Пупс возликовал; он был поражён до глубины души. Его реакция и порадовала, и напугала Эндрю.

— Не вздумай об этом…

— Дай-ка я такую же штуку насчёт Кабби забацаю!

— Нет!

Рука Эндрю вместе с мышью дёрнулась в сторону от нетерпеливых пальцев Пупса. Его сыновнее вероломство выросло из первобытной смеси гнева, отчаяния и страха, бурлившей у него внутри всю сознательную жизнь, но объяснить это другу было непросто, поэтому он только сказал:

— Для меня это не прикол.

Ещё раз перечитав сообщение, Эндрю добавил заголовок. Ему передалось возбуждение Пупса, как будто они вместе смотрели порно. Эндрю решил закрепить свой успех.

— Зацени, — сказал он, меняя имя пользователя на «Призрак_Барри_Фейрбразера».

Пупс заржал. Пальцы Эндрю дёрнулись на мышке и отодвинули её в сторону. Неизвестно ещё, решился бы он на такое дело или нет, не будь рядом Пупса. Один щелчок — и на форуме Пэгфордского совета по местному самоуправлению появилась новая тема: «Саймону Прайсу не место в совете».

Переполняемые впечатлениями от содеянного, они остановились на тротуаре лицом друг к другу, обессилев от смеха. Затем Эндрю взял у Пупса спички, поджёг заветную бумажку с черновыми записями и удостоверился, что она, сгорев дотла, опустилась чёрными хлопьями на грязный асфальт, где сгинет под ногами прохожих.

X

Чтобы наверняка успеть в Хиллтоп-Хаус к пяти, Эндрю планировал выехать из Ярвила в половине четвертого. Пупс дошёл с ним до автобусной остановки, а потом вдруг заявил, что ещё поболтается по городу.

У них с Кристал была предварительная договорённость встретиться в торговом центре. Он неторопливо шагал в направлении магазинов, раздумывая о затее Эндрю и пытаясь определить свою позицию.

Надо было признать, что его не просто поразило, а чем-то зацепило это событие. Эндрю в одиночку продумал всё до мелочей и провернул дело без сучка без задоринки, просто на зависть. Пупса слегка кольнуло, что Эндрю с ним не поделился; из этого он заключил, что такая секретность была, вероятно, небеспричинной. Виделось в ней что-то скользкое, чересчур изощрённое; более аутентичным поступком было бы высказать Саймону всё в открытую, а то и пригрозить, разве не так?

Спору нет, Саймон — порядочное дерьмо, но в нём, несомненно, присутствует аутентичное начало: он делает что хочет и когда хочет, без оглядки на общество и на дурацкие условности. Пупс задался вопросом, не переменить ли своё отношение к Саймону, который ценит грубый, пошловатый юмор, особенно шуточки в адрес лохов и слюнтяев. Он и раньше говорил себе, что лучше уж такой отец, как Саймон, — вспыльчивый, непредсказуемый, равный противник, достойный неприятель, — чем такой, как Кабби.

А с другой стороны, Пупс не забыл ту банку с креозотом, зверскую морду и кулаки Саймона, ощущение горячей струи, сбегавшей по ногам на пол, а также — что самое позорное — своё отчаянное желание прижаться к Тессе и найти у неё защиту. Всё-таки он ещё не полностью переборол собственную уязвимость, если сочувствовал жажде возмездия, охватившей его друга.

Итак, мысли его проделали полный круг: Эндрю совершил дерзкий, изощрённый поступок, чреватый взрывными последствиями. Пупс опять слегка огорчился, что этот план разработал не он, а кто-то другой. Он старался искоренить в себе обывательскую зависимость от слов, но как же трудно было отказаться от своего отточенного навыка! Ступая по отполированным подошвами плитам к дверям торгового центра, он невольно сочинял фразы, способные разбить в пух и прах самодовольные притязания Кабби и выставить его нагишом на потребу глумливой толпе…

Кристал тусовалась с ребятами из Филдса в центральном проходе, у скамеек между отделами. Пупс узнал Никки, Лианну и Дейна Талли. Он не растерялся, не стал собираться с духом, но продолжал, засунув руки в карманы, двигаться с той же скоростью под любопытными, недобрыми взглядами, которые ощупывали его от макушки до кроссовок.

— Всё путём, Жирдяй? — окликнула его Лианна.

— Всё путём? — откликнулся Пупс.

Лианна шепнула что-то на ухо Никки; та прыснула. Кристал, порозовев, энергично жевала резинку, откидывала назад волосы и поддёргивала спортивные штаны.

— Всё путём? — обратился Пупс к ней в отдельности.

— Ага.

— А мамаша твоя знает, что ты здесь отираешься? — спросила Никки.

Все навострили уши.

— Естественно. Она меня сюда и подбросила; сейчас в машине ждёт, — спокойно ответил Пупс. — Иди, говорит, сынок, перепихнись по-быстрому, а потом домой поедем чай пить.

Все загоготали, кроме Кристал, которая взвизгнула, хотя и не без удовольствия:

— Хиляй отсюда, наглая морда!

— Самокрутки смолишь? — фыркнул, приглядевшись к нагрудному карману Пупса, Дейн Талли.

На губе у него чернел здоровенный струп.

— Ну, — процедил Пупс.

— Мой дядька тоже балуется, — сказал Дейн. — Лёгкие себе убил.

Он лениво поковырял корку.

— Куда это вы намылились? — полюбопытствовала Лианна, переводя взгляд с Пупса на Кристал.

— Там видно будет, — ответила Кристал, не переставая жевать резинку и косясь на Пупса.

Он тоже не стал уточнять, а только указал большим пальцем в сторону выхода.

— Пока, — громко сказала Кристал своей компании.

Пупс небрежно махнул рукой и пошёл своим путём; Кристал поспевала рядом. Им вслед полетели смешки, но ему было плевать. Он знал, что не ударил в грязь лицом.

— Мы куда? — спросила Кристал.

— Там видно будет, — ответил Пупс. — Куда ты обычно ходишь?

Кристал на ходу пожала плечами, не переставая жевать резинку. Они вышли из торгового центра и двинулись вдоль по главной улице. Неподалёку была парковая зона, где они уже находили укромные уголки.

— Тя правда маманя подбросила? — спросила Кристал.

— Обалдела, что ли? Я на автобусе приехал.

Кристал не обиделась; она косилась в витрину на их отражение. Худющий и нескладный, Пупс был школьной знаменитостью. Даже Дейн соглашался, что он прикольный.

«Дура ты, он тебя просто использует, — три дня назад бросила ей Эшли Меллор на углу Фоули-роуд, — потому что ты поблядушка, как твоя мать».

Эшли когда-то была в их тусовке, но потом они с Кристал сцепились из-за одного парня. Все знали, что у Эшли мозги набекрень: она была подвержена истерикам и приступам ярости, а в школе «Уинтердаун» занималась по вспомогательной программе и состояла под наблюдением психолога. Но ещё более красноречивым доказательством слабоумия Эшли служило то, что она осмелилась, не имея никакой поддержки, атаковать Кристал на её территории. Никки, Джемма и Лианна зажали Эшли в углу, и Кристал отметелила её так, что не оставила на ней живого места, а напоследок сбила себе в кровь костяшки пальцев о её зубы.

О последствиях Кристал не думала.

«Текёт и воняет», — говорила она про Эшли и всю её родню.

Однако слова Эшли задели её за живое, а потому ей было как бальзам на душу, когда Пупс на следующий день подошёл к ней в школе и впервые назначил свидание в выходные. Она тут же похвасталась Никки и Лианне, что в субботу встречается с Пупсом Уоллом, и порадовалась их недоверчивости. А самое-то главное: он действительно появился в назначенное время (полчаса туда-сюда роли не играло) перед всей их тусовкой и увёл её с собой. Получилось, как будто у них всё тип-топ.

— Ну, чем ты занималась? — спросил Пупс после паузы, когда они поравнялись с интернет-кафе.

Он понимал, что нужно поддерживать видимость общения, хотя все мысли его были о том, сумеют ли они найти укромное место. Ему не терпелось подкурить вместе с ней — любопытно было узнать, какие потом будут ощущения.

— К бабуле в больницу ходила; её удар хватил, — сообщила Кристал.

В этот раз бабуля Кэт даже не пыталась разговаривать, но, как показалось Кристал, чувствовала её присутствие. Терри, конечно, отказалась ездить в больницу, и Кристал целый час сидела у бабулиной кровати одна, пока не настало время уходить.

Пупса интересовали подробности жизни Кристал, но лишь в той части, которая относилась к реальной жизни Филдса. А посещения больницы были ему до лампочки.

— Между прочим, — добавила Кристал, лопаясь от гордости, — у меня интервью брали, для газеты.

— Что? — Пупс не поверил своим ушам. — На какой же предмет?

— Да про Филдс, — ответила Кристал. — Я ж там выросла.

(Журналистка в конце концов застала Кристал дома и с неохотного разрешения Терри повела её дочь в кафе для беседы. Она допытывалась, помогло ли Кристал обучение в начальной школе Святого Фомы и как оно отразилось на её жизни. Похоже, ответы Кристал вызывали у неё лёгкое раздражение, если не досаду.

— Какие у тебя оценки в школе? — спрашивала она.

Но Кристал, как назло, отвечала уклончиво.

— Мистер Фейрбразер полагал, что школа расширила твои горизонты.

Кристал не знала, что сказать насчёт горизонтов. Думая о начальной школе, она вспоминала свою любимую спортивную площадку и раскидистое каштановое дерево, с которого каждую осень сыпались крупные, блестящие конские каштаны, каких она прежде не видела. На первых порах ей нравилась школьная форма, потому что в форме она выглядела как все. Она гордилась, что имя её прадеда можно прочесть на военном мемориале в центре главной площади: «Рядовой Сэмюэл Уидон». У них в классе, кроме неё, был только один ученик, чья фамилия значилась на мемориале. Этот мальчик, сын фермера, в девять лет умел водить трактор, а однажды принёс на урок ягнёнка, типа как наглядное пособие. Кристал не могла забыть ощущение мягкого руна у себя под ладошкой. Рассказав об этом бабуле Кэт, она узнала, что их предки тоже были батраками.

Любила Кристал и речку — их водили на прогулки по берегу. Но лучше всего были спортивные игры и лёгкая атлетика. Её всегда первой выбирали в любую команду под стоны соперниц. Вспоминала она и учителей, которых прикрепляли к ней для индивидуальных занятий, в особенности мисс Джеймсон, молодую, стильную, с длинными светлыми волосами. Кристал всегда воображала, что Анна-Мари чем-то похожа на мисс Джеймсон.

Некоторые обрывочные сведения Кристал запомнила в ярких и точных подробностях. Вулканы: образовались от разломов в земной коре; на уроках ребята изготавливали макеты, наливали в них смесь питьевой соды с жидкостью для мытья посуды — и получалась лава, которая извергалась на пластмассовый поддон. Кристал приходила в восторг. Потом викинги: у них были корабли-драккары и рогатые шлемы; правда, она забыла, когда они приплыли в Британию, а главное — зачем.

Однако запомнилось и другое: шепотки, которые ползли у неё за спиной; пару девчонок даже пришлось проучить. Когда органы опеки позволили ей вернуться к матери, школьная форма очень быстро пришла в неопрятный вид, стала коротка и тесна; из школы поступали нарекания, и у Терри вышел страшный скандал с бабулей Кэт. Девочки из класса чурались её во всём, кроме спорта. Она до сих пор не забыла, как Лекси Моллисон раздавала всему классу розовые конвертики с приглашениями на домашний праздник, а когда очередь дошла до Кристал, вздёрнула нос и прошла мимо — именно так помнилось Кристал.

Её приглашали в гости всего-то раз или два. Она не была уверена, помнят ли Пупс и его мамаша, что она как-то была у них дома на его дне рождения. Приглашения получил весь класс, и бабуля тогда купила Кристал нарядное платье. Короче, она помнила, что за домом был огромный задний двор с прудом, яблоней и качелями. Они ели желе, а потом устроили бег в мешках. Тесса отчитала Кристал, потому что та перестаралась и в погоне за пластмассовой медалькой принялась расталкивать других ребят. И кто-то в кровь разбил себе нос.

— Но тебе самой нравилось в школе Святого Фомы? — допытывалась журналистка.

— В принципе, да, — сказала Кристал, понимая, что мистер Фейрбразер ожидал бы от неё другого. — В принципе, нравилось.)

— С чего это газетчики решили расспросить тебя про Филдс? — не понял Пупс.

— Да это ещё мистер Фейрбразер задумал.

Через несколько минут Пупс спросил:

— Курить пробовала?

— В смысле — косячок забивать? Ну, как бы да, с Дейном на пару.

— У меня с собой есть, — сказал Пупс.

— У Ская Кирби брал, точно? — спросила Кристал.

Ему послышалась некая ирония: Скай толкал лёгкую дурь, безобидную травку, и к нему обращались ребята из приличных семей. Если Пупс не ошибся, такая аутентичная насмешка была вполне похвальной.

— А ты сама у кого? — оживился он.

— Это не я — Дейн где-то надыбал.

— У Оббо? — предположил Пупс.

— Дрочила поганый.

— Что он такого сделал?

Но Кристал не находила слов описать, что же такого сделал Оббо, а если бы и нашла, не стала бы о нём говорить. От его имени у неё мурашки ползли по спине: иногда он забегал ширнуться вместе с Терри, а иногда и заваливался с ней на матрас, и Кристал сталкивалась с ним на лестнице, когда он лыбился ей в лицо, поглядывая сквозь круглые зелёные очки, а сам поддёргивал молнию на своей ширинке вонючей. Оббо всё время втягивал Терри в свои делишки: привозил ей на хранение компьютеры, приводил на ночлег каких-то чужаков или отправлял её в город с неведомыми Кристал поручениями, занимавшими порой целый день.

Недавно Кристал видела жуткий сон: её мать лежала, распятая, на какой-то дыбе, вспоротая посредине, как ощипанная курица, а из её зияющего нутра появлялся Оббо, тут же нырял обратно и копался в её кишках, а перепуганная Терри даже не могла поднять свою маленькую голову. Кристал проснулась, содрогаясь от ужаса, отвращения и дурноты.

— Скотина он, — бросила она.

— Это длинный такой тип, бритоголовый, с татушкой на затылке? — уточнил Пупс, который на минувшей неделе вторично промотал школу и отправился в Филдс, где битый час просидел на каком-то парапете, наблюдая за происходящим; его внимание привлёк лысый парень, который возился у раздолбанного белого пикапа.

— Не, это Пайки Причард, — сказала Кристал, — если ты его на Тарпен-роуд видал.

— Чем он занимается?

— Без понятия. Спроси Дейна — он с братом его по корешам.

Но ей было приятно, что Пупс проявляет интерес; обычно его не тянуло с ней разговаривать.

— Условный срок мотает.

— По какой статье?

— Одного парня розочкой пописа́л.

— За что?

— А я знаю? Меня там не было, — сказала Кристал.

Она была счастлива и, как всегда в подобных случаях, начала заноситься. Если не считать истории с бабулей Кэт (но в конце-то концов, та ведь не умерла; может, ещё и оклемается), в последние недели две всё складывалось неплохо. Терри опять стала ходить на реабилитацию, а Кристал следила, чтобы Робби не пропускал детский сад. Попка у него почти зажила. Инспекторша вроде была довольна, хотя этих фиг поймёшь. Кристал каждый день ходила в школу и только в понедельник (или в среду?) пропустила занятие с Тессой. Почему — она и сама не знала. По привычке, наверное.

Она снова покосилась на Пупса. Ей даже в голову не приходило, что у них что-нибудь может замутиться; он сам это начал, когда выделил её из всех на дискотеке в актовом зале. Пупса знали все; некоторые его шуточки передавались из уст в уста, как телевизионные остроты. (Кристал делала вид, что у них дома есть телевизор. Она смотрела разные передачи у подружек и у бабушки, так что ей не составляло труда напускать на себя умный вид. «Ага, отстой полный»; «Знаю-знаю, чуть не уписалась», — вставляла она, когда другие начинали обсуждать какие-нибудь программы.)

Пупс представлял себя на месте парня, которого полоснули разбитой бутылкой: как зазубренный осколок вспарывает нежные ткани лица, как рассекает нервы, как воздух жалит открытую рану, из которой хлещет кровь. Кожа вокруг рта вдруг сделалась сверхчувствительной, как будто на ней образовался шрам.

— Дейн по-прежнему финку с собой носит? — спросил он.

— А ты откуда знаешь, что у него финка есть? — насторожилась Кристал.

— Он ею Кевину Куперу угрожал.

— А, да, — вспомнила Кристал. — Купер — такой блевотный порошок, скажи?

— Это уж точно.

— Дейн только из-за братьев Риордон перо с собой таскает, — уточнила Кристал.

Пупса подкупало, что она говорит об этом таким будничным тоном и считает нож предметом первой необходимости, потому как у них в округе постоянно происходят жестокие разборки. Вот где реальная жизнь, без прикрас; вот где всё самое важное… А у него дома, перед тем как зашёл Арф, Кабби требовал, чтобы Тесса ему посоветовала, на какой бумаге лучше печатать листовки: на белой или на жёлтой…

— Может, сюда? — через некоторое время предложил Пупс.

Справа от них тянулась длинная каменная стена; за открытой калиткой виднелись камни и зелень.

— Давай, — согласилась Кристал.

Однажды ей уже довелось побывать на кладбище: они с Никки и Лианной сели на какую-то могильную плиту и, немного смущаясь, распили пару банок, но к ним привязалась какая-то тётка и стала обзываться. Уходя, Лианна запустила в неё пустой банкой.

Место слишком открытое, травянистое, плоское, думал Пупс, когда вёл Кристал по широкой бетонной дорожке среди могил; за надгробиями особенно не укроешься. Потом вдали, у той же стены, показались заросли барбариса. Он двинулся напрямик, и Кристал, засунув руки в карманы, последовала за ним; сзади оставались посыпанные гравием прямоугольные участки с растрескавшимися от времени, стёртыми надгробиями. Кладбище было большое и ухоженное. Они дошли до свежих могил, на которых поблёскивал золотыми буквами полированный чёрный мрамор и пестрели цветы, принесённые родственниками.

Незабвенной Линдси Кайл.

15 сентября 1960 — 26 марта 2008.

Спи спокойно, мама.

— Да, здесь нормально будет, — решил Пупс, разглядывая тёмный зазор между колючим кустарником в жёлтых цветках и кладбищенской стеной.

Они забрались в сырой полумрак и сели прямо на землю, прислонившись к холодной стене. За частоколом кустов надгробия уходили вдаль; людей в поле зрения не было. Пупс лихо свернул самокрутку с анашой, надеясь, что Кристал это заметит и оценит.

Но она смотрела в небо сквозь полог тёмно-зелёной листвы и думала об Анне-Мари, которая (по словам тёти Черил) приходила навестить бабулю в четверг. Чёрт её дёрнул пойти в школу; нужно было съездить в больницу — тогда бы они, наверное, встретились. Кристал много раз фантазировала, как скажет при встрече с Анной-Мари: «Я твоя сестра». И Анна-Мари в её фантазиях несказанно радовалась, надолго не исчезала, а потом звала Кристал к себе жить. А дома у неё, как у бабули, всегда была чистота и красота, только, конечно, на современный лад. В последнее время к этим фантазиям добавился чудесный розовый младенец в колыбели с рюшечками.

— Держи. — Пупс протянул ей косяк.

Кристал затянулась и на несколько секунд задержала дым в лёгких; её лицо смягчилось: волшебный кайф не заставил себя ждать.

— А у тебя ни братьев, ни сестёр нету? — спросила она.

— Нет, — ответил Пупс, проверяя, не забыл ли положить в карман презерватив.

Кристал передала ему самокрутку; у неё приятно поплыло в голове. Пупс затянулся что было сил и стал выдувать колечки дыма.

— Отец с матерью мне не родные, — сказал он, помолчав.

Она вытаращилась во все глаза:

— Ты приёмный, что ли?

Когда чувства слегка притупились и ослабли, признания так и соскальзывали с языка; всё стало легко.

— Моя сестра тоже у неродных живёт. — Кристал восхитило такое совпадение; она с восторгом завела речь об Анне-Мари.

— Возможно, моя настоящая семья вроде твоей, — предположил Пупс.

Но Кристал не хотела слушать, она хотела говорить.

— У меня старшая сестра есть и старший брат, Лайам зовут, но их у матери забрали, когда меня ещё на свете не было.

— Почему? — спросил Пупс.

У него вдруг обострилось внимание.

— Мать тогда с Ричи Адамсом жила. — Сделав глубокую затяжку, Кристал выпустила тонкую струйку дыма. — Псих был ещё тот. Щас пожизненное мотает. За убийство. Он и мать избивал, и детей, их Джон и Сью к себе взяли, а потом и усыновили, как положено.

Следующая затяжка позволила ей задержаться в том времени — кровавом, тёмном и злобном, — когда она ещё не родилась. Про Ричи Адамса она слышала немало, главным образом от тёти Черил. Он гасил сигареты о ручонки годовалой Анны-Мари и бил её ногой под рёбра. Терри он разбил лицо; левая скула у неё так и осталась впалой. При нём Терри окончательно подсела на героин. Тётя Черил спокойно отнеслась к решению органов опеки изъять из семьи двух истерзанных, запущенных детей.

— Чему быть, того не миновать, — говорила Черил.

Бездетные супруги Джон и Сью приходились им дальними родственниками. Кристал толком не разобралась, какую ветвь фамильного древа составляла эта чета и как провернула усыновление, которое в рассказах Терри выглядело скорее похищением. Терри, до последнего остававшаяся рядом с Ричи Адамсом, никогда не искала встреч ни с Анной-Мари, ни с Лайамом; Кристал не могла этого понять; и вообще вся эта история представлялась застарелой раной, из которой сочилась ненависть, смешанная с непростительными словами и угрозами, запретительными судебными приказами и бесчисленными наездами органов опеки.

— Кто же тогда твой папа? — спросил Пупс.

— Хахаль, — ответила Кристал, мучительно вспоминая его настоящее имя. — Барри, — пробормотала она без особой уверенности. — Барри Коутс. Но у меня фамилия по маме, Уидон.

Сквозь сладковатый тяжёлый дым к ней пришло видение молодого парня, умершего от передоза в ванне у Терри. Отдав косяк Пупсу, она приникла головой к каменной стене и уставилась в серебристое небо, испещрённое тёмными листьями.

А Пупс размышлял о Ричи Адамсе, мотавшем срок за убийство, и думал, что его собственный биологический отец, вполне возможно, тоже сидит за решёткой — весь в татуировках, как Пайки, поджарый и мускулистый. Он мысленно сравнивал Кабби с этим сильным аутентичным мужчиной. Пупс знал, что его забрали у родной матери ещё в младенчестве, потому что в доме у них были фотографии, изображавшие его на руках у Тессы — крошечного, похожего на птенца, в пушистом белом чепчике. Он родился недоношенным. Тесса кое-что ему порассказала, хотя он никогда не спрашивал. Настоящая мать — он это знал — родила его в очень юном возрасте. Возможно, она была ровесницей Кристал; школьная подстилка…

Пупс прилично забалдел. Одной рукой он привлёк к себе Кристал и начал целовать, обшаривая её рот языком. Другой рукой нащупал её грудь. Рассудок туманился, руки-ноги едва слушались, даже осязание притупилось. Немного повозившись, он сумел просунуть руку ей под футболку, а там и под лифчик. Её горячий рот отдавал табаком и дурью; шершавые губы пересохли. Его возбуждение слегка ослабло; казалось, все органы чувств укутаны невидимым одеялом. Чтобы освободить её тело от мешающей одежды, ему понадобилось больше времени, чем в прошлый раз; презерватив тоже поддался не сразу, потому что негнущиеся пальцы едва шевелились, а в довершение всего он случайно упёрся локтем в её мягкую подмышку и надавил так, что Кристал завопила от боли.

В этот раз она оказалась совсем сухой; Пупс с большим трудом проник к ней внутрь, полный решимости не отступаться. Время замедлилось и стало клейким; он слышал своё учащённое дыхание и от этого нервничал: ему чудилось, что кто-то посторонний втиснулся между ними, подглядывает и пыхтит в ухо. Кристал постанывала. Голова её была запрокинута назад, отчего нос казался широким, как рыльце. Пупс задрал на ней футболку и стал смотреть, как покачиваются гладкие белые груди, освобождённые от расстёгнутого лифчика. Кончил он неожиданно, и его удовлетворённое мычание будто бы вырвалось у непрошеного соглядатая.

Он скатился с неё, избавился от презерватива и отбросил его в сторону, а потом нервно дёрнул молнию и огляделся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей. Кристал натянула штаны и стала застёгивать лифчик.

Они остались сидеть в кустах; тем временем небо заволокли тучи. У Пупса глухо звенело в ушах, но слух обострился; нестерпимо хотелось есть; мозги ворочались медленно. Его не покидало ощущение, будто за ними кто-то подглядывал — скорее всего, из-за стены. Ему захотелось уйти.

— Собирайся… — шепнул он и, не дожидаясь Кристал, ползком выбрался из зарослей, встал на ноги и отряхнулся.

В сотне ярдов от него над могилой склонилась пожилая пара. Пупсу не терпелось скрыться от призрачного взгляда, наблюдавшего (а может быть, и нет), как он развлекался с Кристал Уидон, однако ему не под силу оказалось сообразить, где ходит нужный автобус и как в него сесть. Как было бы хорошо перенестись в мгновение ока к себе в мансарду!

Сзади пошатывалась Кристал. Одёргивая футболку, она смотрела под ноги.

— Ой, мать твою, — забормотала она.

— Ну что ещё? — бросил Пупс. — Пошли отсюда.

— Это ж мистер Фейрбразер, — выдохнула она, не двигаясь с места.

— Что ты мелешь?

Она указала на ближайший холмик, покрытый свежими венками и букетами. Надгробия ещё не было.

— Видал? — Присев у могилы, она разглядывала карточки, прикреплённые к целлофану. — Вон тут сказано: Фейрбразер. — Ей даже не пришлось разбирать буквы: Кристал хорошо запомнила вид этой фамилии по тем запискам с просьбой отпустить её на соревнования, которые она приносила домой из школы. — А тут вот: «Моему Барри», — медленно прочитала она. — А тут: «Нашему папе…» — Она запнулась, а потом продолжила: — «От…»

Имена Нив и Шивон ей уже не поддались.

— И дальше что? — бросил Пупс.

Но на самом деле у него по спине побежали мурашки.

У них под ногами лежал закопанный на несколько футов плетёный гроб, а в нём — короткое тело и жизнерадостное лицо закадычного друга Кабби, частенько бывавшего у них в доме, а ныне гниющего в земле. «Призрак Барри Фейрбразера» был недоволен. Это походило на возмездие.

— Пошли отсюда, — повторил он, но Кристал не шелохнулась. — Ну, ты чего?

— «Чего, чего», — передразнила она. — Я у него греблей занималась, вот чего.

— Да, верно.

Пупс заёрзал и попятился, как беспокойный конь.

Обхватив себя за плечи, Кристал смотрела вниз. Внутри у неё было пусто, печально и грязно. Ей стало жутко оттого, что они занимались этим прямо здесь, совсем рядом с мистером Фейрбразером. Её бил озноб. В отличие от Пупса у неё с собой не было куртки.

— Пошли, — в который раз позвал Пупс.

Она поплелась за ним по кладбищу; они не сказали друг другу ни слова. Кристал думала про мистера Фейрбразера. Он называл её, как никто и никогда: «Крис». Ей нравилось. Какой он был весёлый. Она чуть не плакала.

А Пупс планировал слепить из этого смешной рассказ, чтобы позабавить Эндрю: как они с Кристал обкурились и покувыркались, но всё время, словно параноики, думали, что за ними кто-то подглядывает, а потом вылезли из кустов и оказались на могиле бедняги Барри Фейрбразера. Но выходило почему-то не смешно.

Часть третья

Двойственность

7.25 Резолюция выносится не более чем по одной теме… Несоблюдение этого правила нарушает порядок обсуждения и может привести к нарушению порядка действий.

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

— …Выскочила, орала благим матом, обзывала её чуркой проклятой… а теперь нам из газеты названивают, требуют комментариев, потому как…

Парминдер, проходя мимо приоткрытой двери в сестринскую, услышала негромкий голос, почти шёпот. Один быстрый лёгкий шаг — и Парминдер, широко распахнув дверь, увидела дежурную регистраторшу и медсестру, сидящих голова к голове. Обе вздрогнули и развернулись.

— Доктор Джаван…

— Вы не забыли, Карен, что давали подписку о неразглашении, когда поступали сюда на работу?

Регистраторша пришла в смятение:

— Да, я… просто… Лора уже… я шла вам записку передать. Звонили из «Ярвил энд дистрикт». Умерла миссис Уидон, и теперь одна из её внучек заявляет…

— Это для меня? — холодно спросила Парминдер, указывая на амбулаторную карту в руках Карен.

— Ах да, — заюлила Карен. — Он хотел записаться к доктору Крофорду, но…

— Вернитесь, пожалуйста, за стойку.

Парминдер взяла амбулаторную карту и направилась к своему кабинету, закипая от злости. При виде очереди она поняла, что даже не знает, кого должна вызвать, и посмотрела на принесённую из сестринской папку.

— Мистер… мистер Моллисон.

Говард с трудом выбрался из кресла и двинулся ей навстречу хорошо знакомой походкой вразвалку. Неприязнь желчью подступила к горлу Парминдер. Она повернулась и пошла в кабинет; Говард последовал за ней.

— Течёт ли жизнь мирно[14] у нашей Парминдер? — проговорил он, закрыв за собой дверь, и без приглашения уселся на стул.

Его стандартное приветствие сегодня прозвучало насмешкой.

— Что беспокоит? — резко спросила она.

— Небольшое раздражение, — ответил он. — Вот здесь. Мне бы мазь или какое-нибудь снадобье.

Он вытащил рубашку из брюк и слегка приподнял. Парминдер увидела свежее воспаление у краёв свисающей на бёдра складки живота.

— Снимите рубашку, — сказала она.

— Чешется только здесь.

— Я должна осмотреть кожный покров.

Говард со вздохом встал и, расстёгивая пуговицы рубашки, спросил:

— Вы ознакомились с повесткой дня, которую я разослал утром?

— Нет, я сегодня не проверяла почту.

Парминдер солгала. Она прочла текст и пришла в бешенство, но сейчас было не время и не место для дискуссий. Её возмутило, что он завёл речь о делах совета у неё в кабинете, тем самым напоминая, что в другой инстанции она его подчинённая и только здесь, так уж и быть, может ему приказывать.

— Будьте добры… мне нужно посмотреть под…

Он приподнял свисающий фартуком живот, открыв верхнюю часть брюк, а потом и ремень. С полными руками собственного жира он осклабился, глядя на Парминдер сверху вниз. Она подвинулась к нему вместе со стулом, и голова её оказалась на уровне его пояса.

Под всей складкой краснела жуткая чешуйчатая сыпь; багровое, как ожог, пятно расползалось чудовищной улыбкой по всему торсу. Ей в нос ударил душок тухлого мяса.

— Интертриго, — определила Парминдер, — и лихеноидный зуд там, где вы расчесали. Одевайтесь.

Отпустив пузо, Говард как ни в чём не бывало потянулся за рубашкой.

— Вы увидите, что я включил в повестку дня вопрос о здании клиники «Беллчепел». Средства массовой информации проявляют к нему определённый интерес.

Парминдер молотила по клавиатуре и не отвечала.

— В особенности «Ярвил энд дистрикт», — продолжал Говард. — Мне заказали материал. Обе стороны вопроса, — уточнил он, застёгивая рубашку.

Она старалась пропускать его слова мимо ушей, но от названия газеты вся сжалась.

— Когда вы в последний раз измеряли давление, Говард? Не вижу сведений за последние полгода.

— Ничего страшного. Я лекарства от давления принимаю.

— Всё равно необходимо проверить. Раз уж вы пришли на приём.

Он снова вздохнул и со страдальческим видом закатал рукав.

— Перед публикацией моего материала они напечатают статью Барри, — сказал он. — Вам известно, что он отправил им статью? Насчёт Филдса?

— Да, — ответила она вопреки голосу разума.

— У вас, случайно, копии не сохранилось? Чтобы мне не дублировать информацию.

Её пальцы слегка дрогнули. На толстой руке Говарда манжета тонометра не сходилась. Парминдер пошла за другой, побольше.

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Даже не видела.

Со снисходительной улыбкой он понаблюдал, как она сжимает насос, а затем перевёл взгляд на шкалу, как будто созерцал языческий обряд.

— Очень высокое, — сказала Парминдер: стрелка показывала сто семьдесят на сто.

— Я таблетки пью, — повторил Говард, почесал место наложения манжеты и опустил рукав. — Доктор Крофорд ничего страшного не находит.

Парминдер вывела на экран список назначений.

— От давления вы принимаете амлодипин и бендрофлуметиазид, так? И симвастатин для сердца… бета-блокаторов не вижу…

— У меня же астма. — Говард расправлял рукав.

— …так… и аспирин. — Она повернулась к нему лицом. — Говард, все ваши проблемы со здоровьем — от избыточного веса. Вы не консультировались у диетолога?

— Я тридцать пять лет держу гастрономический магазин, — заявил он с приклеенной улыбкой. — По поводу питания меня учить не надо.

— От режима питания многое зависит. Вам бы сбросить…

Едва заметно подмигнув, он миролюбиво сказал:

— Будьте проще. Выпишите мазь от зуда.

Обрушив весь свой гнев на клавиатуру, Парминдер стремительно набрала рецепты на противогрибковую и стероидную мази, распечатала и молча протянула Говарду.

— Премного благодарен, — сказал он, поднимаясь со стула, — и хорошего вам дня.

II

— Чё тебе?

В дверном проёме тщедушная Терри Уидон казалась совсем хлипкой. Чтобы придать себе грозный вид, она вцепилась руками-клешнями в стойки, преграждая вход. Было восемь утра. Кристал только что повела Робби в детский сад.

— Разговор есть, — ответила её сестра. Квадратная, мужеподобная Черил, одетая в белую фуфайку и спортивные штаны, курила и сквозь дым косилась на Терри. — Бабушка Кэт приказала долго жить, — сообщила она.

— Чего?

— Бабка Кэт умерла, — рявкнула Черил. — А тебе всё по барабану!

Но Терри расслышала с первого раза. Это известие настолько её ошарашило, что она переспросила только от растерянности.

— Никак ширнуться успела? — возмутилась Черил, изучив напряжённое и пустое лицо Терри.

— Отвали. Я в завязке.

Это была чистая правда. Терри не кололась уже три недели. Гордиться было особо нечем; на кухне у неё не висел календарь достижений; бывало, держалась она и дольше, несколько месяцев кряду. Оббо не появлялся дней десять, а значит, и соблазнов не было. Но в старой жестянке из-под печенья на всякий случай хранился агрегат, потому что ломало Терри по-чёрному.

— Умерла она вчера. А Даниэлла, чтоб ей повылазило, только сегодня мне сказала, — негодовала Черил. — Я-то как раз собралась бабулю проведать. Даниэлла хочет дом отхапать. Бабулин дом. Жадная тварь.

Терри давно не бывала в домике на Хоуп-стрит, ничем не отличавшемся от соседних, но под трескотню сестры отчётливо представила подоконник с безделушками и тюлевые занавески. Ей привиделось, как Даниэлла шарит по ящикам и крысятничает.

— Похороны во вторник, в девять утра, в крематории.

— Ясно, — ответила Терри.

— А на бабкин дом на этот мы с тобой тоже право имеем, — продолжила Черил. — Я ей так и скажу: нашу долю отдай и не греши. Ага?

— Ага, — согласилась Терри.

Ярко-жёлтые волосы и тату Черил скрылись за углом, и Терри снова осталась одна.

Бабка Кэт умерла. Они рассорились давным-давно. Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло.

А Кристал она привечала. «Кристал, синеглазка моя». Ездила смотреть, как Кристал махала веслом на этих долбаных соревнованиях по гребле. Даже на смертном одре звала Кристал, а не Терри.

Ну и ладно, старая перечница. Не больно хотелось. Что уж теперь.

Дрожа всем телом, еле дыша, Терри металась по зловонной кухне в поисках сигарет, а перед глазами неотступно стояли ложка, огонь, игла.

Что уж теперь, надо было раньше повиниться перед бабкой. Что уж теперь вспоминать, как та ей говорила «Терри-беби». Большие девочки не плачут… Большие девочки не плачут… Прошло много лет, прежде чем она узнала, что песня, которую напевала ей бабушка Кэт своим хрипловатым, прокуренным голосом, на самом деле называлась «Шерри-беби»[15].

Руки Терри мышами сновали по столешнице, но все раскопанные среди мусора пачки сигарет оказались пустыми.

Кристал, небось, последнее курево забрала; вот жадная тварь, совсем как Даниэлла, которая втихаря от них роется в бабкином скарбе.

На жирной тарелке валялся длинный хабарик. Терри обтёрла его о майку и прикурила от газовой плиты. В голове зазвучал её собственный голос одиннадцатилетней девчонки:

Вот бы ты была моей мамочкой.

Оглядываться назад не хотелось. Вместо этого Терри, затягиваясь и опираясь на раковину, пыталась заглянуть вперёд — вообразить неминуемую стычку между двумя старшими сёстрами. С драчливой Черил и её муженьком Шейном никто не связывался. А Шейн как-то раз пришёл к дому одного парня и запихнул горящую ветошь в щель почтового ящика. За это он и мотал свой последний срок; на его счастье, хозяина не оказалось дома, а то чалиться бы Шейну до конца дней. Но у Даниэллы было оружие посильнее кулаков: деньги и собственный дом. А ещё она водила знакомство со всякими шишками и умела с ними ладить. У таких, как она, всегда и запасные ключи есть, и всякие мудрёные бумаги.

И всё же Терри сильно сомневалась, что Даниэлла, даже пусти она в ход своё тайное оружие, сумеет захапать бабушкин дом. Ведь, кроме них троих, наследников-то куча: у бабы Кэт, помнится, было множество внуков и правнуков. После того как Терри забрали в приют, отец настрогал ещё детишек. В общей сложности, как подсчитала Черил, выходило девять, от пяти разных матерей. Терри в глаза не видела сводных братьев и сестёр, но, по рассказам Кристал, бабушка Кэт всех привечала.

— Во как! — кипятилась Терри. — Пусть бы они её обнесли, ведьму старую.

У бабки, стало быть, всё потомство (и не сказать, что ангелы) было обласкано. Одну Терри, которая прежде звалась Терри-беби, бабушка Кэт бросила на произвол судьбы.

Когда ты в завязке, дурные мысли о настоящем и прошлом так и лезут наружу; внутри черепа так и жужжат липкие чёрные мухи.

Вот бы ты была моей мамочкой.

Майка, которую надела сегодня Терри, открывала узловатые, складчатые шрамы на руке, шее и загривке, похожие на ручьи подтаявшего мороженого. В возрасте одиннадцати лет она полтора месяца провела в ожоговом центре Юго-Западной клинической больницы.

(«Как же с тобой такое приключилось, миленькая?» — спросила мать девочки, лежавшей на соседней койке.

Отец запустил в неё сковородой с загоревшимся жиром. Футболка с эмблемой группы «Хьюман лиг»[16] тут же вспыхнула.

«Случайно», — шепнула Терри. Так она отвечала всем, включая инспектора социальной службы и медсестёр. Уж лучше сгореть заживо, чем заложить отца.

Когда Терри только-только исполнилось одиннадцать, мать ушла из семьи, бросив трёх дочерей. Даниэлла и Черил, недолго думая, съехались со своими парнями. А Терри осталась с отцом, жарила ему картошку и верила, что мама скоро вернётся. Все мучения и ужасы первых дней и ночей, проведённых на больничной койке, казались ей не напрасными: она была уверена, что мама узнает о таком несчастье, примчится и заберёт её. Заслышав, как открывается дверь в палату, Терри всякий раз надеялась на чудо.

За долгие полтора месяца одиночества и боли её не навещал никто, кроме бабушки. В тихий час или по вечерам бабуля Кэт подсаживалась к ней на кровать и учила говорить «спасибо» медицинским сёстрам, а сама хранила суровое и решительное выражение, сквозь которое иногда проглядывала нежность.

Как-то она принесла Терри дешёвую целлулоидную куклу в блестящем чёрном плаще; Терри её раздела, но под плащом ничего не нашла.

«Бабуля, она ж без трусиков».

И баба Кэт посмеялась. Баба Кэт не смеялась никогда.

Вот бы ты была моей мамочкой.

Она мечтала жить с бабушкой Кэт. Просила, чтобы та взяла её к себе, и бабушка обещала. Иногда Терри думала, что время, проведённое в больнице, несмотря на все мучения, было самым счастливым в её жизни. Там она видела только покой, добро и заботу. Терри рассчитывала, что скоро переедет к бабуле, в домик с тюлевыми занавесками, и больше не вернётся к отцу, никогда не окажется в своей спальне, где, что ни вечер, распахивалась дверь с портретом Дэвида Эссекса[17] и у кровати возникал глухой к её мольбам отец, уже с рукой на ширинке.

Бросив дымящийся окурок на кухонный пол, Терри пошла к выходу. Никотин не вставлял. Она двинулась по дорожке, в ту сторону, где скрылась Черил. Краем глаза она увидела двух соседок, которые болтали на тротуаре, а потом уставились на неё. Не видали, что ли? Ну глядите. Терри знала, каким словами её честят все, кому не лень; порой эти слова неслись ей вслед. А одна гадина из соседнего дома вечно строчила на неё жалобы в совет, что, мол, у Терри на газоне помойка. Чтоб им всем сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть…

Терри прибавила шагу, чтобы убежать от своих мыслей.

Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло; сама разбирайся как хочешь.

С тех пор они не разговаривали: бабка Кэт обозвала её, как все. Терри в долгу не осталась.

Да пошла ты на хер, коза старая, катись.

Терри ни разу не сказала: «Ты меня бросила, бабуля».

Ни разу не спросила: «Почему ты не взяла меня к себе насовсем?»

Не призналась: «Я любила тебя больше всех на свете, бабушка Кэт».

Одна надежда на Оббо. Сегодня, самое позднее, завтра он обещал вернуться. Ей позарез нужна была доза. Позарез.

— Всё путём, Терри?

— Оббо не появился? — спросила она парня, курившего у стены возле винного магазина.

Шрамы обжигали затылок, будто свежие.

Он помотал головой, пожевал и блудливо ухмыльнулся. Она заспешила дальше. Её донимали неотвязные мысли об этой инспекторше из социалки, о Кристал и Робби; опять эти липкие мухи — прямо как соседки, что берутся судить; где им понять, что такое ломка?

(Из больницы бабуля Кэт привезла её к себе и поселила в отдельной комнате. Эта была самая чистая, сама красивая комнатка, в какой только бывала Терри. Она блаженствовала три дня; когда бабушка, поцеловав её на ночь, затворяла за собой дверь, Терри садилась в кровати и начинала переставлять украшавшие подоконник безделушки. Чего там только не было: звенящие стеклянные цветки в стеклянной вазочке, розовый пластмассовый грузик с ракушкой внутри… А главное — её любимица: вставшая на дыбы глиняная лошадка с дурашливой улыбкой на морде.

— Я лошадок люблю, — говорила она бабушке.

От школы она ездила с классом — пока ещё мама её не бросила — на сельскохозяйственную выставку. Их подвели к огромному вороному битюгу в сбруе. Терри единственная осмелилась его погладить. Её околдовывал запах. Обхватив мощную, как столб, ногу с белым копытом, она ощутила под шерстью живую плоть, а учительница забеспокоилась: «Отойди, Терри, отойди!» — но улыбчивый старый конюх сказал, что, мол, ничего страшного, Самсон не обидит такую хорошую девочку.

У глиняной лошадки масть была не такая: туловище жёлтое, а хвост и грива — чёрные.

— Хочешь — возьми себе, — предложила бабушка Кэт, и Терри задохнулась от восторга.

Но на четвёртый день приехал отец.

— Собирайся домой, — сказал он с таким выражением, что она тут же струхнула. — Нечего тебе делать у этой старой коровы. Нечего, нечего. Я кому сказал, поганка ты этакая?

Бабушка Кэт перепугалась не меньше Терри.

— Микки, не надо, — завыла она.

Соседи стали выглядывать из окон. Бабушка Кэт тянула Терри за одну руку, отец — за другую.

— Я кому сказал, домой!

Он ударил бабушку в глаз. Потащил Терри в машину. А дома избил кулаками и ногами, да так, что на ней живого места не осталось.)

— Оббо не видала? — издали крикнула Терри, завидев его соседку. — Он приехал?

— Без понятия, — процедила та и отвернулась.

(Когда Майкл не бил Терри, он вытворял с ней такое, о чём она и говорить не могла. Бабушка Кэт больше не появлялась. В тринадцать лет Терри сбежала, но не к бабуле — там бы отец её сразу нашёл. Правда, её всё равно поймали и отправили в приют.)

Терри постучала в дверь Оббо и стала ждать. Сделала ещё одну попытку, но никто не открыл. Сотрясаясь от рыданий, она опустилась на ступеньки крыльца.

Две прогульщицы из школы «Уинтердаун», проходя мимо, ехидно покосились в её сторону.

— Это мамашка Кристал Уидон, — громко сказала одна.

— Простигосподи? — в полный голос уточнила другая.

У Терри даже не было сил выругаться — её душили слёзы.

Фыркая и хихикая, девчонки скрылись из виду.

— Потаскуха! — крикнула одна из них из-за угла.

III

Для обсуждения своей переписки со страховой компанией Гэвин мог бы пригласить Мэри в офис, но решил, что лучше будет зайти к ней домой. Он постарался не назначать на этот вечер никаких других встреч, втайне надеясь на приглашение к столу: готовила она превосходно.

Если вначале ему и претила её неприкрытая скорбь, то в результате постоянных контактов это ощущение сгладилось. Мэри и раньше была ему симпатична, но Барри затмевал её в любой компании. Похоже, она не возражала быть на вторых ролях, а даже наоборот, с удовольствием украшала собою задний план, охотно смеялась шуткам мужа и просто наслаждалась его обществом.

Гэвин сомневался, что Кей добровольно согласилась бы играть вторую скрипку. Переключая передачи на крутом подъёме Чёрч-роу, он размышлял, что её возмутила бы просьба изменить манеру поведения или придержать свои оценки ради комфорта, удовольствия или самоуважения близкого человека. Никогда ещё у него не было столь неудачных отношений. Даже в агонии романа с Лизой они заключали перемирие, смеялись, а бывало, с неожиданной грустью вспоминали лучшие времена. Но нынешнее положение больше походило на войну. Порой он даже забывал, что им по определению надо бы проявлять друг к другу теплоту. А вообще говоря, он ей хоть сколько-нибудь нравился?

Наутро после визита к Майлзу и Саманте они умудрились вдрызг разругаться по телефону. Кей швырнула трубку, не дав Гэвину договорить. Целые сутки ему казалось, что их связь закончилась; хотя он сам к этому стремился, страх теперь перевешивал облегчение. В его фантазиях Кей просто уплывала обратно в Лондон, но в реальности она была привязана к Пэгфорду своей работой и дочкиной школой. В крошечном городке их встречи становились неизбежностью. Не исключено, что она уже распускала о нём ядовитые сплетни, пересказывая Саманте (а ещё того хуже — этой любопытной ведьме из продуктового, от которой Гэвина передёргивало), как она его отшила прямо по телефону. Я сдёрнула из школы дочку, поменяла работу, уехала из Лондона — и всё ради тебя, а ты обращаешься со мной как с бесплатной проституткой.

Окружающие будут говорить, что он поступил низко. Возможно, он поступил низко. Наверное, была какая-то критическая точка, от которой следовало повернуть назад, но он её проглядел.

В выходные Гэвин пытался представить, каково ему будет жить с клеймом подлеца. Никогда ещё он не выступал в такой роли. Когда от него ушла Лиза, все его жалели и морально поддерживали, особенно Фейрбразеры. До вечера воскресенья он терзался муками совести и опасениями, а потом дрогнул и позвонил извиниться. И вот результат: он оказался там, где меньше всего хотел, и ненавидел за это Кей.

Припарковав машину на подъездной дорожке, как он столько раз делал при жизни Барри, Гэвин зашагал к дому и на ходу отметил, что кто-то недавно подстриг лужайку. Не успел он позвонить, как Мэри ему открыла.

— Привет, как… Мэри, что с тобой?

Лицо её было мокрым, в глазах алмазами блестели слёзы. Она всхлипнула, покачала головой, и Гэвин, сам не зная, как это произошло, прямо на пороге заключил её в объятия.

— Мэри? Что-то случилось?

Гэвин почувствовал, как она кивнула. Им совершенно ни к чему было оставаться на виду, и он ненавязчивым манёвром переместил её в прихожую. Она была такой маленькой и хрупкой, отчаянно цеплялась за него пальцами, прятала лицо у него на груди. Он с величайшей осторожностью опустил на пол свой кейс, но она всё равно отпрянула и накрыла губы руками.

— Прости… Прости… Боже мой, Гэв…

— Что стряслось?

У него изменился голос: в нём появился властный нажим, прямо как у Майлза, когда в конторе случались неприятности.

— Кто-то воспользовался… Я не… кто-то воспользовался именем…

Она жестом позвала его в домашний кабинет, загромождённый, небогатый и уютный, где на полках стояли гребные кубки Барри, а на стене висела большая фотография восьмерых вскинувших кулачки девочек-подростков с медалями на лентах. Дрожащим пальцем Мэри указала на экран монитора. Гэвин прямо в плаще опустился в кресло и увидел перед собой сайт Пэгфордского совета.

— Утром я з-забежала в кулинарию, и Морин Лоу сказала, что на сайт пришло множество соболезнований… Я решила написать слова б-благодарности. И вот… п-посмотри…

Он увидел это, прежде чем она договорила. «Саймону Прайсу не место в совете». Отправитель: «Призрак Барри Фейрбразера».

— Боже правый, — ужаснулся Гэвин.

Мэри опять расплакалась. Гэвин хотел её обнять, но не отважился сделать это в кабинете, где всё дышало присутствием Барри. В качестве компромиссного жеста он взял её за тонкое запястье и повёл по коридору в кухню.

— Тебе надо выпить, — сказал он на удивление твёрдым, начальственным голосом. — К чёрту кофе. Где у тебя крепкое?

Но он и сам уже вспомнил. При нём Барри не раз доставал бутылки из кухонного шкафа; Гэвин смешал для неё немного джина с тоником — насколько он помнил, ничего другого она до ужина не пила.

— Гэв, сейчас всего четыре часа.

— Кому какое дело? — возразил Гэвин своим новым голосом. — Выпей.

Её рыдания прервал нервный смешок; она взяла у него стакан и пригубила. Гэвин подал ей бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо и глаза.

— Ты такой добрый, Гэв. Может быть, ты тоже что-нибудь выпьешь? Кофе… или пиво? — предложила она с очередным слабым смешком.

Он взял для себя бутылку из холодильника, снял плащ и сел напротив неё за кухонную стойку. Выпив порцию джина почти до дна, Мэри успокоилась и опять стала собой.

— Как по-твоему, кто это сделал?

— Какой-то законченный негодяй, — сказал Гэвин.

— Сейчас началась драка за вакансию в совете. Как всегда, склока разгорелась из-за Филдса. А он тут как тут: не преминул высказаться. Призрак Барри Фейрбразера. Может, это и вправду он отправил?

Гэвин точно не знал, можно ли считать это шуткой, и лишь чуть-чуть изогнул губы.

— А знаешь, мне приятно думать, что он о нас тревожится — обо мне, о детях. Но это вряд ли. Если он о ком и тревожится, то о Кристал Уидон. Знаешь, что он, скорее всего, сказал бы, будь он с нами?

Она осушила свой стакан. Гэвин считал, что коктейль был совсем не крепким, но у неё на щеках проступили пятна румянца.

— Нет, не знаю, — осторожно произнёс он.

— Он бы сказал, что у меня есть поддержка. — К своему изумлению, Гэвин услышал в её голосе недовольные нотки. — Да-да, он бы, скорее всего, сказал: «У тебя есть родня, наши общие друзья, дети, и это большое утешение, а Кристал, — Мэри заговорила на тон выше, — Кристал никому не нужна». Знаешь ли ты, чем он занимался в день нашей с ним годовщины?

— Нет, не знаю, — повторил Гэвин.

— Писал для местной газеты статью про Кристал. Про Кристал и про Филдс. Про этот чёртов Филдс. Век бы о нём не слышать. Хочу ещё джина. Мне полезно.

Не веря своим ушам, Гэвин, как робот, взял её стакан. Брак Мэри и Барри всегда казался ему идеальным, в полном смысле слова. У него и в мыслях не было, что Мэри может одобрять не каждую затею, не каждую кампанию вечно занятого Барри.

— По вечерам тренировал гребную восьмёрку, по выходным вывозил их на соревнования, — говорила она под звяканье кубиков льда, которые Гэвин бросал в стакан, — а ночами просиживал за компьютером, вербовал себе новых филдсовцев и проталкивал нужные пункты в повестку дня. И все приговаривали: «Какой прекрасный человек, какой бескорыстный, как много делает для других». — Она отхлебнула свежего джина с тоником. — Да, всё правильно. Он был прекрасным человеком. Это его и убило. В день нашей годовщины он с утра пораньше уселся за компьютер, чтобы успеть к сроку. А статью до сих пор не напечатали.

Гэвин не мог отвести от неё глаз. От гнева и алкоголя она разрумянилась. Впервые за эти дни распрямила спину.

— Это его и убило, — отчётливо повторила она, и голос её даже отдался эхом от кухонных стен. — Он делал всё и для всех. Кроме меня.

Гэвина со дня похорон Барри не покидало чувство собственной неполноценности: он размышлял о том, насколько незначительную брешь оставит его смерть в обществе. Но, глядя на Мэри, он склонялся к мысли, что лучше было бы оставить огромную брешь в одном сердце. Неужели Барри не брал в расчёт её чувства? Неужели не понимал, насколько ему повезло?

С лязгом отворилась входная дверь; по голосам, шагам, глухому стуку сбрасываемых ботинок и рюкзаков Гэвин понял, что это пришли все четверо детей.

— Привет, Гэв, — сказал восемнадцатилетний Фергюс, поцеловав Мэри в макушку. — Мам, ты никак выпиваешь?

— Это моя вина, — вступился Гэвин. — Меня и ругай.

До чего же хорошие выросли у Фейрбразеров дети! Гэвину нравилось, как они обращаются с матерью, как её обнимают, как болтают друг с дружкой и с ним. Открытые, вежливые, забавные. Ему вспомнилась Гайя: её злобное шипение, колючее молчание, ворчливость.

— Гэв, мы даже не поговорили о страховке, — вспомнила Мэри, когда кухню наводнили голодные дети.

— Ничего страшного, — поспешил с ответом Гэвин и тут же поправился: — Может быть, перейдём в гостиную или?..

— Да, пошли.

Когда Мэри слезала с высокого кухонного табурета, её немного качнуло, и он успел подхватить её под руку.

— Останешься с нами поужинать, Гэв? — окликнул его Фергюс.

— Если хочешь, оставайся, конечно, — поддержала сына Мэри.

Гэвина захлестнула теплота.

— Я с удовольствием, — сказал он. — Спасибо.

IV

— Прискорбно, — изрёк Говард Моллисон, слегка раскачиваясь на носках перед камином. — Очень прискорбно.

Морин только что рассказала ему о смерти Кэтрин Уидон; эту историю она услышала от своей подруги Карен, которая в тот вечер дежурила в регистратуре и приняла жалобу от родственников Кэт Уидон. Морин скроила злорадную гримасу; её физиономия сморщилась, как грецкий орех, — так подумала пребывавшая в дурном настроении Саманта. Майлз охал и сокрушённо цокал языком, как полагается в таких случаях, а Ширли воздела глаза к потолку: она терпеть не могла, когда Морин первой приносила новости.

— Моя мама давно знала их семью, — сказал Говард Саманте, которая сто раз это слышала. — Жили по соседству на Хоуп-стрит. Видишь ли, Кэт была в некотором смысле довольно приличной женщиной. Дом содержала в безупречной чистоте, работала лет чуть ли не до семидесяти. Да, труженица была Кэт Уидон, не то что её отпрыски. — Говард порадовался собственной объективности. — Муж её остался без работы, когда закрыли сталелитейный завод. Пил страшно. Натерпелась она на своём веку, эта Кэт.

Саманта уже изнывала; тут, к счастью, опять вклинилась Морин.

— А газета ополчилась на доктора Джаванду! — проскрипела она. — Представляете, как она бесится, что её пропечатали! Родственники покойной такую бучу подняли… но их можно понять: старушка трое суток в доме одна пролежала. Ты ведь знаешь эту семью, Говард? Кто такая Даниэлла Фаулер?

Ширли, которая не снимала фартучка, ушла на кухню. Саманта заулыбалась и хлебнула вина.

— Дай подумать, дай подумать, — протянул Говард. В Пэгфорде он знал практически всех и гордился этим, но нынешнее поколение Уидонов большей частью кантовалось в Ярвиле. — Это не дочка, потому что у Кэт было четверо сыновей. Очевидно, внучка.

— Так вот, она требует расследования, — продолжила Морин. — Ну что ж, всё к тому шло. Это носилось в воздухе. Одного не понимаю: почему люди только сейчас опомнились. Доктор Джаванда отказалась прописать антибиотики сыну Хаббардов, и бедняга угодил в больницу с приступом астмы. Ты, случайно, не знаешь, она в Индии училась или?..

Помешивая на кухне соус, Ширли прислушивалась к разговору; как всегда, её раздражало, что Морин старается доминировать — по крайней мере, Ширли для себя называла это именно так. Она решила не возвращаться в гостиную, пока Морин не закроет рот, и перешла в кабинет, чтобы проверить, не заявил ли кто-нибудь из членов совета о своей неявке на ближайшее заседание; она, как секретарь, контролировала процедурные вопросы.

— Говард… Майлз… скорее сюда!

Голос Ширли, всегда мягкий и певучий, сделался визгливым.

Говард заковылял в кабинет; за ним поспешил Майлз, который так и приехал к родителям в официальном костюме. Покрасневшие, с обвисшими веками, густо накрашенные глаза Морин хищно впились в пустоту дверного проёма; её любопытство стало почти осязаемым. Она теребила узловатыми, пятнистыми пальцами обручальное кольцо и распятие на своей неизменной цепочке. От уголков рта к подбородку сбегали глубокие морщины, которые всегда наводили Саманту на мысль о кукле чревовещателя.

«Что за радость — вечно торчать у Говарда и Ширли? — хотела крикнуть ей Саманта. — Меня озолоти — я б не стала по доброй воле сюда таскаться».

Отвращение подступило к горлу, как тошнота. Ей хотелось сплющить эту жаркую, загромождённую комнату, чтобы королевский фарфор, газовый камин и портреты Майлза в золочёных рамочках разлетелись вдребезги, а потом утрамбовать ненужные обломки, включая усохшую, размалёванную, болтливую Морин, и с размаху запустить в закатное небо. Раздавленная гостиная с обречённой старушонкой внутри уже летела в воображении Саманты к безбрежному небесному океану, а сама она одиноко витала в неизбывной тишине Вселенной.

День прошёл отвратительно. Сначала бухгалтер в который раз отравил ей настроение своими выкладками, да так, что Саманта не помнила, как доехала из Ярвила домой. Можно было бы отыграться на муже, но тот, едва переступив через порог и со стуком опустив на пол кейс, ослабил галстук и прямо из прихожей крикнул:

— Ты ещё ужин не готовила?

И тут же, нарочито принюхавшись, сам себе ответил:

— Нет, не готовила. И правильно, потому что мама с папой приглашают нас к себе. — Не дав ей возразить, Майлз резко добавил: — Это не имеет отношения к совету. Они хотят обсудить, как отметить папино шестидесятипятилетие.

Злость почти что принесла облегчение или, во всяком случае, отодвинула на второй план все тревоги и страхи. Саманта пошла за Майлзом к машине, лелея своё неудовольствие. И когда Майлз в конце концов, уже на углу Эвертри-Кресент, сообразил поинтересоваться, как у неё прошёл день, она ответила: «Офигительно».

— Интересно, что же там такое? — проскрипела Морин, нарушив тишину гостиной.

Саманта пожала плечами. Ширли верна себе: крикнула своих драгоценных мальчиков, а женщин оставила в подвешенном состоянии. Но Саманта не собиралась любопытствовать и тем самым потакать свекрови.

От слоновьей поступи Говарда под коврами заскрипели половицы. Морин в нетерпении раскрыла рот.

— Ну и дела, — прогремел Говард, вваливаясь в гостиную.

— Я решила проверить, нет ли на сайте предупреждений о неявке… — семенившая за ним Ширли с трудом переводила дыхание, — на очередное заседание…

— Кто-то выложил на сайте обвинения против Саймона Прайса, — сообщил Майлз жене, протиснувшись мимо родителей и взяв на себя роль глашатая.

— Обвинения в чём? — не поняла Саманта.

— В скупке краденого, — решительно перехватил инициативу Говард, — и в махинациях за спиной у начальства.

Саманта была даже рада, что это ей до лампочки. Кто такой Саймон Прайс, она представляла весьма смутно.

— Отправитель взял себе псевдоним, — продолжал Майлз, — причём дурного тона.

— Неприличный какой-нибудь? — уточнила Саманта. — Гигантский Член Совета?

Хохот Говарда едва не обрушил стены; Морин издала негодующий писк; Майлз нахмурился; Ширли скривилась.

— Очень близко, Сэмми, но не совсем, — сказал Говард. — Он называет себя «Призрак Барри Фейрбразера».

— Ох, — выдохнула Саманта, помрачнев.

Ей стало не по себе. Как-никак она находилась в машине «скорой помощи», когда в неподвижное тело Барри загоняли иголки и трубки; у неё на глазах он умирал под кислородной маской, а Мэри со стонами и рыданиями цеплялась за его руку.

— Ну, это ни в какие ворота, — удовлетворённо прокаркала Морин. — Это неслыханно. Вкладывать слова в уста покойника. Всуе употреблять имя. Это неэтично.

— Да-да, — согласился Говард. Будто бы рассеянно он прошагал через всю комнату, взял бутылку вина и вернулся к Саманте, чтобы наполнить её опустевший бокал. — Однако нашлись люди, которых, очевидно, этика не волнует, им лишь бы выбить Саймона Прайса из предвыборной гонки.

— Если мы с тобой подумали об одном и том же, папа, — сказал Майлз, — то они должны были бы взяться за меня, а не за какого-то Прайса, ты согласен?

— А почему ты так уверен, что они не взялись за тебя, Майлз?

— О чём ты? — порывисто спросил Майлз.

— А вот о чём: пару недель назад мне прислали на тебя анонимку, — провозгласил Говард, светоч их глаз. — Ничего конкретного. Ты, дескать, не достоин претендовать на место Барри. Не удивлюсь, если анонимка пришла из того же источника, что и этот пост. Тема Фейрбразера и тут и там, понимаешь?

Саманта слишком решительно наклонила бокал, и вино каплями потекло у неё с подбородка — именно теми дорожками, где со временем обещали появиться борозды куклы чревовещателя. Она утёрлась рукавом.

— Где письмо? — спросил Майлз, старательно пряча испуг.

— Я его уничтожил. Анонимные письма не рассматриваются.

— Дорогой, мы не хотели тебя расстраивать. — Ширли погладила Майлза по плечу.

— В любом случае у них на тебя ничего нет и быть не может, — заверил своего сына Говард, — а то на тебя бы уже вылился ушат грязи, как на Прайса.

— У Саймона Прайса очаровательная жена, — с мягким сожалением сказала Ширли. — Не могу поверить, что Рут была в курсе махинаций своего мужа, если у него действительно рыльце в пушку. Нас с нею сблизила работа в больнице, — добавила Ширли для сведения Морин. — Она медсестра.

— Жёны часто не замечают, что творится у них под носом, — заметила Морин, кроя голые факты козырем житейской мудрости.

— Какая низость — использовать имя Барри Фейрбразера, — сказала Ширли, пропуская мимо ушей слова Морин. — Хоть бы подумали о его вдове, о детях. Люди готовы на всё во имя своих корыстных целей; ничем не гнушаются.

— Вот какими средствами ведётся борьба, — сказал Говард и в задумчивости почесал складку живота. — Стратегически грамотный ход. Я с самого начала предвидел, что Прайс оттянет на себя часть голосов профилдсовцев. Но Бен-Задиру не проведёшь: она тоже это поняла и хочет его устранить.

— Постойте, — сказала Саманта, — откуда такая уверенность, что здесь замешана Бен-Задира со своей бандой? Пост мог отправить совершенно незнакомый нам человек, кому Саймон Прайс перешёл дорогу.

— Ах, Сэм, — звеня колокольчиками смеха, выговорила Ширли, — сразу видно, что политика для тебя — тёмный лес.

«Отвянь, Ширли».

— Откуда в таком случае всплыло имя Барри Фейрбразера? — Майлз воспринял в штыки предположение Саманты.

— Так ведь этот пост размещён на сайте, правда? И там же — информация о вакансии, освободившейся после Фейрбразера.

— Кому нужно за таким лазать по нашему сайту? Нет, это кто-то из своих, — мрачно заключил Майлз, — кто обитает рядом.

Кто обитает рядом… Либби как-то рассказала Саманте, что в одной капле воды из пруда обитают тысячи микроорганизмов. Посмотрели бы на себя, думала Саманта; сидят тут на фоне памятных тарелочек Ширли с таким видом, будто заседают на Даунинг-стрит; можно подумать, эта местная сплетня выросла до размеров организованной кампании; можно подумать, в этом есть какой-то смысл.

Сознательно и демонстративно Саманта от них абстрагировалась. Глядя в окно на чистое вечернее небо, она думала о Джейке, мускулистом парне из любимой группы Либби. Сегодня в обеденный перерыв Саманта отправилась за бутербродами и принесла с собой музыкальный журнал, в котором было напечатано интервью с Джейком и остальными участниками группы. В журнале было множество их фотографий.

— Это для Либби, — объяснила она своей продавщице.

— Ух ты, надо же. Я бы с таким из постели не вылезала, — оживилась Карли, разглядывая оголённый торс, запрокинутую голову и мускулистую, крепкую шею Джейка. — Эх, тут сказано, ему всего лишь двадцать один год. Нет, я с младенцами не связываюсь.

Карли было двадцать шесть. Высчитывать разницу в возрасте между Джейком и собой Саманта не стала. Жуя свой бутерброд, она читала интервью и рассматривала снимки. Вот Джейк подтягивается на турнике: все мускулы под чёрной футболкой напряжены; вот Джейк в белой рубахе нараспашку: мышцы брюшного пресса чётко прорисовываются над свободным поясом джинсов.

Прикончив купленное Говардом вино, Саманта неотрывно смотрела поверх чёрной живой изгороди на небо, тронутое мягкими нежно-розовыми лучами заката, — точно такого же оттенка были когда-то её соски, пока не потемнели и не вытянулись от беременности и кормления грудью. Она воображала себя, девятнадцатилетнюю, рядом с Джейком, которому исполнился двадцать один: к ней вернулись упругие, округлые в нужных местах формы, тонкая талия и плоский живот, подчёркнутый белыми шортиками едва ли не детского размера. Саманта ещё не забыла, какое это ощущение, когда сидишь в белых шортиках у парня на коленях и под голыми бёдрами у тебя нагретая солнцем шершавая джинсовая ткань, а на гибкой талии — большие ладони. Ей грезилось дыхание Джейка, и она поворачивалась к нему, чтобы заглянуть в эти голубые глаза над высокими скулами, рассмотреть эти сжатые, чётко очерченные губы…

— …В приходском зале собраний; всё обслуживание поручим фирме «Бакнолс», — делился планами Говард. — Мы пригласили всех: Обри и Джулию, всех. Если повезёт, отметим сразу два события: твоё избрание в совет и очередной год моей молодости.

Саманта захмелела и разгорячилась. Кормить-то здесь будут? Она заметила отсутствие Ширли и понадеялась, что та вот-вот подаст на стол.

У локтя Саманты зазвонил телефон, и она вздрогнула. Никто и шелохнуться не успел, как Ширли стрелой влетела в комнату. На одной руке у неё была надета прихватка в цветочек, а другой она сжала трубку.

— Два-два-пять-девять? — пропела Ширли с восходящей интонацией. — Ах… здравствуйте, Рут, дорогуша!

Говард, Майлз и Морин обратились в слух. Со значением повернувшись к Говарду, Ширли глазами словно транслировала голос Рут прямиком в сознание мужа.

— Да, — ворковала Ширли. — Да…

Саманта, ближе всех находившаяся к телефону, слышала голос в трубке, но не разбирала слов.

— Ах вот оно что…

Морин снова разинула рот; она смахивала на доисторического птенца, на детёныша птеродактиля, жаждущего отрыгнутых новостей.

— Да, дорогуша, я понимаю… ну, это как раз не страшно… нет-нет, я передам Говарду. Совершенно не за что.

Маленькие карие глазки Морин не отрывались от больших выпученных голубых глаз Говарда.

— Рут, дорогуша, — проговорила Ширли. — Рут, не хочу вас огорчать, но вы сегодня заходили на форум совета?.. Понимаете… всё это очень неприятно, но, мне кажется, вы должны знать… кто-то прислал отвратительное сообщение о Саймоне… ну… думаю, лучше вам самой прочесть, я бы не хотела… ну ладно, дорогуша. Ладно. Надеюсь, в среду увидимся. Да. Пока-пока.

Ширли нажала на рычаг.

— Она не знала, — заключил Майлз.

Его мать согласно кивнула.

— А зачем тогда звонила?

— Насчёт своего сына, — сказала Ширли, обращаясь к Говарду. — Твоего нового работника. У него аллергия на арахис.

— Самое то для продуктовой лавки, — усмехнулся Говард.

— Она спрашивала, можно ли на всякий случай положить к тебе в холодильник его адреналиновый инъектор, — сказала Ширли.

Морин фыркнула:

— Дети нынче — сплошь аллергики.

В свободной руке Ширли всё ещё сжимала трубку. Подсознательно она надеялась, что по проводу пробежит трепет.

V

Рут застыла в освещённой торшером гостиной, продолжая сжимать телефонную трубку, только что опущенную на рычаг.

Хиллтоп-Хаус был небольшим и компактным. Голоса, звуки шагов и хлопанье дверей в старом доме всегда безошибочно указывали, где находится каждый из четырёх членов семьи. Рут знала, что муж сейчас в ванной: из-под лестницы доносилось шипение и потрескивание бойлера. Она выждала, пока Саймон не включил воду, и только тогда стала звонить Ширли, опасаясь, что даже вопрос об адреналиновой шприц-ручке «Эпипен» будет расценен мужем как братание с врагами.

Семейный компьютер стоял в углу гостиной: так Саймону было сподручней следить, чтобы никто понапрасну не вводил его в расход. Опустив телефонную трубку, Рут бросилась к клавиатуре.

Сайт Пэгфордского совета загружался целую вечность. Рут трясущейся рукой водрузила на нос очки для чтения и стала просматривать страницы. Наконец она нашла форум. С экрана вызывающе, чёрным по белому, кричало имя её мужа:

САЙМОНУ ПРАЙСУ НЕ МЕСТО В СОВЕТЕ

Двойным щелчком открыв сообщение, она прочла его целиком. У неё поплыло перед глазами.

— Боже мой, — прошептала она.

Потрескивание бойлера смолкло. Должно быть, Саймон надевал пижаму, которую заранее положил на батарею. А до этого он задёрнул шторы в гостиной, включил торшер и зажёг камин, чтобы можно было сразу развалиться на диване и посмотреть новости.

Рут понимала, что не сказать ему нельзя. Молчать, ждать, пока он выяснит сам, было бессмысленно: она знала, что не посмеет такое скрывать. Её терзало чувство вины и ужаса, только непонятно отчего.

На лестнице затопали быстрые шаги, и Саймон в синей байковой пижаме появился в дверях.

— Сай, — прошептала она.

— Ну что ещё? — спросил он, внезапно разозлившись.

Ему уже стало ясно, что какая-то досадная мелочь сейчас отравит долгожданный вечер у телевизора.

Рут указала на монитор и глупо, по-детски зажала рот ладонью. Страх передался и ему. В несколько шагов он оказался перед компьютером и грозно взглянул на экран. Читал он обычно медленно. Слово за словом, строчку за строчкой, усердно и внимательно.

Закончив, он обмер, соображая, кто же мог на него настучать. Он вспомнил вечно жующего жвачку парнягу из типографии, которого бросил в Филдсе, когда они забирали компьютер. Подумал о Джимми и Томми, с которыми они вместе подхалтуривали на левых заказах. Наверняка волна пошла с работы. Внутри у него заклокотали гнев и ярость, а затем последовал взрыв.

Он подскочил к лестнице и задрал голову:

— А ну, спускайтесь оба! Живо!

Рут по-прежнему сидела, зажимая рот. У него возникло садистское желание с размаху ударить её по руке, чтобы не распускалась: ведь это он, чёрт возьми, оказался в дерьме.

Первым в комнату вошёл Эндрю, за ним — Пол. Эндрю сразу увидел, что на экране светится герб Пэгфордского совета, а мать, сидя перед компьютером, зажимает рот рукой. Шагая босиком по лысому ковру, он словно падал в шахту лифта.

— Кое-кто, — начал Саймон, сверля сыновей взглядом, — разболтал, что говорилось у нас дома.

У Пола в руках была тетрадка по химии, которую он не сообразил оставить наверху и теперь держал, как Псалтырь. Эндрю не спускал глаз с отца, пытаясь одновременно изобразить замешательство и любопытство.

— Кто-нибудь где-нибудь трендел, что у нас дома палёный компьютер? — спросил Саймон.

— Я — нет, — ответил Эндрю.

Пол тупо уставился на отца, пытаясь переварить вопрос. Эндрю хотелось, чтобы брат заговорил. Почему он такой тормоз?

— Ну? — рявкнул Саймон на Пола.

— Не помню, чтоб я…

— Ты не помнишь? Сам себя не помнишь?

— Не помню, чтоб я говорил…

— Интересно. — Саймон расхаживал взад-вперёд перед Полом. — Интересно.

Размахнувшись, он выбил из рук сына тетрадь.

— Соображай, придурок, — прорычал он. — Шевели мозгами, чёрт тебя дери. Это ты растрезвонил, что у нас палёный компьютер?

— Почему палёный, — выдавил Пол. — Я такого не говорил… Я вообще никому не рассказывал, что у нас новый компьютер.

— Так-так. Все сами допёрли, да?

Он тыкал пальцем в монитор.

— Языком вздумал трепать, гадёныш! — заорал он. — Вон, с-с-сука, в интернете висит! Увидишь, что с тобой будет… если… я… теперь… потеряю… работу!

С каждым из последних пяти слов на голову Пола обрушивался отцовский кулак. Пол съёжился и пригнулся; из левой ноздри закапала тёмная жидкость: несколько раз в неделю у него шла носом кровь.

— А ты? — Саймон вспомнил о жене, которая неподвижно сидела перед компьютером, тараща глаза за стёклами очков и, словно чадрой, прикрывая рот ладонью. — Сплетничала с бабьём?

Рут опустила руку.

— Нет, Сай, — зашептала она. — Ну то есть я только Ширли рассказала, что у нас новый компьютер… но она никогда…

«Ты, дура, дура, кто тебя тянул за язык?»

— Кому ты рассказала? — тихо переспросил Саймон.

— Ширли, — простонала Рут. — Но я не говорила, что он краденый, Сай. Я просто сказала, что ты скоро привезёшь домой…

— Выходит, это ты меня сдала! — заорал Саймон, срываясь на визг. — У неё же сын баллотируется, она только и ждёт, чтоб меня с говном смешать!

— Да нет же, Сай, я сама от неё узнала, только что, она бы никогда…

Он подскочил к ней и ударил по лицу, прямо как мечтал с того самого момента, когда она поджала хвост.

Её очки взлетели в воздух и разбились о книжный шкаф; Саймон снова ударил, и она упала на компьютерный стол, который сама с такой гордостью купила с первой зарплаты в Юго-Западной больнице.

Эндрю давно дал себе обещание; он двинулся вперёд, как в замедленной съёмке, и всё вокруг стало холодным, липким и будто ненастоящим.

— Не бей её! — потребовал он, загораживая собой мать. — Не смей…

Кулак Саймона рассадил ему губу, и Эндрю упал прямо на мать, растянувшуюся поверх клавиатуры; Саймон продолжал сыпать ударами, которые попадали Эндрю по рукам, закрывавшим лицо; Эндрю пытался подняться со своей несчастной, скорчившейся матери, но Саймон, как бешеный, снова и снова колотил обоих, не оставляя живого места.

— Будешь знать, как меня учить… будешь знать, трусливый щенок, засранец прыщавый…

Упав на колени, Эндрю попытался отползти, но Саймон стал бить его ногами по рёбрам. До слуха Эндрю донеслась мольба Пола:

— Не надо!

Саймон снова нацелился под рёбра Эндрю, но тот сумел увернуться, и Саймон, ударившись ногой о кирпичный камин, неожиданно взвыл от боли как юродивый.

Пока Саймон, схватившись за стопу, прыгал на месте и визгливо матерился, Эндрю откатился в сторону, а Рут, приглушённо рыдая, сползла на вращающееся кресло. Чувствуя вкус собственной крови, Эндрю поднялся с пола.

— Кто угодно мог разболтать про компьютер, — с трудом выговорил он, не теряя бдительности; от побоев он расхрабрился: лучше уж так, чем трястись и смотреть, как Саймон выпячивает челюсть и накачивает себя злобой. — Ты же сам сказал: охранника вырубили. Кто угодно мог разболтать. Не мы это…

— Ах ты… щенок вонючий… я из-за тебя палец сломал! — задохнулся Саймон, повалившись в кресло и не отпуская стопу. Он, видимо, ждал сочувствия.

Эндрю представил, как берёт ружьё и стреляет Саймону в голову — только мозги по комнате разлетаются.

— А девочка Полина-то у нас опять потекла! — издевательски бросил Саймон младшему сыну, который пытался унять капающую сквозь пальцы кровь. — Пшёл вон с ковра! Пшёл вон, сопляк!

Пол шмыгнул за дверь. Эндрю прижал край футболки к разбитой губе.

— А твоя халтура? — всхлипнула Рут, у которой от удара горела щека, а по лицу текли слёзы. Эндрю невыносимо было видеть её унижение, но в нём закипала неприязнь оттого, что она сама напросилась, хотя ежу было ясно… — Там про левые заказы написано. Ширли не могла о них знать, правда же? Это кто-то из типографских. А ведь я тебе говорила, Сай, я тебе говорила, чтобы ты не связывался с этими делами, я места себе не находила…

— Да заткнись ты! Блеешь, как коза, а денежки-то любишь тратить! — завопил Саймон, снова выпячивая челюсть.

Эндрю хотелось прикрикнуть на мать, чтобы та не распускала язык: любой дурак бы допёр, когда нужно говорить, а когда помалкивать, но эта за свою жизнь ничему не научилась — до сих пор дальше своего носа не видит.

Некоторое время все трое молчали. Рут хлюпала и вытирала глаза тыльной стороной ладони. Саймон, пыхтя, сжимал стопу. Эндрю слизывал кровь и чувствовал, как разбухает губа.

— Попрут меня с работы, к едрёной матери. — Саймон обшаривал гостиную диким взглядом, словно высматривая, кого бы ещё поколотить. — И так все бздят, как бы под сокращение не попасть. К бабке не ходи… Эх…

Он смахнул настольную лампу, но она не разбилась, а только покатилась по полу. Саймон подхватил её и, выдернув из розетки, запустил в Эндрю; тот увернулся.

— Кто меня сдал? — заорал Саймон, когда подставка лампы разлетелась при ударе о стену. — Какая сволочь язык распустила?

— Да это козёл какой-нибудь из типографии! — заорал в ответ Эндрю; его губа, вздувшаяся, как долька мандарина, сочилась кровью. — Ты что думаешь, мы… думаешь, мы до сих пор не научились помалкивать в тряпочку?

Эндрю словно пытался читать мысли дикого зверя: у отца на скулах перекатывались желваки, но видно было, что он обдумывает услышанное.

— Когда это прислали? — прорычал он жене. — Посмотри! Какая там дата?

Всхлипывая, она уставилась на экран, но без очков ей пришлось водить носом по строчкам.

— Пятнадцатое, — прошептала она.

— Пятнадцатое… воскресенье, — сказал Саймон. — Это ведь воскресенье было?

Никто ему не ответил. Эндрю не мог поверить их удаче, но сомневался, что на этом всё закончится.

— Воскресенье, — повторил Саймон. — Значит, кто угодно мог… Ах, чёрт, палец! — завопил он, поднявшись с кресла, и старательно захромал в сторону Рут. — Пошла отсюда!

Она отскочила и стала с расстояния наблюдать, как он перечитывает текст. Саймон по-звериному захрипел, прочищая горло. Эндрю подумал: окажись под рукой кусок проволоки, он бы задушил отца прямо здесь, перед компьютером.

— Как пить дать кто-то с работы пронюхал, — сказал Саймон, будто его только что осенило. Положив руки на клавиатуру, он обернулся к Эндрю. — Как это похерить?

— Что?

— Ты ж на информатику ходишь, дебил! Как это удалить?

— Никак… самому не удалить, — сказал Эндрю. — Только администратор может.

— Вот и стань администратором, — распорядился Саймон, вскакивая и указывая Эндрю на вращающееся кресло.

— Я не могу стать администратором. — Эндрю боялся, что Саймон снова набросится на него с кулаками. — Нужно знать имя пользователя и пароль.

— Тупица, пустое место!

Прохромав мимо, он пнул сына в грудь так, что тот отлетел к камину.

— Дай сюда телефон, — рявкнул Саймон жене, усаживаясь в кресло.

Рут взяла телефон и поднесла его мужу, хотя тот мог легко дотянуться сам. Он выхватил аппарат у неё из рук и набрал номер.

Эндрю и Рут молча ждали, пока Саймон звонил сначала Джиму, потом Томми, с которыми проворачивал свои дела. На его дружков обрушились злобствования и обвинения, выраженные обрывками фраз и бранью.

Пол так и не вернулся. Возможно, он пытался остановить кровотечение или — что более вероятно — обмирал от страха. Эндрю подумал, что брат делает себе только хуже. Уходить без разрешения Саймона было опасно.

Завершив переговоры, Саймон молча протянул телефон Рут, которая поспешила вернуть его на место.

Саймон, весь потный от каминного жара, охваченный бессильной яростью, предавался своим мыслям. В сломанном пальце пульсировала боль, а побои, нанесённые жене и сыну, его не волновали — не велика важность; он влип в историю и сорвался на тех, кто попал под горячую руку; это жизнь. А кроме всего прочего, Рут — вот ведь овца тупая — сама призналась, что выболтала Ширли…

У него в мозгу выстраивалась логическая цепочка. Какой-то пидор (не тот ли сопляк — водитель погрузчика? уж больно он окрысился, когда Саймон бросил его в Полях) настучал Моллисонам (отчего-то признание Рут, что она сболтнула Ширли про компьютер, делало эту версию ещё более правдоподобной), и они (Моллисоны, власть имущие, льстивые и высокомерные, охраняющие подступы к власти) отправили сообщение на сайт (сайтом управляла старая корова Ширли, что окончательно подтверждало его теорию).

— Это всё подружка твоя грёбаная, — бросил Саймон жене, которая сидела с трясущимися губами и глотала слёзы. — Ширли. Это всё она. Накопала на меня грязи, чтоб сыночку дорогу дать. Она, кто ж ещё.

— Но, Сай…

«Заткнись, заткнись же, дура», — твердил про себя Эндрю.

— Опять её защищаешь? — проревел Саймон, поднимаясь.

— Нет! — взвизгнула Рут, и он снова погрузился в кресло, щадя больную ногу.

«Задолбает меня начальство за эти сверхурочные, — размышлял Саймон. — Да ещё, не ровен час, полиция нагрянет за компьютером поганым». Его охватила жажда немедленных действий.

— Ты, — он ткнул пальцем в Эндрю, — выдерни компьютер из розетки. Кабели там и всё прочее. Со мной поедешь.

VI

Отрицать, помалкивать, прятать, маскировать.

Мутные воды реки Орр сомкнулись над обломками краденого компьютера, сброшенного в полночь со старого каменного моста. Саймон, хромая, приплёлся на работу и объявил, что поскользнулся на садовой дорожке. Рут приложила к своим синякам лёд и неумело замазала их полузасохшим тональным кремом; губа Эндрю покрылась коркой, как у Дейна Талли, а у Пола в школьном автобусе снова пошла носом кровь, и вместо первого урока ему пришлось бежать в медицинский кабинет.

Ширли Моллисон ездила за покупками в Ярвил — напрасно Рут снова и снова набирала её номер; ближе к вечеру, когда Ширли взяла наконец трубку, сыновья Рут уже вернулись из школы. Эндрю с лестницы подслушивал односторонние реплики. Он не сомневался, что Рут постарается уладить проблему до прихода отца — тому ничего не стоило выхватить трубку и осыпать бранью её приятельницу.

— …Просто глупые выдумки, — угодничала мать, — но мы будем очень благодарны, Ширли, если вы их удалите.

Он хмурился; опухшая разбитая губа вот-вот могла начать кровить. Его мутило от униженных просьб матери. Теперь он и сам злился, что пост не удалили сразу же. А потом вспомнил, что сочинил его сам и может винить только себя — за кровоподтёки на лице матери, за свою разбитую губу и за ужас, окутавший их дом в преддверии возвращения Саймона.

— Я понимаю, у вас масса дел, — егозила Рут, — но, если люди поверят, у Саймона могут быть большие…

А ведь именно так, думал Эндрю, Рут разговаривает с Саймоном в тех редких случаях, когда хочет от него чего-то добиться: угодливо, осторожно, виновато. Почему она не требует, чтобы эта женщина немедленно удалила сообщение? Почему вечно прогибается, вечно оправдывается? Почему она не ушла от отца?

Раньше он всегда рассматривал Рут отдельно от Саймона, считая её хорошей и правильной. С детства родители казались ему полными противоположностями, как белое и чёрное, как добро и зло. Но с возрастом в нём назревала неприязнь к намеренной слепоте Рут, к её постоянному заискиванию перед Саймоном, к преклонению перед этим ложным идолом.

Услышав, что мать положила трубку, он стал шумно спускаться по лестнице и столкнулся с Рут, когда та выходила из гостиной.

— Звонила модераторше того сайта?

— Да, — устало ответила Рут. — Она удалит, что там понаписали о папе, и тогда, надеюсь, эта история закончится.

Эндрю знал, что его мать — женщина неглупая и куда более приспособленная, чем бестолочь-папаша. Могла бы сама зарабатывать на жизнь.

— А почему она сразу не удалила, вы ведь с ней в хороших отношениях? — допытывался он, следуя за матерью на кухню.

Впервые в жизни жалость к Рут смешивалась у него с растерянностью, близкой к злости.

— Не успела, — отрезала Рут.

От побоев один глаз у неё налился кровью.

— Ты не сказала, что ей как модератору грозят крупные неприятности за распространение клеветы? Нам рассказывали на информа…

— Ещё раз повторяю, — рассердилась Рут, — она удалит.

Перед сыновьями она не стеснялась показывать характер.

Неужели это потому, что они её не бьют? Эндрю знал, что лицо у неё болит не меньше, чем у него.

— Как ты думаешь, кто мог такое написать про папу? — невинно спросил он.

Мать в сердцах развернулась к нему.

— Понятия не имею, — бросила она, — но это подлый, трусливый поступок. Каждому человеку есть что скрывать. А если бы папа выложил в интернете всё, что знает о других? Он же до этого не опускается.

— Это противоречит его нравственным принципам, да? — спросил Эндрю.

— Напрасно ты думаешь, что так хорошо знаешь отца! — вскричала сквозь слёзы Рут. — Уйди… делай уроки… иди куда хочешь… с глаз моих…

Эндрю поднялся к себе в комнату; на кухню он шёл в надежде перекусить, но теперь, голодный, лежал на кровати и размышлял, не была ли его затея роковой ошибкой и какие ещё увечья должен нанести им Саймон, чтобы мать удостоверилась в отсутствии у него каких бы то ни было нравственных принципов.

Между тем в миле от Хиллтоп-Хауса, в кабинете своего коттеджа, Ширли Моллисон пыталась вспомнить, как удаляются сообщения с форума. Обычно сообщений приходило так мало, что они висели там по три года. В конце концов Ширли порылась в конторском шкафу и нашла задвинутое в дальний угол краткое руководство для администратора сайта, которое сама составила себе в помощь, и сумела, хотя и не с первой попытки, удалить обвинения в адрес Саймона Прайса. Сделала она это только ради Рут, которой симпатизировала; никаких личных обязательств у неё не было.

Однако удаление поста не могло стереть его из памяти тех, кто был кровно заинтересован в предстоящей гонке за место Барри. Парминдер Джаванда скопировала текст на свой компьютер, а потом не раз к нему возвращалась, изучая каждое предложение, как судебно-медицинский эксперт изучает ворсинки на трупе, и отыскивая следы писательской ДНК Говарда Моллисона. Он мог маскироваться как угодно, но она не сомневалась, что узнает типичные для него обороты речи: «Мистер Прайс, безусловно, знает толк в рациональном использовании финансов» и «обладая солидными связями».

— Минда, ты не знаешь Саймона Прайса, — говорила Тесса Уолл; они с Колином были приглашены на ужин в Олд-Викеридж, и Парминдер, не дав им переступить через порог, завела разговор об этом сообщении. — Он крайне неприятный тип и вполне мог насолить большому числу людей. Честное слово, не думаю, что этот текст написал Говард Моллисон. Для него это слишком демонстративно.

— Не заблуждайся, Тесса, — отвечала Парминдер. — Говард пойдёт на всё, чтобы протащить Майлза в совет. Помяни моё слово. Следующим будет Колин.

Тесса заметила, как побелели суставы пальцев Колина, сжимающих вилку, и возмутилась, что Парминдер сначала говорит, а потом думает. Ей ли не знать, в каком состоянии сейчас Колин, — сама назначала ему прозак.

Викрам молча сидел во главе стола. На его точёном лице привычно играла сардоническая улыбка. Тесса перед ним немного робела, как и перед всеми эффектными мужчинами. Будучи близкой подругой Парминдер, она тем не менее почти не знала Викрама, который сутками пропадал в больнице и, в отличие от жены, мало интересовался городскими делами.

— Я тебе рассказывала, что у нас на повестке дня? — не унималась Парминдер. — Моллисон собирается поставить на голосование, во-первых, вопрос о Филдсе, то есть чтобы мы передали областному совету Ярвила право на пересмотр границ административного деления, а во-вторых, о выселении наркологической клиники из нынешнего здания. Старается протолкнуть эти решения как можно скорее, пока на место Барри не пришёл новый человек.

Она то и дело вскакивала, чтобы подать к столу что-то ещё, и рассеянно открывала какие-то ненужные дверцы. Пару раз она даже не смогла вспомнить, за чем пошла, и вернулась с пустыми руками. Викрам из-под густых ресниц внимательно следил за её передвижениями.

— Вчера звоню я Говарду, — продолжала Парминдер, — и говорю, что для таких важных решений необходим полный кворум. А он только смеётся: мы, говорит, не можем ждать. Ярвил, говорит, требует от нас немедленного решения в связи с грядущим пересмотром границ. На самом деле он просто боится, что вакансию займёт Колин, — тогда ему будет нелегко нами манипулировать. Я написала всем нашим потенциальным сторонникам, чтобы они надавили на него и заставили отложить голосование — перенести буквально на одно заседание вперёд… «Призрак Барри Фейрбразера», — добавила Парминдер; у неё перехватило дыхание. — Вот негодяи. Пользуются смертью Барри, чтобы загубить его дело. Я этого не допущу.

Тессе показалось, что у Викрама дрогнули губы. Старый Пэгфорд, возглавляемый Говардом Моллисоном, обычно прощал Викраму те преступления, которые не прощались его жене: смуглость, ум и достаток (нос Ширли Моллисон улавливал в этих свойствах предосудительный душок). Тессе виделась в этом вопиющая несправедливость: Парминдер участвовала во всех городских мероприятиях, будь то школьный праздник, конкурс пирогов, безвозмездные консультации или работа в местном совете, но встречала лишь глухую неприязнь старой гвардии Пэгфорда; Викрам, в свою очередь, никогда и ни в чём не участвовал, но встречал заискивания и комплименты, пользуясь всеобщим покровительственным одобрением.

— У Моллисона мания величия, — говорила Парминдер, нервно гоняя по тарелке салат. — Нехватка воспитания и мания величия.

Тут Викрам, положив нож и вилку, откинулся на спинку стула.

— Тогда почему, — спросил он, — Моллисон остановился на уровне местного совета? Почему не пошёл выше?

— Да потому, что для него Пэгфорд — это центр вселенной, — фыркнула Парминдер. — Пойми: он не променяет своё кресло на должность премьер-министра. Ярвил ему сто лет не нужен: у него там есть Обри Фоли, через него он свои планы и проталкивает. Пересмотр границ — это лишь вопрос времени. У них всё схвачено.

За столом отсутствие Барри призраком маячило перед Парминдер. Он бы лучше смог растолковать это Викраму, да ещё с юмором: Барри бесподобно имитировал речь Говарда, его переваливающуюся походку и внезапные извержения газов через рот.

— Я всё время ей говорю: не нужно так переживать, — обратился Викрам к Тессе, которая под его взглядом немного порозовела. — Вы слышали про эту нелепую жалобу… относительно старушки с эмфиземой?

— Да, Тесса слышала. Все уже слышали. Нам обязательно муссировать это за столом? — ощетинилась Парминдер.

Тесса порывалась ей помочь, но Парминдер резко попросила её не вставать. Викрам понимающе улыбнулся, отчего у Тессы ёкнуло сердце. Пока Парминдер хлопотала у стола, Тессе вспомнилось, что брак этой четы был устроен родителями.

(«Через родителей происходит только знакомство, — объяснила ей Парминдер на заре их дружбы, когда заметила на лице у Тессы нечто такое, что её задело и обидело. — Никакого принуждения нет».

Впрочем, в других случаях она упоминала, что мать чуть ли не силой заставила её выйти замуж. «У сикхов навязчивая идея: устроить судьбу своих детей», — с неудовольствием обмолвилась как-то Парминдер.)

Колин ничуть не огорчился, когда у него выхватили тарелку. Его мучила дурнота, которая только усилилась после прихода в гости. Застольная беседа обтекала его стороной, как будто он сидел под стеклянным колпаком, отгородившись от других. Это ощущение было ему до боли знакомо: вокруг него сомкнулась огромная сфера тревоги, а он бессильно смотрел, как снаружи в неё бьются его собственные страхи, заслоняя весь мир.

От Тессы никакой поддержки не было: она нарочно вела себя холодно и равнодушно во всём, что касалось его борьбы за место Барри. А это застолье понадобилось лишь для того, чтобы Колин мог посоветоваться с Парминдер насчёт своих листовок. Тесса постоянно устранялась и пресекала разговоры о его опасениях. Не давала ему выговориться.

Стараясь отвечать ей холодностью на холодность, изображая полное самообладание, он даже не рассказал жене, что утром ему на работу звонили из газеты «Ярвил энд дистрикт». Журналистка спрашивала о Кристал Уидон.

«Дотрагивался ли он до неё?»

Колин ответил этой щелкопёрке, что не имеет права обсуждать учащихся с посторонними и что с Кристал необходимо беседовать в присутствии родителей.

— С Кристал я уже побеседовала, — сказал голос на другом конце провода. — Мне хотелось узнать ваше личное…

Но он повесил трубку и ослеп от ужаса.

«С чего им понадобилось говорить о Кристал? А ему зачем звонят? Он в чём-то провинился? Он до неё дотронулся? Она пожаловалась?»

Психолог рекомендовал ему не подтверждать и не опровергать для себя такие мысли, а просто распознавать их и как ни в чём не бывало двигаться дальше; с таким же успехом он мог бы посоветовать не чесать, где чешется. Колина поразило, что в интернете всплыли грязные тайны Саймона Прайса; страх разоблачения, который практически всю жизнь преследовал его самого, теперь принял образ любопытного пучеглазого старика-херувима с дьявольским умом, бурлящим под тугими седыми кудряшками и охотничьей шляпой. Колину не давали покоя услышанные от Барри рассказы об опасных, далекоидущих планах торговца деликатесами и о запутанной сети отношений, связавших шестнадцать членов Пэгфордского местного совета.

Колин давно предвидел, по каким признакам распознает начало травли: газета поместит какую-нибудь осторожную статью; люди станут отводить глаза при его появлении в кулинарии «Моллисон энд Лоу»; директриса вызовет к себе для конфиденциальной беседы. Он много раз представлял свой крах: его позор вытащат на свет и повесят, как колокольчик прокажённого, ему на шею, чтобы он не смог затаиться. Его уволят. И вероятно, посадят в тюрьму.

— Колин, — вполголоса окликнула Тесса: Викрам предлагал ему вино.

Она догадывалась, что творится в этой куполообразной голове: предмет тревоги мужа не менялся годами. Колин ничего не мог с собой поделать; так уж он был устроен. Когда-то давно она прочла слова Уильяма Батлера Йейтса[18], с которыми не могла не согласиться: «Невыразимая жалость спрятана в сердце любви». От этих слов Тесса улыбнулась и даже погладила книжный томик: её любовь к Колину более чем наполовину была смешана с состраданием.

Впрочем, иногда её терпению приходил конец. Иногда ей самой тоже требовалось хоть немного заботы и внимания. Недавно у неё подтвердился диагноз — диабет второго типа. Колин, естественно, запаниковал, но стоило Тессе убедить его, что непосредственной угрозы её жизни нет, как он на удивление быстро забыл о её болезни и снова полностью погрузился в свои предвыборные планы.

(В то утро, за завтраком, она впервые измерила глюкометром уровень сахара в крови, а затем взяла заряженный шприц и ввела иглу себе в живот. Получилось гораздо больнее, чем в тот раз, когда процедуру выполняла опытная Парминдер.

Пупс схватил свою миску с хлопьями и резко развернулся вместе со стулом, залив молоком стол, рукав школьной рубашки и кухонный пол. Колин уже был готов сделать ему замечание, когда Пупс выплюнул хлопья обратно в миску и бросил матери:

— Тебе обязательно делать это за едой?

— Не смей хамить! — заорал Колин. — Сядь нормально! Убери это безобразие! Как ты разговариваешь с матерью? Проси прощения немедленно!

Тесса слишком поспешно вытащила иглу, и у неё пошла кровь.

— Прошу прощения, что меня тошнит, когда ты колешься за едой, Тесс, — отчеканил Пупс из-под стола, вытирая пол кухонным полотенцем.

— Твоя мама не «колется», она больна! — вскричал Колин. — И не называй её «Тесс»!

— Стю, я понимаю, ты не любишь иголки, — сказала Тесса, но у неё защипало глаза; даже сейчас её трясло от боли и от досады на них обоих.)

Тесса могла бы посоветовать Парминдер ценить внимание Викрама. Её собственный муж ни к кому внимания не проявлял. «Возможно, — с грустью думала Тесса, — брак по сговору не так уж плох… Моя мать ни за что не сговорила бы для меня Колина…»

Парминдер в сердцах метала на стол нарезанные фрукты в вазочках. Тесса расценила такой десерт как намёк на свой диабет, но успокоилась, вспомнив о припасённой дома плитке шоколада.

За ужином Парминдер говорила больше их всех, вместе взятых; теперь она разошлась по поводу своей дочери Сухвиндер. По телефону она уже рассказывала Тессе о дочкином предательстве, но это не помешало ей начать сначала.

— Официантка у Говарда Моллисона. Не знаю, просто не представляю, о чём она думает. Но Викрам…

— Они вообще не думают, Минда, — наконец-то подал голос Колин. — Это же подростки. Им всё равно. Все они одинаковы.

— Колин, что за чушь, — не выдержала Тесса. — Они совершенно разные. Мы были бы счастливы, если бы Стю по субботам подрабатывал, однако на это даже намёка нет.

— …но Викрам не возражает, — не слушая их, продолжила Парминдер. — Не видит в этом ничего плохого; правильно я говорю?

Викрам ответил попросту:

— У девочки будет опыт работы. Университет она, скорее всего, не осилит; ничего страшного. Это не всем дано. Джолли, как мне кажется, рано выйдет замуж и будет счастлива.

— Официантка!..

— Ну, не всем же быть профессорами, согласись.

— Да уж, профессор из неё явно не получится. — Парминдер затрясло. — Оценки — хуже некуда; ни честолюбия, ни целеустремлённости… официантка!.. «Что я могу поделать, не поступить мне в универ». С таким-то отношением — конечно! И у кого — у Говарда Моллисона!.. Представляю, как он потирает руки: моя дочь пришла к нему на поклон. О чём она вообще думала? О чём?

— Ты бы тоже не одобрила, если бы Стюарт устроился к такому, как Моллисон, — указал Колин Тессе.

— Я бы не возражала, — сказала Тесса. — Прояви он хоть какое-то трудолюбие, я была бы на седьмом небе. А он, как я понимаю, только в компьютерные игры играет да…

Но Колин не знал, что Стюарт курит; Тесса осеклась, а Колин сказал:

— Вообще говоря, это было бы вполне в духе Стюарта. Связаться с тем, кого мы не одобряем, нам назло. Предел его мечтаний.

— Боже мой, Колин, Сухвиндер пошла работать вовсе не назло Минде, — сказала Тесса.

— По-твоему, я перегибаю палку? — обрушилась Парминдер на Тессу.

— Нет, что ты. — Тесса, втянутая в семейный конфликт, смутилась. — Просто в Пэгфорде не так уж много мест, где ребята могут подработать.

— А зачем ей подрабатывать? — Парминдер всплеснула руками. — Можно подумать, мы ей денег не даём. Или ей мало?

— Деньги, заработанные самостоятельно, — это совсем другое, ты сама знаешь, — сказала Тесса.

Со своего места Тесса видела развешенные на стене фотографии детей Парминдер и Викрама. На этом стуле она сиживала нередко и успела сосчитать, сколько раз каждый из них появлялся на фото: Ясвант — восемнадцать, Раджпал — девятнадцать, а Сухвиндер — девять. И лишь один-единственный снимок запечатлел её личное достижение: он был сделан в тот день, когда гребная восьмёрка «Уинтердауна» победила команду школы Святой Анны. Барри увеличил этот снимок, отпечатал и раздал всем родителям: в середине шеренги из восьми девочек, обняв друг дружку за плечи, прыгали от счастья Сухвиндер и Кристал Уидон; их изображения получились немного смазанными.

«Был бы жив Барри, — подумала Тесса, — он бы вправил ей мозги». Барри всегда служил мостиком между матерью и дочкой; они его обожали.

В который раз Тесса попыталась разобраться, не довлеет ли над ней то, что сын у неё приёмный. Может, она бы скорее приняла его сущность, если бы у них в жилах текла одна кровь? Её нездоровая, тяжёлая от сахара кровь…

В последнее время Пупс вообще перестал называть её мамой. Колин выходил из себя. Чтобы только его не волновать, она делала вид, что ничего не замечает, но всякий раз, когда Пупс произносил «Тесса», ей словно вгоняли в сердце иглу.

Все четверо молча доедали холодные фрукты.

VII

Саймон Прайс предавался раздумьям в своём белом домике на вершине холма. Шли дни. Обличительное сообщение исчезло с форума, но Саймон всё ещё был парализован происшедшим. Снять свою кандидатуру было бы признанием вины. К нему покуда не нагрянула полиция, чтобы прояснить ситуацию с компьютером; Саймон уже начал жалеть, что сбросил его с моста. С другой стороны, он не мог понять, померещилась ему или нет понимающая ухмылка на лице кассира, когда он оплачивал услуги в автосервисе у подножия холма. На работе только и разговоров было о сокращении штатов, и Саймон боялся, как бы начальство не прознало о разоблачении на сайте: их с Джимом и Томми легко могли уволить без выходного пособия, вынудив написать заявление по собственному желанию.

Эндрю затаился и наблюдал, с каждым днём теряя надежду. Он попытался показать миру, каков на самом деле его отец, а мир в ответ всего лишь пожал плечами. Вопреки его замыслу, ни в типографии, ни в совете Саймона не завернули, не сказали, что он недостоин участвовать в предвыборной гонке наравне с другими, что он — посредственность и пустое место и что лучше ему не позориться и не позорить свою семью. Всё шло как прежде, только Саймон перестал говорить о совете и названивать по телефону, пытаясь завербовать себе побольше сторонников, а пачки листовок, отпечатанных у него в типографии во внеурочное время, так и остались на крыльце.

Победа свалилась на Эндрю как снег на голову. В пятницу вечером, спускаясь по тёмной лестнице на кухню в поисках еды, Эндрю услышал, как в гостиной Саймон с кем-то сухо разговаривает по телефону, и остановился подслушать.

— …снимите мою кандидатуру, — говорил он. — Да. У меня изменились обстоятельства. Да-да. Всё верно. Спасибо.

Саймон повесил трубку.

— Так-то, — сказал он Рут. — Я вовремя умыл руки, пока не поднялся хай.

Эндрю услышал одобрительное бормотание матери, и, прежде чем он успел смыться, в коридоре возник Саймон: тот набрал полные лёгкие воздуха и начал звать сына по имени, не сразу заметив, что Эндрю стоит перед ним.

— Что ты тут делаешь?

Лицо Саймона лишь наполовину освещалось светом, проникающим из гостиной.

— Попить хотел, — солгал Эндрю; отец не любил, когда сыновья без спросу таскали еду.

— Ты ведь в эти выходные начинаешь работать у Моллисона?

— Ага.

— Так, хорошо, а теперь послушай меня. Я хочу знать всё, что тебе станет известно про этого ублюдка, ты меня понял? Всё дерьмо, какое только сможешь раскопать. А заодно и про его сынка, если что-то услышишь.

— Хорошо, — ответил Эндрю.

— А я всё выложу на этом грёбаном сайте, — пообещал Саймон и вернулся обратно в гостиную. — Мать твою за ногу: Призрак Барри Фейрбразера!

Эндрю торопливо шарил в холодильнике — где отщипывал в горстку, где отделял прозрачный ломтик, лишь бы не было заметно, — а в голове носилась ликующая мысль: «Я остановил тебя, придурок, остановил!»

Он добился своей цели, а Саймон и знать не знал, кто разрушил его честолюбивые замыслы. Парадокс был в том, что он даже попросил у Эндрю помощи. Всё перевернулось с ног на голову, ведь когда Эндрю впервые сказал родителям, что хочет работать в кафе при кулинарии, Саймон разъярился:

— Вот безмозглый щенок! У тебя же аллергия, кретин.

— Я постараюсь не есть орехов, — ответил Эндрю.

— Не умничай, Пицца-Тупица. Вдруг случайно сожрёшь, как тогда в школе? А мне снова с тобой валандаться.

Но Рут поддерживала Эндрю, убеждая Саймона, что сын уже большой и может сам о себе позаботиться. Когда Саймон вышел, она попыталась убедить Эндрю, что Саймон волнуется о нём.

— Единственное, о чём он волнуется, — как бы не пропустить футбол, если вдруг придётся везти меня в больницу.

Эндрю ушёл к себе в комнату; одной рукой он закидывал в рот еду, а другой набивал эсэмэску Пупсу.

Он думал, что всё позади, всё закончилось, всё утряслось. Просто ему ещё не доводилось наблюдать алхимию брожения, которая начинается с крошечных пузырьков и ведёт к необратимым переменам.

VIII

Ничего хуже переезда в Пэгфорд ещё не случалось с Гайей Боден. Она изредка наведывалась к отцу в Рединг, но, в принципе, Лондон был единственным знакомым ей местом. Идея Кей перебраться в маленький городок на юго-западе Англии казалась Гайе такой невероятной, что она лишь месяц спустя начала воспринимать её всерьёз. А поначалу она решила, что это очередная безумная затея Кей, примерно как покупка двух цыплят для их маленького заднего дворика в Хэкни (кстати, через неделю их съела лисица) или как варка домашнего апельсинового джема (при полном её неумении готовить), когда они сожгли все кастрюли, а Кей вдобавок ошпарила руку так, что на всю жизнь остался шрам.

Оторванная от друзей, которых знала с начальной школы, от дома, в котором жила с восьми лет, от уик-эндов со всё более безудержными городскими развлечениями, Гайя, несмотря на свои мольбы, угрозы и протесты, оказалась брошенной в новую жизнь, о существовании которой даже не подозревала. Мощённые булыжником улицы; магазины, работающие до шести; церковь как единственное место, где люди собираются вместе; пение птиц и отсутствие любых других звуков, — Гайе казалось, что её затянула чёрная дыра.

Они с Кей всегда были близки (отец Гайи никогда с ними не жил, а отношения Кей с двумя другими мужчинами не были узаконены); то распекая, то утешая друг дружку, мать и дочь с годами стали напоминать соседок по квартире. Теперь на другом конце стола Гайя видела врага. Единственное, чего она хотела, — любым способом вернуться в Лондон и отомстить матери за свои мучения. Она не могла решить, чем бы побольнее задеть Кей: то ли провалить экзамены, то ли сдать, но напроситься жить к отцу на время обучения в лондонской гимназии. Но пока ей приходилось существовать на чуждой территории, где её облик и манера речи делали её иностранкой, хотя раньше служили пропуском в ряды избранных.

Гайя даже не стремилась завоевать себе популярность в «Уинтердауне»: местные ребята вызывали у неё чувство неловкости своим провинциальным говорком и убогими представлениями о развлечениях. Упорно не желая общаться ни с кем, кроме Сухвиндер Джаванды, она отчасти бросала вызов школьным заводилам, а отчасти — проявляла родство с любым, кого считали изгоем.

То, что Сухвиндер согласилась вместе с ней подрабатывать официанткой, подняло их дружбу на новый уровень. А на следующем сдвоенном уроке биологии Гайя предстала перед Сухвиндер в новом свете, и та наконец поняла истинную причину расположения к ней этой красивой и стильной новенькой девочки. Настраивая окуляр микроскопа, Гайя пробормотала: «На кого ни глянь — всё белым-бело, правда?»

Сухвиндер поддакнула прежде, чем успела осознать услышанное. Гайя продолжала болтать, но Сухвиндер слушала вполуха. «На кого ни глянь — всё белым-бело». И правда.

В «Сент-Томасе» её как-то вызвали к доске и попросили рассказать о сикхизме, так как она была единственной в классе ученицей со смуглым цветом кожи. Она покорно стояла перед классом и рассказывала о гуру Нанаке, основателе сикхизма, который однажды нырнул в реку и пропал; все считали, что он утонул, но через три дня он появился из реки и сказал: «Нет ни индуса, ни мусульманина».

Услышав, что кто-то жил под водой трое суток, одноклассники покатились со смеху. Сухвиндер не осмелилась сказать, что Иисус тоже сначала умер, а потом воскрес. Она скомкала историю о гуру Нанаке, чтобы поскорее сесть на место. Сухвиндер посещала гурдвары[19] всего несколько раз в жизни: в Пэгфорде их вообще не было, а в Ярвиле гурдвар представлял собой небольшое здание, где, по словам родителей, заправляла другая каста — чамары[20]. Сухвиндер никогда не могла понять, какое это имеет значение, ведь гуру Нанак запрещал любые кастовые различия. Всё это сбивало с толку, поэтому она радовалась пасхальным яйцам и любила украшать рождественскую ёлку, а навязанные мамой книги о жизни гуру и догматах кхалсы считала крайне запутанными.

Приезжая в гости к маминым родственникам в Бирмингем, где почти все прохожие были смуглыми, а магазины ломились от сари и индийских приправ, Сухвиндер чувствовала себя не в своей тарелке. Её двоюродные сёстры говорили на пенджаби так же свободно, как и на английском; они жили бурной городской жизнью. Кузины были симпатичными и модными. Они посмеивались над её провинциальной юго-западной картавостью и над отсутствием вкуса, а Сухвиндер терпеть не могла, когда над ней смеялись. До того как Пупс Уолл начал мучить её бесконечными издёвками, до того как их класс разделили на потоки, в результате чего она оказалась в одной группе с Дейном Талли, ей всегда не терпелось вернуться в Пэгфорд. Пэгфорд в ту пору был для неё раем.

Пока они возились с предметными стёклами, наклонившись пониже над партой, чтобы не попадаться на глаза миссис Найт, Гайя разоткровенничалась насчёт своей учёбы в средней школе «Грейвенер» в Хэкни; слова полились из неё чуть возбуждённо. Она поведала о своих подругах: одну звали Харприт — точно так же, как самую старшую из двоюродных сестёр Сухвиндер. Потом перешла к Шерелль, которая была чернокожей и самой умной в их компании, а затем и к Джен, чей брат был её первым парнем.

С жадным интересом слушая рассказ Гайи, Сухвиндер тем не менее изредка отвлекалась: она воображала школу, в которой общий сбор превращался в калейдоскоп лиц всех оттенков, от белёсого, как овсянка, до красного дерева. А у них в «Уинтердауне» иссиня-чёрные волосы азиатских ребят сразу бросались в глаза среди моря мышасто-серого. В таком месте, как «Грейвенер», в меньшинстве оказались бы Пупс Уолл и Дейн Талли.

Сухвиндер робко спросила:

— Почему вы переехали?

— Потому, что моя мамочка пожелала быть рядом со своим придурочным бойфрендом, — прошептала Гайя. — С Гэвином Хьюзом; знаешь такого?

Сухвиндер покачала головой.

— Вполне возможно, ты даже слышала, как они трахаются, — продолжала Гайя. — Их весь квартал слышит. Вот оставь как-нибудь окна открытыми на ночь.

Сухвиндер была шокирована, но постаралась этого не показать: ей бы не пришло в голову подслушивать своих родителей — супругов, связанных брачными узами. Гайя раскраснелась — не от стыда, решила Сухвиндер, а от злости.

— Он её точно бросит. А она как слепая. После секса он только и думает, как бы поскорей смыться.

Сухвиндер никогда бы не позволила себе так разглагольствовать о маме; не стали бы этого делать и близняшки Фейрбразер (которые в теории оставались её лучшими подругами). Нив и Шивон работали с микроскопом за соседней партой. После смерти отца они замкнулись и отдалились от Сухвиндер, предпочитая общество друг друга.

Эндрю Прайс глазел на Гайю в просвет между окружающими их белыми лицами. Сухвиндер, заметив это, подумала, что Гайя ни о чём не подозревает, но она ошибалась. Гайя просто не считала нужным ловить мальчишеские взгляды или заноситься, потому что с двенадцати лет привыкла к такому вниманию. Двое старшеклассников постоянно мозолили ей глаза в коридоре, когда она переходила из кабинета в кабинет, — слишком часто, чтобы считать это простой случайностью, и оба были куда интереснее, чем Эндрю. Но все они в подмётки не годились тому парню, с которым Гайя лишилась девственности незадолго до переезда в Пэгфорд.

Гайе невыносима была сама мысль о том, что Марко де Лука всё ещё находится на одной с нею планете, но их разделяют сто тридцать две мили мучительного и бесполезного пространства.

— Ему восемнадцать, — начала она рассказывать Сухвиндер. — Наполовину итальянец. Крутой футболист. Будет пробоваться в юниорский состав «Арсенала».

До отъезда из Хэкни Гайя переспала с Марко четыре раза и перед каждым свиданием таскала презервативы из прикроватной тумбочки Кей. Пусть Кей хотя бы отчасти поймёт, на какие крайности она готова, чтобы перед расставанием запечатлеть себя в его памяти.

Сухвиндер заворожённо слушала, но не признавалась, что уже видела Марко на её странице в «Фейсбуке». В «Уинтердауне» равных ему не нашлось: он был вылитый Джонни Депп.

Гайя, склонившись над столом, машинально крутила колёсико настройки, а Эндрю Прайс по-прежнему стрелял глазами в её сторону, когда думал, что Пупс этого не видит.

— Надеюсь, он меня дождётся. В субботу вечером Шерелль устраивает вечеринку и пригласила его. Обещает проследить, чтобы он там не увлекался. Чёрт, как бы я хотела…

И она рассеянно уставилась на парту своими зелёными в крапинку глазами. Сухвиндер робко косилась в её сторону, преклоняясь перед её красотой и восхищаясь такой кипучей жизнью. Мысль о существовании другого, сокровенного мира, где у тебя есть бойфренд-футболист и куча классных преданных подружек, завораживала и вызывала зависть, даром что тебя силком вырвали из этого мира.

На большой перемене они пошли купить себе поесть, чего Сухвиндер никогда раньше не делала: вместе с близняшками Фейрбразер она всегда обедала в школьной столовой.

Остановившись рядом с газетным павильоном, где только что были куплены сэндвичи, они услышали чей-то истошный вопль:

— Твоя мамаша-гадина бабулю мою угробила!

Все ученики «Уинтердауна», толпившиеся рядом, начали с любопытством озираться по сторонам, и Сухвиндер, поддавшись стадному чувству, сделала то же самое. Только теперь она заметила, что на другой стороне улицы стоит Кристал Уидон, тыча в неё толстым пальцем, как пистолетом. Её и ещё четверых девчонок, выстроившихся вдоль проезжей части, сдерживал только поток машин.

— Твоя мамаша-гадина бабулю мою угробила! Ей конец и тебе тоже!

У Сухвиндер стали медленно плавиться внутренности. Все глазели только на неё.

Две девочки помладше сочли за лучшее убежать. Сухвиндер чувствовала, как зрители превращаются в свору, которая жаждет зрелища. Кристал и её шайка переминались с ноги на ногу, нетерпеливо ожидая перерыва в потоке машин.

— О чём это она? — спросила Гайя, но у Сухвиндер пересохло во рту, и она не сумела выдавить ни звука.

Бежать не было смысла. Они её всё равно настигнут. Лианна Картер была самой быстрой в их параллели. Казалось, что во всём мире движутся только машины, дарившие Сухвиндер последние секунды безопасности.

И тут появилась Ясвант в окружении нескольких старшеклассников.

— Всё в порядке, Джолли? — спросила она. — Что тут происходит?

Ясвант не слышала угроз Кристал: она и её свита оказались тут по чистой случайности. На другой стороне Кристал и её шайка сбились в кучку.

— Пустяки, — ответила Сухвиндер, не веря чудесной отсрочке казни.

Сухвиндер не могла открыть сестре правду при мальчиках. Двое из них были почти шесть футов ростом. И все смотрели на Гайю.

Яс и её друзья направились в павильон, и Сухвиндер, позвав за собой взглядом Гайю, последовала за ними. Остановившись за витриной, они с Гайей провожали глазами Кристал, которая уходила прочь вместе со своей шайкой, то и дело оглядываясь.

— О чём это она говорила? — спросила Гайя.

— Моя мама лечила её прабабушку, но та умерла, — ответила Сухвиндер.

Она с трудом сдерживала слёзы; от спазмов заболело горло.

— Вот стерва тупая, — вырвалось у Гайи.

Однако не только испуг был причиной подступающих рыданий Сухвиндер. Она успела привязаться к Кристал и знала, что та тоже хорошо к ней относится. Ей запомнились дни, проведённые ими на канале, поездки на микроавтобусе, а плечи и спину Кристал она изучила лучше, чем свои собственные.

В школу они вернулись вместе с Ясвант и её свитой. Самый симпатичный парень завязал разговор с Гайей. Когда они подходили к калитке, он уже начал поддразнивать её за лондонский выговор. Кристал нигде не было видно, но вдалеке Сухвиндер заметила Пупса Уолла, который прыгающей походкой прогуливался вместе с Эндрю Прайсом. Она безошибочно различала его силуэт и движения; так животный инстинкт позволяет различить паука, ползущего по полу в тёмной комнате.

Чем ближе была школа, тем чаще на Сухвиндер накатывали приступы дурноты. Теперь против неё, наверное, объединились уже двое: Пупс и Кристал. Все знали, что он с ней замутил. Сухвиндер воочию представила, как лежит на полу в луже крови, а Кристал и её шайка избивают её ногами под хохот Пупса.

— Мне нужно в туалет, — сказала она Гайе. — Встретимся в классе.

Заскочив в первый попавшийся женский туалет, она закрылась в кабинке и села на опущенную крышку унитаза. Если бы только она могла умереть… навсегда исчезнуть… но твёрдая поверхность событий не давала ей провалиться сквозь землю, и ненавистное тело гермафродита продолжало упрямо и бесцельно существовать дальше…

Услышав звонок, она поднялась и выбежала в коридор. Ученики строились у кабинетов. Она развернулась и вышла из школы.

Другие ведь мотали уроки. И Кристал прогуливала, и Пупс Уолл тоже. Сейчас главное было — уйти подальше от школы, придумать, как себя обезопасить, а потом уже вернуться обратно. А можно броситься под машину. Сухвиндер представила, как от удара бампера трещат её кости. Быстро ли наступает смерть после наезда машины? Или лучше утопиться? Она представила, как чистая, прохладная вода увлекает её в вечный сон — сон без сновидений…

— Сухвиндер? Сухвиндер!

У неё упало сердце. Ей навстречу через парк спешила Тесса Уолл. Первым порывом Сухвиндер было убежать, но, осознав безнадёжность происходящего, она остановилась и стала поджидать Тессу, которую возненавидела всеми фибрами души: и это глупое лицо, и её мерзкого сына.

— Сухвиндер, как это понимать? Куда ты идёшь?

Она даже не сумела соврать. Понурившись, Сухвиндер сдалась.

До трёх часов к Тессе не был записан никто из её подопечных. По правилам распорядка она должна была отвести Сухвиндер к директрисе и сообщить о попытке прогула, но вместо этого Тесса привела её к себе в кабинет, где на стенах висели непальские картинки и постеры горячей линии «Чайлд-лайн». Сухвиндер попала сюда впервые.

Тесса заговорила; она делала небольшие паузы, чтобы вовлечь Сухвиндер в беседу, но, ничего не добившись, продолжала; у Сухвиндер вспотели ладони, а глаза сосредоточенно смотрели на туфли. Тесса знала её маму… она, конечно, сообщит ей, что Сухвиндер хотела прогулять… но, может, попробовать ей объяснить, что к чему? Захочет ли, сможет ли Тесса за неё заступиться? От своего сына она её не защитит — Тесса не имела на Пупса никакого влияния, это все знали. А от Кристал? Ведь Кристал ходит к ней на воспитательские занятия…

Как отомстит ей Кристал, если она расскажет? Но Кристал всё равно её изобьёт. Да ещё натравит на неё свою шайку…

— …Что-то случилось, Сухвиндер?

Сухвиндер кивнула. Тесса ободряюще спросила:

— Можешь рассказать, что произошло?

И Сухвиндер рассказала.

Тесса слушала, и Сухвиндер, заметив, как омрачился на мгновение её лоб, прочла в её лице нечто отличное от сочувствия к себе. Наверное, Тесса думала, как отреагирует Парминдер на то, что теперь на всех углах кричат, как она залечила Кэтрин Уидон. Сухвиндер и сама об этом думала, сидя на крышке унитаза и призывая смерть. А возможно, озабоченность на лице Тессы означала и нежелание разбираться с Кристал Уидон. Без сомнения, Кристал — её любимица; была же она любимицей мистера Фейрбразера.

Сквозь страх, сквозь жалость и ненависть к себе пробилось жгучее, саднящее чувство несправедливости; оно смело в сторону путы тревог и ужасов, которые, что ни день, связывали Сухвиндер по рукам и ногам; она подумала о Кристал и её приспешницах, замышляющих расправу; подумала о Пупсе, который на уроках математики нашёптывал всякие гадости ей в спину, и о том сообщении, которое она накануне вечером стёрла со своей страницы в «Фейсбуке»:

Лесбия́нство, -а. Сущ. ср. р. Сексуальное влечение женщины к женщине. Тж. сапфизм.

— Я не знаю, откуда ей это известно, — ответила Сухвиндер; в ушах у неё стучала кровь.

— Известно что? — переспросила Тесса всё с тем же озабоченным видом.

— Что на мою маму написали жалобу насчёт её прабабушки. Кристал и её мать не общаются со своими родственниками. Разве что, — задумалась Сухвиндер, — ей сказал Пупс?

— Пупс? — недоумённо переспросила Тесса.

— Ну да, вы же знаете, они встречаются, — сказала Сухвиндер. — Он гуляет с Кристал. Наверное, он ей и сказал.

С горьким удовлетворением она наблюдала, как лицо Тессы теряет последние остатки профессионального спокойствия.

IX

Кей Боден не желала больше переступать порог дома Майлза и Саманты. Она не могла смириться с тем, что они стали свидетелями чудовищного безразличия Гэвина, и не собиралась прощать Майлзу его отношение к «Беллчепелу» и снисходительный смех, а им с женой обоим — уничижительные высказывания о Кристал Уидон.

Несмотря на извинения Гэвина и его вялые признания в нежных чувствах, Кей так и видела, как он сидит нос к носу с Мэри на диване; вскакивает, чтобы помочь ей убрать тарелки, и уходит с ней в темноту. Когда Гэвин через пару дней рассказал ей, что ужинал у Мэри, Кей еле удержалась от колкости: у неё в доме на Хоуп-стрит он ел только гренки.

Возможно, ей не пристало плохо отзываться о Вдове, которую Гэвин чтил, как Деву Марию, однако насчёт Моллисонов не грех было и высказаться.

— Я не в восторге от Майлза.

— Ну, это же не близкий мой друг.

— Лично я считаю, что его избрание приведёт к закрытию наркологической клиники.

— Его избрание вряд ли что-нибудь изменит.

Апатия Гэвина, его безразличие к чужой беде всегда возмущали Кей.

— А от кого можно ждать поддержки «Беллчепела»?

— Наверное, от Колина Уолла, — ответил Гэвин.

Так и получилось, что в ближайший понедельник, в восемь вечера, Кей прошла по дорожке к дому Уоллов и позвонила в дверь. С крыльца она разглядела припаркованный через три дома красный «форд-фиеста», принадлежавший Саманте Молиссон. Это ещё больше укрепило её намерение ввязаться в бой.

Дверь открыла простого вида полноватая женщина в юбке-варёнке.

— Здравствуйте, — сказала Кей. — Меня зовут Кей Боден. Могу я поговорить с Колином Уоллом?

Тесса вытаращилась на стоявшую у порога привлекательную молодую женщину, которую никогда раньше не встречала. В голове пронеслась сумасшедшая мысль: у Колина роман, и любовница пришла, чтобы с ней объясниться.

— Да-да, заходите. Я — Тесса.

Кей добросовестно вытерла ноги о коврик и прошла за Тессой в гостиную, которая была меньше и скромнее, чем у Моллисонов, но куда уютнее. В кресле сидел высокий лысеющий мужчина с блокнотом на коленях и ручкой в руках.

— Колин, это Кей Боден, — сказала Тесса. — Она хочет с тобой поговорить.

По испуганному, недоверчивому виду Колина Тесса сразу поняла, что с гостьей он не знаком. «Господи, — она даже слегка устыдилась, — какие только мысли не лезут в голову».

— Прошу прощения, что нагрянула без спросу, — извинилась Кей, когда Колин поднялся пожать ей руку. — Я бы позвонила, но вашего…

— Да, нашего номера нет в телефонном справочнике, — подхватил Колин. Он возвышался над Кей, и глаза его за толстыми стёклами очков казались крошечными. — Садитесь, прошу вас.

— Спасибо. Я по поводу выборов, — сказала Кей. — В местный совет. Если не ошибаюсь, вы — соперник Майлза Моллисона?

— Можно и так сказать, — нервно произнёс Колин.

Теперь он сообразил: это журналистка, которая добивалась разговора с Кристал. Его вычислили… Зачем же Тесса впустила её в дом?

— Мне бы хотелось чем-нибудь вам помочь, — продолжала Кей. — Я инспектор социальной службы, работаю преимущественно в Филдсе. Могу поделиться некоторыми данными о наркологической клинике «Беллчепел», которую Моллисон, как я понимаю, намерен прикрыть. Мне сказали, что вы — против. По-вашему, её не нужно закрывать?

От облегчения и радости у него голова пошла кругом.

— Разумеется, не нужно, — заявил Колин. — Да, я против. Такую же позицию занимал и мой предшественник… то есть человек, после которого освободилось место в совете… Барри Фейрбразер… он решительно отстаивал эту клинику. Вот и я тоже.

— Я разговаривала с Майлзом Моллисоном, и он ясно сказал, что не считает нужным сохранять клинику. Откровенно говоря, он довольно несведущ и наивен в отношении причин и лечения наркозависимости, а потому недооценивает важность клиники «Беллчепел». Если совет откажется продлевать договор аренды, а округ сократит финансирование, многие уязвимые люди останутся без поддержки.

— Да-да, понимаю, — сказал Колин. — Да, согласен.

Ему льстило, что эта привлекательная молодая женщина потратила своё время, чтобы его разыскать и предложить союзничество.

— Чай, кофе, Кей? — спросила Тесса.

— О, спасибо большое, Тесса, — ответила Кей. — Чай, если можно. Без сахара.

Пупс был на кухне, у холодильника. Ел он много и непрерывно, но не прибавлял в весе ни грамма. Хотя при родителях он выказывал отвращение к шприцам, сейчас, по-видимому, его нисколько не смущало, что заряженные шприцы Тессы в белом медицинском контейнере лежат тут же, рядом с сыром.

Тесса взялась за чайник и вновь подумала о тревожном предположении Сухвиндер, что Пупс и Кристал «встречаются». Она не учинила допрос Пупсу и ни словом не обмолвилась Колину.

Чем больше Тесса размышляла, тем яснее понимала, что это выдумки. Она была уверена: у Пупса такое самомнение, что он не поставит рядом с собой ни одну девочку, а уж тем более Кристал. И уж конечно не станет…

«Ронять своё достоинство? Вот как? Так ты считаешь?»

— Кто там припёрся? — Пупс набил полный рот холодной курицы, пока Тесса ставила чайник.

— Пришла женщина, которая хочет помочь отцу в связи с выборами, — ответила Тесса, ища в буфете печенье.

— Запала на него, что ли?

— Не пора ли повзрослеть, Стю, — раздражённо сказала Тесса.

Он выдернул из начатой упаковки ветчинную нарезку и ломтик за ломтиком засунул в набитый рот, как фокусник засовывает в кулак шёлковые платки. Иногда Пупс по десять минут проводил у холодильника, разрывая пакеты и плёнку, чтобы тут же отправить съестное прямиком в рот. Колин осуждал эту привычку, как и почти любую другую черту поведения Пупса.

— Нет, кроме шуток, с чего она решила ему помогать? — спросил Пупс, проглотив мясо.

— Она против закрытия «Беллчепела».

— А, наркоша, да?

— Нет, она не наркоманка, — сказала Тесса, с досадой обнаружив, что Пупс доел последние три шоколадных батончика и оставил на виду пустую коробку. — Она, как инспектор социальной службы, уверена, что клиника работает хорошо. Папа тоже считает, что от клиники есть польза, но Майлз Моллисон не видит в ней смысла.

— Какая от неё польза? В Полях все либо нюхают, либо колются.

Тесса знала: скажи она, что Колин требует закрыть клинику, Пупс тут же придумал бы аргумент против.

— Тебе бы адвокатом быть, Стю, — сказала она, когда закипел чайник.

Вернувшись в гостиную с подносом, Тесса застала Кей с Колином за разглядыванием кучи распечаток, извлечённых из большой сумки Кей.

— …Два нарколога, чья работа частично финансируется советом, а частично — благотворительной организацией «Нет наркотикам». Далее, Нина, инспектор, курирующая клинику, — именно она предоставила мне эти материалы… О, большое спасибо, — сказала Кей, широко улыбнувшись Тессе, когда та поставила на стол кружку с чаем.

В считаные минуты Кей привязалась к Уоллам, как ни к кому другому в Пэгфорде. Тесса при встрече не смерила её взглядом, не стала тайком изучать недостатки её внешности и манеру одеваться. А Колин, несмотря на нервозность, выглядел искренним и порядочным в своей решимости защитить Филдс.

— У вас лондонская манера речи, Кей? — спросила Тесса, макая квадратик печенья в чай.

Кей кивнула.

— Что же привело вас в Пэгфорд?

— Отношения, — ответила Кей. Ей было не особенно приятно в этом признаваться, хотя формально она и помирилась с Гэвином. — Мне не до конца понятна ситуация с местным советом и клиникой.

— Очень просто: совет владеет зданием, — пояснил Колин. — Это бывшая церковь. А срок аренды скоро истекает.

— То есть под этим благовидным предлогом нетрудно выжить оттуда клинику.

— Точно. Когда, напомните, вы беседовали с Майлзом Моллисоном? — спросил Колин, одновременно и надеясь, и боясь, что Майлз его упоминал.

— Мы были у них в гостях в позапрошлую пятницу, — объяснила Кей. — Мы с Гэвином…

— О, так вы девушка Гэвина! — прервала её Тесса.

— Да. Так вот: в разговоре всплыла тема Филдса…

— Неудивительно, — сказала Тесса.

— …Майлз упомянул о «Беллчепеле», и у меня возникла некоторая… некоторая озабоченность оттого, как он об этом говорил. Я сказала, что в данный момент работаю с некой семьёй… — Кей, помня, как опрометчиво упомянула имена, осторожно продолжила: — И что мать, лишившись метадона, скорее всего, вновь окажется на панели.

— Похоже на Уидонов, — с мрачным предчувствием проговорила Тесса.

— Я… да, я действительно говорю об Уидонах, — сказала Кей.

Тесса потянулась за следующим печеньем.

— Я школьный психолог этой девочки — Кристал. Ведь её мать уже во второй раз проходит лечение в «Беллчепеле»? Верно?

— В третий, — уточнила Кей.

— Мы знаем Кристал с пяти лет — она училась в одном классе с нашим сыном в начальной школе, — продолжала Тесса. — Жизнь у неё такая, что не позавидуешь.

— Безусловно, — сказала Кей. — Вообще поражает, что в ней есть доброта.

— Да, согласен, — искренне сказал Колин.

Вспомнив категорический отказ Колина отменить наказание Кристал после вопиющего случая на общем сборе, Тесса подняла брови. Затем она с содроганием подумала, что сказал бы Колин, окажись слова Сухвиндер не ложью и не ошибкой. Но конечно же, Сухвиндер не права. Она застенчивая, наивная девочка. Наверное, не так поняла… ослышалась…

— Дело в том, что Терри жутко боится потерять детей, — сказала Кей. — Сейчас она снова проходит курс реабилитации; её лечащий врач отмечает некоторые успехи. Если «Беллчепел» закроют, все усилия пойдут прахом, и один Бог знает, какая судьба постигнет эту семью.

— Всё это очень важно, — сказал Колин, многозначительно кивая и записывая что-то на чистом листе блокнота. — Действительно важно. Вы сказали, у вас есть статистика пациентов с положительной динамикой?

Кей стала перебирать распечатки в поисках данных. Тессе показалось, что Колин хочет вновь привлечь внимание Кей к себе. Он питал слабость к миловидной внешности и сочувственному отношению.

Тесса жевала очередное печенье, всё ещё думая о Кристал.

Их последнее занятие оказалось не самым успешным. Кристал всегда была невосприимчива. Ничто не изменилось и теперь. Тесса вытянула из неё обещание не мстить и не досаждать Сухвиндер Джаванде, но по поведению Кристал было понятно, что она разочаровалась в Тессе и перестала ей доверять. Скорее всего, причиной стало назначенное Колином наказание. Тесса думала, что их с Кристал связывает достаточно прочная нить, чтобы это выдержать, хотя по степени доверительности их отношения близко не стояли к тем, что сложились между Кристал и Барри.

(Тесса своими глазами видела, как Барри привёз в школу гребной тренажёр, чтобы набрать команду. Её вызвали из кабинета в спортзал, так как учительница физкультуры заболела, а на замену ей в срочном порядке смогли найти только мужчину.

Придя в зал, девочки из четвёртого класса, одетые в шорты и спортивные майки «Эртекс», захихикали, узнав об отсутствии мисс Джарвис и о замене в лице двух незнакомых мужчин. Тессе пришлось одёрнуть Кристал, Никки и Лианну, когда те перед всем классом начали отпускать непристойности о временном педагоге; это был симпатичный молодой человек, от любой ерунды заливавшийся краской.

Коротко стриженный рыжеволосый бородач Барри пришёл в спортивном костюме. В тот день он отпросился с работы. Все считали его идею неуместной и несбыточной: в таких школах, как «Уинтердаун», о гребле не помышляли.

Нив и Шивон были отчасти поражены, отчасти расстроены появлением отца.

Барри объяснил, что хочет сколотить школьную команду по гребле. Он уже получил доступ в старый эллинг на ярвилском канале; вид спорта — потрясающий, даёт возможность отличиться самим и прославить школу. Тесса встала рядом с Кристал и подружками, чтобы держать их в узде; хихиканье утихло, но не совсем.

Барри продемонстрировал гребной тренажёр и вызвал добровольцев. Не вышел никто.

— Кристал Уидон, — сказал Барри, указав на неё. — Я видел, как ты лазала по перекладинам на детской площадке; у тебя хорошо развит плечевой пояс. Иди сюда, попробуй.

Кристал была только рада оказаться в центре внимания; она вразвалочку подошла к тренажёру и села. Несмотря на сердитый взгляд Тессы, стоявшей рядом, Никки и Лианна разразились хохотом; к ним присоединились остальные.

Барри объяснил Кристал, что нужно делать. Молчаливый временный преподаватель содрогнулся от профессионального ужаса, когда Барри, показывая, как держать весло, взял ученицу за руки.

Кристал, состроив дурацкую гримасу Никки и Лианне, надавила на рукоять; снова все захохотали.

— Только посмотрите! — просиял Барри. — Как будто всю жизнь этим занималась.

Неужели Кристал и в самом деле обладала такими спортивными талантами? Тесса не могла этого знать — в гребле она не разбиралась.

— Спину выпрями, — скомандовал Барри, — иначе потянешь. Вот так. На себя, на себя… Вы только посмотрите, какая техника… Ты когда-нибудь занималась греблей?

Тогда Кристал действительно распрямилась и выполнила всё правильно. Она перестала оглядываться на Никки и Лианну. Вошла в ритм.

— Превосходно, — сказал Барри. — Только посмотрите… Превосходно! Вот как надо! Молодчина! И… раз. И… раз. И…

— Блин, тяжело! — вскрикнула Кристал.

— Ещё бы. Зато руки накачаешь, как у Дженнифер Энистон, — сказал Барри.

По залу снова прокатился смешок, но на этот раз смеялись вместе с ним. Что было такого в Барри? Наверное, особая аура: он держался абсолютно естественно, без тени смущения.

Тесса знала, что подростки до смерти боятся стать предметом насмешек. А люди, не подверженные подобному страху, — много ли таких найдётся в мире взрослых? — имеют для них непререкаемый авторитет.

— И… стоп! — сказал Барри, и Кристал, раскрасневшаяся, сползла с сиденья, разминая руки.

— А вот с куревом придётся завязать, Кристал, — сказал Барри, и на этот раз его слова вызвали оглушительный смех. — Ну, кто ещё хочет попробовать?

Присоединившись к одноклассницам, Кристал больше не смеялась. Она завистливо смотрела на каждую новую претендентку, то и дело косясь на бородатое лицо Барри, чтобы узнать его реакцию. Когда Кармен Льюис с треском провалилась, Барри сказал:

— Покажи им, как надо, Кристал.

И она, просияв, опять заняла сиденье тренажёра.

Тем не менее в конце демонстрации, когда Барри попросил желающих вступить в команду поднять руки, Кристал не шелохнулась. Тесса видела, как она презрительно мотала головой под шёпот Никки. Барри, тщательно записав имена желающих, поднял голову.

— А ты, Кристал Уидон? — И ткнул пальцем в её сторону. — Ты тоже. И не мотай головой. Я очень рассержусь, если не увижу тебя на тренировке. У тебя же способности. А я не люблю, когда такие способности зарывают в землю. Крис-тал Уи-дон, — чётко произнёс он, записывая её имя.

Думала ли Кристал о своих задатках в душевой после урока физкультуры? Носилась ли с этим открытием, как с нежданной валентинкой? Тесса не знала, но, к удивлению всех, кроме разве что Барри, Кристал явилась на первую тренировку.)

Колин энергично кивал, пока Кей показывала ему статистику рецидивов в «Беллчепеле».

— Надо довести это до сведения Парминдер, — сказал он. — Непременно сделаю для неё копию. Да-да, это действительно очень важно.

Тессу слегка затошнило; пришлось взять четвёртую печенину.

X

По понедельникам у Парминдер был вечерний приём, а поскольку Викрам день и ночь пропадал в больнице, трое их детей сами готовили и накрывали на стол. Иногда ссорились, изредка смеялись, но сегодня каждый был погружён в собственные мысли, и работа шла на редкость слаженно, почти в полной тишине.

Сухвиндер не рассказала ни брату, ни сестре, как пыталась прогулять занятия и как Кристал Уидон грозилась её побить. С недавних пор она полностью замкнулась в себе. Сухвиндер вообще боялась выдавать свои тайны: её пугало, что от этого перевернётся её мир, тот мир, в который Пупс вломился с ужасающей лёгкостью. И всё же она понимала, что последние события рано или поздно выплывут на свет. Тесса сказала, что позвонит Парминдер.

— Я позвоню твоей маме, Сухвиндер, так полагается, но я собираюсь объяснить ей, что толкнуло тебя на этот поступок.

Сухвиндер почти тепло относилась к Тессе, притом что это была мать Пупса Уолла.

Хотя она ужасно боялась маминой реакции, внутри зажёгся маленький лучик надежды от мысли, что Тесса за неё заступится. Если мама поймёт, до какой крайности доведена Сухвиндер, может быть, она в конце концов смягчит своё суровое осуждение, разочарование, бесконечные ледяные упрёки?

Когда наконец открылась входная дверь, она услышала, как мать разговаривает по мобильному на пенджаби.

— Ох, опять эта чёртова ферма, — простонала Ясвант, навострив уши.

Их семье принадлежал фамильный участок земли в Пенджабе, который Парминдер, как старшая, унаследовала от отца ввиду отсутствия у него сыновей. Ферма эта занимала определённое место в семейном сознании; даже Сухвиндер и Ясвант иногда обсуждали её между собой. К их немалому удивлению, кое-кто из старейшин рода лелеял надежду, что когда-нибудь вся семья переедет туда жить. Отец Парминдер до самой смерти перечислял деньги на содержание фермы. Её арендовали и обрабатывали троюродные братья и сёстры, угрюмые и озлобленные. Ферма постоянно становилась объектом споров среди родни матери Парминдер.

— Мама снова за своё, — подытожила Ясвант.

Парминдер немного учила старшую дочь пенджаби, но ещё больше Яс почерпнула от своих двоюродных братьев и сестёр. Сухвиндер из-за тяжёлой дислексии не могла учить два языка, поэтому её оставили в покое.

— …Харприт всё ещё хочет отрезать кусок земли и продать под строительство дороги.

Сухвиндер услышала, как Парминдер сбросила туфли. Сегодня ей, как никогда, хотелось, чтобы маму не беспокоили по поводу фермы: от этого у неё всегда портилось настроение. А когда кухонная дверь распахнулась и Сухвиндер увидела мамино непроницаемое, как маска, лицо, мужество окончательно ей изменило.

Поприветствовав Ясвант и Раджпала лёгким взмахом руки, мать указала Сухвиндер на кухонный стул, что означало: «Сиди и жди окончания телефонного разговора».

Ясвант и Раджпал унеслись наверх. Повинуясь молчаливому приказу матери, Сухвиндер неподвижно сидела на стуле, придвинутом к той стене, на которой были развешены фотографии, демонстрировавшие всему миру её никчёмность. Телефонный разговор мог продлиться до бесконечности, но в какой-то момент Парминдер всё же распрощалась и повесила трубку.

Когда она повернулась к дочери, Сухвиндер сразу же, без единого слова, поняла, что надежды не оправдались.

— Ну, — сказала Парминдер. — Мне на работу звонила Тесса. Полагаю, ты знаешь, в какой связи.

Сухвиндер кивнула. Язык стал ватным.

Ярость Парминдер неудержимой волной обрушилась на Сухвиндер, сбивая с ног и не давая подняться.

— Почему? Ну почему? Ты снова пытаешься подражать этой девочке из Лондона — хочешь произвести на неё впечатление? Яс и Радж никогда себя так не ведут, никогда… а ты почему? Что с тобой такое? Ты гордишься своей ленью и неряшливостью? Думаешь, это круто — строить из себя хулиганку? Как, по-твоему, я себя чувствовала, когда Тесса мне это рассказывала? Чтобы мне на работу звонили из школы… какой позор… мне смотреть на тебя противно, слышишь? Мы недостаточно тебе даём? Мы недостаточно помогаем? Что с тобой такое, Сухвиндер?

В отчаянии Сухвиндер попыталась вставить хоть слово в эту тираду — и упомянула Кристал Уидон.

— Кристал Уидон! — вскричала Парминдер. — Эта дурища! Зачем ты её слушаешь? Ты не сказала ей, как я пыталась вытащить её бабку с того света? Не сказала?

— Я… Нет…

— Если будешь слушать таких, как Кристал Уидон, можешь поставить на себе крест! Или это твой потолок, а, Сухвиндер? Хочешь прогуливать уроки, прислуживать в кафе и остаться без образования? Этому ты научилась, махая веслом в одной команде с Кристал Уидон, — опускаться до её уровня?

Сухвиндер вспомнила, как Кристал со своей шайкой выжидала момент, чтобы перебежать дорогу. Как же мама не понимает? Час назад у Сухвиндер ещё теплилась надежда её переубедить, по крайней мере насчёт Пупса Уолла…

— Вон с моих глаз! Иди! Я ещё с отцом поговорю, когда он вернётся… Иди прочь!

Сухвиндер поднялась наверх. Ясвант спросила из своей комнаты:

— Что за крики?

Сухвиндер не ответила. Она прошла к себе, закрыла дверь и опустилась на край кровати. Что с тобой такое, Сухвиндер? Мне смотреть на тебя противно. Ты гордишься своей ленью и неряшливостью?

Чего она ожидала? Распростёртых объятий и утешений? Когда вообще Парминдер обнимала её или прижимала к себе? От лезвия, спрятанного в плюшевом кролике, и то больше утешения. Но желание порезать себя до крови, перерастающее в потребность, нельзя было утолить при дневном свете, когда вся семья бодрствовала, а отец ещё только направлялся домой.

Глубокое море отчаяния и боли, захлестнувшее Сухвиндер и готовое выплеснуться наружу, запылало огнём, будто на поверхности вспыхнула нефть.

«Пусть знает, каково это».

Она встала, в несколько шагов пересекла свою спальню и, плюхнувшись на стул, замолотила по клавиатуре.

Сухвиндер, как и Эндрю Прайс, заинтересовалась, когда тот непутёвый временный преподаватель информатики попытался пустить им пыль в глаза своими знаниями. В отличие от Эндрю и нескольких других мальчишек Сухвиндер не задавала учителю вопросов о хакерах; она спокойно пошла домой и отыскала всё, что нужно, в интернете. Практически каждый современный веб-сайт имел защиту от внедрения SQL-кода, но, услышав, как мать обсуждала анонимный взлом веб-сайта совета, Сухвиндер подумала, что защита на этом дурацком старом сайте минимальна.

Ей всегда было легче печатать, чем писать от руки, проще читать компьютерный код, чем длинные цепочки слов. Найти сайт с чёткими инструкциями по самому простому внедрению SQL-кода не заняло много времени. Теперь можно было приступать к делу.

Взлом сайта занял пять минут, и то потому, что сперва она опечаталась при наборе кода. К её изумлению, выяснилось, что администратор сайта — где они только такого взяли? — не убрал информацию о пользователе «Призрак Барри Фейрбразера» из базы данных, а только удалил его пост.

Отправить сообщение под тем же именем, похоже, не составляло труда.

Гораздо сложнее было сочинить текст. Сухвиндер долгие месяцы вынашивала тайное обвинение — с Нового года, когда она во время празднования жалась в углу и без десяти двенадцать с изумлением поймала выражение лица матери. Печатала Сухвиндер медленно. Спелчекер исправлял ошибки.

Она не боялась, что Парминдер проверит её компьютерную историю; мать так мало её знала, так мало интересовалась тем, что происходит за дверью её комнаты, что никогда бы не заподозрила свою ленивую, глупую, неряшливую дочь.

Сухвиндер нажала на кнопку мыши, будто спустила курок.

XI

Во вторник утром Кристал не повела Робби в детский сад; она собиралась взять его с собой на похороны бабушки Кэт. Натягивая на него почти нерваные штанишки, из которых он, правда, вырос, она пыталась растолковать ему, кто такая бабуля, но её старания были напрасны. Робби не помнил бабу Кэт; он вообще не понимал, что значит «бабушка»: в его представлении родня ограничивалась матерью и сестрой. А кто был его отец — этого не знала даже Терри, хотя она и потчевала Кристал изменчивыми байками и намёками.

Кристал услышала на лестнице материнские шаги.

— Не трожь! — прикрикнула она на Робби, когда тот потянулся за пустой жестянкой от пива, закатившейся под излюбленное кресло Терри. — Пошли.

Она потащила его в прихожую. Терри спустилась по лестнице босиком, в пижамных штанах и засаленной футболке.

— Переодевайся давай, — напустилась на неё Кристал.

— Не поеду я, — сказала Терри, протискиваясь в кухню мимо сына и дочери. — Передумала.

— Да ты чего?

— Неохота, — сказала Терри, прикуривая от газовой конфорки. — Чё я там забыла?

Робби раскачивался, повиснув на руке сестры.

— Все поедут, — сказала Кристал. — И Черил, и Шейн — все.

— А мне-то что? — огрызнулась Терри.

Кристал как чувствовала, что мать в последний момент пойдёт на попятную. Терри не улыбалось сталкиваться с родной сестрой Даниэллой, которая делала вид, что её не существует, да и с другими родственниками, воротившими от неё нос. Но на похороны могла приехать Анна-Мари. Бессонными ночами, когда Кристал оплакивала бабу Кэт и мистера Фейрбразера, это был лучик надежды.

— Надо поехать, — сказала Кристал.

— Не, не поеду.

— Ты чего? Мы ведь бабу Кэт хороним.

— А мне-то что? — повторила Терри.

— Она для нас столько сделала, — не отступала Кристал.

— Кто? Она? — взвилась Терри.

— Ну да. — Кристал разгорячилась и сжала ручонку Робби.

— Для тебя, может, и сделала. А для меня — шиш. Езжай-езжай, хоть обревись у неё на могиле. А я дома посижу.

— Почему ты так?

— Это моё дело.

Между ними вновь пролегла семейная тень.

— Никак Оббо нарисовался?

— Это моё дело, — повторила Терри с жалким подобием достоинства.

Кристал повысила голос:

— Надо пойти на похороны.

— Вот и катись.

— Не вздумай колоться. — Голос Кристал поднялся ещё на октаву выше.

— Не больно надо, — бросила Терри, а сама отвернулась и стала глядеть сквозь грязное окно на замусоренный, поросший сорняками клочок земли, называвшийся задним двором.

Робби вырвался от Кристал и побежал в комнату. Засунув кулаки в карманы штанов и расправив плечи, Кристал задумалась. От мысли, что она не проводит бабулю в последний путь, ей хотелось плакать, но, с другой стороны, на кладбище придётся терпеть злобные взгляды, которые порой обжигали её в доме бабы Кэт. Она и злилась на мать, и, как ни странно, принимала её сторону. Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Хотелось, конечно, познакомиться с Анной-Мари, но было страшно.

— Ладно, я тоже дома останусь.

— А чего? Хочешь — езжай. Мне пофигу.

Но Кристал, в полной уверенности, что к матери заявится Оббо, решила остаться. Оббо неделю с лишним пропадал неизвестно где — обтяпывал свои грязные делишки. Кристал желала ему подохнуть, лишь бы только больше его не видеть. От нечего делать она взялась за уборку и разок затянулась последней самокруткой, которой поделился с ней Пупс Уолл. Это курево ей не нравилось — просто было в кайф, что оно от Пупса. Самокрутки она хранила в пластмассовой шкатулке Никки, там же, где часики Тессы.

Она думала, что тогда, на кладбище, у них с Пупсом было в последний раз, потому что на обратном пути он почти всё время молчал, а на прощание только сказал «пока», но нет, после они с ним ещё ходили в парк. Ему — она сразу поняла — в этот раз больше понравилось: они не подкуривали, и продержался он дольше. Потом он лежал рядом с ней на траве под кустами, курил, а когда она ему рассказала, что у неё умерла бабушка, он объяснил, что мать Сухвиндер Джаванды дала ей неправильное лекарство или типа того, подробностей он не знал.

Кристал ужаснулась. Значит, баба Кэт могла ещё жить и жить в своём опрятном домике на Хоуп-стрит и Кристал по-прежнему находила бы у неё прибежище с чистыми простынями, крошечной кухонькой, где полно еды и разномастных чашек, и маленьким телевизором в углу гостиной: «Не хочу смотреть эти гадости, выключи, Кристал».

Кристал хорошо относилась к Сухвиндер, но мать Сухвиндер угробила бабу Кэт. А во вражеском стане все едины. Кристал во всеуслышанье объявила, что уроет Сухвиндер, но тут вмешалась Тесса Уолл. Подробностей их беседы Кристал не запомнила, но вроде как Пупс что-то переврал или напутал. Кристал нехотя пообещала Тессе не трогать Сухвиндер, но в том неистовом, переменчивом мире, где обитала Кристал, такие обещания давались, чтобы только отвязаться.

— Не трожь! — Кристал увидела, как Робби пытается открыть крышку жестянки из-под печенья, где Терри хранила свои торчковые принадлежности.

Кристал выхватила у него банку, словно живое существо, готовое драться за жизнь и страшно отомстить за свою смерть. На крышке была выгравирована картинка: по снегу летит гружёная карета, запряжённая четвёркой лошадей, а кучер в цилиндре держит в одной руке почтовый рожок. Пока Терри курила на кухне, Кристал отнесла банку к себе наверх. Следом увязался Робби.

— Гулять хочу.

Иногда она водила его в парк, качала на качелях и сажала на карусель.

— Сегодня не пойдём, Робби.

Он скулил, пока она на него не цыкнула.

Когда стемнело — уже после того, как Кристал накормила Робби бульоном с вермишелью и выкупала, после того, как похороны давно закончились, — в дверь забарабанил Оббо. Кристал, увидев его из окна спальни Робби, поспешила вниз, но Терри её опередила.

— Всё путём, Тер? — Оббо без приглашения шагнул через порог. — Я слыхал, ты на той неделе меня обыскалась.

Хотя Кристал приказала Робби сидеть в комнате, он побежал за ней вниз. От его волос пахло шампунем; теперь к этому примешивался исходивший от потрёпанной кожаной куртки Оббо дух застарелого пота и окурков. Когда Оббо осклабился, Кристал обдало пивным выхлопом.

— Всё путём, Оббо? — сказала Терри со своей обычной интонацией: примирительной, угодливой, предполагающей, что у него в их доме есть права. — Куда ездил?

— В Бристоль, — ответил он. — Сама-то как, Тер?

— Ей ничего не нужно, — вклинилась Кристал.

Он поморгал сквозь толстые стёкла очков. Робби с такой силой сжимал ногу Кристал, что его ноготки впивались ей в кожу.

— Это кто ещё такая? — спросил Оббо. — Мама твоя?

Терри засмеялась. Кристал испепелила его взглядом; Робби не отпускал её ногу. Осоловелый взгляд Оббо упал на ребёнка.

— Как мой мальчик?

— Он не твой, — огрызнулась Кристал.

— А ты почём знаешь? — преспокойно ухмыляясь, спросил Обби.

— Проваливай. Ей ничего не надо. Скажи ему. — Кристал почти кричала на мать. — Скажи сама, что тебе ничего не надо.

Пришибленная, зажатая между двумя характерами, куда более сильными, чем её собственный, Терри забормотала:

— Да он только повидаться зашёл…

— Нет, не только, — бросила Кристал. — Чёрта с два. Скажи ему. Скажи, что тебе ничего не надо. — Кристал перевела яростный взгляд на ухмыляющуюся физиономию Оббо. — Она уже не первую неделю в завязке.

— Это правда, Терри? — Оббо всё так же ухмылялся.

— Да, правда, — сказала Кристал, понимая, что Терри не ответит. — Она в «Беллчепел» на реабилитацию пошла.

— Это ненадолго, — сказал Оббо.

— Заткнись, — взвилась Кристал.

— Так ведь закрывают их, — пояснил Оббо.

— Чё, правда? — Терри вдруг запаниковала. — Придумал, небось?

— Делать мне больше нечего, — сказал Оббо. — Им деньги урезали, понятно?

— Ври больше, — сказала ему Кристал. — Фигня это, — повернулась она к матери. — Вам бы объявили, правда?

— Деньги урезали, — повторил Оббо, похлопывая себя по оттопыренным карманам в поисках сигарет.

— У нас же пересмотр дела будет, — напомнила Кристал матери. — Тебе никак нельзя сейчас колоться. Никак нельзя.

— Это ты о чём? — спросил Оббо, щёлкая зажигалкой, но его не просветили.

Терри встретилась взглядом с дочерью, но тут же опустила глаза на макушку Робби, одетого в пижаму и не отпускающего ногу Кристал.

— Ладно, пойду я спать, Оббо, — сказала она, не глядя в его сторону. — В другой раз как-нибудь.

— Я слышал, у вас Кэт умерла. Мне Черил рассказала.

Лицо Терри исказилось мукой; она вдруг постарела, как баба Кэт.

— Спать пора. Пошли, Робби. Идём со мной, Робби.

Робби не хотел отпускать Кристал, пока рядом стоял Оббо. Терри протянула руку-клешню.

— Иди, Робби, — подбодрила его Кристал. Терри порой брала его на руки, как плюшевого медвежонка; пусть уж лучше сына в руках держит, чем дозу. — Ступай. Иди с мамой.

Что-то в голосе Кристал убедило Робби, и он позволил Терри увести себя наверх.

— Бывай, — сказала Кристал, не глядя на Оббо, и пошла в кухню, где достала из кармана последнюю самокрутку Пупса и наклонилась к плите, чтобы прикурить.

Услышав, как хлопнула входная дверь, она возликовала. Пошёл он к чёрту.

— Миленькая у тебя попка, Кристал.

Она так вздрогнула, что смахнула на жирный пол одну из немытых тарелок, которая разлетелась вдребезги. Значит, он не ушёл, а прокрался за ней. Теперь он пялился на её грудь, обтянутую тесной футболкой.

— Отвали, — сказала Кристал.

— Какая большая девочка, а?

— Отвали.

— Я слыхал, ты бесплатно даёшь, — сказал Оббо, подходя ближе. — А могла бы зарабатывать поболее мамаши.

— Кому говорю, отва…

Его рука стиснула ей левую грудь. Она хотела его оттолкнуть, но он перехватил её запястье другой рукой. Её зажжённая сигарета обожгла ему лицо, и он дважды ударил Кристал в висок; тарелки посыпались на грязный линолеум. Отбиваясь, Кристал поскользнулась и упала затылком на пол; Оббо мгновенно навалился сверху и сдёрнул с неё спортивные штаны.

— Нет, гад, не смей!

Упираясь суставами пальцев ей в живот, он расстегнул ширинку. Кристал вскрикнула, но он залепил ей пощёчину. Его запах не давал ей дышать. Оббо прорычал ей в ухо:

— Пикнешь — порежу.

Он грубо проник к ней внутрь; она слышала его хрип и свой тихий писк, которого стыдилась — такая перепуганная, такая маленькая.

Оббо кончил, слез с неё и поднялся на ноги. Мгновенно натянув штаны, она вскочила и оказалась с ним лицом к лицу; у неё текли слёзы; он глумливо ухмылялся.

— Я скажу мистеру Фейрбразеру, — услышала Кристал свой голос, прерываемый рыданиями.

Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Надо же было сморозить такую глупость.

— Это что ещё за хрен? — Оббо подтянул молнию и неторопливо закурил, преграждая ей дорогу. — Ты ему тоже даёшь? Мочалка поганая.

Вразвалочку пройдя по коридору, он исчез.

Кристал трясло, как никогда прежде. Она думала, её сейчас вырвет; от всего тела разило его запахом. В затылке стучало; внутри горела боль; в штаны стекала липкая жидкость. Кристал бросилась из кухни в гостиную, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь; вдруг на неё накатил ужас оттого, что он может вернуться, и она побежала запереть входную дверь.

Вернувшись в комнату, она раскопала в пепельнице окурок подлиннее и закурила. Втягивая дым, дрожа и плача, она упала на любимое кресло Терри — и тут же вскочила, потому что на лестнице послышались шаги: на пороге появилась Терри, смурная и настороженная.

— Что с тобой такое?

Кристал давилась словами.

— Чего?

— Оббо… он меня…

— Он не такой.

Терри всегда инстинктивно открещивалась от изнанки жизни: он не такой, нет, быть не может, нет, я не виновата.

Кристал набросилась на неё и толкнула в грудь; тщедушная Терри с визгом и бранью отлетела назад в коридор. У запертой двери Кристал трясущимися руками не сразу сумела отпереть замок. Всхлипывая, она пробежала ярдов двадцать по тёмной улице, но испугалась: там мог подкарауливать Оббо. Тогда Кристал рванула напрямик через соседский сад и зигзагами, переулками помчалась в сторону дома Никки; всё это время у неё в штанах растекалась сырость, и Кристал думала, что в следующий миг её стошнит.

Она понимала: то, что он с ней сделал, — это изнасилование. Такое случилось со старшей сестрой Лианны на парковке у ночного клуба в Бристоле. Кое-кто побежал бы, Кристал знала, в полицию, но если мать у тебя — Терри Уидон, полицию к себе в жизнь впускать опасно.

Я скажу мистеру Фейрбразеру.

Её рыдания участились. Она могла бы сказать мистеру Фейрбразеру. Он знал жизнь. У него один из братьев отсидел в тюрьме. Мистер Фейрбразер сам рассказывал Кристал истории из своей юности. У него была не такая юность, как у неё, — понятное дело, так низко никто не падал, — но примерно такая, как у Никки, как у Лианны. Денег вечно не хватало; его мать выкупила в собственность свой муниципальный дом, а потом не смогла выплачивать по займу, и они какое-то время жили в прицепе, одолженном у брата матери. Мистер Фейрбразер улаживал любые дела, во всём мог разобраться. Как-то раз он пришёл к ним домой, чтобы поговорить насчёт её занятий спортом, потому что она поругалась с Терри и та отказывалась подписывать заявление, без которого Кристал не могла поехать с командой на регату. Он не испытал отвращения; ну, по крайней мере, не подал виду, что в принципе одно и то же. Терри, которая никому не симпатизировала и не доверяла, сказала: «Нормальный вроде» — и поставила свою подпись.

Однажды мистер Фейрбразер ей сказал: «Тебе придётся труднее, чем другим ребятам, Крис; мне тоже было труднее. Но ты сможешь пойти дальше. Тебе не обязательно повторять мой путь». Он имел в виду учёбу и всё такое, но учиться ей поздно, да и потом, это фигня полная. Допустим, умела бы она читать получше. А толку-то?

«— Как мой мальчик?

— Он не твой.

— А ты почём знаешь?»

Сестра Лианны тогда приняла такую специальную таблетку, которую глотают на следующий день. Кристал собиралась расспросить об этом Лианну. Вдруг у неё будет ребёнок от Оббо? Эта мысль наполняла её омерзением.

Надо уносить ноги.

Она мельком вспомнила Кей, но тут же выбросила её из головы: рассказать инспектору ненамного лучше, чем заявить на Оббо в полицию. Если Кей пронюхает, она тут же заберёт у них Робби.

Отчётливый, чистый голос в голове у Кристал заговорил с мистером Фейрбразером — единственным из взрослых, с кем она могла обсуждать всё, что вздумается, не то что с миссис Уолл, правильной и зашоренной, не то что с бабой Кэт, не желавшей слушать правду.

«Робби тоже здесь не место. Как мне отсюда выбраться? Надо уносить ноги».

Единственное убежище, домик на Хоуп-стрит, уже захватила склочная родня…

Под фонарём она ускорила бег, а потом оглянулась через плечо и убедилась, что Оббо за ней не гонится.

И ответ пришёл к ней сам собой, будто подсказанный мистером Фейрбразером.

Если она забеременеет от Пупса Уолла, ей дадут муниципальное жильё. Тогда, если Терри опять сядет на иглу, Кристал сможет забрать у неё Робби и будет растить двоих: его и младенца. И Оббо никогда, никогда в жизни не переступит её порога. Дверь у неё будет запираться на засовы, цепочки и замки, а в доме будет чистота — чистота и порядок, как у бабушки Кэт.

Кристал замедлила бег; в уличной темноте она немного успокоилась.

Уоллы, наверное, помогут деньгами. Они такие. Кристал представила, как некрасивое, озабоченное лицо Тессы склоняется над детской кроваткой. Кристал родит им внучку.

Пупса она, конечно, потеряет, как только забеременеет; все они одинаковы; у себя в Полях Кристал убеждалась в этом не раз. А может, ему даже интересно будет; странный он всё-таки. Но ей без разницы. Он по-любому её уже порядком достал — просто без него сейчас не обойтись. Ей нужен был ребёнок, причём не просто для достижения намеченной цели. Она любила детей, и Робби всегда любила. С ней малыши будут в безопасности; она для них станет такой, как бабуля Кэт, только моложе, добрее и лучше.

А там, глядишь, и Анна-Мари к ней наведается, прослышав, что она съехала от Терри. Их детишки будут двоюродными. Терри явственно представила себя рядом с Анной-Мари: как они стоят у калитки пэгфордской школы Святого Фомы и машут вслед двум маленьким девочкам в голубых платьицах и носочках.

В доме у Никки, как всегда, горел свет. Кристал опять припустила бегом.

Часть четвертая

Безумие

5.11 В соответствии с нормами общего права идиоты пожизненно лишены права голоса, тогда как душевнобольные имеют право голоса в периоды вменяемости.

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

Саманта Моллисон теперь сама купила все три DVD, выпущенные любимым бой-бэндом Либби. Она прятала их в ящике для носков и колготок, рядом с противозачаточным колпачком. У неё была готова легенда на тот случай, если их заметит Майлз: это подарок для Либби. Иногда в рабочее время, если торговля шла вяло, она искала в интернете фотографии Джейка. И вместе с очередным уловом — Джейк в костюме, но без рубашки, Джейк в джинсах и белой майке — выудила информацию о том, что через две недели группа выступает на стадионе «Уэмбли».

В Уэст-Илинге жила её университетская подруга. Можно было бы остановиться у неё и представить это Либби как приключение, как возможность провести время вместе. С самым искренним за последнее время волнением Саманта купила два очень дорогих билета на концерт. Вернувшись в тот вечер домой, она вся сияла от восхитительной тайны, как будто пришла со свидания.

Майлз, всё ещё в костюме, расхаживал по кухне с телефонной трубкой в руке. Он уставился на жену отстранённым, непонятным взглядом.

— Что? — с некоторым вызовом спросила Саманта.

— Не могу дозвониться до папы, — сказал Майлз. — Всё время занято; что за чертовщина? Появилось ещё одно сообщение.

В ответ на её озадаченный взгляд он с некоторым раздражением объяснил:

— Призрак Барри Фейрбразера! Очередное сообщение! На сайте совета!

— А, — сказала Саманта, разматывая шарф. — Понятно.

— Встретил сейчас на улице Бетти Росситер; она только об этом и говорила. Я проверил на форуме, но ничего не нашёл. Наверное, мама уже удалила — чёрт, надеюсь, что удалила, на неё ведь посыплются все шишки, если Бен-Задира пойдёт к адвокату!

— Стало быть, очередь дошла до Парминдер Джаванды? — спросила Саманта нарочито равнодушным тоном.

Она не уточняла, в чём состояли обвинения: во-первых, не хотела уподобляться Ширли и Морин, любопытным старым сплетницам, а во-вторых, считала, что и так знает: из-за Парминдер умерла престарелая Кэт Уидон. Через пару секунд она даже слегка оживилась:

— Говоришь, на твою маму все шишки посыплются?

— Как администратор сайта она обязана удалять клеветнические или потенциально клеветнические сообщения. Не уверен, что они с папой понимают, какие могут быть последствия.

— Если что, выступишь её защитником, она будет довольна.

Но Майлз не услышал; он повторно набирал номер и хмурился, потому что мобильный его отца по-прежнему был занят.

— Это уже серьёзно, — сказал он.

— Вы все потирали руки, когда грязью облили Саймона Прайса. В чём же разница на этот раз?

— Если ведётся кампания против какого-либо члена совета или кандидата…

Саманта отвернулась, чтобы скрыть усмешку. Значит, он волновался вовсе не из-за Ширли.

— Но тебе-то бояться нечего, правда? — невинно спросила она. — У тебя нет никаких позорных тайн.

«Да откуда они возьмутся у такого зануды?»

— А как же то письмо?

— Какое письмо?

— Господи… родители говорили, что обо мне поступило письмо, анонимное! В нём говорилось, что я недостоин занять место Барри Фейрбразера!

Распахнув холодильник, Саманта принялась изучать малоаппетитное содержимое, чтобы за отворённой дверцей скрыть от Майлза свою злорадную гримасу.

— Не думаешь ли ты, что у кого-то есть на тебя компромат? — спросила она.

— Нет… но я как-никак адвокат, правда? У кого-то могут быть ко мне претензии. Не думаю, что анонимки… Я хочу сказать, меня это пока не задело, но может быть и продолжение… Не нравится мне всё это.

— Ну, это политика, Майлз, — сказала Саманта, больше не скрывая усмешки. — Грязное дело.

Майлз удалился из кухни, но ей было всё равно; мыслями она уже вернулась к точёным скулам, разлёту бровей и подтянутому упругому прессу. Теперь она могла подхватить большинство песен. Надо бы купить футболку с изображением группы — и для Либби тоже. Джейк будет от неё совсем близко. Давненько у неё не бывало такого праздника.

Говард тем временем прохаживался туда-сюда по закрытой кулинарии, прижимая к уху мобильный телефон. Шторы были опущены, внутри горел свет, а за проёмом в стене суетились Ширли и Морин, готовясь к открытию кафе; они распаковывали фарфор и стекло, взволнованно переговаривались и краем уха слушали односложные реплики Говарда.

— Да… мм, хм… так…

— Кричала на меня, — сказала Ширли. — Кричала, ругалась. Требовала: «Удалите это, чёрт побери!» А я ей: «Удаляю, доктор Джаванда, и буду благодарна, если вы перестанете на меня кричать».

— А я бы оставила повисеть пару часиков, если б она вздумала на меня чертыхаться, — сказала Морин.

Ширли заулыбалась. На самом деле она пошла заваривать чай, оставив на сайте анонимное сообщение о Парминдер ещё на сорок пять минут. Они с Морин уже потешились от души; ещё имелся простор для дальнейших обсуждений, но первоначальный интерес был удовлетворён. Теперь Ширли жадно заглядывала вперёд, представляла реакцию Парминдер на публичное разглашение её делишек.

— Выходит, это не она отправила то сообщение про Саймона Прайса, — сказала Морин.

— Да, скорее всего, не она, — согласилась Ширли, протирая нарядный бело-голубой фарфор, который выбрала по своему вкусу, несмотря на то что Морин нравился розовый.

Порой, хотя она и не занималась бизнесом непосредственно, Ширли любила напомнить, что у неё, как у жены Говарда, всё же гораздо больше прав.

— Да, — говорил в трубку Говард. — Но не лучше ли… Мм, хм…

— Кто же это мог написать, как по-твоему? — спросила Морин.

— Понятия не имею, — жеманно протянула Ширли, будто вынюхивать и подозревать было ниже её достоинства.

— Некто лично знакомый и с Прайсами, и с Джавандами, — сказала Морин.

— Скорее всего, — повторила Ширли.

Говард наконец-то повесил трубку.

— Обри согласен, — объявил он им обеим, входя в кафе со свежим номером газеты «Ярвил энд дистрикт» в руке. — Весьма слабый материал. Чрезвычайно слабый.

Женщины не сразу вспомнили, что обязаны проявлять интерес к посмертной статье Барри Фейрбразера. Куда интереснее был его призрак.

— Да-да, я тоже подумала, когда читала, что статья ни о чём, — поспешила заверить его Ширли.

— А интервью с Кристал Уидон — просто прелесть, — хохотнула Морин. — Говорит, любила рисование. Ну, разве что рисование на партах.

Говард засмеялся. Ища предлог, чтобы отвернуться, Ширли взяла с прилавка шприц-ручку «Эпипен», которую Рут утром занесла в магазин для Эндрю. Ширли зашла на свой любимый медицинский сайт, прочла там об этих инъекторах и теперь могла бы с лёгкостью объяснить действие адреналина. Однако вопросов не последовало, и она убрала маленькую белую шприц-ручку в шкаф, стукнув дверцей, чтобы пресечь дальнейшие остроты Морин.

В огромной руке Говарда задребезжал телефон.

— Да, алло? А, Майлз, да… да, мы в курсе… Мама увидела сегодня утром… — Он посмеялся. — Конечно удалила… Не знаю… Думаю, разместили вчера… Нет, не думаю… мы уж сколько лет знаем Бен-Задиру как облупленную…

Но его игривость заметно шла на убыль по мере того, как он слушал Майлза. Немного погодя Говард сказал:

— Ага… да, понимаю. Да. Нет, в этом смысле пока… хорошо бы поручить кому-нибудь проверить защиту…

Трое, находившиеся в магазине, почти не обратили внимания на проехавший в сумерках автомобиль, но водитель успел заметить огромную тень Говарда Моллисона, плывущую за кремовыми шторами. Гэвин нажал на педаль газа, торопясь к Мэри. Во время телефонного разговора ему показалось, что она доведена до отчаяния.

— Кто этим занимается? Кому это нужно? У кого ко мне такая ненависть? — спрашивала она.

— Ни у кого, — сказал он. — За что тебя ненавидеть? Никуда не уходи… Я еду.

Он припарковался у её дома, хлопнул дверью и быстро пошёл по дорожке. Мэри открыла входную дверь ещё до того, как он постучал. Её глаза снова опухли от слёз; на ней был шерстяной халат до пола, который делал её ниже ростом. В противоположность алому кимоно Кей он вовсе не выглядел соблазнительным, но его незамысловатость и поношенность знаменовали новый уровень близости.

Все четверо детей Мэри были в гостиной. Мэри жестом пригласила его на кухню.

— Они знают? — спросил он.

— Фергюс знает. Ему в школе сказали. Я просила его не говорить остальным. Честное слово, Гэвин… Я уже на пределе. Откуда такая злоба…

— Там всё враньё, — сказал он, а затем, поддавшись любопытству, добавил: — Так ведь?

— Да! — страстно выпалила она. — То есть… Не знаю… Я действительно её почти не знаю. Но вкладывать это ему в уста… Приписывать ему эти слова… Неужели им всё равно, каково мне это читать?

Мэри снова расплакалась. Он решил не обнимать её, пока на ней этот халат, и порадовался своей осмотрительности, потому что секундой позже в кухню вошёл восемнадцатилетний Фергюс.

— Привет, Гэв.

Её сын выглядел устало, старше своих лет. Он обнял мать, а та положила голову ему на плечо, по-детски утирая слёзы широким рукавом.

— Думаю, это разные люди, — сказал без предисловий Фергюс. — Я внимательно перечитал. Здесь совершенно другой стиль.

Текст сохранился у него на мобильном телефоне, и Фергюс начал вслух:

— «Член местного совета доктор Парминдер Джаванда, которая делает вид, что печётся о бедных и обездоленных, всегда преследовала тайную цель. Пока я был жив…»

— Прекрати, Фергюс, — взмолилась Мэри, опускаясь на стул у кухонного стола. — Не могу этого слышать. Правда не могу. Да ещё эта его статья в сегодняшней газете.

Закрыв лицо руками, она тихо всхлипнула, и тут Гэвин заметил на столе номер газеты «Ярвил энд дистрикт». Он никогда её не читал. По собственной инициативе он прошёл через всю кухню к буфету, чтобы налить Мэри спиртного.

— Спасибо, Гэв, — хрипло выговорила она, когда он дал ей в руку стакан.

— Возможно, это Говард Моллисон, — предположил Гэвин, садясь рядом. — Судя по тому, что Барри о нём рассказывал.

— Не думаю, — сказала Мэри, вытирая глаза. — Это так грубо. Он никогда не делал ничего подобного, пока Барри был… — она икнула, — жив.

Потом она прикрикнула на сына:

— Выбрось эту газету, Фергюс!

Фергюс растерялся и обиделся:

— В ней же папина…

— Выбрось! — потребовала Мэри на грани истерики. — При желании можно прочитать в интернете… последнее, что он сделал… в день нашей годовщины!

Фергюс взял со стола газету и помедлил, глядя на мать, снова закрывшую лицо руками. Покосившись на Гэвина, он вышел из кухни и унёс газету с собой.

Чуть позже, решив, что Фергюс не вернётся, Гэвин утешительно погладил Мэри по руке. Некоторое время они сидели без слов, и Гэвин чувствовал себя гораздо комфортнее, когда на столе не отсвечивала газета.

II

На следующее утро Парминдер не нужно было спешить на работу, но у неё планировалось заседание в Ярвиле. Проводив детей в школу, она методично ходила по дому, чтобы собрать всё необходимое, но от неожиданного телефонного звонка так вздрогнула, что выронила сумку.

— Да? — почти испуганно вскрикнула она.

Тесса на другом конце провода растерялась:

— Минда, это я… ты в порядке?

— Да… да… меня звонок напугал, — сказала Парминдер, глядя на рассыпавшиеся по кухонному полу ключи, документы, мелочь и тампоны. — Что у тебя?

— Да ничего, — ответила Тесса. — Просто так звоню. Узнать, как ты.

Между ними, как злорадное чудовище, уцепившееся за линию, висело анонимное сообщение. Вчера Парминдер пресекла телефонный разговор, крикнув Тессе: «Это ложь, гнусная ложь, и не говори мне, что Говард Моллисон на такое не способен!»

Тесса не осмелилась продолжить эту тему.

— Я тороплюсь, — сказала Парминдер. — У меня заседание в Ярвиле. Пересмотр дела одного ребёнка из группы риска.

— Да, конечно. Прости. Может, позже?

— Ладно, — ответила Парминдер. — Договорились. Пока.

Кое-как собрав с полу содержимое сумки, она поспешила на выход, но от калитки бегом вернулась проверить, заперла ли входную дверь.

В пути она постоянно ловила себя на том, что не помнит, как проехала предыдущую милю, и яростно приказывала себе сосредоточиться. Но в голове сами собой всплывали злые слова анонимного сообщения. Она уже знала их наизусть.

Член местного совета доктор Парминдер Джаванда, которая делает вид, что печётся о бедных и обездоленных, всегда преследовала тайную цель. Пока я был жив, она меня любила и выдавала это каждым взглядом, а голосовала она всегда по моей указке. Теперь, когда меня нет, она не принесёт совету никакой пользы, потому что лишилась рассудка.

Она прочла это вчера утром, когда зашла на сайт совета, чтобы вычитать протокол недавнего собрания. Шок был почти физическим; дыхание стало очень частым и поверхностным, как в самые тяжёлые моменты родов, когда она пыталась отринуть боль и подняться над мучительным настоящим.

Теперь все знают. И ведь никуда не спрятаться.

Её посещали совершенно нелепые мысли. Например, какие слова произнесла бы её бабушка, узнай она, что Парминдер прилюдно обвинили в любви к чужому мужу, да вдобавок к «пукка-сахибу». Она так и видела, как «бебе» закрывает лицо складкой сари, трясёт головой и раскачивается взад-вперёд, как делала всякий раз, когда семью настигало несчастье.

— Некоторые мужья, — сказал Викрам вчера вечером, как-то по-новому изогнув губы в своей сардонической улыбке, — желали бы знать, правда это или ложь.

— Конечно ложь! — сказала Парминдер, прикрывая рот дрожащей рукой. — Как ты можешь задавать такие вопросы? Конечно это ложь! Ты же его знал! Он был мне другом, просто другом!

За окном машины уже промелькнула клиника «Беллчепел». Как можно было столько проехать, не чувствуя расстояния? Ей опасно стало садиться за руль. Она сделалась невнимательной.

Парминдер вспомнила тот вечер почти двадцать лет назад, когда они с Викрамом, решив пожениться, пошли в ресторан. Она рассказала ему, какой шум подняли домашние, когда её проводил домой Стивен Хойл, и Викрам согласился, что это глупо. Тогда он понял. Но сейчас, когда обвинение исходило от Говарда Моллисона, а не от закоснелой в своих предрассудках родни, он отказывался понимать. Видно, до него ещё не дошло, что «пукка-сахиб» может оказаться и недалёким, и лживым, и злобным…

Она пропустила поворот. Надо сосредоточиться. Надо взять себя в руки.

— Я не опоздала? — Парминдер подбежала к Кей Боден.

Эту сотрудницу отдела по охране детства она видела только однажды, когда та зашла продлить рецепт на противозачаточные таблетки.

— Нисколько, — заверила её Кей. — Просто я вышла вас встретить, а то в наших лабиринтах недолго заблудиться…

Уродливое офисное здание, в котором располагался городской отдел социального обеспечения Ярвила, было построено в семидесятые годы. Поднимаясь вместе с Кей в лифте, Парминдер пыталась определить, знает ли та об анонимном сообщении на форуме совета и о жалобе родственников Кэтрин Уидон. Она представила, как открываются двери лифта, а за ними стоят люди в костюмах, готовые предъявить ей обвинение и взять под арест. Вполне возможно, пересмотр дела Робби Уидона — просто ловушка и она суёт голову в петлю…

Кей провела её по обшарпанному безлюдному коридору в совещательную комнату. Там уже сидели три женщины, которые улыбчиво поприветствовали Парминдер.

— Это Нина, она курирует реабилитацию матери Робби в «Беллчепеле», — представила Кей первую из них, садясь спиной к занавешенному окну. — Это Джиллиан, начальница нашего отдела, а это Луиза Харпер, она инспектирует детский сад на Энкор-роуд. Доктор Парминдер Джаванда, участковый врач Робби, — добавила Кей.

Парминдер не отказалась от предложенного кофе. Четыре женщины не стали ей мешать и приступили к обсуждению.

(Член местного совета доктор Парминдер Джаванда, которая делает вид, что печётся о бедных и обездоленных…

«Которая делает вид. Какой же ты мерзавец, Говард Моллисон». Впрочем, он всегда считал её лицемерной; так говорил Барри. «Думает, раз я родом из Филдса, то хочу, чтобы Пэгфорд заполонили ярвилцы. Но ты-то классный специалист, поэтому он полагает, что у тебя нет морального права занимать сторону Филдса. Считает, что ты лицемерка или просто скандалистка».)

— …Понять, почему эта семья получает медицинскую помощь в Пэгфорде? — говорила одна из трёх незнакомок, чьи имена Парминдер успела забыть.

— У нас на учёте несколько семей из Филдса, — сразу сказала Парминдер. — Но у семьи Уидон, по-моему, возникли какие-то сложности с предыдущим…

— Да, в поликлинике Кентермилла им указали на дверь, — подтвердила Кей, перед которой лежала стопка записей — толще, чем у её коллег. — Терри набросилась с кулаками на медсестру. Итак, они теперь наблюдаются у вас. И как давно?

— Почти пять лет, — сказала Парминдер, которая заранее просмотрела их карты в регистратуре.

(Она видела Говарда в церкви, на похоронах Барри: он притворялся, что молится, сложив перед собой огромные, жирные ручищи, а супруги Фоли стояли рядом с ним на коленях. Парминдер знала, во что положено верить христианам. Возлюби ближнего своего как самого себя… Был бы Говард честнее, он бы повернулся и молился на Обри…

Пока я был жив, она меня любила и выдавала это каждым взглядом…

Неужели она и вправду не могла этого скрыть?)

— Когда вы осматривали его в последний раз, Парминдер? — спросила Кей.

— Когда его привела сестра в связи с ушной инфекцией, — ответила Парминдер. — Месяца два назад.

— И каким было его состояние на тот момент? — спросила одна из женщин.

— В целом неплохое, — сказала Парминдер, доставая из сумочки небольшую пачку ксерокопий. — Я довольно внимательно его осмотрела, потому что… мне известен семейный анамнез. Вес у ребёнка в норме, хотя не сомневаюсь, что вопросами его питания дома никто не занимается. Педикулёза и гельминтов нет, здесь всё нормально. Были небольшие опрелости на ягодицах; помню, его сестра говорила, что он до сих пор иногда писается.

— Он у них ходит в подгузнике, — сказала Кей.

— Но серьёзных опасений, — вступила женщина, задававшая Парминдер самый первый вопрос, — его состояние здоровья у вас не вызывает?

— Признаков жестокого обращения нет, — сказала Парминдер. — На момент осмотра на теле не было гематом или каких-либо травм.

— В доме нет мужчины, — заметила Кей.

— А что у него было с ушами? — вспомнила начальница отдела.

— Обычная бактериальная инфекция, осложнение после вирусного заболевания. Ничего особенного. Типично для детей его возраста.

— Итак, в целом…

— Я видела куда более тяжёлые случаи, — сказала Парминдер.

— Вы сказали, его привела сестра, а не мать? Вы и Терри наблюдаете?

— За пять лет Терри, по-моему, к нам не обращалась, — сказала Парминдер, и начальница отдела повернулась к Нине:

— Помогает ли ей лечение метадоном?

(Пока я был жив, она меня любила…

Парминдер задумалась: возможно, Призрак — это не Говард, а Ширли или Морин… одна из них вполне могла следить за нею и Барри, надеясь зацепиться за что-нибудь этакое своим грязным старушечьим умишком…)

— …На сей раз она продержалась на этой программе дольше обычного, — сказала Нина. — Она постоянно просит снять их семью с учёта. Мне кажется, до неё дошло, что это последний шанс. Она боится потерять Робби. И повторяла это не раз. Должна сказать, Кей, вы до неё достучались. Я действительно вижу, что она начинает проникаться какой-то ответственностью — впервые за всё время, что я её знаю.

— Спасибо, но я пока не обольщаюсь. Положение всё ещё довольно шаткое. — Вынося свой более чем сдержанный вердикт, Кей всё же не смогла скрыть удовлетворённой улыбки. — А какие сведения поступили из детского сада, Луиза?

— Ну, детское учреждение он посещает, — сказала проверяющая. — За последние три недели ни одного пропуска, и это разительная перемена. Его приводит сестра-подросток. Одежда ему мала и зачастую неопрятна, но он рассказывает, как дома его купают и кормят.

— А в плане поведения?

— Замедленное развитие. Речь из рук вон плохая. Не любит, чтобы в детском саду появлялись мужчины. Когда за другими детьми приходят отцы, он отбегает, жмётся к воспитательнице и очень нервничает. А пару раз, — она перевернула страницу, — изображал половой акт с девочками.

— Думаю, вопрос об исключении его из группы риска пока не обсуждается, — сказала Кей под одобрительный шёпот.

— Похоже, всё зависит от того, продержится ли Терри в программе реабилитации, — обратилась начальница отдела к Нине, — и откажется ли от разгульной жизни.

— Это, разумеется, ключевые пункты, — согласилась Кей, — но меня волнует, что, даже отказавшись от героина, она, в сущности, не проявляет материнских чувств к Робби. По-моему, его воспитывает шестнадцатилетняя Кристал, а она и сама трудный подросток…

(Парминдер вспомнила, что она сказала своей дочке Сухвиндер пару дней назад: «Кристал Уидон! Эта дурища! Этому ты научилась, махая веслом в одной команде с Кристал Уидон, — опускаться до её уровня?»

Барри нравилась Кристал. Он видел в ней то, чего не замечали другие.

Когда-то давно Парминдер рассказала Барри историю Бхай Канхайя, героя-сикха, который выхаживал раненых воинов — как соратников, так и врагов. Когда его спрашивали, зачем он помогает всем подряд, Бхай Канхайя отвечал, что божественный свет исходит из каждой души и что он не вправе судить.

Божественный свет исходит из каждой души.

А она назвала Кристал Уидон дурищей и намекнула на её ничтожество.

Барри никогда бы себе такого не позволил.

Она устыдилась.)

— …Была прабабка, которая, кажется, помогала ухаживать за ребёнком, но…

— Она умерла, — подхватила Парминдер, спеша произнести это первой. — Эмфизема плюс инсульт.

— Да, — подтвердила Кей, по-прежнему глядя в свои записи. — Итак, вернёмся к Терри. Ребёнком она больше не занимается. Она когда-нибудь ходила на курсы для родителей?

— Мы предлагаем такие курсы, но она не в том состоянии, чтобы посещать занятия, — ответила проверяющая.

— Если бы она согласилась прийти и действительно окончила такие курсы, это было бы огромным шагом вперёд, — сказала Кей.

— Если нас закроют, — вздохнула Нина из «Беллчепела», обращаясь к Парминдер, — думаю, ей придётся ходить за метадоном именно к вам.

— Я против, — сказала Кей, опередив Парминдер.

— Это почему же? — взвилась Парминдер.

Остальные уставились на неё.

— Терри сложно запомнить время приёма, успеть на автобус, только и всего, — объяснила Кей. — А до «Беллчепела» ей два шага.

— Ах вот оно что, — сказала Парминдер, сгорая от стыда. — Да. Извините. Да, возможно, вы правы.

(Она-то подумала, что Кей намекает на жалобы родственников покойной Кэтрин Уидон и подразумевает, что Терри Уидон не будет ей доверять.

«Сосредоточься на том, что они говорят. Возьми себя в руки».)

— Итак, что мы имеем, — сказала начальница отдела, просматривая свои записи. — Пренебрежение родительскими обязанностями и отдельные проявления должного ухода за ребёнком. — Она вздохнула, но скорее с досадой, нежели с грустью. — Кризис миновал… мать в настоящее время отказалась от наркотиков… Робби вновь посещает детский сад, где находится у нас под постоянным наблюдением… непосредственной угрозы его безопасности сейчас нет. Кей права: ребёнок должен остаться на учёте в органах опеки как состоящий в группе риска… С моей точки зрения, нам необходимо встретиться ещё через месяц…

Но совещание закончилось только через сорок минут. Кей проводила Парминдер до стоянки.

— Спасибо, что вы приехали лично; как правило, врачи только присылают выписку.

— У меня было свободное утро, — сказала Парминдер.

Этим она объясняла своё присутствие, ведь сидеть дома в одиночестве и маяться от безделья было бы невыносимо, но Кей решила, что Парминдер напрашивается на похвалу, и доставила ей такое удовольствие.

Проводив Парминдер до машины, Кей сказала:

— Вы ведь член местного самоуправления? Вам Колин передал данные по «Беллчепелу», которые я ему прислала?

— Передал, — сказала Парминдер. — Их необходимо обсудить. Это включено в повестку следующего заседания совета.

Но когда Кей оставила ей свой номер телефона и ушла, ещё раз поблагодарив, Парминдер опять вспомнила Барри, Призрака и Моллисонов. Она ехала мимо Филдса, когда её ослабленную оборону в конце концов прорвала незатейливая мысль, которую она раньше пыталась заглушить и похоронить.

«Наверное, я всё-таки его любила».

III

Эндрю промучился не один час, обдумывая, что надеть по случаю своего первого рабочего дня в «Медном чайнике». Одежда, на которой он остановил свой выбор, висела на спинке стула у него в комнате. На левой щеке вскочил глянцево-алый твёрдый прыщ, и Эндрю отважился поэкспериментировать с тональным кремом, который тайком вытащил из туалетного столика Рут.

В пятницу вечером, накрывая на стол в кухне, он воображал, как увидит Гайю и проведёт целых семь часов в непосредственной близости от неё, буквально на расстоянии вытянутой руки, — и тут вернулся с работы отец, причём в таком состоянии, в каком Эндрю его никогда раньше не видел. Саймон казался притихшим, даже разбитым.

— Где мать?

Рут с оживлённым видом появилась из чулана:

— Привет, Сай, мой зай! Как де… что случилось?

— Меня сократили.

От ужаса Рут на мгновенье прикрыла лицо руками, а потом бросилась к мужу, обняла его за шею и прижала к себе.

— Из-за чего? — прошептала она.

— Из-за того сообщения, — ответил Саймон. — На сайте этом долбаном. Джима с Томми тоже попёрли. Либо соглашайтесь, говорят, на сокращение, либо вышвырнем вас, к чёртовой матери. Дело дрянь. Хуже того, что с этим, с Брайаном Грантом было.

Эндрю застыл в оцепенении, как памятник собственной подлости.

— Вот зараза, — сказал Саймон, уткнувшись в плечо Рут.

— Найдёшь другое место, — прошептала она.

— В этом городе — никогда, — ответил Саймон.

Прямо в плаще он опустился на кухонный стул и уставился в пространство, будто онемев от потрясения. Рут любовно склонилась над ним, заливаясь слезами отчаяния. К своему облегчению, Эндрю отметил в остекленевшем взгляде Саймона тень его обычного позёрства. От этого чувство вины слегка притупилось. Эндрю продолжил молча накрывать на стол.

Ужин прошёл в обстановке подавленности. Пол, которому сообщили семейную новость, сидел с перепуганным видом, будто отец мог объявить, что во всём виноват именно он. Вначале Саймон вёл себя как христианский мученик, истерзанный гонителями, но не сломленный, а потом:

— Найму кого-нибудь, чтоб этому гаду зенки из жирной морды через затылок вышибли! — воскликнул он, набивая рот десертом из песочного теста с яблоками, и члены семьи поняли, что речь идёт о расправе над Говардом Моллисоном.

— Знаешь, на сайте совета появилось ещё одно сообщение, — сказала Рут и на мгновение затаила дыхание. — Сай, ты не единственный, кого это коснулось. Шир… кто-то на работе обмолвился. Тот же человек… Призрак Барри Фейрбразера… написал какие-то гадости про доктора Джаванду. На этот раз Говард и Ширли сподобились пригласить компьютерщика, и тот определил, что все эти сообщения используют логин Барри Фейрбразера, поэтому Моллисоны от греха подальше удалили его личную информацию… из базы данных или откуда там…

— И что, по такому случаю меня на этой грёбаной работе восстановят?!

Несколько минут Рут молчала.

Эндрю занервничал. Ему не нравилось, что кто-то последовал его примеру и что Призрак Барри Фейрбразера теперь под колпаком.

Кто ещё, кроме Пупса, мог додуматься использовать логин Барри Фейрбразера? Но зачем Пупсу писать гадости про доктора Джаванду? Или это просто очередной способ достать Сухвиндер? Эндрю не на шутку встревожился…

— Чего сидишь как истукан? — окрысился Саймон на другом конце стола.

— Ничего, — пробормотал Эндрю, но тут же одумался. — Это, конечно, шок… в смысле, твоя работа…

— О, так ты в шоке, вот как? — взревел Саймон, и Пол от неожиданности уронил ложку, перепачкавшись мороженым. — А ну, вытри, девчонка, слюнтяй! — Он снова переключился на Эндрю. — Это жизнь, Пицца-Тупица! Каждый козёл норовит тебя опустить! Так что ты, — он через стол ткнул пальцем в старшего сына, — ты мне нароешь какой-нибудь грязи на Моллисона или домой завтра не возвращайся!

— Сай…

Саймон резко отодвинул стул, отшвырнул свою ложку, которая с лязгом поскакала по полу, и вышел из кухни, захлопнув за собой дверь. Эндрю ждал неизбежного и не был разочарован.

— Для него это страшный удар, — зашептала сыновьям потрясённая Рут. — Сколько лет отдано этой типографии… Он беспокоится, что не сможет нас прокормить…

Когда в шесть тридцать утра зазвонил будильник, Эндрю почти сразу нажал на кнопку и буквально выпрыгнул из постели. Счастливый, как на Рождество, он умылся и быстро оделся, а потом сорок минут занимался собой: причёсывался и тщательно замазывал тональным кремом наиболее заметные прыщи.

Он подозревал, что у родительской спальни его будет караулить Саймон, но в коридоре никого не встретил и, наспех проглотив завтрак, вывел из гаража отцовский гоночный велосипед, чтобы рвануть в Пэгфорд.

Утро выдалось туманное, однако день обещал быть солнечным. Жалюзи в кулинарном магазине ещё были опущены, но от толчка дверь звякнула и приоткрылась.

— Не сюда! — прогремел Говард, вразвалку ковыляя к нему. — Через чёрный ход! Велосипед откати к мусорным бачкам, чтобы не мозолил глаза!

Задний двор, к которому вёл узкий проезд, представлял собой окружённую высокими стенами крошечную, темноватую мощёную площадку с навесами и промышленного размера металлическими мусорными баками; от дверцы в стене крутая лестница вела в подвал.

— Прицепи велосипед где-нибудь в сторонке, только не на проходе, — распорядился вспотевший Говард, который, хрипя, появился на пороге чёрного хода.

Пока Эндрю возился с замком на велосипедной цепи, Говард промокнул лоб фартуком.

— Ну что ж, начнём с подвала, — скомандовал Моллисон, когда Эндрю закрепил велосипед, и указал на дверцу. — Лезь вниз и осмотрись там.

Он склонился над люком, провожая взглядом Эндрю. Уже много лет Говард не мог спуститься к себе в подвал. Обычно Морин пару раз в неделю карабкалась вверх-вниз, но теперь, когда подвал был под завязку набит продуктами для кафе, требовался кто-нибудь помоложе.

— Хорошенько там оглядись! — прокричал он скрывшемуся из поля зрения Эндрю. — Посмотри, где торты, где выпечка. Видишь большие мешки с кофе в зернах, коробки с пакетированным чаем? А в углу — рулоны туалетной бумаги, мешки для мусора?

— Вижу, — раздался из глубины голос Эндрю.

— Изволь говорить мне «мистер Моллисон», — потребовал Говард, и в его хриплом голосе прозвучало некоторое раздражение.

Стоя внизу, в подвале, Эндрю не был уверен, что начинать нужно прямо сейчас.

— Хорошо… мистер Моллисон.

Прозвучало как издёвка. Он поспешил загладить вину вежливым вопросом:

— Что в этих больших шкафах?

— Сам посмотри, — досадливо бросил ему Говард. — Для чего ты туда спустился? Чтобы уяснить, куда что складывать и откуда брать.

Прислушиваясь к удалённому стуку тяжёлых дверей, Говард надеялся, что мальчишка не окажется лентяем или бестолочью. У Говарда сегодня обострилась астма: пыльцы было не по сезону много, а вдобавок ещё — дополнительные хлопоты, треволнения и мелкие накладки при открытии кафе. Он так перепотел, что уже собирался звонить Ширли, чтобы та до открытия принесла ему свежую рубашку.

— Фургон едет! — прокричал Говард, заслышав гул в другом конце проезда. — Бегом сюда! Будешь спускать товары в подвал и раскладывать по местам, понял? И занеси-ка мне в кафе пару галлонов молока. Всё понял?

— Да… мистер Моллисон, — раздался снизу голос Эндрю.

Говард медленно пошёл обратно в дом, чтобы взять ингалятор, который он держал в пиджаке, висевшем в подсобке, сразу за прилавком с деликатесами. Подышав целительной струей, он почувствовал себя гораздо лучше. Говард вновь утёр лицо фартуком и присел отдохнуть на скрипучий стул.

После обращения к доктору Джаванде по поводу кожной сыпи Говард не раз задумывался о том, что она сказала насчёт его веса: что, мол, это первопричина всех его проблем со здоровьем.

Ерунда, конечно. Взять хотя бы сына Хаббардов: худой, как жердь, а тоже астматик. Говард никогда, сколько себя помнил, не отличался худобой. На немногочисленных фотографиях с отцом, который ушёл из семьи, когда Говарду было года четыре или пять, он выглядел просто пухлым ребёнком. Но после отцовского дезертирства мать посадила Говарда во главе стола, между собой и бабушкой, и очень обижалась, когда он отказывался от добавки. Постепенно он вырос и стал занимать всё пространство между двумя женщинами, а в двенадцать лет стал так же грузен, как оставивший семью отец. Говард начал отождествлять аппетит с мужественностью. Полнота была одной из его отличительных особенностей. Она была нежно взлелеяна женщинами, которые его любили, и он подумал, что лишить его этой черты вполне в духе Бен-Задиры, этой ворчуньи-мужененавистницы.

Но иногда, в минуты слабости, когда ему становилось трудно дышать или двигаться, Говард пугался. Ширли легко было делать вид, будто он неуязвим, но ему-то помнилось, как долгими ночами после шунтирования, лёжа на больничной койке, он не мог спать, потому что боялся остановки сердца. При виде Викрама Джаванды он вспоминал, что эти длинные смуглые пальцы прикасались к его открытому, бьющемуся сердцу, а то благодушие, которое Говард изображал при каждой встрече, было лишь способом оградиться от первобытного, инстинктивного страха. Ещё в больнице ему говорили, что нужно худеть, но он и так уже сбросил двенадцать кило, когда вынужден был питаться больничной едой, и Ширли твёрдо вознамерилась снова откормить его после выписки…

Говард ещё немного посидел, наслаждаясь лёгкостью дыхания, которую давал ему ингалятор. Сегодняшний день много для него значил. Тридцать пять лет назад он с энергичностью авантюриста шестнадцатого века, вернувшегося из заморских стран с редкими яствами, познакомил Пэгфорд с изысканными деликатесами, и город, поначалу настороженный, вскоре начал проявлять робкий интерес и с любопытством принюхиваться к его пластиковым контейнерам. Он с грустью вспомнил свою покойную мать, которая так гордилась им самим и его процветающим бизнесом. Жаль, что ей не суждено увидеть кафе. Тяжело поднявшись на ноги, он снял с крючка войлочную шляпу и бережно, как корону, водрузил её на голову.

Его новые официантки приехали вместе в половине девятого. У него был для них сюрприз.

— Вот, держите, — сказал он, протягивая им форму: чёрные платья с белыми кружевными фартучками, в точности как он задумал. — Должно подойти. Морин прикинула ваши размеры. Она и сама будет в таком же.

Гайя с трудом сдержала смех, когда Морин с улыбкой вплыла в торговый зал из кафе. На ней были ортопедические босоножки, надетые поверх чёрных чулок. Платье заканчивалось на два дюйма выше её старческих коленок.

— Можете переодеться в подсобке, девочки, — сказала она, указывая на каморку, из которой только что вышел Говард.

Гайя уже стягивала джинсы в туалете для персонала, когда увидела испуг на лице Сухвиндер.

— В чём дело, Винда? — спросила она.

Новое прозвище дало Сухвиндер мужество сказать то, что в других обстоятельствах она не смогла бы произнести вслух:

— Я не могу это надеть.

— Почему? — удивилась Гайя. — Тебе пойдёт.

Но у чёрного платья были короткие рукава.

— Не могу.

— Но поче… Господи, — ужаснулась Гайя, когда Сухвиндер закатала рукава джемпера.

Внутренняя поверхность её рук была покрыта уродливыми перекрёстными шрамами, а от запястья до локтевого сгиба тянулись свежезапёкшиеся рубцы.

— Винда, — тихо произнесла Гайя. — Во что ты ввязалась, подруга?

Сухвиндер со слезами на глазах только покачала головой.

Гайя на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Есть идея; подойди-ка сюда.

Она начала снимать с себя белую кофточку с длинными рукавами.

Дверь содрогнулась от сильного удара, и задвижка отскочила; в дверях появился вспотевший Эндрю с двумя громоздкими упаковками рулонов туалетной бумаги, но его остановил сердитый окрик Гайи. Он выскочил за порог и чуть не сбил с ног Морин.

— Они там переодеваются, — сказала она, глядя на него с явным неодобрением.

— Мистер Моллисон велел отнести это в туалет.

Чёрт, чёрт. Она была в лифчике и трусах. Он видел почти всё.

— Извините, — прокричал Эндрю из-за двери.

От смущения у него горели щёки.

— Козлина, — фыркнула Гайя с другой стороны и протянула свою кофту Сухвиндер. — Надень под платье.

— Но это будет странно выглядеть.

— Неважно. На следующей неделе можешь надеть чёрную — будет смотреться как платье с длинными рукавами. А ему что-нибудь наплетём…

— У неё экзема, — объявила Гайя, когда она и Сухвиндер, полностью одетые, в фартучках, вышли из подсобки. — На обеих руках, целиком. Не слишком приятное зрелище.

— Вот как, — сказал Говард, разглядывая белую кофточку, прикрывающую руки Сухвиндер, а затем перевёл взгляд на Гайю, которая выглядела великолепно, как он и рассчитывал.

— На следующей неделе я надену чёрную, — пообещала Сухвиндер, не в силах посмотреть Говарду в глаза.

— Хорошо, — сказал он, похлопывая Гайю пониже спины, и отправил обеих в кафе. — Приготовьтесь, — воззвал он ко всем сотрудникам. — Скоро начнётся… Морин, открывай!

На тротуаре уже ожидала небольшая группа посетителей. Объявление снаружи гласило: «„Медный чайник“. В честь открытия первая чашка кофе бесплатно!»

Эндрю в течение последующих нескольких часов не видел Гайю. Загруженный поручениями Говарда, он едва успевал таскать молоко и фруктовые соки вверх-вниз по крутым ступенькам подвала и мыть пол в небольшой кухне в торце здания. Его перерыв на обед начался раньше, чем у официанток. В следующий раз он увидел Гайю, когда Говард подозвал его к прилавку кафе и они с Гайей прошли в нескольких дюймах друг от друга, а потом она ушла в другую сторону.

— В кафе полный аншлаг, мистер Прайс! — ликуя, провозгласил Говард. — Наденьте чистый передник и начните убирать со столов, пока Гайя обедает!

Майлз и Саманта Моллисон, прибывшие в сопровождении обеих дочек и Ширли, заняли столик у окна.

— Кажется, дела идут очень живо, правда? — отметила Ширли, оглядываясь вокруг. — Но что, чёрт побери, у этой юной Джаванды под платьем?

— Бинты? — предположил Майлз, косясь через весь зал.

— Привет, Сухвиндер! — окликнула Лекси, раньше учившаяся с ней в начальной школе.

— Не кричи, дорогая, — упрекнула Ширли внучку, и Саманта разозлилась.

Морин вышла из-за прилавка в своём кургузом чёрном платье и кружевном фартучке, и Ширли от смеха едва не подавилась.

— Боже мой, — шепнула она, когда Морин с сияющим видом направилась к ним.

На самом деле Саманта тоже подумала, что Морин выглядит как чучело, особенно рядом с парой шестнадцатилетних девушек в одинаковых платьях, но она не собиралась доставлять Ширли удовольствие, соглашаясь с её мнением. Саманта демонстративно отвернулась, наблюдая за юношей, протиравшим соседние столы. Тот был худощав, но широкоплеч. Она заметила, как под свободной футболкой играют мышцы. Сложно даже представить, что зад Майлза, большой и толстый, когда-то мог быть столь же маленьким и упругим… Тут юноша повернулся, и на свету она увидела его прыщи.

— Неплохо, правда? — проскрипела Морин Майлзу. — От посетителей отбоя нет.

— Итак, девочки, — обратился Майлз к своей семье. — Что будем заказывать? Надо поддержать дедушкин бизнес.

Только Саманта успела вялым тоном заказать тарелку супа, как из кулинарного магазина вразвалку появился Говард — он каждые десять минут заходил в кафе, приветствуя посетителей и контролируя приток денежных средств в кассу.

— Оглушительный успех, — сообщил он Майлзу, втискиваясь к ним за столик. — Как тебе интерьер, Сэмми? Ты ведь здесь впервые, правильно я понимаю? Как панно? Как фарфор?

— Мм, — произнесла Саманта. — Всё замечательно.

— Подумываю отметить здесь своё шестидесятипятилетие, — сказал Говард, рассеянно почёсываясь: мази доктора Парминдер до сих пор не подействовали. — Но боюсь, тесновато будет. Наверное, мы всё-таки остановимся на приходском зале собраний.

— Когда ты отмечаешь, дедушка? — заговорила Лекси. — Можно мне прийти?

— Двадцать девятого. А тебе сколько — шестнадцать есть? Конечно можно, — любовно сказал Говард.

— Двадцать девятого? — переспросила Саманта. — Но…

Ширли остановила её взглядом.

— Говард запланировал юбилей несколько месяцев назад. Мы сообща обсудили это давным-давно.

— …в этот вечер у Либби концерт, — закончила Саманта.

— Школьное мероприятие? — уточнил Говард.

— Нет, — ответила Либби. — Мама купила билеты на мою любимую группу. Концерт будет в Лондоне.

— И я собираюсь с ней, — добавила Саманта. — Не ехать же девочке одной.

— Мама Гарриет предлагает…

— Либби, если ты собираешься в Лондон, то тебя отвезу я.

— Двадцать девятого? — переспросил Майлз, строго глядя на Саманту. — На следующий день после выборов?

На этот раз, в отличие от случая с Морин, Саманта не стала сдерживаться и насмешливо хохотнула:

— Это всего лишь местный совет, Майлз. Вряд ли у тебя состоится пресс-конференция.

— Ну, мы будем скучать по тебе, Сэмми, — сказал Говард и с трудом встал, опираясь на спинку стула. — Пойду трудиться дальше… Ладно, Эндрю, здесь порядок… Сходи-ка глянь, не нужно ли чего поднять из подвала.

Эндрю вынужден был ждать у стойки, пропуская тех, кто стремился в туалет и обратно. Морин ставила на поднос Сухвиндер тарелки с бутербродами.

— Как твоя мама? — внезапно спросила она, будто эта мысль только что пришла ей в голову.

— Хорошо, — произнесла Сухвиндер, покраснев.

— Не слишком расстроена, что на сайте совета появились всякие гадости?

— Нет, — ответила Сухвиндер, готовая разрыдаться.

Эндрю вышел в мрачноватый двор, где в середине дня стало тепло и солнечно. Он надеялся, что Гайя стоит там и дышит свежим воздухом, но она, видимо, пошла в подсобку. Разочарованный, он закурил сигарету. Стоило ему затянуться, как Гайя вышла из кафе, завершая свой обед банкой газировки.

— Привет, — сказал Эндрю; у него пересохло во рту.

— Привет, — ответила она. Затем, спустя секунду или две: — Эй, почему твой друг так бессовестно издевается над Сухвиндер? Что-то личное или он просто расист?

— Нет, он не расист, — выдавил Эндрю.

Он вынул сигарету изо рта, стараясь сдержать дрожь в руках, но так и не смог придумать, что бы ещё сказать.

Солнечные лучи, отражавшиеся от мусорных баков, грели и без того потную спину; непосредственная близость к девушке в обтягивающем чёрном платье переполняла его эмоциями, особенно теперь, когда он воочию увидел, что скрывается под этим платьем. Он сделал ещё одну затяжку, чувствуя небывалый прилив оживления и энергии.

— Чем же она ему так досадила?

Изгиб её бедра, тонкая талия, совершенство широко посаженных миндалевидных глаз, смотревших поверх банки «Спрайта». Эндрю хотел сказать: «Да ничем, он просто сволочь, и я его поколочу, если только ты позволишь мне к тебе прикоснуться…»

Сухвиндер вышла во двор, жмурясь от солнечного света; ей, очевидно, было неудобно и жарко в кофте Гайи.

— Он тебя зовёт, — сообщила она Гайе.

— Подождёт, — холодно ответила Гайя. — Сейчас допью. У меня обед всего сорок минут.

Пока она потягивала свой напиток, Эндрю и Сухвиндер не сводили с неё глаз, восхищённые её дерзостью и красотой.

— Эта старая карга что-то сказала о твоей маме? — спросила Гайя у Сухвиндер.

Та кивнула.

— Вполне возможно, это его дружок и отправил сообщение на форум сайта. — Гайя взглядом указала на Эндрю, для которого акцент на слове «его» оказался необыкновенно эротичным, пусть даже она вложила в него уничижительный смысл.

— Исключено, — возразил Эндрю слегка дрогнувшим голосом. — Уж не знаю, кто это сделал, но моему старику тоже досталось. Пару недель назад.

— Что? — переспросила Гайя. — Тот же человек написал и о твоём отце?

Он кивнул, наслаждаясь её интересом.

— Кажется, насчёт воровства, да? — уточнила Сухвиндер, проявив необычную для себя смелость.

— Да, — подтвердил Эндрю. — И вчера его за это турнули с работы. Так что её мама, — он почти не смущаясь встретил ослепительный взгляд Гайи, — не единственная, кто пострадал.

— Чёрт возьми, — произнесла Гайя, переворачивая банку и бросая её в мусорный бачок. — В этом городе люди явно с головой не дружат.

IV

Сообщение о Парминдер, размещённое на сайте совета, превратило страхи Колина Уолла в настоящий кошмар. Ему оставалось только гадать, откуда Моллисоны берут информацию, но раз уж им известно о Парминдер такое…

— Ради бога, Колин! — сказала Тесса. — Это всего лишь злые сплетни! Они высосаны из пальца!

Но Колин не смел ей поверить. По природе своей он был склонен считать, что у всех других тоже есть тайны, от которых недолго потерять рассудок. Его не могло утешить даже осознание того факта, что беды, которых он страшился всю сознательную жизнь, обходили его стороной: ведь по закону подлости в один злополучный день какая-нибудь из них непременно должна была случиться.

В половине третьего, на обратном пути из мясной лавки, он думал о неизбежном, как он сам выражался, «разоблачении», и только шум, доносившийся из нового кафе, вернул его к действительности. Он бы перешёл на другую сторону Центральной площади, но уже поравнялся с окнами «Медного чайника»; теперь его пугало само приближение к любому из этих Моллисонов. И тут он узрел через окно нечто такое, что повергло его в панику.

Когда десять минут спустя он вошёл в кухню, Тесса говорила по телефону со своей сестрой. Колин сунул бараний окорок в холодильник и поднялся в мансарду, оккупированную Пупсом. Распахнув дверь, он, как и ожидал, увидел пустую комнату.

Он не помнил, когда заходил сюда в последний раз. На полу валялась грязная одежда. В комнате странно пахло, хотя Пупс оставил окно открытым нараспашку. На письменном столе Колин заметил большой спичечный коробок. Он открыл его и увидел внутри множество примятых картонных мундштуков. На столе у компьютера бессовестно лежала упаковка сигаретной бумаги.

У Колина упало сердце; внутри всё перевернулось.

— Колин? — послышался снизу голос Тессы. — Ты где?

— Наверху! — прокричал он.

Тесса поднялась и вошла в комнату Пупса с испуганным и озабоченным видом. Не произнося ни слова, Колин взял спичечный коробок и показал ей содержимое.

— Ох, — слабо произнесла Тесса.

— Он сказал, что идёт сегодня куда-то с Эндрю Прайсом, — напомнил Колин. Тессу напугало, что у него на щеках перекатываются желваки. — Я только что проходил мимо этого нового кафе на площади. Эндрю Прайс сейчас там — работает, убирает со столов. Где же, спрашивается, Стюарт?

На протяжении нескольких недель Тесса делала вид, будто верит Пупсу, когда тот говорил, что отправляется куда-то с Эндрю. Не один день она убеждала себя, что Сухвиндер, должно быть, ошибается, считая, что Пупс «гуляет» (то есть становится вровень) с Кристал Уидон.

— Не знаю, — ответила она. — Спускайся и выпей чашку кофе. А я ему позвоню.

— Пожалуй, я подожду здесь, — сказал Колин и присел на незастеленную кровать Пупса.

— Да ладно тебе, Колин, спускайся, — позвала Тесса.

Она боялась оставить его здесь одного. Неизвестно, что он может найти в школьном рюкзаке или в ящиках у Пупса. Она не хотела, чтобы он заглядывал под кровать или за компьютер. Тесса предпочитала игнорировать тёмные углы, причём давно.

— Идём вниз, Кол, — снова позвала она.

— Нет, — сказал Колин, скрестив руки, как непослушный ребёнок, и желваки на его скулах заходили сильнее. — У него в берлоге наркотики. А он, между прочим, сын заместителя директора школы.

Тесса, присев на компьютерный стул Пупса, испытала знакомую волну гнева. Она знала, что его полная поглощённость собой — это неизбежное следствие болезни, но иногда…

— Многие подростки экспериментируют, — сказала она.

— Всё ещё оправдываешь его, да? Тебе не приходило в голову, что из-за твоего постоянного заступничества он и уверен в собственной безнаказанности?

Тесса пыталась сохранить самообладание: она была обязана оставаться буфером между ними.

— Прости, Колин, но ты и твоя работа не центр Вселенной…

— Ну-ну… Значит, если меня уволят…

— С какой стати тебя должны уволить?

— Я тебя умоляю! — вспылил Колин. — Всё это отражается на мне… дело зашло слишком далеко… он уже стал одним из самых трудных подростков в…

— Это не так! — вскричала Тесса. — Ты единственный, кто не видит в нём обыкновенного подростка. Он же не Дейн Талли!

— Но идёт той же дорожкой: наркотики в этой его берлоге…

— Я ведь говорила тебе: давай отдадим его в «Пэкстон»! Я так и знала, что в «Уинтердауне» ты все его действия будешь принимать на свой счёт! Если ему положено думать лишь о том, как бы не запятнать твою репутацию, неудивительно, что он бунтует! Я никогда не хотела, чтобы он ходил в твою школу!

— А я, чёрт подери, — завопил Колин, вскочив на ноги, — вообще его не хотел!

— Не говори так! — выдохнула Тесса. — Я понимаю, ты сердишься… Но не говори так!

Двумя этажами ниже хлопнула входная дверь. Тесса в испуге обернулась, как будто Пупс мог мгновенно материализоваться перед ними. Но вздрогнула она не только от удара двери. Стюарт никогда не хлопал входной дверью; обычно он проскальзывал в дом, как оборотень.

Знакомые шаги по ступеням; знал ли он, догадывался ли, что они караулят у него в комнате? Колин ждал, вытянув по швам руки со стиснутыми кулаками. Тесса услышала, как на полпути скрипнула ступенька, и вот перед ними появился Пупс. Она была уверена, что он заранее состроил гримасу скуки, смешанной с презрением.

— Привет, — сказал он, переводя взгляд с матери на сурового, напряжённого отца. Он ни на миг не терял самообладания, которого у Колина никогда не было. — Сюрприз.

В отчаянии Тесса попыталась взять инициативу на себя.

— Папа переживал, где ты, — произнесла она умоляющим голосом. — Ты сказал, что будешь сегодня с Арфом, но папа видел…

— Ну да, планы поменялись, — сказал Пупс.

Он посмотрел на то место, где лежал спичечный коробок.

— Не хочешь сказать нам, где ты был? — спросил Колин.

Кожа вокруг его рта пошла белыми пятнами.

— Могу, если ты действительно хочешь знать, — сказал Пупс и замолчал в ожидании ответа.

— Стю, — то ли прошептала, то ли простонала Тесса.

— Я был с Кристал Уидон, — сказал Пупс.

«О боже, нет, — подумала Тесса. — Нет, нет, нет…»

— С кем ты был? — переспросил Колин; он был настолько ошарашен, что даже не мог злиться.

— Я был с Кристал Уидон, — повторил Пупс немного громче.

— С каких это пор, — произнёс Колин после бесконечной паузы, — ты с ней водишься?

— С недавних, — сказал Пупс.

Тесса видела, как Колин пытается сформулировать вопрос, слишком нелепый, чтобы произносить его вслух.

— Надо было нас предупредить, Стю, — сказала она.

— Предупредить о чём? — уточнил он.

Она боялась, что он спровоцирует серьёзную ссору.

— Куда ты идёшь, — сказала она, поднимаясь с места и пытаясь сохранять невозмутимый вид. — В следующий раз звони нам.

Она посмотрела на Колина в надежде, что он последует за ней к двери. Но муж стоял как вкопанный посреди комнаты и с ужасом глядел на Пупса.

— У тебя… было что-то с Кристал Уидон? — проговорил Колин.

Они посмотрели друг другу в глаза: Колин был выше на несколько дюймов, но власть всё равно оставалась в руках Пупса.

— Что-то? — повторил Пупс. — В каком смысле?

— Ты знаешь, что я имею в виду! — побагровев, рявкнул Колин.

— Ты имеешь в виду, трахаюсь ли я с ней? — спросил Пупс.

— Стю!

Но сдавленный возглас Тессы был заглушён криком Колина:

— Как ты смеешь, чёрт подери!

Ухмыляясь, Пупс едва взглянул на Колина. Всё его существо представляло собой насмешку и вызов.

— Дальше что? — спросил Пупс.

— Ты… — Колин пытался подобрать слова, краснея с каждой минутой всё больше. — Ты состоишь в близких отношениях с Кристал Уидон?

— Допустим, состою, и что? — спросил Пупс и перевёл взгляд на мать. — Ты ведь всячески пытаешься помочь Кристал, не так ли?

— Помочь…

— Разве ты не бьёшься за сохранение этой наркологической клиники, чтобы помочь семье Кристал?

— Какое это имеет отношение к…

— Не понимаю, что тут такого, если я с ней встречаюсь?

— Ты встречаешься с ней? — резко переспросила Тесса. Если Пупс хочет устроить скандал на эту тему, она этого не допустит. — Ты действительно к ней ходишь, Стюарт?

От его ухмылки Тессе стало дурно. Он не потрудился соблюсти хоть какие-то приличия.

— Ну, ни к ней домой, ни ко мне мы не ходим…

Колин взмахнул одеревенелым, стиснутым кулаком — и ударил со всей силы. Он заехал сыну прямо в челюсть, и Пупс, который полностью сосредоточился на разговоре с матерью, был застигнут врасплох; он отшатнулся, ударился о стол и рухнул на пол. Через мгновение он вскочил на ноги, но Тесса уже встала между ними, лицом к сыну.

У неё за спиной Колин повторял:

— Вот негодяй. Вот негодяй.

— Да? — сказал Пупс, теперь без ухмылки. — Уж лучше быть негодяем, чем таким придурком, как ты!

— Хватит! — закричала Тесса. — Колин, уходи. Уходи!

Разгневанный и потрясённый, Колин немного помедлил, дрожа от злости, а потом ринулся прочь из комнаты; им было слышно, как он запнулся на лестнице.

— Как ты мог? — прошептала сыну Тесса.

— Легко, — ответил Стюарт, и его взгляд так встревожил Тессу, что она поспешила закрыть дверь изнутри и запереть её на задвижку.

— Ты же просто используешь эту девочку, Стюарт, и сам это знаешь; а как ты сейчас говорил со своим…

— Ни фига, — сказал Пупс, шагая по комнате взад и вперёд; на его лице не осталось и следа прежнего самообладания. — Ни фига я её не использую. У неё свой интерес… если она живёт в долбаном Филдсе, то это не значит, что… на самом деле вы с Кабби не хотите, чтобы я с ней трахался, только потому, что считаете её плебейкой.

— Это не так! — сказала Тесса, хотя это была чистая правда, и при всей своей заботе о Кристал она всё же надеялась, что Пупсу хватило ума пользоваться презервативом.

— Вы чёртовы лицемеры, ты и Кабби! — сказал он, всё ещё шагая туда-сюда вдоль кровати. — Это враньё, что вы хотите помочь семье Уидон, на самом деле вы не хотите…

— Достаточно! — прокричала Тесса. — Не смей так со мной говорить! Как ты не понимаешь… как ты не можешь уяснить… неужели ты такой эгоист, проклятье!

Тесса не могла подобрать слов. Она развернулась, отперла засов и вышла, хлопнув дверью.

Её уход произвёл на Пупса странное впечатление, он перестал вышагивать и уставился на закрытую дверь. Затем порылся в карманах, вытащил сигарету и прикурил, не потрудившись даже подойти к окну, чтобы дым не шёл в комнату. Он ходил кругами, не в силах совладать с собой; ему в голову лезли обрывистые, сумбурные мысли, нагоняя волну злости.

Ему вспомнился тот пятничный вечер примерно год назад, когда Тесса поднялась к нему в комнату и сказала, что отец хочет взять его на следующий день с собой на футбол — поиграть с Барри и его сыновьями.

— Чего? — изумился тогда Пупс.

Предложение было неслыханное.

— Просто так. Погонять мяч, — сказала Тесса, разглядывая разбросанную по полу одежду, чтобы не встречаться взглядом с Пупсом.

— С какой стати?

— Папа считает, что это будет здорово, — сказала Тесса и наклонилась поднять школьную рубашку. — Деклан вроде хочет потренироваться. У него матч.

Пупс играл в футбол довольно хорошо. Всех это удивляло; окружающие не ожидали от него любви к спортивным играм, считая, что он должен презирать командный дух. Он играл так же, как говорил: грамотно, с обманными манёврами и финтами, не щадя слабых соперников, используя любую лазейку, но не всегда добиваясь результата.

— Я даже не знал, что он умеет играть.

— Папа отлично играет: когда мы познакомились, он ходил играть в футбол два раза в неделю, — с пылом сказала Тесса. — Завтра в десять утра, хорошо? Я постираю твои спортивные штаны.

Пупс сделал затяжку, невольно вспоминая дальше. Зачем он тогда на это повёлся? Сегодня ни за что не стал бы участвовать в этом дурацком фарсе: валялся бы в постели, пока не стихнут крики. Но в прошлом году он ещё не следовал принципам аутентичности.

Вместо этого он вышел из дома с Кабби и пять минут шагал с ним рядом в полном молчании; оба понимали, насколько велика пропасть, которая пролегла между ними.

Игровое поле принадлежало начальной школе Святого Фомы. Залитое солнечным светом, оно в этот час оказалось безлюдным. Они разделились на две команды по три человека, потому что с Декланом пришёл его друг, оставшийся у него с ночёвкой на выходные. Этот парнишка, который буквально преклонялся перед Пупсом, оказался в команде с ним и Кабби.

Пупс и Кабби молча пасовали друг другу мяч, в то время как Барри — бесспорно, худший игрок — вопил, хвалил и подбадривал всех подряд своим ярвилским говорком, носясь туда-сюда по полю, размеченному их собственными фуфайками. Когда Фергюс забил гол, Барри в порыве радости понёсся ему навстречу, но не рассчитал силы и головой ударил Фергюса прямо в челюсть. Оба они повалились на землю, Фергюс задыхался от боли и от смеха, а Барри в приступе хохота пытался выдавить извинение. Пупс невольно заулыбался, но услышал нелепый рокочущий смех Кабби и, нахмурившись, отвернулся.

А потом, когда счёт был равный и встреча близилась к концу, наступил тот неловкий момент, тот досадный, презренный момент, когда Пупс увёл мяч у Фергюса и Кабби закричал:

— Молодец, Стю, дружище!

«Дружище». Кабби никогда в жизни не называл его «дружище». Это звучало жалко, неискренне, неаутентично. Он подражал Барри, подражал его непринуждённой, аутентичной привычке подбадривать своих сыновей; Колин пытался произвести впечатление на Барри.

Мяч пушечным ядром отскочил от ноги Пупса, ударил Кабби прямо по ничего не подозревающему, глупому лицу и разбил очки; под глазом заалела первая капля крови; прошло ещё несколько секунд, прежде чем Пупс осознал, что сделал это нарочно; понял, что целился в Кабби, чтобы отомстить.

Больше они никогда не играли в футбол. Изначально обречённый на неудачу эксперимент по сближению отца и сына провалился, как и дюжина предыдущих.

А я, чёрт подери, вообще его не хотел!

Он хорошо расслышал эти слова. Должно быть, Кабби говорил про него. Они ведь торчали у него в комнате. О ком ещё мог говорить Кабби?

«Меня не колышет», — подумал Пупс. У него и раньше были подозрения. Почему-то в груди похолодело.

Пупс вернул на место компьютерный стул, который опрокинул Кабби, ударив сына. Согласно принципу аутентичности, Пупс должен был бы отстранить мать и двинуть Кабби по морде. Снова разбить ему очки. Пустить кровь. Он ненавидел себя за то, что этого не сделал.

Но были и другие способы мести. За долгие годы Пупс много чего подслушал. Он знал о нелепых страхах отца намного больше, чем думали родители.

У него непривычно одеревенели пальцы. Когда Пупс открыл сайт местного совета Пэгфорда, на клавиатуру упал пепел с его сигареты. Несколькими неделями ранее он освоил скуль-инъекции и сам нашёл список кодов, которые Эндрю отказался ему дать. Просмотрев за несколько минут форум совета, он без проблем авторизовался как Бетти Росситер, сменил имя пользователя на «Призрак_Барри_Фейрбразера» и начал печатать.

V

Ширли Моллисон была убеждена, что муж с сыном переоценивают опасность сообщений Призрака, не удалённых с сайта. Такие постинги — это те же сплетни, а сплетни пока ещё законом не караются. И потом, закон не настолько глуп, чтобы наказывать её за написанное неизвестно кем: это было бы чудовищной несправедливостью. Нет, она, конечно, гордилась, что у сына юридическое образование, но подозревала, что в этом вопросе он ещё не совсем разобрался.

Теперь она проверяла форум совета даже чаще, чем советовали Майлз и Говард, но не потому, что боялась судебного преследования. Просто она была уверена, что Призрак Барри Фейрбразера разделался ещё не со всеми профилдсовцами, и жаждала первой увидеть очередное сообщение. По нескольку раз на дню она шныряла в бывшую комнату Патриции, чтобы зайти на сайт. А порой во время уборки или чистки картофеля у неё по коже вдруг пробегал волнующий холодок, и она вновь устремлялась в кабинет, но всё напрасно.

Ширли ощущала тайное родство с Призраком. Он выбрал не чей-нибудь, а её сайт в качестве трибуны для разоблачения лицемерных противников Говарда, и от этого она чувствовала себя естествоиспытателем, создавшим такую среду обитания, где охотно гнездится редкий вид живности.

Но и это ещё не всё. Ширли восхищалась гневом, беспощадностью и дерзостью Призрака. Она всё время думала, кто же скрывается под этой маской, и представляла себе сильного, сурового мужчину, соратника, который прокладывает им с Говардом дорогу в стане врагов, круша тех неприглядными фактами. Но почему-то никто из пэгфордских мужчин не подходил на эту роль; Ширли даже думать не хотелось, что за этим стоит кто-то из её знакомых антифилдсовцев.

— Если допустить, что это мужчина, — сказала Морин.

— Вот именно, — поддакнул Майлз.

— С моей точки зрения, это мужчина, — холодно проговорила Ширли.

Воскресным утром, когда Говард ушёл открывать кафе, Ширли, ещё в халате, с чашкой чая в руке, машинально пошлёпала в кабинет и открыла сайт.

Фантазии замдиректора. Отправитель: Призрак_Барри_Фейрбразера.

Трясущимися руками она поставила чашку, кликнула на заглавие поста и прочла с раскрытым ртом. А после побежала в гостиную, схватила телефонную трубку и позвонила в кафе, но там было занято.

Не прошло и пяти минут, как Парминдер Джаванда, у которой тоже появилась привычка чаще обычного проверять форум совета, увидела тот же пост. Как и у Ширли, первой её реакцией было схватиться за телефон.

Уоллы завтракали без сына, который ещё спал у себя в комнате. На звонок ответила Тесса, и Парминдер даже не дала ей толком поздороваться.

— На сайте совета появилось сообщение о Колине. Делай что хочешь, но не подпускай его к компьютеру.

Тесса стрельнула испуганным взглядом в сторону мужа, но тот, сидя на расстоянии вытянутой руки, слышал каждое слово, тем более что Парминдер говорила громко и отчётливо.

— Я перезвоню, — торопливо сказала Тесса. — Колин… — Её трясущиеся руки не могли опустить трубку на базу. — Колин, подожди…

Но было поздно: он прыгающим шагом вышел из кухни, крепко прижав руки к бокам, и Тесса припустила трусцой, чтобы его догнать.

— Может, лучше не смотреть, — увещевала она, пока его большая узловатая рука двигала по столу мышку, — или давай сперва я прочту, а потом…

ФАНТАЗИИ ЗАМДИРЕКТОРА

Один из тех, кто намерен представлять интересы горожан в местном совете, — Колин Уолл, заместитель директора средней общеобразовательной школы «Уинтердаун». Избирателям будет небезынтересно узнать, что мистер Уолл, строгий поборник дисциплины, живёт весьма необычными фантазиями. Мистер Уолл до такой степени боится, что кое-кто из учащихся обвинит его в неподобающем сексуальном поведении, что зачастую берёт больничный, чтобы успокоиться. Правда ли, что мистер Уолл щупал первоклассницу, Призрак может только гадать. Но как показывает фатальный фонтан фантазий замдиректора, если это и не правда, то навязчивое желание.

«Это Стюарт», — пронеслось в голове у Тессы.

В свечении монитора лицо Колина было мертвенно-бледным. Случись у него инсульт, думала Тесса, он бы выглядел именно так.

— Фиона Шоукросс разболтала, не иначе, — прошептал он.

Катастрофа, которой он всегда страшился, грянула. Это конец. Он давно решил для себя, что наглотается снотворных таблеток. Вопрос только, наберётся ли в доме достаточное количество.

Тесса, на мгновение ужаснувшись при мысли о директрисе, забормотала:

— Фиона не стала бы… да и потом, она не знает…

— Она знает, что у меня ОКР[21].

— Пусть так, но она же не в курсе, какие у тебя… чего именно ты опасаешься.

— Она в курсе, — сказал Колин. — Я сам ей сказал, когда в прошлый раз собирался взять больничный.

— Зачем? — взвилась Тесса.

— Хотел объяснить, почему мне важно посидеть дома, — почти смиренно выговорил Колин.

У Тессы возникло неудержимое желание на него наорать. Только сейчас она с отвращением поняла, почему Фиона слегка брезгливо говорила как с ним, так и о нём; Тесса не питала к директрисе добрых чувств, считая её жёсткой и беспощадной.

— Всё равно я не думаю, что Фиона к этому…

— Напрямую, может, и непричастна, — перебил её Колин, вытирая ладонью пот с верхней губы. — Но Моллисон же откуда-то пронюхал.

«Это не Моллисон. Это Стюарт, я знаю». В каждой строчке Тесса узнавала сына. Её даже поразило, что Колин ничего не видит, не связывает это сообщение со вчерашним скандалом, когда поднял руку на сына. «Даже от аллитерации не удержался. Наверняка он и предыдущие написал. О Саймоне Прайсе. О Парминдер». Тессу охватил ужас.

Но Колин даже не думал о Стюарте. Он вспоминал мысли — яркие, как память, как чувственные впечатления, буйные, отвратительные: рука, хватающая и сжимающая, в густой толпе юных тел; крик боли, искажённое детское лицо. И всё тот же вопрос, снова и снова: он и вправду это сделал? Ему понравилось? Ответов не было. Он знал только, что постоянно возвращается мыслями к тому мгновению, видит его, чувствует. Мягкая плоть под тонкой хлопковой блузкой; захват, сжатие, боль, потрясение: насилие. Сколько раз? Он и этого не знал. Часами пытался прикинуть, скольким учащимся это могло стать известно, ползут ли слухи у него за спиной и когда ждать разоблачения.

Не доверяя самому себе, он взял за правило перед выходом в коридор занимать руки стопками бумаг и папок. Перед ним кишело детское стадо, а он громогласно требовал дать дорогу, не путаться под ногами, отходить в сторону при его появлении. Ничто не действовало. Отбившись от этого стада, кто-нибудь вечно летел прямо на него, но руки его теперь были заняты, однако это не исключало других одиозных касаний: поспешно отставив локоть, задеть девчоночью грудь; шагнув в сторону от одного ребёнка, случайно прижаться к другому; выставив колено, будто бы нацелиться на детский лобок.

— Колин, — окликнула его Тесса.

Но большое неуклюжее тело вновь содрогнулось от рыданий, и когда Тесса, обняв мужа, прижалась к нему щекой, слёзы её потекли по его лицу.

На расстоянии нескольких миль, в Хиллтоп-Хаусе, Саймон Прайс сидел в гостиной за новёхоньким компьютером. Видя, как Эндрю умчался на работу к Говарду Моллисону, и терзаясь оттого, что этот компьютер пришлось брать в магазине, за полную стоимость, Саймон злился так, будто его в очередной раз опустили. С той самой ночи, когда палёный компьютер был выброшен в реку, Саймон ни разу не заходил на сайт местного совета, но сейчас, сложив одно с другим, решил проверить, уж не висит ли там до сих пор эта фигня, стоившая ему работы, — ведь её могли увидеть потенциальные работодатели.

Сообщения уже не было. Саймон не знал, что это заслуга жены: Рут побоялась признаться, что звонила Ширли — пусть даже для того, чтобы попросить её стереть этот пост. Приободрившись, Саймон поискал сообщение насчёт Парминдер, но и оно исчезло.

Уже собравшись закрыть страницу совета, он вдруг заметил новое послание, под темой «Фантазии замдиректора».

Саймон дважды прочёл текст и в одиночку расхохотался утробным победным смехом. Он терпеть не мог этого дёрганого, лобастого дылду. Пустяк, а приятно; выходит, он, Саймон, ещё легко отделался.

На пороге с робкой улыбкой появилась Рут; она обрадовалась, что муж повеселел: после увольнения он ходил чернее тучи.

— Что там пишут смешного?

— Знаешь Пупсова папашу? Уолл его фамилия, замдиректора школы. Вот гад — педофил, однако!

Улыбка сползла с лица Рут, и она ринулась вперёд, чтобы прочесть текст.

— Я в душ, — бодро объявил Саймон.

Дождавшись, когда он выйдет, Рут стала звонить своей приятельнице Ширли, чтобы предупредить её о грядущем скандале, но у Моллисонов было занято.

Ширли наконец-то смогла дозвониться мужу в магазин. В этот час она ещё была в халате; Говард расхаживал по тесной подсобке.

— …Но к тебе не пробиться…

— Мо висела на телефоне. И что там сказано? Помедленней.

Ширли с расстановкой, как диктор, стала читать сообщение о Колине. Но муж её перебил:

— Ты это сохранила или как?

— Что, прости? — не поняла она.

— Ты читаешь с экрана? Это до сих пор висит на сайте? Или ты удалила?

— Как раз сейчас этим занимаюсь. — Ширли занервничала и начала изворачиваться. — Хотела сперва тебе…

— Удали сию же минуту! Господи, Ширли, это уже переходит все границы… мы не имеем права держать на сайте такие вещи!

— Но мне казалось, ты должен…

— Сотри немедленно, я с тобой ещё дома поговорю!

Говард перешёл на крик.

Ширли негодовала: никогда в жизни они не повышали друг на друга голос.

VI

Следующее заседание местного совета, первое после смерти Барри, должно было определить исход неутихающей битвы за Поля. Говард отказался перенести голосование по вопросам наркологической клиники «Беллчепел» и передачи предместья Филдс под юрисдикцию Ярвила. Поэтому Парминдер предложила Колину и Кей непременно встретиться перед заседанием, чтобы наметить стратегию.

— Но ведь Пэгфорд не имеет права в одностороннем порядке изменить административные границы, верно? — спросила Кей.

— Не имеет, — терпеливо начала Парминдер (понятно, что Кей ещё не освоилась в городе), — но совет округа запрашивал мнение совета Пэгфорда, а уж Говард из кожи вон вылезет, чтобы все проголосовали так, как выгодно ему.

Встреча проходила в гостиной дома Уоллов, поскольку Тесса мягко надавила на мужа и тот пригласил двоих других к себе — туда, где она могла присутствовать при их беседе. Тесса подала им бокалы с вином, водрузила на журнальный столик большую вазу с чипсами и молча откинулась на спинку кресла, не вмешиваясь в разговор.

Она была до предела измотана и раздражена. Анонимный пост спровоцировал у Колина острую паническую атаку — один из тех приступов, которые подтачивали его изнутри, — причём настолько жестокую, что он оказался не в состоянии пойти в школу. Парминдер не могла не знать, насколько он нездоров, она сама выписала ему больничный — и тем не менее привлекла его к этой дискуссии, нимало не беспокоясь, что вечером на Тессу обрушится очередной выплеск мучительной паранойи.

— Вне всякого сомнения, в нашем обществе зреет недовольство действиями Моллисонов, — напыщенно и авторитетно вещал Колин, будто бы и не ведал параноидальных страхов. — Они вообразили, что могут говорить от имени всего города, и, с моей точки зрения, это настраивает людей против них. Да, именно такое впечатление сложилось у меня в период предвыборной агитации.

Неплохо было бы Колину, с обидой думала Тесса, и ради неё время от времени брать себя в руки. Когда-то ей льстила роль единственной хранительницы его тайн, утешительницы, избавительницы от страхов, но это время давно прошло. Сегодня с двух ночи до полчетвёртого утра он не давал ей спать: сидя на краю кровати, раскачивался взад-вперёд, стонал и плакал, призывал смерть, жаловался, что не в силах долее бороться, что напрасно ввязался в эту гонку и теперь совершенно раздавлен… Тесса услышала на лестнице шаги Пупса и насторожилась, но сын прошествовал на кухню мимо их открытой двери, ограничившись убийственным взглядом на Колина, который утопал в кожаном пуфе перед камином, отчего колени у него оказались на уровне груди.

— Может быть, притязания Майлза на случайную вакансию действительно оттолкнут людей, даже тех, кто традиционно поддерживал Моллисонов? — предположила Кей.

— Вполне возможно, — кивнул Колин.

Кей повернулась к Парминдер:

— Думаете, совет и в самом деле проголосует за выселение «Беллчепела»? Я понимаю, людям неприятно, когда под ногами валяются использованные шприцы, а по улицам слоняются наркоманы, но ведь до клиники отсюда не одна миля… какое до неё дело Пэгфорду?

— Рука руку моет — это я о Говарде и Обри, — объяснила Парминдер, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. (Завтра именно ей предстояло идти на заседание совета, чтобы без поддержки Барри поставить на место Говарда Моллисона с его приспешниками.) — Сейчас грядёт урезание расходов на уровне округа. Если Говард вышвырнет клинику из дешёвого здания, которое она сейчас занимает, содержать её станет гораздо дороже; тогда Фоли сможет заявить, что затраты возросли и финансировать её из средств городского бюджета нецелесообразно. А потом Фоли из кожи вылезет, чтобы Филдс отошёл к Ярвилу.

Устав растолковывать очевидное, Парминдер сделала вид, что изучает принесённую Кей новую кипу документов о клинике «Беллчепел», и устранилась от беседы.

«Зачем мне это надо?» — спрашивала она себя.

Могла бы остаться дома и сидеть на диване рядом с Викрамом, который, когда она уходила, смотрел по телевизору какую-то комедию вместе с Ясвант и Раджпалом. Её покоробило, что они хохотали; когда она сама в последний раз смеялась? Почему она здесь, почему пьёт отвратительное тёплое вино, почему бьётся за клинику, которая ей самой сто лет не нужна, и за какое-то предместье, населённое, по её сведениям, сомнительными личностями, которых она в глаза не видела? Она не просветлённый Бхай Канхайя, не делавший разницы между душами друзей и врагов; её восприятию недоступен божественный свет, исходящий от Говарда Моллисона. Ей важнее увидеть поражение Говарда, нежели сохранить за детьми из Полей право учиться в «Сент-Томасе», а за взрослыми — обращаться в «Беллчепел», хотя, если трезво рассуждать, это, конечно, благие дела…

(На самом деле она знала причину. Она хотела победить в память Барри. Он рассказывал ей, как много значила для него учёба в школе Святого Фомы. Одноклассники приглашали его в гости, и он, ютившийся с матерью и двумя братьями в автомобильном прицепе, благоговел от тёплых, аккуратных домиков на Хоуп-стрит и трепетал перед солидными викторианскими особняками на Чёрч-роу. Он даже побывал на дне рождения в том самом «доме бычком», который впоследствии купил для своей жены и четверых детей.

Барри влюбился в Пэгфорд с его рекой, полями и основательными домами. Он мечтал, чтобы у него тоже был сад, где можно играть, дерево, на которое можно повесить качели, и чтобы вокруг — куда ни глянь — было зелёное раздолье. Насобирав в школьном дворе каштанов, он привез их в Поля. Начальную школу он окончил первым учеником, а годы спустя первым из всей своей родни поступил в университет. «Любовь и ненависть, — подумала Парминдер, немного убоявшись собственной честности. — Любовь и ненависть, вот что привело меня сюда…»)

Она перевернула очередную страницу, делая вид, что внимательно читает.

Кей была польщена таким вниманием доктора, потому что эти бумаги стоили ей уйму времени и нелёгких раздумий. Она верила, что любой прочитавший подготовленные ею материалы сразу же проникнется убеждением, что клинику «Беллчепел» трогать нельзя.

Но за всеми статистическими данными, анонимными клиническими случаями и личными свидетельствами Кей видела «Беллчепел» исключительно через призму единственной пациентки — Терри Уидон. Кей чувствовала, что Терри переменилась, и это внушало ей гордость и страх одновременно. Терри начала делать слабые попытки управлять собственной жизнью. За последнее время она дважды говорила Кей: «Робби я им не отдам, хоть убей, не отдам» — и это были уже не бессильные проклятья в адрес судьбы, но некое заявление о намерениях.

«Намедни сама его в садик отвела, — сообщила она Кей, которая допустила профессиональную ошибку, выказав изумление. — Чё вытаращилась? Или я уже не гожусь сыночка в сад водить?»

Кей знала наверняка: если путь в «Беллчепел» будет для Терри заказан, та шаткая конструкция, которую они выстраивали из обломков её жизни, разлетится вдребезги. Похоже, Терри испытывала перед Пэгфордом какой-то нутряной страх, чего Кей понять не могла.

— Чтоб ему провалиться, — заявляла Терри, когда Кей вскользь упоминала городок.

Помимо того что в Пэгфорде проживала покойная бабка её подопечной, Кей не знала, какую роль сыграл город в судьбе Терри, но опасалась, что от еженедельных поездок в Пэгфорд её самоконтроль пойдёт прахом, а вместе с ним и едва установившееся хрупкое благополучие семьи.

После Парминдер слово взял Колин и принялся рассказывать историю Филдса; Кей, изнывая, кивала, говорила «мм», но мыслями была далеко. Колина грело, что эта привлекательная молодая женщина ловит каждое его слово. С тех пор как он прочёл то злополучное сообщение, ему ни разу не было так спокойно, как нынешним вечером. Ни одного из тех катаклизмов, которые он ночами напролёт рисовал в своём воображении, не произошло. Его не выгнали с работы. Под дверью не бушевала разъярённая толпа. Никто не требовал его ареста или заключения под стражу — ни через сайт городского совета Пэгфорда, ни где-либо ещё в интернете (он не раз искал «Гуглом»). Мимо открытой двери гостиной снова прошёл Пупс, на ходу зачерпывая ложкой йогурт. Он заглянул в комнату и на краткий миг встретился глазами с Колином. Тот сразу же сбился с мысли.

— …И… ну, в общем, вкратце как-то так, — беспомощно закончил он.

Колин глазами искал поддержки у Тессы, но жена остановившимся взглядом смотрела в никуда. Колин был немного уязвлён; он-то надеялся, что Тессе будет приятно видеть, как улучшилось его состояние, как он взял себя в руки после мучительной бессонной ночи. В животе зашевелились щупальца страха, но ему было спокойнее оттого, что рядом находилась Парминдер — его сестра по несчастью и жертва несправедливости — и ещё миловидная дама из социальной службы, которая внимательно и сочувственно его слушала.

Если кто и ловил каждое его слово насчёт законного права Филдса оставаться в составе Пэгфорда, то не Кей, а Тесса. По её мнению, доводам мужа недоставало убеждённости. Ему хотелось верить в то, во что верил Барри; ему хотелось одолеть Моллисонов потому, что к этому стремился Барри. Сам Колин терпеть не мог Кристал Уидон, но Барри относился к ней с теплотой, а потому Колин допускал, что в ней есть нечто такое, что остаётся за гранью его понимания. Тесса знала, что характер мужа представляет собой странную смесь высокомерия и смирения, непоколебимой убеждённости и неуверенности.

Как же глубоко они заблуждаются, думала Тесса, глядя на эту троицу, погружённую в созерцание диаграммы, которую Парминдер извлекла из материалов Кей. Они считают, что смогут повернуть вспять шестьдесят лет неприязни и обид с помощью нескольких листков с цифрами. Среди них нет такого, как Барри. Он был живым примером тому, что они предлагают в теории: от нищеты пробился к богатству, от унизительного бессилия — к заметному месту в обществе. Неужели они сами не чувствуют, что по силе убеждения в подмётки не годятся человеку, которого уже нет в живых?

— Людей определённо раздражает, что Моллисоны пытаются заправлять всем единовластно, — повторил Колин.

— Я уверена, — заявила Кей, — они больше не смогут разглагольствовать о бесполезности клиники, когда эти материалы будут преданы огласке.

— В совете ещё не все забыли Барри, — добавила Парминдер чуть дрогнувшим голосом.

Тесса вдруг поняла, что её скользкие от жира пальцы шарят в пустоте. Под шумок она в одиночку прикончила чипсы.

VII

Стояло ясное, благоуханное утро, но по мере приближения большой перемены в компьютерном классе школы «Уинтердаун» становилось душно; проникающий через грязные окна свет игривыми солнечными зайчиками дрожал на пыльных мониторах. Хотя ни Пупса, ни Гайи рядом не было, Эндрю Прайсу всё равно не удавалось сосредоточиться. Он не мог думать ни о чём другом, кроме ненароком подслушанного вчера вечером разговора родителей. Они на полном серьёзе обсуждали переезд в Рединг, где жила сестра Рут с мужем. Повернувшись ухом в сторону открытой кухонной двери, Эндрю затаился в тесной, тёмной прихожей и ловил каждое слово: похоже, отцу светила работа — или перспектива работы — благодаря их дяде, которого Эндрю и Пол почти не знали, потому что Саймон его на дух не выносил.

— Платить будут сущие гроши, — говорил Саймон.

— Это ещё неизвестно. Он же не сказал…

— К бабке не ходи. А жизнь там дороже…

Рут пробормотала что-то уклончивое. Эндрю боялся дышать; одно то, что мать не бросилась поддакивать Саймону, означало, что она жаждет уехать.

Эндрю не мог представить своих родителей ни в каком другом жилище, кроме Хиллтоп-Хауса, и ни в каком городе, кроме Пэгфорда. Для него само собой разумелось, что они останутся здесь навсегда. Это он, Эндрю, когда-нибудь уедет в Лондон, а Саймон и Рут будут доживать свой век на этом холме, как вросшие в склон деревья.

Он украдкой поднялся к себе в спальню и стал будто впервые смотреть из окна на мерцающие огни Пэгфорда, лежащего в глубокой чёрной лощине между холмами. Где-то там, внизу, Пупс курит сейчас в своей мансарде и наверняка смотрит порнушку на компе. Гайя тоже в той стороне: исполняет загадочные девичьи ритуалы. До Эндрю вдруг дошло, что она пережила то же, что предстояло ему: её с корнем вырвали из знакомого места и пересадили на новое. Из-за этого между ними возникала некая глубинная общность; такие мысли доставили Эндрю подобие меланхолического удовольствия. Но она не хотела для себя такой пересадки. Эндрю в смятении схватил мобильник и набил сообщение Пупсу: «СМЗ предлагают работу в Рединге. М. б. согласится».

Пупс так и не ответил, и Эндрю до сих пор с ним не виделся, потому что у них были разные уроки. Вообще они не встречались целых две недели — Эндрю теперь подрабатывал в «Медном чайнике». Их самый длительный за последнее время разговор касался поста насчёт Кабби, который Пупс выложил на сайте местного совета.

— Думаю, Тесса подозревает, — небрежно бросил Пупс. — Всё время косится на меня проницательно.

— И что ты ей скажешь? — перепугался Эндрю.

Эндрю знал, что Пупс жаждет славы и признания, что размахивает правдой, как грозным оружием, но соображает ли он, что ни под каким видом не должен обмолвиться о роли Эндрю, который, собственно, и дал жизнь Призраку Барри Фейрбразера? Пупс и раньше плохо понимал, что значит иметь отцом Саймона, а в последнее время втолковать что-либо Пупсу становилось почему-то всё труднее.

Выпав из поля зрения учителя информатики, Эндрю набрал в строке интернет-поиска слово «Рединг». По сравнению с Пэгфордом Рединг был огромен. Там ежегодно проходил музыкальный фестиваль. Оттуда было всего сорок миль до Лондона. Эндрю изучил расписание поездов. Возможно, он по выходным будет ездить в столицу точно так же, как сейчас ездит на автобусе в Ярвил. Но по большому счёту ему казалось, что это дохлый номер: он не знал ничего, кроме Пэгфорда; он так и не сумел представить себе их семью в каком-нибудь другом месте.

На большой перемене Эндрю без проволочек ушёл из школы и отправился на поиски Пупса. Скрывшись от посторонних глаз, он сразу же закурил и, привычным жестом засовывая зажигалку в карман, услышал девичий голосок:

— Привет.

С ним поравнялись Гайя и Сухвиндер.

— Всё путём, — откликнулся он, выдыхая дым в сторону от милого личика Гайи.

У их троицы в последние две недели установились особенные отношения — как ни у кого. Подработка в кафе связала их тонкой нитью. Они уже знали набор дежурных шуточек Говарда и стойко терпели нездоровый интерес Морин к тому, что творится у них в семьях; они потешались при виде её старческих коленок, торчащих из-под слишком короткого форменного платья, и, словно купцы в чужой земле, обменивались драгоценными крупицами личных сведений. Так девочки узнали, что отца Эндрю уволили; Эндрю и Сухвиндер стало известно, что Гайя устроилась на эту работу, чтобы скопить на железнодорожный билет и вернуться в Хэкни, а Эндрю и Гайя узнали, что мать Сухвиндер категорически против её работы на Говарда Моллисона.

— Где же твой дружок Жирдяй? — спросила Гайя, когда они втроём приноровились идти в ногу.

— Без понятия, — бросил Эндрю. — Он мне не попадался.

— Невелика потеря, — отозвалась Гайя. — Сколько ты выкуриваешь за день?

— Не считал. — Эндрю окрылил её интерес. — Хочешь сигаретку?

— Нет, — отказалась Гайя. — Я против курения.

Он тут же задался вопросом, распространяется ли её отвращение к курению на поцелуи с курильщиками. Нив Фейрбразер не возражала, когда на школьной дискотеке он обшарил языком её рот.

— А Марко не курит? — поинтересовалась Сухвиндер.

— Нет, у него вечно тренировки, — сказала Гайя.

К этому времени Эндрю уже почти свыкся с мыслью о Марко де Луке. Было своё преимущество в том, что Гайя, так сказать, хранила верность человеку со стороны. Тягостное впечатление от вывешенных на её страничке в «Фейсбуке» фотографий, на которых они с Марко были запечатлены вместе, со временем притупилось. Эндрю не обманывался тем обстоятельством, что послания, которые Гайя и Марко оставляли друг другу, становились всё более редкими и менее тёплыми. Есть ведь ещё телефон, есть электронная почта, но он знал одно: при упоминании о Марко у Гайи вытягивалось лицо.

— А вот и он, — сказала Гайя.

Но перед ними возник не красавчик Марко, а Пупс Уолл, который около газетного павильона трепался с Дейном Талли.

Сухвиндер застыла, но Гайя вцепилась ей в руку выше локтя.

— Ты имеешь право ходить где угодно, — сказала она, осторожно подталкивая подругу вперёд; её зелёные глаза с карими крапинками сужались по мере приближения к тому месту, где курили Пупс и Дейн.

— Всё путём, Арф, — окликнул Пупс, когда троица подошла совсем близко.

— Пупс, — отозвался Эндрю.

Во избежание неприятностей и в первую очередь наездов на Сухвиндер в присутствии Гайи он спросил:

— Получил мою эсэмэску?

— Которую? — спросил Пупс. — А, да… насчёт Сая? Уезжаешь, что ли?

Его снисходительную небрежность можно было объяснить разве что присутствием Дейна Талли.

— Возможно, — ответил Эндрю.

— А куда? — поинтересовалась Гайя.

— Моему старику предлагают работу в Рединге, — сказал Эндрю.

— Ничего себе, там мой папа живёт! — изумилась Гайя. — Можно будет вместе потусоваться, когда я туда приеду. Фестиваль там просто обалденный. Слышь, Винда, хочешь сэндвич?

Эндрю настолько поразило её добровольное предложение встречи, что он замешкался с ответом, и она исчезла в недрах газетного павильона. На миг эта заплёванная автобусная остановка, сам газетный павильон и даже задрипанный, разрисованный татуировками Дейн Талли в заношенной футболке и тренировочных штанах озарились почти небесным светом.

— Ладно, у меня дела, — заявил Пупс.

Дейн прыснул. Пупса как ветром сдуло: Эндрю даже не успел ничего сказать или напроситься к нему в компанию.

Пупс не сомневался, что Эндрю будет удивлён и обижен таким равнодушием, и это его радовало. Он не спрашивал себя, что же в этом такого радостного и почему в последние дни им овладело непреодолимое желание ранить других. Не так давно он решил, что копаться в мотивах своих поступков неаутентично, и в результате его личная философия стала удобнее в использовании.

По дороге в Поля он вернулся мыслями к вчерашнему разговору с матерью: впервые после того дня, когда Кабби его ударил, она зашла к нему в комнату.

(— Насчёт сообщения про твоего отца на сайте совета, — начала она. — Я должна… я хочу… спросить у тебя, Стюарт: это ты написал?

Чтобы набраться смелости предъявить ему обвинение, ей потребовалось несколько дней, и Пупс подготовился.

— Нет, — ответил он.

Возможно, более аутентично было бы сказать «да», но с какой стати он должен оправдываться?

— Не ты? — переспросила она тем же тоном.

— Нет, — повторил он.

— Понимаешь, очень и очень ограниченное число людей знает про папины… что его беспокоит.

— Это не я.

— Сообщение появилось в тот самый вечер, когда вы повздорили и папа тебя…

— Сказал же, это не я.

— Стюарт, ты ведь знаешь, он болен.

— Ты много раз говорила.

— Да, я много раз говорила, потому что так оно и есть! Он ничего не может с собой поделать… у него тяжёлое психическое расстройство, которое причиняет ему бесчисленные страдания и беды.

У Пупса запищал мобильник: пришла эсэмэска от Эндрю. Пупса словно ударили под дых: Арф уезжает навсегда.

— Стюарт, я с тобой разговариваю…

— Знаю… что?

— Все эти сообщения… про Саймона Прайса, про Парминдер, про папу… эти люди тебе знакомы. Если за всем этим стоишь ты…

— Говорю тебе, это не я.

— …то ты наносишь людям огромный вред. Тяжкий, непоправимый вред человеческим жизням, Стюарт.

Пупс пытался представить себя без Эндрю. Они знали друг друга с четырёх лет.

— Это не я, — сказал он.)

Тяжкий, непоправимый вред человеческим жизням.

Сами виноваты, с презрением размышлял Пупс, сворачивая на Фоули-роуд. Жертвы Призрака Барри Фейрбразера погрязли во лжи и лицемерии, а тут их вывели на чистую воду. Безмозглые тараканы, бегущие от яркого света. Они понятия не имеют, что такое реальная жизнь.

Пупс увидел хибару, перед которой на траве валялась лысая автомобильная покрышка. Он заподозрил, что это и есть жилище Кристал, и, проверив номер дома, понял, что не ошибся. Сюда его занесло впервые. Ещё пару недель назад он ни за что не согласился бы увидеться с ней в этой лачуге во время школьного перерыва на обед, но теперь обстоятельства изменились. Он сам изменился.

Поговаривали, что у Кристал мать — проститутка. А уж наркоша — на все сто. Кристал сказала, что дома никого не будет: мать пойдёт в «Беллчепел» на очередной укол метадона. Не замедляя шага, Пупс прошагал по садовой дорожке, но неожиданно его обуяло беспокойство. Из окна спальни Кристал следила за его приближением. Она закрыла все двери на нижнем этаже, чтобы он не увидел ничего, кроме прихожей, и заранее перенесла весь хлам частью в гостиную, частью на кухню. Грязный ковёр был местами прожжён, обои — в пятнах, но тут уж она ничего не могла поделать. Хвойный аэрозоль закончился, но Кристал нашла какой-то отбеливатель и побрызгала на пол в ванной и на кухне, где воняло сильней всего.

Когда Пупс постучал, она сбежала вниз. У них было мало времени; к часу могли вернуться Терри и Робби. Но долго ли умеючи детей строгать?

— Салют, — сказала она, открывая дверь.

— Всё путём? — Пупс выпустил дым через ноздри.

Он сам не знал, что ожидал здесь увидеть. На первый взгляд дом изнутри показался ему закопчённой пустой коробкой. Мебели не было вовсе. Закрытые двери впереди и слева имели зловещий вид.

— Мы здесь одни? — уточнил он, перешагивая через порог.

— Ага, — сказала Кристал. — Пошли наверх. В мою комнату.

Она повела его за собой. Чем дальше они углублялись в дом, тем гаже становилась вонь: коктейль из гнилья и хлорки. Пупс старался абстрагироваться. На лестничной площадке тоже были закрыты все двери, кроме одной. Туда и вошла Кристал.

Пупс обещал себе ничему не удивляться, но в комнате не было ничего, кроме матраса, накрытого простынёй и одеялом без пододеяльника; в углу кучей валялись шмотки. К стенке скотчем крепились фотографии, вырванные из таблоидов: портреты знаменитостей и поп-звёзд.

Кристал сделала этот коллаж накануне, вдохновившись видом стены в спальне Никки. Готовясь к приходу Пупса, она решила придать своей комнате более гостеприимный вид. Задёрнула тонкие занавески. Они окрашивали дневной свет в голубоватый оттенок.

— Дай посмолить, — попросила она. — Страсть как хочется сигаретку.

Он дал ей прикурить. Раньше он не видел, чтобы она так психовала; ему больше нравилось считать её дерзкой и многоопытной.

— Время поджимает, — напомнила она и принялась раздеваться, не вынимая изо рта сигарету. — Скоро мама придёт.

— Она в «Беллчепел» пошла, да? — уточнил Пупс, стараясь мысленно вернуть Кристал её жёсткий облик.

— Угу, — подтвердила Кристал, сидя на матрасе и стаскивая спортивные штаны.

— А что будет, если клинику закроют? — спросил Пупс, снимая пиджак. — Ходят такие разговоры.

— Без понятия, — сказала Кристал, но ей стало страшно; материнская сила воли, хрупкая и уязвимая, как неоперившийся птенец, могла сломаться от малейшего толчка.

Кристал уже разделась до нижнего белья. Снимая ботинки, Пупс заметил нечто рядом с кипой одежды: маленькую пластмассовую шкатулку с откинутой крышкой, а внутри — свернувшиеся кольцом знакомые часы на ремешке.

— Это часы моей мамы? — изумился он.

— Ты чё? — Кристал задёргалась. — Нет, — соврала она. — Они мне от бабушки достались. Не тро…

Но он уже вытащил часы из шкатулки.

— Мамины, — подтвердил Пупс, узнав ремешок.

— Ни фига!

Кристал пришла в ужас. Она уже почти забыла, как у неё оказались эти часики. Пупс умолк, и это ей не понравилось.

Часы, которые Пупс держал на ладони, одновременно были для него и вызовом, и упрёком. Он попеременно представил, как выходит отсюда, небрежно засовывая часы в карман, или, пожав плечами, возвращает их Кристал.

— Это мои, — не сдавалась она.

Ему не хотелось изображать из себя полицейского. Он хотел быть выше закона. Но вопрос решился сам собой, когда он вспомнил, что это подарок матери от Кабби: вернув часы Кристал, он продолжил раздеваться. Красная как рак, Кристал сдёрнула лифчик и трусики и голая нырнула под одеяло.

Оставшись в одних трусах-боксерах, Пупс подошёл к ней с запечатанным презервативом в руке.

— Это нам без надобности. — У Кристал сел голос. — Я пилюли глотаю.

— Да ну?

Она подвинулась, освобождая для него место на матрасе. Пупс забрался под одеяло. Стягивая с себя трусы, он гадал, не врёт ли она про пилюли, как врала насчёт часов. Но ему хотелось разок попробовать без резинки.

— Давай, — прошептала она и, вытащив у него из пальцев серебристый квадратик, швырнула тот на скомканный рядом школьный пиджак.

Пупс представил, что Кристал от него забеременела; какие, интересно, лица будут у Тессы и Кабби, когда это выплывет наружу. У него ребёнок в Полях, его плоть и кровь. Кабби такое и не снилось.

Он залез на Кристал; вот это — он знал — и есть реальная жизнь.

VIII

В половине седьмого Говард и Ширли Моллисон вошли в пэгфордский приходской зал собраний. У Ширли руки были заняты бумагами; у Говарда на груди красовалась положенная по должности регалия — цепь с бело-голубым гербом Пэгфорда.

Доски пола жалобно скрипели под весом грузного тела Говарда, когда он направлялся к своему месту во главе шеренги исцарапанных столов. Говард любил этот зал почти так же сильно, как собственный магазин. По вторникам в этом зале собирались девочки-скауты, а по средам здесь функционировал Женский институт. В нём также устраивались благотворительные распродажи, юбилейные торжества, свадьбы и поминки; здесь годами копились запахи кофейников и поношенной одежды, домашних пирогов и мясных салатов, пыли и человеческих тел, но в первую очередь — старого дерева и камня. С потолочных балок на толстых чёрных шнурах свисали кованые латунные светильники, а путь на кухню проходил через резную дверь красного дерева.

Ширли хлопотала вокруг стола, раскладывая бумаги. Она обожала заседания местного совета. Помимо гордости и удовольствия, с которыми она наблюдала, как председательствует Говард, её не могло не радовать и отсутствие Морин; как лицо неофициальное, Морин довольствовалась теми крохами, которыми одаривала её Ширли.

Члены совета прибывали по одному и парами. Говард громогласно приветствовал каждого, и голос его эхом отдавался от перекрытий. В совете редко бывал полный кворум из шестнадцати человек; сегодня ожидались двенадцать.

Когда половина мест уже была занята, в своей обычной манере вошёл Обри Фоли: он словно двигался навстречу штормовому ветру, слегка сутулясь, наклонив голову вперёд, излучая невольную мощь.

— Обри! — радостно воскликнул Говард, впервые сдвинувшись с места навстречу вновь прибывшему. — Как дела? Как Джулия? Вы получили моё приглашение?

— Простите, я не совсем…

— На празднование моего шестидесятипятилетия. Здесь же… в субботу… на следующий день после выборов.

— Да, как же, как же. Говард, снаружи ожидает молодая женщина… говорит, из газеты «Ярвил энд дистрикт». Элисон… как там дальше?

— Странно, — заметил Говард. — Ведь я только что отослал ей свою статью — знаете ли, мой ответ Фейрбразеру. Наверное, в связи с этим… Пойду узнаю.

Терзаемый смутными предчувствиями, он зашаркал к дверям. У порога на него едва не натолкнулась Парминдер Джаванда: как всегда хмурая, она даже не поздоровалась, и Говард впервые не стал спрашивать: «Течёт ли жизнь мирно у нашей Парминдер?»

На тротуаре поджидала молодая светловолосая женщина, невысокая, крепко сбитая, излучавшая неистребимую жизнерадостность, за которой Говард мгновенно распознал решимость, подобную его собственной. Держа в руках блокнот, она запрокинула голову, чтобы разглядеть вензель семейства Суитлав, вырезанный на двустворчатых входных дверях.

— Здравствуйте, здравствуйте! — У Говарда слегка перехватило дыхание. — Элисон, если не ошибаюсь? Говард Моллисон. И вы проделали такой путь, чтобы сообщить мне, что писака я никудышный?

Одарив Говарда лучезарной улыбкой, журналистка пожала его протянутую руку.

— Вовсе нет, ваша статья нам понравилась, — заверила она. — Просто события принимают такой интересный оборот, что мне захотелось поприсутствовать на заседании. Не возражаете? Насколько я знаю, представителям прессы вход разрешён. Я ознакомилась с правилами.

С этими словами она двинулась к дверям.

— Да-да, прессе вход разрешён. — Говард, идя сзади, галантно придержал для неё дверь. — Если только нам не придётся разбирать конфиденциальные вопросы.

Журналистка оглянулась; даже при тусклом свете он видел её зубы.

— Например, анонимные обвинения, которые пришли к вам на форум? От Призрака Барри Фейрбразера?

— Батюшки мои, — прохрипел Говард, улыбаясь ей в ответ. — Какие ж это новости? Пара сплетен, вывешенных в Сети!

— Разве их была только пара? Знакомые рассказали мне, что бо́льшую часть этих сообщений с форума удалили.

— Нет-нет, ваши знакомые не так поняли, — сказал Говард. — Насколько мне известно, сообщений было всего два или три. Какая-то бессмыслица. Лично я считаю, — он принялся импровизировать, — это детские шалости.

— Детские?

— Ну, вы понимаете. Подросток развлекался.

— Какое дело подросткам до членов местного совета? — Улыбка не сходила с её лица. — Кстати, один из пострадавших, говорят, лишился работы. Скорее всего, в результате обвинений, выдвинутых против него на вашем сайте.

— Впервые слышу, — покривил душой Говард.

Накануне Ширли встретила в больнице Рут, а потом всё ему доложила.

— У вас в повестке дня, — продолжила Элисон, когда они входили в ярко освещённый зал, — стоит вопрос о клинике «Беллчепел». В своих материалах и вы, и мистер Фейрбразер представили сильные аргументы с обеих сторон. На статью мистера Фейрбразера пришло множество откликов. Главный редактор был доволен. Если читатели пишут в газету…

— Да, я просматривал, — сказал Говард. — Никто особо не превозносил эту клинику, верно?

Советники, расположившиеся за столом, не сводили с них глаз. Элисон Дженкинс отвечала невозмутимой улыбкой.

— Позвольте предложить вам место.

Говард немного запыхался, повозившись со штабелем составленных друг на друга стульев и усадив Элисон футах в двенадцати от стола.

— Спасибо.

Она подвинула стул футов на шесть вперёд.

— Леди и джентльмены, — объявил Говард, — сегодня мы удостоились внимания прессы. Мисс Элисон Дженкинс из «Ярвил энд дистрикт».

Некоторые члены совета с интересом и радостью встретили появление Элисон, но большинство насторожилось. Говард тяжело прошествовал к председательскому месту, откуда встретился с вопросительными взглядами Обри и Ширли.

— Призрак Барри Фейрбразера, — пояснил он вполголоса, с опаской усаживаясь в пластиковое кресло (в позапрошлый раз такое кресло под ним развалилось). — И «Беллчепел». А вот и Тони! — выкрикнул он, да так, что Обри вздрогнул. — Входи же, Тони… Если не возражаете, подождём ещё пару минут — должны прийти Генри и Шейла.

За столом переговаривались чуть тише обычного. Элисон Дженкинс что-то строчила в блокноте. Говард со злостью думал: «Всё из-за этого дьявола, из-за Фейрбразера». Никому другому не пришло бы в голову позвать на заседание прессу. На долю секунды Говард отождествил Барри с Призраком: два смутьяна — живой и мёртвый.

Как и Ширли, Парминдер принесла на заседание целую кипу бумаг; поверх них сейчас лежала повестка дня, которую с притворным вниманием изучала Парминдер, чтобы только ни с кем не разговаривать. Но мысли её были заняты этой женщиной, усевшейся почти напротив неё. Именно «Ярвил энд дистрикт» поместила заметку о коллапсе Кэтрин Уидон и о претензиях её родных в адрес врача общей практики. Имя Парминдер не называлось, но, без сомнения, журналистка её узнала. Вероятно, Элисон наслышана об анонимном посте насчёт самой Парминдер.

«Может, успокоишься? Не уподобляйся Колину».

Говард уже принимал извинения и спрашивал, будут ли поправки к предыдущему протоколу, но у Парминдер так шумело в ушах, что она его почти не слышала.

— Если нет возражений, — сказал Говард, — в первую очередь рассмотрим пункты восемь и девять, поскольку советник мистер Фоли располагает информацией по этим вопросам, но должен будет нас покинуть…

— …в половине девятого, — уточнил Обри, посмотрев на часы.

— Да-да, если возражений нет — никто не возражает? — вам слово, Обри.

Обри изложил дело просто и без лишних эмоций. Грядёт очередной пересмотр административных границ; в связи с этим определённые круги за пределами Пэгфорда впервые потребовали передачи Филдса под юрисдикцию Ярвила. Эти круги готовы взять на себя относительно небольшие расходы, которые сейчас несёт Пэгфорд, с тем чтобы присоединить антиправительственно настроенный электорат к Ярвилу и таким способом обеспечить перевес сил на предстоящих выборах, тогда как в Пэгфорде эти голоса погоды не сделают: Пэгфорд с середины пятидесятых годов прошлого века стабильно голосует за консерваторов. Границы административного деления несложно будет пересмотреть под видом упрощения и рационализации: Ярвил и так несёт основное бремя расходов на нужды Филдса.

В заключение Обри подчеркнул, что полезно было бы сформулировать мнение Пэгфорда для передачи в Ярвилский областной совет.

— …Конкретные, чётко изложенные тезисы, — говорил он, — и на этот раз, по моему глубокому убеждению…

— Раньше это не помогало, — высказался под одобрительный ропот один из его прихвостней.

— Поймите, Джон, раньше никто не интересовался нашей позицией, — вмешался Говард.

— Может быть, имеет смысл вначале самим определиться с нашей позицией, а потом уже делать публичные заявления? — ледяным тоном спросила Парминдер.

— Конечно, — вкрадчиво произнёс Говард. — Открывайте дискуссию, доктор Джаванда.

— Не знаю, все ли прочли статью Барри, — начала Парминдер. Под взглядами советников она старалась не думать об анонимной клевете и о журналистке, сидящей напротив. — Я считаю, в ней вполне отчётливо изложены доводы за сохранение Филдса в составе Пэгфорда.

Парминдер заметила, как Ширли, деловито ведущая протокол, криво улыбнулась своей авторучке.

— И главный довод — что нужно заботиться о таких, как Кристал Уидон? — спросила пожилая дама по имени Бетти, сидевшая в дальнем конце стола.

Парминдер её не переваривала.

— Главный довод — что в Филдсе тоже живут люди и они тоже члены общества, — ответила она.

— Они считают себя жителями Ярвила, — заявил другой подпевала. — Так было всегда.

— Я прекрасно помню, — продолжала Бетти, — что эта Кристал Уидон на загородной экскурсии столкнула одного ребёнка в реку.

— Ничего подобного, — жёстко возразила Парминдер, — это было на глазах у моей дочери… двое мальчиков затеяли драку… впрочем, неважно…

— А я слышала, что это сделала Кристал Уидон, — повторила Бетти.

— Слышали звон, да не знали, где он! — сказала, точнее, выкрикнула Парминдер.

Все собравшиеся были поражены. Она и сама себе поразилась. В старых стенах загудело эхо. У Парминдер перехватило горло; опустив голову, она уставилась в повестку и услышала издалека голос Джона:

— Лучше бы Барри говорил за себя, а не за эту девицу. Ему очень много дала школа Святого Фомы.

— Беда в том, — заметила одна из женщин, — что Барри — один, а всяких отморозков — толпы.

— Они ярвилцы, и точка, — заявил мужской голос. — И место им — в Ярвиле.

— Это неправда. — Парминдер специально понизила голос, но все притихли в ожидании её крика. — Это искажение фактов. Взять хотя бы тех же Уидонов. В статье Барри ясно сказано. Предки этой семьи издавна жили в Пэгфорде, но…

— …но перебрались в Ярвил, — подхватила Бетти.

— Здесь не было жилья, — Парминдер с трудом держала себя в рамках, — ведь вы же сами не допустили застройки городских окраин.

— Вы, конечно, извините, но вас здесь не было. — Бетти порозовела и демонстративно отвела взгляд от Парминдер. — Вы не знакомы с историей здешних мест.

Тут заговорили все разом: собравшиеся разделились на маленькие группки, и Парминдер ничего не могла разобрать. У неё застрял ком в горле; ей не хватало духу поднять глаза.

— Ставлю вопрос на голосование! — загремел Говард, и вновь воцарилась тишина. — Кто за то, чтобы сообщить областному совету о нашей поддержке переноса границ и вывода Филдса из состава Пэгфорда?

Опустив руки на колени, Парминдер стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Вокруг неё зашуршали рукава.

— Очень хорошо! — победно возгласил Говард, и его ликование отразилось от сводов зала. — Итак, сейчас мы с Тони и Элен набросаем проект решения, пошлём по кругу, чтобы все смогли ознакомиться, — и делу конец. Очень хорошо!

Два-три человека зааплодировали. У Парминдер потемнело в глазах; она несколько раз моргнула. Повестка расплывалась. Молчание оказалось таким долгим, что она наконец подняла глаза: возбуждённый успехом, Говард схватился за свой ингалятор, и советники озабоченно следили за его движениями.

— А теперь, — прохрипел побагровевший, но сияющий Говард, откладывая ингалятор, — если нет никаких добавлений, — секундная пауза, — переходим к пункту девять. «Беллчепел». По этому поводу Обри тоже хочет нам кое-что сообщить.

«Барри бы этого не допустил. Он бы вступил с ними в спор. Сумел бы рассмешить Джона, и тот проголосовал бы с нами. Он должен был говорить за себя, а не за Кристал… Я его подвела».

— Благодарю, Говард, — начал Обри, и кровь колоколом застучала у Парминдер в ушах, и она ещё глубже вонзила ногти в ладони. — Как вы знаете, нас ждёт весьма радикальное сокращение финансирования на уровне округа…

Пока я был жив, она меня любила и выдавала это каждым взглядом…

— …и «Беллчепел» — одно из учреждений, о котором необходимо поговорить в связи с этим, — продолжал Обри. — Я подумал, что сейчас стоит взять слово мне, ведь здание, как вам известно, принадлежит Пэгфорду…

— …а срок аренды истекает, — подхватил Говард.

— Совершенно верно.

— Но это ветхое здание, по-видимому, никого не заинтересовало? — спросил бухгалтер, а ныне пенсионер, сидевший в дальнем конце стола. — Мне говорили, оно находится в аварийном состоянии.

— Ну, нового арендатора найти не проблема, — миролюбиво сказал Говард. — Но это в данный момент несущественно. Сейчас мы должны решить, насколько эффективно…

— Вот уж это в данный момент тем более несущественно, — перебила его Парминдер. — Не в компетенции местного совета судить об эффективности работы клиники. Мы не финансируем работу медиков. Они нам не подчиняются.

— Но здание у нас в собственности, — проговорил Говард, всё ещё улыбаясь, всё ещё сохраняя вежливость. — А посему вполне естественно, с моей точки зрения, обсудить…

— При рассмотрении фактов, касающихся работы клиники, необходимо соблюдать взвешенный подход, — сказала Парминдер.

— Очень прошу меня извинить, — вмешалась Ширли, моргая глазами в сторону Парминдер, — но вынуждена просить вас, доктор Джаванда, не перебивать председателя. Ужасно трудно вести протокол, когда люди не дают высказаться другим. Ох, я и сама перебила, — улыбнулась она. — Виновата!

— Видимо, совет хочет и впредь получать доход от этого здания, — продолжала Парминдер, не обращая внимания на Ширли. — Насколько мне известно, арендаторы пока что не выстраиваются в очередь. Почему же мы так торопимся расторгнуть договор аренды?

— Наркоманов там не лечат, — заявила Бетти. — А наоборот, ещё больше накачивают наркотиками. Я жду не дождусь, когда эту клинику выселят.

— Областной совет вынужден принимать очень трудные решения, — сказал Обри Фоли. — Правительство ждёт от органов местного самоуправления более миллиарда фунтов экономии. Мы больше не можем оказывать услуги в прежнем объёме. Таковы сегодняшние реалии.

Парминдер трясло от того, как члены совета прогибались перед Обри, с жадностью ловя каждый звук хорошо поставленного низкого голоса и согласно кивая. Она прекрасно знала, что некоторые из них называют её Бен-Задира.

— Исследования показывают, что наркомания возрастает во время экономических кризисов, — сказала Парминдер.

— Это их личный выбор, — не унималась Бетти. — Никто же не заставляет их употреблять наркотики.

Она огляделась, ища поддержки. Ширли ей улыбнулась.

— Порой мы вынуждены принимать непростые решения, — вещал Обри.

— Значит, вы с Говардом, — не дала ему договорить Парминдер, — приняли решение выдавить клинику из здания, чтобы окончательно её погубить.

— Чем поощрять всякий сброд, лучше придумать более достойные способы распределения средств, — вмешался бухгалтер.

— Лично я урезала бы им все пособия, — заявила Бетти.

— Я был приглашён на это заседание с тем, чтобы ввести вас в курс происходящего на уровне округа, — мягко проговорил Обри. — Только и всего, доктор Джаванда.

— Прошу вас, Элен, — обратился Говард к женщине, которая уже давно тянула руку, чтобы получить слово.

Её выступления Парминдер не слышала. Она совершенно забыла о документах, накрытых повесткой дня, — Кей Боден корпела над ними не одну неделю: статистические данные, случаи успешной реабилитации, разъяснение преимуществ метадона перед героином, анализ последствий героиновой зависимости, как материальных, так и социальных. Зал вдруг сделался каким-то жидким, нереальным; она уже чувствовала, что находится на грани взрыва, равного которому у неё не случалось, но места для сожаления не было, как не было возможности себя остановить; оставалось только смотреть на себя со стороны; поздно, слишком поздно…

— …Культура распределения, — говорил Обри Фоли. — Эти люди буквально ни дня в своей жизни не работали.

— Давайте признаем, — сказал Говард, — что проблема решается легко. Прекратите употреблять наркотики! — С примирительной улыбкой он повернулся к Парминдер. — У них есть такое понятие — «ломка», правильно, доктор Джаванда?

— Так вы считаете, что наркозависимость — это их частное дело, а им надо просто взять и изменить своё поведение? — спросила Парминдер.

— Если коротко — да.

— Пока они не обошлись государству ещё дороже.

— Вот имен…

— А знаете ли вы, — во весь голос произнесла Парминдер на волне беззвучного взрыва, — во сколько десятков тысяч фунтов обошлись государству вы, Говард Моллисон, вследствие своей полной неспособности прекратить обжорство?

От шеи к щекам Говарда поползло густое винно-красное пятно.

— Задумались ли вы о стоимости шунтирования, медикаментов, длительного пребывания в стационаре? — гремела Парминдер. — Об услугах врачей, к которым вы обращаетесь со своей астмой, повышенным давлением и мерзкой сыпью — исключительно потому, что не желаете расстаться с лишним весом?

Когда Парминдер сорвалась на крик, другие члены совета запротестовали; Ширли вскочила. Но Парминдер пошла вразнос: она по-прежнему кричала, судорожно сгребая бумаги, разлетевшиеся по столу от её отчаянной жестикуляции.

— А как же врачебная тайна? — взвизгнула Ширли. — Возмутительно! Просто возмутительно!

Из дверей Парминдер сквозь собственные яростные всхлипывания услышала, как Бетти требует её немедленного исключения из совета; она почти выбежала из зала, понимая, что вызвала катастрофу, и хотела лишь одного: навеки провалиться в темноту.

IX

Газета «Ярвил энд дистрикт» проявила осторожность в освещении самого бурного заседания Пэгфордского местного совета на памяти нынешнего поколения. Это мало что изменило: выхолощенный репортаж, подкреплённый красноречивыми свидетельствами участников, только дал пищу новым слухам. Масла в огонь подлила статья на первой полосе, в подробностях описавшая интернет-нападки от имени покойника, которые, по выражению Элисон Дженкинс, «стали причиной домыслов и озлобленности. Читайте репортаж полностью на с. 4». Хотя имена обвиняемых и детали их предполагаемых преступлений в газете не разглашались, появление в прессе таких выражений, как «серьёзные обвинения» или «преступная деятельность», обеспокоило Говарда, пожалуй, даже сильнее, чем первоначальные сообщения.

— Надо было поставить защиту на сайт сразу после того, как появился первый пост. — Говард сидел у искусственного камина, адресуя свои сетования жене и партнёрше по бизнесу.

Беззвучный весенний дождик окропил окно, а чёрная лужайка заискрилась красными булавочными точками света. Говарда знобило, и он всем телом впитывал тепло, исходившее от фальшивых углей. Вот уже несколько дней чуть ли не каждый посетитель магазина и кафе заводил разговоры об анонимных посланиях, о Призраке Барри Фейрбразера и о скандале, устроенном Парминдер Джавандой на заседании совета. Говард содрогался, когда гадости, которые она выкрикивала ему в лицо, прилюдно мусолили все, кому не лень. Впервые в жизни ему стало неуютно в собственном магазине, и он забеспокоился по поводу своего, прежде незыблемого, положения в Пэгфорде. Выборы на замещение случайной вакансии, открывшейся по факту смерти Барри Фейрбразера, должны были состояться на следующий день, но вместо душевного подъёма и оживления Говард испытывал только тревогу и досаду.

— Это нам сильно повредило. Очень сильно, — повторял он.

Рука сама тянулась почесать брюхо, но Говард её отдёргивал и с видом мученика терпел зуд. Он бы дорого дал, чтобы выкинуть из головы слова, которые доктор Джаванда выкрикивала в присутствии советников и прессы. Они с Ширли уже навели справки в Генеральном медицинском совете, переговорили с доктором Крофордом и подали официальную жалобу. После того заседания Парминдер на работу не выходила и наверняка уже раскаивалась. А Говарду всё не удавалось избавиться от зрелища её гневного лица. Он был потрясён тем, что вызвал к себе такую ненависть.

— Всё перемелется, — уверяла его Ширли.

— Я в этом не уверен, — отвечал Говард. — Далеко не уверен. Мы выглядим не лучшим образом. Это заседание. Скандал на глазах у прессы. В наших рядах все увидели раскол. Обри сказал, что наверху нами недовольны. Эта история дезавуировала наше заявление насчёт Филдса. Публичная перепалка, грязь… Со стороны трудно поверить, что совет выступает от имени города.

— Но ведь это так, — усмехнулась Ширли. — Никому в Пэгфорде этот Филдс не нужен — ну, почти никому.

— Из-за этой статьи создаётся впечатление, будто мы преследуем сторонников Филдса. Пытаемся их запугать. — Не в силах бороться с искушением, Говард что есть мочи зачесался. — Разумеется, Обри знает, что нашей вины тут не было, но эта щелкопёрка всё переиначила. Вот что я тебе скажу: если Ярвил выставит нас в неприглядном свете… не один год они только и ждут, как бы подмять нас под себя.

— Этому не бывать, — тотчас же ответила Ширли. — Этому не бывать.

— Я думал, вопрос закрыт, — рассуждал Говард, не обращая внимания на жену; все мысли его были только о Полях. — Я полагал, мы всё решили. Я думал, мы от них избавились.

Призрак Барри Фейрбразера и скандальная выходка Парминдер заслонили собой статью, над которой Говард трудился не жалея сил, чтобы каждому стало ясно, почему Поля и «Беллчепел» — позорные пятна на репутации Пэгфорда. Говард начисто забыл, как радовался обвинениям в адрес Саймона Прайса, и даже не подумал их удалить, пока об этом не попросила миссис Прайс.

— Из областного совета пришёл мейл, — повернулся он к Морин, — со множеством вопросов насчёт нашего сайта. Спрашивают, какие меры были приняты против клеветников. Там считают, что у нас недостаточная защита.

Услышав в его словах упрёк в собственный адрес, Ширли холодно процедила:

— Говард, я же говорила, что разобралась с этим вопросом.

Накануне, пока Говард был на работе, знакомая супружеская пара прислала к ним своего племянника-студента, будущего программиста. Тот посоветовал Ширли «снести» сайт, который может «крякнуть» любой хакер, даже «чайник», а потом пригласить кого-нибудь, «кто в этом шарит», и создать новый.

Ширли поняла хорошо если одно слово из десяти. Ясно, что «хакер» означало «взломщик», и, когда студент закончил нести свою тарабарщину, Ширли прониклась смутным ощущением, что Призрак каким-то образом смог узнать чужие пароли — возможно, выведав их у людей в непринуждённой беседе.

Поэтому Ширли разослала сообщение с требованием сменить пароль и никому не сообщать новый. Именно это она имела в виду, заявив, что «разобралась с этим вопросом».

Что же касается рекомендации удалить сайт, хранительницей и опекуншей которого была сама Ширли, тут она никаких шагов не предприняла, но Говарду об этом не обмолвилась. Ширли боялась, что сайт с высокой степенью защиты, о которой говорил тот продвинутый юноша, окажется за пределами её управленческих и технических навыков. Она и так исчерпала свои способности, но твёрдо решила держаться за должность администратора.

— Если Майлза выберут… — начала Ширли, но Морин перебила её своим низким голосом:

— Будем надеяться, что эта гнусная история не выбила его из колеи. Будем надеяться, она пройдёт для него бесследно.

— Люди поймут, что Майлз не имеет к этому никакого отношения, — прохладно сказала Ширли.

— Ой, поймут ли? — усомнилась Морин, и Ширли тут же вспыхнула ненавистью.

Как она смеет, сидя в гостиной у Ширли, противоречить ей? Хуже того, Говард кивал Морин в знак согласия.

— Вот об этом я и беспокоюсь, — сказал он, — а Майлз нам сейчас нужен позарез, чтобы вернуть совету былую сплочённость. После выступления Бен-Задиры поднялась такая буря, что мы даже не поставили на голосование второй вопрос — «Беллчепел». Майлз нам просто необходим.

Говард ещё не договорил, а Ширли уже вышла из комнаты в кухню, не в силах видеть, как он потакает Морин. Закипая от бешенства, она взялась заваривать чай, а сама прикидывала, не вынести ли только две чашки, чтобы Морин неповадно было.

Наперекор всему и всем Ширли до сих пор восхищалась Призраком. Его обвинения вскрыли правду о людях, которых она не любила и презирала за их разрушительные действия и упрямство. Она не сомневалась, что электорат Пэгфорда с ней согласится и отдаст свои голоса за Майлза, а не за отвратительного Колина Уолла.

— В котором часу пойдём на выборы? — Позвякивая чайным подносом, Ширли вернулась в комнату и подчёркнуто обратилась с вопросом не к Морин, а к Говарду (ведь не чей-нибудь, а их родной сын должен получить галочку в бюллетене напротив своей фамилии).

Но к её вящему раздражению, Говард предложил им пойти втроём, после закрытия магазина.

Майлз Моллисон не меньше отца опасался, что беспрецедентно нездоровая атмосфера вокруг предстоящих выборов подорвёт его шансы. С утра пораньше он наведался в газетный павильон за площадью и услышал обрывок разговора между владелицей, которая сидела за кассой, и старичком-покупателем.

— …Моллисон всегда мнил себя королём Пэгфорда, — говорил старичок, не замечая, как каменеет лицо хозяйки. — А Барри Фейрбразер мне очень нравился. Такая трагедия. Настоящая трагедия. Кстати, Моллисон-младший оформлял наши завещания и выказал, как я считаю, крайнее самодовольство.

Тут у Майлза сдали нервы, и он, залившись краской, словно школьник, незаметно выскользнул из павильона. Что, если этот говорливый старикашка и был автором анонимного письма? Благодушная уверенность Майлза в собственном обаянии пошатнулась, и он раз за разом пытался представить, каково это будет, если завтра его прокатят на выборах.

Вечером, раздеваясь перед сном, Майлз наблюдал за безмолвной женой через отражение в зеркале трюмо. В последнее время любое упоминание мужа о выборах Саманта встречала в штыки. Этим вечером, как никогда, ему хотелось ободрения и поддержки. А ещё больше — женской ласки. Давненько у них не было близости. Он припомнил, что в последний раз спал с женой в ночь перед скоропостижной смертью Барри Фейрбразера. Сэм была тогда немного подшофе. С недавних пор она без этого не ложилась с ним в постель.

— Что нового на работе? — спросил он, видя в зеркале, как она расстёгивает лифчик.

Саманта ответила не сразу. Она почесала глубокие красные борозды, оставленные тесным бюстгальтером, и произнесла, не глядя на Майлза:

— На самом деле я как раз собиралась с тобой поговорить.

Ей до смерти не хотелось признаваться. Она тянула уже с месяц.

— Рой советует закрыть магазин. Дела идут неважно.

До какой степени неважно — Майлзу лучше было не знать. Она и сама потеряла дар речи, когда бухгалтер открытым текстом описал положение дел. Саманта, как ни странно, была к этому и готова, и не готова. Умом понимала, а сердцем не принимала.

— Подумать только, — сказал Майлз. — Но интернет-бизнес вы не бросите?

— Нет, — ответила она. — Интернет-бизнес мы не бросим.

— Это правильно, — подбодрил её Майлз и почтил минутой молчания гибель бутика. А затем спросил: — Ты сегодняшнюю газету, видимо, не читала?

Саманта потянулась за ночной сорочкой, лежащей на подушке, и он с удовольствием взглянул на её грудь. Секс определённо поможет ему расслабиться.

— Какая жалость, Сэм. — Пока Саманта облачалась в неглиже, Майлз пополз на её сторону кровати. — Это я про бутик. Отличное было местечко. Ты ведь долго там заправляла — лет десять?

— Четырнадцать, — ответила Саманта.

Она видела его насквозь. Не сказать ли мужу, чтобы отымел себя сам; не уйти ли спать в гостевую комнату, размышляла она, но проблема заключалась в том, что ей совершенно не нужен был конфликт, потому как больше всего на свете она жаждала поехать с Либби в Лондон, где они, надев одинаковые футболки, проведут целый вечер подле Джейка и его бой-бэнда. Нынче эта поездка оставалась для Саманты средоточием счастья. Кроме всего прочего, секс мог смягчить растущее неудовольствие Майлза по поводу её отсутствия на предстоящем юбилее Говарда. Сев на мужа верхом, Саманта закрыла глаза и вообразила, что это Джейк, что они одни на пустынном белом пляже, что ей девятнадцать, а ему — двадцать один. Она взмыла к вершинам блаженства, представив, как Майлз вдалеке крутит педали катамарана и бесится, подглядывая за ними в бинокль.

X

В день выборов Парминдер вышла из Олд-Викериджа и пошла по Чёрч-роу к дому Уоллов. Постучав в дверь, она довольно долго ждала, пока наконец ей не открыл Колин.

Вокруг его покрасневших глаз пролегли тени; кожа под скулами казалась тонкой, как пергамент, а одежда вдруг стала велика. Он так и не приступил к работе. Весть о том, что Парминдер прилюдно разгласила всю историю болезни Говарда, отбросила назад и без того неуверенное выздоровление Колина; тот Колин, который ещё несколько дней назад с бодрым видом сидел на кожаном пуфе и рассчитывал на победу, канул в прошлое.

— Всё в порядке? — настороженно спросил он, запирая за ней дверь.

— Да, всё отлично, — сказала она. — Я подумала, ты захочешь проводить меня до зала собраний, чтобы я проголосовала.

— Я… нет, — вяло проговорил он. — Прости.

— Мне понятны твои чувства, Колин, — негромко, но твёрдо проговорила Парминдер. — Однако, устранившись от выборов, ты подаришь победу им. Я не допущу, чтобы они победили. Я пойду на избирательный участок и проголосую за тебя, но при этом хочу, чтобы ты меня сопровождал.

Парминдер отстранили от работы. Моллисоны подали жалобы во всевозможные инстанции, и доктор Крофорд посоветовал Парминдер взять отгулы. К её огромному удивлению, она вдруг почувствовала себя свободной.

Но Колин только покачал головой. Ей даже показалось, что у него навернулись слёзы.

— Не смогу, Минда.

— Сможешь! — воскликнула она. — Сможешь, Колин! Ты обязан дать им отпор! Думай о Барри!

— Я не смогу… прости… я…

Шмыгнув носом, он разрыдался. Колин и раньше плакал у неё на приёме, отчаянно рыдал под бременем страха, который носил с собой каждый день своей жизни.

— Будет тебе. — Ничуть не смутившись, она взяла его под руку и отвела в кухню, где сунула ему рулон бумажных полотенец и позволила выплакаться до икоты. — Где Тесса?

— На работе, — всхлипнул он, промокая глаза.

На кухонном столе лежало приглашение на шестидесятипятилетний юбилей Говарда Моллисона; кто-то аккуратно порвал его надвое.

— Я получила такое же, — призналась Парминдер. — До того, как на него наорала. Послушай, Колин, проголосовать необходимо…

— Я не могу, — прошептал Колин.

— …чтобы показать, что они нас не одолели…

— Но на самом-то деле всё наоборот, — сказал Колин.

Парминдер расхохоталась. Увидев её с раскрытым ртом, Колин тоже решил посмеяться и зашёлся громким нелепым гоготом, похожим на лай мастифа.

— Допустим, они лишили нас работы, — сказала Парминдер, — допустим, ни один из нас не хочет выходить из дому, но во всём остальном мы на недосягаемой высоте.

Сняв очки, Колин вытер мокрые глаза и усмехнулся.

— Пойдём же, Колин. Я хочу за тебя проголосовать. Битва ещё не закончена. После того как я сорвалась с катушек и перед всем советом и прессой заявила Говарду Моллисону, что он ничем не лучше распоследнего наркомана…

Он снова захохотал, и она пришла в восторг: при ней он так не смеялся с Нового года, но тогда его смешил Барри.

— …они забыли поставить на голосование вопрос о выселении наркологической клиники. Надевай плащ. Мы пройдёмся пешком.

Колин уже не фыркал и не похохатывал. Он смотрел на свои большие руки, которые потирали одна другую, как будто под струёй воды.

— Колин, это ещё не конец. Ты ведь уже кое-что изменил. Люди не приемлют Моллисонов. Если ты пройдёшь в совет, мы значительно укрепим свои позиции. Пожалуйста, Колин.

— Ладно, — сказал он через несколько мгновений, благоговея перед собственной храбростью.

Идти было недалеко, по свежему воздуху; каждый сжимал в руке избирательный бюллетень.

В приходском зале собраний они оказались единственными избирателями. Каждый с сознанием выполненного долга поставил жирный карандашный крестик возле фамилии Колина.

Майлз Моллисон собрался на выборы только в полдень. Выходя из офиса, он остановился у дверей своего партнёра.

— Я пошёл голосовать, — сообщил он.

Гэвин указал на прижатую к уху телефонную трубку: он вёл переговоры со страховой компанией Мэри.

— А… ясно… — Майлз обернулся к их секретарше. — Я пошёл голосовать, Шона.

Невредно было им напомнить, что они должны его поддержать. Резво спустившись по лестнице, он направился в сторону «Медного чайника», где договорился — во время краткого разговора, последовавшего за супружескими ласками, — встретиться с женой, чтобы дальше пойти вместе.

Саманта провела утро дома, поручив своей продавщице управляться в бутике. Она знала, что не имеет права оттягивать сообщение о том, что их бизнес накрылся и Карли, таким образом, осталась без работы, но не могла заставить себя произнести эти слова до выходных и до концерта в Лондоне. Увидев Майлза с восторженной ухмылкой на физиономии, она закипела.

— А папа не пойдёт? — спросил он вместо приветствия.

— Они пойдут после закрытия кулинарии, — сказала Саманта.

В избирательных кабинках копались две старушки. В ожидании Саманта разглядывала их спины и серо-стальную химическую завивку, толстые пальто и толстые лодыжки. Вот и она когда-нибудь станет такой же. Заметив Майлза, более сгорбленная из двоих просияла и сообщила:

— Мы только что проголосовали за вас.

— О, большое вам спасибо. — Майлз был в восторге.

Войдя в кабинку, Саманта взяла подвешенный на верёвочке карандаш и стала изучать свой бюллетень с двумя именами: Майлз Моллисон и Колин Уолл. Потом написала по диагонали: «Ненавижу чёртов Пэгфорд», сложила бюллетень пополам и с серьёзным видом бросила в избирательную урну.

— Спасибо, родная, — тихо сказал Майлз и погладил её по спине.

Тесса Уолл, которая никогда в жизни не пропускала выборы, теперь без остановки проехала на машине мимо приходского зала собраний, когда возвращалась с работы.

Рут и Саймон Прайс весь день с небывалой серьёзностью обсуждали возможный переезд в Рединг. Рут выбросила их избирательные бюллетени накануне вечером, когда убирала со стола.

Гэвин вообще не собирался на выборы; был бы жив Барри, он бы ещё подумал, а так у него не было ни малейшего желания помогать Майлзу в покорении ещё одной вершины. В половине шестого он стал собирать свой кейс, всё больше раздражаясь и приходя в уныние, потому как исчерпал все отговорки, которые могли бы ему позволить увильнуть от обеда у Кей. Как назло, именно сегодня у него наметился позитивный сдвиг в переговорах со страховой компанией, и ему очень хотелось поехать к Мэри, чтобы поделиться новостями. А так придётся держать их при себе до завтра; по телефону — это совсем не то.

Кей, открыв дверь, встретила его пулемётной скороговоркой, которая обычно выдавала плохое настроение.

— Как плохо, что день не сложился, — затараторила она, хотя Гэвин не жаловался и ещё не успел поздороваться. — Я поздно пришла и не всё успела приготовить, но ты заходи.

Сверху настырно гремели барабаны и оглушительно выли басы. Гэвин не понимал, как это терпят соседи. Перехватив его устремлённый к потолку взгляд, Кей объяснила:

— Это Гайя выпускает пар: какой-то мальчишка из Хэкни, который ей нравился, переметнулся к другой.

Схватив начатый бокал вина, Кей сделала большой глоток. Она устыдилась, что назвала Марко де Лука «какой-то мальчишка». Перед их отъездом из Лондона он буквально дневал и ночевал у них в доме. Обаятельный, тактичный, лёгкий на услугу. Ей бы хотелось иметь такого сына, как Марко.

— Ничего, переживёт. — Отмахнувшись от этих воспоминаний, Кей потыкала картофелину вилкой. — Ей шестнадцать. В этом возрасте все мечутся. Налей себе.

Гэвин сел за стол, не понимая, почему нельзя попросить Гайю сделать потише. Кей приходилось перекрикивать и дрожащие басы, и дребезжание крышек на кастрюлях, и шум вытяжки. В который раз он затосковал о большой и спокойной кухне Мэри: в том доме его встречали с благодарностью, там он чувствовал себя нужным.

— Что? — в полный голос переспросил он, потому что Кей задала ему какой-то вопрос.

— Спрашиваю: голосовать ходил?

— Голосовать?

— Ну да, сегодня же выборы в местный совет!

— Нет, не ходил, — ответил он. — Мне эти выборы до лампочки.

Ему показалось, ответ не достиг её ушей. Кей снова затараторила, но он не разбирал слов, пока она, со столовыми приборами в руках, не повернулась лицом к столу.

— …На самом деле это безобразие, что совет прогибается перед Обри Фоли. Если Майлз победит, «Беллчепелу» конец…

Она сливала картофель; плеск и грохот на время опять заглушили её слова.

— …Не устрой эта ненормальная такой кипеж, мы бы выглядели совсем по-другому. Я ей предоставила уйму данных по этой клинике, а она, по-моему, их даже не озвучила. Только и делала, что ругала Моллисона за лишний вес. Где, спрашивается, у людей профессиональная этика?

До Гэвина дошли слухи о прилюдном скандале, устроенном доктором Джавандой. Его это позабавило, но не более.

— …Это шаткое положение плохо действует на персонал, а на пациентов тем более.

Но Гэвин вместо возмущения и жалости чувствовал в себе лишь подавленность оттого, что Кей мёртвой хваткой вцепилась в сугубо местную проблему, познакомившись со всеми хитросплетениями и персонажами этой истории. Это лишний раз показывало, как глубоко она пустила корни в Пэгфорде. Теперь её не сдвинешь с места. Отвернувшись, он стал смотреть в окно на неухоженный садик. Гэвин пообещал Мэри и Фергюсу помочь в выходные с садовыми работами. Если повезёт, мечтал он, Мэри снова пригласит его с ними поужинать, а на юбилей Говарда Моллисона можно будет забить — Майлз-то думает, что он спит и видит, как придёт к ним на банкет.

— …Хотела оставить за собой Уидонов, но Джиллиан не даёт: говорит, никто не должен снимать сливки. Разве это теперь называется «снимать сливки»?

— Что, прости? — не расслышал Гэвин.

— Мэтти опять вышла на работу, — пояснила она, и Гэвин с трудом вспомнил, что это какая-то коллега, чьих подопечных передали Кей. — Я хотела оставить за собой Уидонов, потому что иногда прикипаешь к какой-то семье, но Джиллиан ни в какую. Уму непостижимо.

— Ты, похоже, единственная живая душа в целом мире, которая прикипела к Уидонам, — заметил Гэвин. — Во всяком случае, по моим сведениям.

Кей собрала всю силу воли, чтобы его не одёрнуть. Она вынимала из духовки запечённое филе лосося. От грохота музыки поднос вибрировал у неё в руках; она резко опустила его на плиту.

— Гайя! — направляясь к лестнице, заорала Кей, да так, что Гэвин подскочил на стуле. — ГАЙЯ! Сделай потише! Я требую! УБАВЬ ЗВУК.

Музыку приглушили не более чем на децибел. Кей была вне себя. Перед приходом Гэвина у них с дочерью вспыхнул такой скандал, какого ещё не бывало. Гайя сообщила, что собирается позвонить отцу и попроситься к нему жить.

— Скатертью дорожка! — крикнула Кей.

А ведь Брендон, скорее всего, не откажет. Он бросил их, когда Гайе исполнился месяц. Теперь у Брендона жена и трое детей. Огромный дом, хорошая работа. Вдруг он скажет «да»?

Гэвин порадовался, что за едой не пришлось разговаривать: тишину заполняло буханье музыки, и он мог спокойно думать о Мэри. Завтра он расскажет, что страховая компания делает примирительные жесты; ответом ему будет благодарность и восхищение.

Почти расправившись со своей порцией, он вдруг заметил, что Кей не притронулась к еде. Она в тревоге смотрела на него через стол. Наверное, он как-то выдал свои сокровенные мысли…

Гайя неожиданно выключила музыку. От этой пульсирующей тишины Гэвин пришёл в панику; теперь ему хотелось, чтобы она поставила что-нибудь ещё, и как можно скорее.

— Ты даже не стараешься, — удручённо проговорила Кей. — Даже не делаешь вид, Гэвин.

Он решил прибегнуть к самому очевидному оправданию.

— Кей, у меня был тяжёлый день, — сказал он. — Извини, что прямо с порога не проявил интереса к политическим коллизиям.

— Политические коллизии тут ни при чём, — отозвалась она. — Ты сидишь с таким видом, будто тебя здесь держат насильно… и это… это оскорбительно. Чего ты добиваешься, Гэвин?

У него перед глазами было милое лицо Мэри, её кухня.

— Мне приходится выпрашивать у тебя каждую встречу, — сказала Кей, — а ты, снизойдя до меня, всем своим видом показываешь, что пришёл через силу.

Ей хотелось, чтобы он возразил: «Это не так». Но момент был упущен. Они с нарастающей скоростью приближались к разрыву, которого Гэвин и жаждал, и боялся.

— Скажи, чего ты добиваешься, — устало повторила она. — Скажи как есть.

У обоих было такое чувство, будто их отношения рассыпаются в мелкое крошево под грузом всего, о чём умалчивал Гэвин. Чтобы только не затягивать агонию, он подбирал слова, которые в принципе избегал произносить вслух, но которые, судя по всему, извиняли их обоих.

— Я не хотел, чтобы так получилось, — признался Гэвин. — Я не нарочно. Кей, мне очень трудно это говорить, но я, кажется, полюбил Мэри Фейрбразер.

По её лицу он понял, что она была к этому не готова.

— Мэри Фейрбразер? — переспросила она.

— Видимо, это назревало давно, — сказал он (и получил от этого горькое наслаждение, хотя и знал, что причиняет Кей боль; но никому другому он этого сказать не мог). — Я никогда не объяснялся… то есть при жизни Барри я бы ни за что…

— Я считала, он был твоим лучшим другом, — прошептала Кей.

— Это так.

— Но он умер считанные недели назад!

Гэвину это не понравилось.

— Послушай, — сказал он. — Я стараюсь быть с тобой откровенным. Я стараюсь быть честным.

— Ты стараешься быть честным?

Раньше он представлял, что их связь закончится вспышкой ярости, но Кей молча, со слезами на глазах смотрела, как он надевает плащ.

— Прости, — сказал он и покинул её дом — в последний раз.

На тротуаре к нему пришла небывалая лёгкость, и он поспешил к машине. Получалось, что рассказать Мэри о сдвигах со страховкой можно будет уже сегодня.

Часть пятая

Иммунитет

7.32 Лицо, допустившее клеветническое заявление, имеет право воспользоваться иммунитетом, если докажет отсутствие умысла и стремление к выполнению общественного долга.

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

Терри Уидон привыкла, что люди её бросают. Самой первой и самой болезненной потерей стало исчезновение матери, которая даже не попрощалась, а просто ушла с чемоданчиком, пока Терри была в школе.

Когда Терри в четырнадцать лет сбежала из дому, в её жизни появились многочисленные социальные работники и воспитатели, некоторые даже добрые, но в конце рабочего дня все они уходили. Каждый новый уход тонким слоем ложился на панцирь, которым обрастала её душа.

В приюте у неё были подруги, но в шестнадцать лет они стали самостоятельными, и жизнь их разбросала. Терри познакомилась с Ричи Адамсом и родила ему двойню. Крошечные, розовые, самые чистые и прекрасные на свете детки вышли из неё, и за несколько сверкающих часов, проведённых в палате, она сама будто бы дважды родилась заново.

А потом деток у неё забрали; больше она их не видела.

Хахаль её бросил. Баба Кэт бросила. Почти все от неё уходили, никто не оставался. За столько лет можно было привыкнуть.

Когда постоянный инспектор, Мэтти, вернулась к своим обязанностям, Терри спросила:

— А другая-то где?

— Кей? Она меня заменяла, пока я была на больничном, — ответила Мэтти. — Итак, где у нас Лайам? То есть нет… Робби, да?

Терри её не любила. Раз ты бездетная, откуда тебе знать, как детей растить, что ты в этом смыслишь? Поначалу она и Кей невзлюбила, да только… была всё же у ней какая-то особинка, как в прежние годы у бабы Кэт, покуда та не обозвала Терри потаскухой и не расплевалась навсегда… но вот поди ж ты: приходила с папками под мышкой, как вся эта шайка-лейка, устроила зачем-то пересмотр дела, а всё равно чувствовалось, что хочет она твою жизнь наладить, и притом не для галочки. Вот чувствуются такие вещи, и всё тут. А нынче и эта ушла… небось, и не вспомнит про нас, желчно подумала Терри.

В пятницу вечером Мэтти сообщила Терри, что «Беллчепел» почти наверняка закроют.

— Тут вопрос политический, — бойко разъяснила она. — Бюджет трещит по всем швам, а областной совет не одобряет лечение метадоном. К тому же пэгфордский совет хочет вернуть себе здание. Об этом в газете сообщалось — вы не читали?

Иногда она в разговоре переходила на панибратский тон, будто подразумевая: «как-никак мы делаем одно дело», однако у Терри от этого вяли уши, потому что такое заигрывание перемежалось вопросами о том, не забывает ли Терри кормить сына. Но сейчас Терри зацепил не тон, а смысл сказанного.

— Закроют, что ли? — переспросила она.

— Похоже на то, — оживлённо продолжила Мэтти, — но для вас ничего не изменится. Нет, вероятно…

Трижды Терри начинала курс реабилитации в «Беллчепеле». Пропылённое здание бывшей церкви, с перегородками и плакатами, с туалетом под голубой неоновой лампой (чтобы никто не мог втихаря попасть в вену и ширнуться), стало знакомым и почти родным. В последнее время Терри чувствовала, что отношение персонала изменилось. Поначалу все думали, что она опять сорвётся, но мало-помалу стали обращаться с ней так же, как Кей: будто знали, что в её обезображенном, обожжённом теле ютится живая душа.

— …вероятно, кое-что изменится, но метадон вы будете получать, как прежде, только у своего участкового врача. — Мэтти полистала пухлую папку, в которой государство фиксировало жизнь Терри. — Вы приписаны к доктору Парминдер Джаванде из пэгфордской поликлиники, верно? Пэгфорд… это же не ваш район?

— Я в Кентермилле медсестре по морде дала, — почти машинально ответила Терри.

После ухода инспектора она долго сидела в засаленном кресле и до крови грызла ногти.

Как только Кристал привела Робби из детского сада, мать сразу ей сообщила, что «Беллчепел» закрывают.

— Это ещё вилами на воде, — небрежно возразила Кристал.

— Много ты понимаешь, — рассердилась Терри. — Как пить дать закроют, а меня теперь в Пэгфорд погонят, чтоб он сгнил, и к кому — к той гадине, что бабу Кэт угробила. Сдохну, а не поеду.

— Поедешь, никуда не денешься, — сказала Кристал.

В последнее время Кристал заносилась перед матерью, будто была в семье старшей.

— Не дождёшься, — взвилась Терри и для порядку добавила: — Паршивка.

— Если снова начнёшь колоться, — Кристал даже побагровела, — у нас Робби заберут.

Робби, которого она всё ещё держала за руку, разревелся.

— Вот видишь? — в один голос выкрикнули мать и дочь.

— Всё из-за тебя! — заорала Кристал. — А докторша ничего бабе Кэт не сделала, это Черил воду мутит и вся родня!

— Больно умная стала! — завопила в ответ Терри. — Ни хера не знаешь, а туда же…

Кристал ответила ей плевком.

— Пошла вон! — заверещала Терри, подхватив лежавшую на полу туфлю и замахиваясь на более крепкую и рослую Кристал. — Иди отсюда!

— И уйду! — гаркнула Кристал. — И Робби заберу, нафиг, а ты оставайся, трахайся со своим Оббо — вы себе ещё настрогаете!

Она поволокла за собой плачущего Робби, прежде чем Терри успела её остановить.

Кристал направлялась к своему обычному пристанищу, забыв, что Никки в это время тусуется где-то с ребятами. Дверь открыла мать Никки, ещё не успевшая снять форму продавщицы супермаркета «Асда».

— Ему тут делать нечего, — твёрдо сказала она; Робби канючил и вырывался. — Где ваша мама?

— Дома, — ответила Кристал, и всё, что она хотела сказать, испарилось под суровым взглядом хозяйки.

Пришлось возвращаться на Фоули-роуд, где Терри победно схватила сына за локоть, втащила в дом и преградила дорогу Кристал.

— Наигралась, да? — съязвила Терри, перекрикивая вопли Робби. — Проваливай. — И захлопнула дверь.

В тот вечер Терри уложила Робби с собой на матрас. Лёжа без сна, она всё думала, что Кристал не особенно ей и нужна, а обойтись без неё тяжело — хуже, чем без дозы.

А ведь Кристал злилась уже не один день. И то, что она рассказала про Оббо…

(«Чего-о-о?» — с издёвкой хохотнул он, когда они столкнулись на улице и Терри пробормотала, что Кристал на него зла.)

…он бы такого не сделал. Быть этого не может. Оббо из тех, кто её не бросил. Терри знала его с пятнадцати лет. Они вместе бегали в школу, а потом тусовались в Ярвиле, пока Терри жила в приюте, и глушили сидр под деревьями на тропинке, что прорезала маленький пятачок фермерских угодий, сохранившийся близ Полей. Вместе забили первый косяк. А Кристал всегда его терпеть не могла. «Ревнует, — думала Терри, глядя на Робби в фонарном свете, пробивавшемся сквозь хлипкие занавески. — Ревнует, вот и всё. Для меня никто столько не сделал, как он», — настойчиво убеждала себя Терри: кто её не бросил, к тому и она хорошо. А баба Кэт её бросила и этим перечеркнула всю свою заботу. Оббо как-то спрятал её от Ричи, отца её первенцев, когда она, босая, вся в крови, убежала из дому. Случалось, и дозу давал ей бесплатно. В её глазах это тоже было добрым делом. Все его убежища оказывались понадёжней, чем уютная комнатка на Хоуп-стрит, которую она три счастливых дня считала своим домом.

Воскресным утром Кристал не вернулась, но ничего тут особенного не было; Терри знала, что дочка, скорее всего, у Никки. Но её разбирала злость: в доме хоть шаром покати, курева нет, Робби канючит — по сестре скучает; она ворвалась в дочкину комнату и принялась расшвыривать ногой кипу шмотья в поисках денег или завалявшегося окурка. Под скомканной, ненужной гребной формой что-то стукнуло: это оказалась маленькая пластмассовая шкатулка с откинутой крышкой, а внутри — медаль за победу в гребной регате и часики Тессы Уолл.

Терри захотелось рассмотреть эти часики поближе. Раньше она их не видала. И не имела понятия, откуда они взялись у Кристал. Первой мыслью было: украла, но потом Терри подумала, уж не достались ли они Кристал от бабки Кэт — может, в подарок, а может, и в наследство. Кабы украла — это тьфу, а тут было над чем поразмыслить. Вот ведь паршивка скрытная: припрятала у себя, а матери ни слова…

Сунув часики в карман спортивных штанов, Терри крикнула Робби и сказала, что они с ним сейчас пойдут по магазинам. Надеть на него ботинки оказалось нелёгким делом; Терри потеряла терпение и надавала ему шлепков. По магазинам сподручнее было прошвырнуться одной, но инспекторша могла пронюхать, что ребёнок один в доме заперт.

— Где Кристал? — хныкал Робби, когда она выталкивала его за порог. — Я к ней хочу!

— А я знаю, где эта оторва шляется? — прикрикнула Терри, таща его за собой по улице.

У супермаркета, на углу, стоял Оббо с какими-то двумя парнями. Завидев Терри, он помахал, и его знакомцы отошли.

— Как делишки, Тер? — спросил он.

— Нормально, — соврала она. — Робби, отпусти.

Сын так впивался ей в ногу, что делал больно.

— Послушай, — сказал Оббо, — сможешь кой-какой товар на время заныкать?

— Какой ещё товар? — спросила Терри, отдирая Робби от своей ноги и хватая его за руку.

— Да пару сумок, — сказал Оббо. — Ты меня очень выручишь, Тер.

— Надолго?

— Дня на два. Вечерком заброшу. Лады?

Терри боялась думать, что скажет Кристал, если узнает.

— Ага, лады, — ответила она.

Тут она вспомнила кое-что ещё и вытащила из кармана часики Тессы.

— Сможешь толкнуть, а?

— Клёвая штука, — оценил Оббо. — На двадцатку потянут. Короче, вечерком заброшу, ага?

Терри прикинула, что часы стоят дороже, но побоялась его разозлить.

— Ага, давай, пока тогда.

Сделав пару шагов в сторону входа, Терри резко повернулась, не отпуская от себя Робби.

— Я, между прочим, в завязке, — напомнила она. — Так что не приноси…

— Всё ещё метадончиком пробавляешься? — ухмыльнулся он, поблёскивая толстыми стёклами очков. — «Беллчепел» вот-вот разгонят, так и знай. В газете написано.

— Ага. — Она съёжилась и потащила Робби ко входу в супермаркет. — Слыхала.

«Не буду я в Пэгфорд таскаться, — думала она, доставая с полки печенье. — Нашли дурочку».

Она почти привыкла, что её постоянно осуждают и ругают, что прохожие смотрят искоса, а соседи обзываются, но она не собиралась ездить в этот наглый городишко, чтобы получать всё двойной мерой да ещё как бы возвращаться каждую неделю назад во времени — туда, где обещала ей приют баба Кэт, а сама от неё отказалась. Проезжать мимо чистенькой школы, откуда ей приходили гнусные письма про Кристал: что, дескать, форма ей мала и не стирана, а поведение — неудовлетворительное. Она страшилась, что ей навстречу с Хоуп-стрит выплеснется забытая родня, передравшаяся из-за дома бабки Кэт, и боялась даже вообразить, что скажет Черил, прознав, как Терри по доброй воле якшается с чуркой, которая загубила бабулю. Это тоже пойдёт ей в минус, а родня и так от неё нос воротит.

— Им меня поганой метлой не загнать в этот Пэгфорд долбаный, — вслух забормотала Терри, потянув Робби в сторону кассы.

II

— Соберись с духом, — поддразнил Говард Моллисон в субботний полдень. — Мама скоро выложит результаты на сайте. Подождёшь, чтобы своими глазами увидеть, или сказать тебе прямо сейчас?

Майлз инстинктивно отвернулся от Саманты, напротив которой сидел за кухонной стойкой, допивая кофе. Саманта с Либби уже собирались выезжать на вокзал, чтобы отправиться в Лондон, на концерт. Крепко прижав трубку к уху, он сказал:

— Давай.

— Ты победил. С большим отрывом. Перевес над Уоллом — примерно два к одному.

Его сын заулыбался в сторону кухонной двери.

— Хорошо, — проговорил он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Рад слышать.

— Погоди, — сказал Говард. — Тут мама хочет что-то сказать.

— Молодец, солнышко, — радостно завела Ширли. — Фантастическая новость. Я в тебя верила.

— Спасибо, мама, — сказал Майлз.

Эти два слова дали Саманте исчерпывающую информацию, но она заранее решила не язвить и не насмешничать. Футболка бой-бэнда и новенькие туфли на шпильках лежали в чемодане, причёска смотрелась бесподобно. Ей не терпелось отправиться в путь.

— Советник Моллисон, да? — спросила она, когда муж повесил трубку.

— Выходит, так, — с некоторой осторожностью подтвердил он.

— Поздравляю, — сказала она. — Значит, сегодня вечером тебя ждёт настоящий праздник. Как жаль, что меня там не будет. — В радостном предотъездном волнении она покривила душой.

Растроганный, Майлз подался вперёд и стиснул её пальцы.

На кухне появилась Либби, вся в слезах. В руке она сжимала свой мобильник.

— Что такое? — испугалась Саманта.

— Можешь позвонить маме Гарриет?

— Зачем?

— Ну пожалуйста.

— Да в чём дело, Либби?

— Она хочет с тобой поговорить, потому что… — Либби утёрла глаза и нос тыльной стороной ладони, — мы с Гарриет ужасно поругались. Позвонишь ей?

Саманта перешла с телефоном в гостиную. Эту женщину она представляла весьма смутно. Определив дочерей в частную школу-пансион, Саманта, по сути, перестала общаться с родителями их подружек.

— Вы даже не представляете, как мне неприятно, — начала мать Гарриет. — Но я обещала Гарриет с вами переговорить: пыталась сама её убедить, что Либби не нарочно уезжает без неё, а она не верит… Вы ведь знаете, они такие близкие подруги, мне просто больно видеть…

Саманта посмотрела на часы. Самое позднее через десять минут нужно было выезжать.

— …Гарриет вбила себе в голову, что у Либби есть лишний билет, но она жадничает. Я ей твержу, что это не так: вы купили билет для себя, чтобы не отпускать Либби одну, правда ведь?

— Да, естественно, — подтвердила Саманта. — Либби одна не поедет.

— Я так и знала. — В голосе собеседницы послышалось непонятное торжество. — Целиком и полностью разделяю вашу тревогу; я бы никогда не рискнула такое предлагать, не будь я уверена, что это избавит вас от множества хлопот. Но просто девочки так неразлучны… а Гарриет буквально помешалась на этой дурацкой группе… из того, что Либби сейчас сказала Гарриет по телефону, я заключила, что Либби жаждет поехать вместе с ней. Мне вполне понятно, почему вы хотите сопровождать Либби, но дело в том, что моя сестра ведёт на концерт двух своих дочек, так что присмотр за девочками обеспечен. Я могла бы подвезти Либби и Гарриет до стадиона и у входа передать с рук на руки сестре, а потом мы все вместе у неё и заночуем. Я вам гарантирую, что рядом с Либби постоянно будем находиться либо я, либо моя сестра.

— Ох… это очень любезно с вашей стороны. Но моя подруга, — у Саманты почему-то зазвенело в ушах, — нас уже ждёт, понимаете…

— Ничто не помешает вам навестить подругу… Я другое хочу сказать: вам нет нужды высиживать этот концерт, правда же, если с девочками будет кто-то из взрослых?.. А Гарриет в таком отчаянии… в страшном отчаянии… я бы ни за что не стала вмешиваться, но их дружба сейчас под угрозой… — И более прозаическим тоном: — Деньги за билет мы вам, разумеется, сразу отдадим.

Саманту загнали в угол; деваться было некуда.

— Ох, — повторила она. — Да, конечно. Я просто хотела пойти с ней…

— Им вместе будет веселей, — решительно заявила мать Гарриет. — Да и вам не придётся сгибаться в три погибели, чтобы не загораживать сцену этой мелюзге, ха-ха-ха… а сестре моей ничего не сделается — она сама от горшка два вершка.

III

Гэвину было не отвертеться от юбилея Говарда Моллисона. Вот если бы Мэри, клиентка их фирмы и вдова его лучшего друга, пригласила Гэвина остаться на ужин, тогда у него было бы моральное право не идти на банкет… Однако Мэри ничего такого не предложила. К ней нагрянули какие-то родственники, и во время беседы она проявляла странную нервозность.

«Ей перед ними неловко», — размышлял он, утешаясь её смущением, когда она провожала его к выходу.

По пути к себе в «Кузницу» он прокручивал в уме разговор с Кей.

«Я считала, он был твоим лучшим другом. Он умер считанные недели назад!»

«Да, и ради Барри я ей помогаю, — мысленно отвечал он. — Барри был бы доволен. Никто не ожидал, что так случится. Барри умер. Какие у него могут быть обиды?»

Дома он стал подбирать чистый выходной костюм, потому как в приглашении указывалось «форма одежды вечерняя», а сам тем временем представлял, как любопытный маленький Пэгфорд набросится на историю Гэвина и Мэри.

«А что такого? — рассуждал он, поражаясь собственной смелости. — Почему она должна вековать в одиночку? Всякое в жизни случается. Я ей помогал».

Ему совершенно не улыбалось тащиться на этот банкет, обещавший быть скучным и затяжным, но в душе бурлили маленькие пузырьки волнения и счастья.

В Хиллтоп-Хаусе Эндрю Прайс укладывал волосы маминым феном. Никогда ещё он не ждал ни одной дискотеки, ни одного праздника с таким нетерпением, с каким готовился к сегодняшнему мероприятию. Ему, Гайе и Сухвиндер за дополнительную плату поручили обслуживание банкета. По такому случаю Говард взял для него напрокат униформу: белую сорочку, чёрные брюки и галстук-бабочку. Он будет рядом с Гайей, причём не в качестве чернорабочего, а в качестве официанта.

Но его радостное предвкушение подогревалось ещё одним событием. Гайя порвала с легендарным Марко де Лукой. Сегодня после обеденного перерыва Эндрю застал её в слезах на заднем дворе «Медного чайника», когда выбежал перекурить.

— Ему же хуже, — бросил Эндрю, скрывая ликование.

А она шмыгнула носом и сказала:

— Спасибо тебе, Энди.

— Ишь ты, голубок малолетний, — фыркнул Саймон, когда Эндрю наконец выключил фен.

Саймон уже несколько минут подглядывал с тёмной лестничной площадки через приоткрытую дверь, как сын прихорашивался перед зеркалом. Эндрю вздрогнул, но тут же рассмеялся. Саймона резануло такое веселье.

— Ну надо же, — ухмыльнулся он, разглядывая проходящего мимо сына. — Вылитый педрила. С бантиком.

«Зато тебя, мудака, с работы турнули, и это устроил я».

Отношение Эндрю к своему поступку менялось чуть ли не ежечасно. Стыд, заслоняющий всё остальное, таял, а его место занимала скрытая гордость. Пока Эндрю на гоночном велосипеде Саймона катил по склону в город, у него под тонкой белой сорочкой, где бежали мурашки от вечерней прохлады, занималось огнём небывалое волнение. Эндрю переполняли радужные надежды. Гайя теперь свободна и беззащитна. А в Рединге живёт её отец.

Когда он подъехал к приходскому залу собраний, Ширли Моллисон в нарядном платье стояла у входа в церковь и привязывала к перилам надутые гелием золотые воздушные шары в форме гигантских пятёрок и шестёрок.

— Здравствуй, Эндрю, — заворковала она. — Велосипед подальше от входа, будь добр.

Он откатил велосипед за угол, миновав припаркованный зелёный «БМВ»-кабриолет последней спортивной модели. На обратном пути он обошёл автомобиль кругом и заглянул в шикарный салон.

— А вот и Энди!

Эндрю сразу отметил восторг и душевный подъём хозяина, под стать его собственным. Говард в необъятном, как у фокусника, бархатном пиджаке вышагивал по залу. Там было всего несколько человек: до начала банкета оставалось ещё двадцать минут. Повсюду висели голубые, белые и золотые воздушные шарики. На массивном фуршетном столе были расставлены накрытые полотняными салфетками блюда с закусками, а в торце зала престарелый диск-жокей настраивал оборудование.

— Энди, ступай помоги Морин.

Морин в своём нелепом наряде, залитая потоком верхнего света, расставляла бокалы на одном конце длинного стола.

— Какой красавец! — проскрипела она.

Кургузое сверкающее платье в облипку подчёркивало все контуры её костлявого туловища, на котором в самых неожиданных местах чудом сохранились жировые подушечки и складки, выпиравшие сквозь беспощадную ткань. Откуда-то вдруг донеслось знакомое «приветик»: у коробки с тарелками на корточках сидела Гайя.

— Вынимай из коробок бокалы, Энди, и ставь сюда, — распорядилась Морин. — Здесь у нас будет бар.

Эндрю принялся за дело. Пока он распаковывал стекло, к нему подошла незнакомая женщина с несколькими бутылками шампанского в руках.

— Надо в холодильник положить, если тут есть.

У неё был прямой, как у Говарда, нос, большие, как у Говарда, голубые глаза и его же вьющиеся светлые волосы, но если в его чертах сквозило что-то женственное, смягчённое жировыми отложениями, то его дочь — а это, безусловно, была его дочь — оказалась пусть не красавицей, но крепко сбитой особой с низкими бровями и раздвоенным подбородком. Она пришла в брюках и шёлковой рубахе с расстёгнутым воротом. Сгрузив бутылки на стол, она тотчас же отвернулась. По её одежде и манере держаться Эндрю заключил, что это и есть владелица зелёной «бэхи», припаркованной за углом.

— Это Патриция, — шепнула ему на ухо Гайя, отчего у Эндрю по всему телу словно пробежал электрический разряд. — Дочка Говарда.

— Я так и подумал, — ответил он, но его внимание было поглощено другим: отвинтив крышечку с водочной бутылки, Гайя наполняла бокал.

У него на глазах она заглотила водку и лишь слегка поёжилась. Не успела она закрыть бутылку, как рядом с ними оказалась Морин, которая принесла ведёрко со льдом.

— Ну и видок, — бросила ей вслед Гайя, дохнув на Эндрю спиртом. — Вот прошмондовка старая.

Он засмеялся, но тут же осёкся, потому что откуда-то сбоку появилась Ширли, сияя кошачьей улыбкой.

— А где же мисс Джаванда — ещё не прибыла? — осведомилась она.

— Уже едет, она мне сейчас эсэмэску кинула, — ответила Гайя.

Ширли не особенно интересовало местонахождение Сухвиндер. Она подслушала, о чём говорили Эндрю с Гайей, и у неё тут же поднялось настроение, подпорченное самодовольством Морин, щеголявшей в «вечернем туалете». Достойно пробить броню такого тупого, такого ложного тщеславия было непросто, но Ширли, направляясь к диджею, уже планировала, что скажет Говарду при первом удобном случае.

«К сожалению, молодежь… мягко говоря… посмеивалась над Морин… Какая жалость, что она нацепила это платье… Невыносимо видеть её позор».

Но и причин для радости было немало, напомнила себе Ширли, чтобы взбодриться. Они с Говардом и Майлзом будут теперь все вместе заседать в совете — это же чудесно, просто чудесно.

Она убедилась, что диджей помнит, какая у Говарда любимая песня: «Зелёная трава у дома» в исполнении Тома Джонса, а потом обвела глазами весь зал, проверяя, не осталось ли ещё каких-нибудь мелких дел, но вместо этого взгляд выхватил причину её неполной, вопреки ожиданиям, удовлетворённости развитием событий.

Патриция стояла в гордом одиночестве, изучая прибитый к стене герб Пэгфорда и даже не пытаясь завязать с кем-нибудь беседу. Ширли подумала, что дочери не помешало бы иногда надевать юбку; спасибо хоть приехала одна. А то Ширли опасалась, что в «БМВ» окажется ещё некто; в общем, отсутствие было гораздо лучше присутствия.

Не полагается испытывать антипатию к родным детям; их полагается любить, несмотря ни на что, даже если они не таковы, как нам хочется, даже если мы, видя им подобных, спешим перейти на другую сторону улицы. Говард придерживался широких взглядов и, более того, позволял себе шутить на эту тему — разумеется, беззлобно — за спиной у Патриции. Ширли не могла подняться до таких высот беспристрастности. Сейчас она сочла за лучшее подойти к Патриции в смутной, подсознательной надежде нейтрализовать своим видом, своим образцовым платьем, своим поведением ту странность, которую, к её ужасу, мог учуять в её дочери первый встречный.

— Выпьешь чего-нибудь, доченька?

— Не сейчас. — Патриция всё ещё разглядывала пэгфордский герб. — Вчера злоупотребила. Не знаю, как за руль села. Ходили с Мелли в ресторан, на её корпоратив.

Туманно улыбаясь, Ширли тоже воздела глаза к гербу.

— Мелли поживает прекрасно. Спасибо, что спросила, — процедила Патриция.

— Ну и хорошо, — ответила Ширли.

— Приглашение — обалдеть, — сказала Патриция. — «Пат и гость».

— Пойми, доченька, это общепринятая формула обращения к людям, не состоящим в браке…

— А, так это ты из справочника содрала? Немудрено, что Мелли дома осталась, если в приглашении даже имя её не прописано; она мне вчера такую истерику закатила — и вот, как видишь, торчу тут одна. Довольна?

Патриция неспешно двинулась в сторону бара, оставив позади ошеломлённую мать. В гневе Патриция бывала страшна с раннего детства.

— Опаздываете, мисс Джаванда! — окликнула Ширли, взяв себя в руки при виде взволнованной Сухвиндер.

По мнению Ширли, девчонка проявила определённую наглость, явившись к ним после скандала, устроенного Говарду её мамашей в этом самом зале. Она проследила, чтобы Сухвиндер присоединилась к Эндрю и Гайе, а сама подумала, что надо бы посоветовать Говарду отказаться от услуг такой официантки. Девочка медлительна, да ещё страдает экземой, которую прячет под футболкой с длинными рукавами; Ширли решила зайти на свой любимый медицинский сайт и проверить, не заразно ли это.

Ровно в восемь начали прибывать гости. Гайя в маленьком чёрном платье с кружевным фартучком, стоя подле хозяина, выполняла роль гардеробщицы: Говарду нравилось при всех называть её по имени и загружать поручениями. Но верхней одежды оказалось слишком много, и в помощь Гайе призвали Эндрю.

— Стащи бутылку, — приказала ему Гайя, когда они в крошечной гардеробной развешивали по три-четыре пальто на одни плечики, — и заныкай на кухне. Будем по очереди прикладываться.

— О’кей, — оживился Эндрю.

— Гэвин! — вскричал Говард, завидев делового партнёра своего сына: тот пришёл один, да ещё с опозданием на полчаса.

— А где же Кей, Гэвин? — поспешила к нему Ширли, чтобы опередить Морин, которая под прикрытием фуршетного стола переобувалась в блескучие туфли на шпильках.

— Она, к сожалению, занята, — ответил Гэвин — и в ужасе столкнулся лицом к лицу с Гайей, стоявшей наготове, чтобы принять у него пальто.

— Мама ничем не занята, — сказала Гайя чистым, звонким голоском. — Это Гэвин её бортанул, правда, Гэв?

Говард как ни в чём не бывало похлопал Гэвина по плечу и прогремел:

— Рад тебя видеть, проходи, возьми себе чего-нибудь выпить.

Ширли хранила непроницаемость, но острота момента притупилась не сразу, и других припозднившихся гостей она приветствовала слегка рассеянно и мечтательно. Когда Морин в своём кошмарном наряде приковыляла ко входу, чтобы вместе с ними встречать гостей, Ширли с огромным удовольствием сообщила ей на ухо:

— Тут сейчас была весьма пикантная сценка. Весьма пикантная. Гэвин и мамаша Гайи… Боже мой… Кто мог знать…

— Что такое? В чём дело?

Но Ширли только покачала головой, смакуя тонкое наслаждение от неудовлетворённого любопытства Морин, и распахнула объятия, потому что в зал входили Майлз, Саманта и Лекси.

— А вот и он! Советник Майлз Моллисон!

Саманта будто бы откуда-то издалека наблюдала, как Ширли обнимает Майлза. Она так внезапно рухнула с вершин счастья и предвкушения в бездну досады и расстройства, что мысли её превратились в белый шум, сквозь который нелегко было пробиться во внешний мир.

(Майлз сказал ей:

— Так это же замечательно! Сможешь пойти к папе на банкет — ты ведь сама жалела, что…

— Да, — ответила она, — я помню. В самом деле замечательно, правда?

Но когда она влезла в джинсы и футболку бой-бэнда, о которых грезила всю неделю, ему стало дурно.

— Мы же идём на юбилей.

— Майлз, мы идём в пэгфордский зал собраний.

— Никто не спорит, но в приглашении сказано…

— Я пойду так.)

— Привет, Сэмми, — сказал Говард. — Шикарно выглядишь. Не иначе как целый день наряжалась.

Но его объятия не стали менее пылкими, а рука привычно погладила её обтянутую джинсами ягодицу.

Одарив Ширли холодной, сдержанной улыбкой, Саманта направилась мимо неё к бару. Стервозный внутренний голосок нашёптывал: «А чего ты, собственно, ждала от концерта? Какой в нём толк? На что ты рассчитывала? Ни на что. На минутную забаву».

Сильные молодые руки, смех, желанная отдушина; мужские ладони на чудом постройневшей талии, пряный вкус нового и неизведанного — все эти мечты в одночасье лишились крыльев и рухнули на землю…

«Хотела одним глазком увидеть».

— Классно выглядишь, Сэмми.

— А, привет, Пат.

Золовку она не видела больше года.

«Пат, в этой семейке ты мне милее всех».

Майлз присоединился к ним и чмокнул сестру.

— Как поживаешь? Как Мел? Она приехала?

— Нет, не захотела, — ответила Патриция. Она потягивала шампанское с таким выражением, будто пила уксус. — В приглашении нас с ней назвали «Пат и гость…». Такую истерику мне закатила. Мамочка наша постаралась.

— Да брось ты, Пат, — улыбнулся Майлз.

— Какое, к чёрту, «брось»? — С неистовым азартом Саманта ринулась в атаку. — Это ужасное хамство по отношению к партнёрше твоей сестры, ты всё понимаешь, Майлз. Я считаю, твоей матери неплохо бы поучиться вежливости.

За прошедший год он ещё больше растолстел. Шея выпирала из ворота рубашки. Дыхание быстро становилось несвежим. Он перенял у отца манеру раскачиваться на носках. В порыве физического отвращения Саманта отошла к фуршетному столу, где Эндрю и Сухвиндер только успевали наполнять и подавать бокалы.

— Джин есть? — спросила она. — Мне двойной.

Эндрю она вспомнила не сразу. Наливая ей спиртное, он старался не пялиться на обтянутый футболкой бюст, но с таким же успехом можно было не жмуриться, глядя на солнце.

— Нравится? — спросила Саманта, осушив полбокала джина с тоником.

Эндрю залился краской и совсем растерялся. К его ужасу, она развязно хохотнула:

— Я про бой-бэнд спрашиваю. А ты о чём подумал?

— Да, я… да, я о них слышал. Но это… не совсем моё.

— Вот как? — Она залпом выпила до дна. — Повторим.

Только теперь до неё дошло: это же тот неприметный парнишка из кафе. В форме официанта он выглядел старше. А может, поднакачался за две недели, пока таскал ящики вверх-вниз.

— Кого я вижу! — Саманта заметила удаляющуюся от неё фигуру. — Гэвин. Пэгфордский зануда номер два. После моего мужа, естественно.

Довольная собой, она устремилась вдогонку с полным бокалом в руке; спиртное пошло отлично — и бодрило, и успокаивало. Отходя, она думала: «Запал на сиськи; посмотрим, что он про мою задницу скажет».

Заметив наступление Саманты, Гэвин решил себя обезопасить беседой с кем-нибудь из присутствующих — с кем угодно; ближе всех оказался Говард в окружении небольшой кучки гостей, куда и внедрился Гэвин.

— И я рискнул, — говорил юбиляр трём своим знакомым, размахивая сигарой и роняя пепел на бархатный пиджак. — Рискнул — и засучил рукава. Вот и всё. Никакого чуда. Мне с неба ничего не… о, вот и Сэмми. Кто эти юноши, Саманта?

Предоставив четвёрке стариков изучать вздыбленный её грудями бой-бэнд, Саманта обратилась к Гэвину:

— Салют. — Она склонилась вперёд для поцелуя, не оставив ему выбора. — А Кей не пришла?

— Нет, — коротко ответил Гэвин.

— Мы тут говорим о бизнесе, Сэмми, — радостно известил её Говард, и Саманта вспомнила свой бутик, приказавший долго жить. — Я проявил деловую хватку, — продолжил он всё ту же тему. — Вот и всё. Что ещё нужно? Деловая хватка. — Необъятный, шарообразный, он, как бархатное солнце, лучился гордостью и довольством. Нотки его голоса уже смягчились и сгладились от коньяка. — Я пошёл на риск. Мог бы потерять всё.

— Ну, допустим, это ваша мама могла бы потерять всё, — уточнила Саманта. — Разве Хильда не заложила дом, чтобы покрыть половину первого взноса за магазин?

Во взгляде Говарда она заметила вспыхнувшую искру, но улыбка его не померкла.

— Значит, честь и хвала моей матушке, — сказал он, — которая трудилась и отказывала себе во всём, чтобы поставить на ноги сына. А я приумножаю то, что получил, и возвращаю в семью… оплачиваю внучкам учёбу в «Святой Анне»… долг платежом красен, верно я говорю, Сэмми?

Она могла бы ожидать подобной отповеди от Ширли, но не от Говарда. Все осушили бокалы, и Саманта даже не попыталась остановить Гэвина, когда тот отошёл в сторону.

У Гэвина была одна мысль: как бы незаметно смыться. Он и так дёргался, а в этом гвалте просто терял рассудок.

С той минуты, когда он столкнулся у входа с Гайей, его не покидала жуткая мысль. Что, если Кей обо всём рассказала дочери? Что, если Гайя знает о его любви к Мэри Фейрбразер и раззвонит всему городу? От озлобленной шестнадцатилетней девчонки всего можно ожидать.

Меньше всего ему хотелось, чтобы по городу поползли слухи, пока он сам не объяснился с Мэри. Он планировал выждать ещё несколько месяцев, а то и год… пусть бы миновала годовщина смерти Барри… а там, лелея крошечные ростки доверия и привязанности, которые уже проклюнулись и обещали в скором времени открыть ей неизбежность её собственных чувств, как уже произошло с ним, он мог бы…

— Ты ничего не пьёшь, Гэв! — заметил Майлз. — Это надо срочно исправить!

Он решительно повёл своего делового партнёра к столу с напитками, где всучил ему пиво, а сам без умолку балагурил и, как отец, лучился счастьем и гордостью.

— Ты в курсе, что я победил на выборах?

Гэвин впервые слышал, но не решился изобразить удивление.

— Конечно в курсе. Поздравляю.

— Как там Мэри? — с воодушевлением спросил Майлз; сегодня все горожане были у него в друзьях, потому что они его избрали. — Держится?

— Вроде да…

— Я слышал, она переезжает в Ливерпуль. Может, оно и к лучшему.

— Как? — изумился Гэвин.

— Морин сегодня утром на хвосте принесла. Если ничего не путаю, сестра зовёт её и детей. У Мэри в Ливер…

— Она там родилась.

— Мне кажется, в Пэгфорде они поселились по настоянию Барри. Думаю, без него Мэри не захочет здесь оставаться.

Гайя следила за Гэвином через неплотно прикрытую кухонную дверь. В руке у неё был пластиковый стаканчик, в который Эндрю плеснул унесённой с банкета водки.

— Вот гад! — кипятилась она. — Жили бы мы себе в Хэкни, если б он не запудрил маме мозги. Она такая дурёха. Спросила бы меня, я сразу поняла: у него одно на уме. Он ни разу её никуда не пригласил. Ему лишь бы потрахаться — и пулей в дверь.

Эндрю, который раскладывал на подносе сэндвичи, не верил своим ушам: неужели она произносит такие слова? В его фантазиях таинственная Гайя была сексуально изощрённой и авантюрной девственницей. А чем занималась — или не занималась — настоящая Гайя с Марко де Лукой, он предпочитал не думать. Но из её суждений следовало, что она знает, как ведут себя мужчины после секса и что у них на уме…

— Хлебни. — Когда Эндрю с подносом подошёл к дверям, Гайя поднесла ему к губам свой стаканчик, и он отпил чуть-чуть водки.

Похихикав, она придержала дверь и сказала ему вслед:

— Уболтай Винду — пусть забежит выпить!

В зале было многолюдно и шумно. Эндрю опустил на стол поднос со свежими сэндвичами, но интереса к закускам у гостей поубавилось; Сухвиндер едва успевала разливать спиртное, и многие из присутствующих сами брались за бутылки.

— Тебя Гайя на кухню зовёт, — сказал Эндрю, становясь на её место.

Изображать из себя бармена он не стал, а просто наполнил все имеющиеся бокалы и предоставил гостям делать свой выбор.

— Ну здравствуй, Арахис, — бросила Лекси Моллисон. — Шампанского нальёшь?

Они вместе ходили в «Сент-Томас», но уже много лет не виделись. За время учёбы в «Сент-Энн» у неё даже изменился выговор. Эндрю ненавидел кличку Арахис.

— Перед тобой. — Он указал пальцем.

— Лекси, не вздумай пить. — Из толпы вынырнула Саманта. — Я запрещаю.

— А дедушка сказал…

— Слышать ничего не хочу.

— Почему всем…

— Кому сказано: нет!

Лекси затопала прочь. На радостях Эндрю улыбнулся Саманте и с удивлением отметил, что та в ответ просияла.

— Ты тоже с родителями пререкаешься?

— А как же, — ответил он, и Саманта рассмеялась.

Бюст у неё был просто необъятный.

— Леди и джентльмены! — загремел усиленный микрофоном рёв Говарда, и все умолкли. — Разрешите сказать несколько слов. Многие из вас, наверное, слышали, что мой сын Майлз избран в местный совет Пэгфорда!

Под жидкие аплодисменты Майлз поднял над головой бокал. Каково же было изумление Эндрю, когда Саманта вполголоса, но совершенно отчётливо бросила:

— Ура-ура, в заду дыра.

Напитков пока никто не требовал. Эндрю ускользнул на кухню. Гайя и Сухвиндер, смеясь, выпивали, а завидев Эндрю, в один голос воскликнули:

— Энди!

Он тоже расхохотался:

— Обе напились, что ли?

— Да, — сказала Гайя.

— Нет, — сказала Сухвиндер. — Она одна напилась.

— Плевать, — сказала Гайя. — Моллисон, если хочет, пусть меня увольняет. Я могу больше не копить на билет до Хэкни.

— Он тебя не уволит, — сказал Эндрю, пригубив водку. — Ты у него любимица.

— Да уж, — протянула Гайя. — Старый потаскун.

И они втроём опять посмеялись.

Сквозь застеклённую дверь раздался микрофонный скрежет Морин:

— Просим, Говард! Иди сюда… дуэт по случаю твоего юбилея! Давай… Леди и джентльмены, любимая песня Говарда!

Подростки в притворном ужасе переглянулись. Гайя, споткнувшись, подалась вперёд, захихикала и распахнула дверь. Загремели первые аккорды «Зелёной травы у дома», и бас Говарда в сопровождении скрипучего альта Морин вывел:

The old home town looks the same,

As I step down from the train…[22]

Фырканье и смех услышал один Гэвин, но, обернувшись, он увидел лишь двустворчатую застеклённую дверь кухни, которая едва заметно покачивалась на петлях.

Майлз поспешил навстречу Обри и Джулии Фоли, которые в ореоле вежливых улыбок прибыли позже всех. Гэвина охватила знакомая смесь ужаса и тревоги. Краткий просвет свободы и счастья заволокли две тучи: Гайя вот-вот могла разболтать, что узнала от матери, а Мэри собиралась уехать из Пэгфорда. И как тут быть?

Down the lane I walk, with my sweet Mary,

Hair of gold and lips like cherries…[23]

— А Кей не пришла?

Ему ухмылялась облокотившаяся на столик Саманта.

— Ты уже спрашивала, — сказал Гэвин. — Нет.

— У вас всё хорошо?

— А тебе-то что?

Это само сорвалось с языка; она уже достала его постоянными расспросами и подколками. Хорошо ещё, что разговор был наедине: Майлз продолжал обхаживать чету Фоли.

Саманта перестаралась, изображая, будто оскорблена в лучших чувствах. Глаза налились кровью, речь стала замедленной; на Гэвина впервые повеяло не простой бесцеремонностью, а острой неприязнью.

— Ну, извини, я просто хотела…

— Спросить. Понятно, — сказал он.

Говард и Морин раскачивались под ручку.

— Я только порадуюсь, когда вы с Кей станете жить одной семьёй. Вы так подходите друг другу.

— Ну, знаешь ли, я предпочитаю свободу, — сказал Гэвин. — Счастливых семей очень мало.

Саманта слишком много выпила, чтобы распознать столь тонкий намёк, но почувствовала что-то недоброе.

— Чужой брак — всегда тайна за семью печатями, — осторожно выговорила она. — Никто не знает того, что знают двое. Так что не тебе судить, Гэвин.

— Вот спасибо, что просветила, — сказал он и, едва сдерживаясь, поставил на стол пустую жестянку от пива, прежде чем направиться в гардероб.

Провожая его глазами, Саманта подумала, что добилась своего, и переключила внимание на золовку: та стояла в толпе и смотрела на поющих Говарда и Морин. «Вот и славно, — подумала Саманта со злорадством, — что Ширли, которая весь вечер холодно поджимала губки, получила такой щелчок». Говард и Морин не в первый раз выступали вместе: Говард вообще любил петь, а Морин в своё время даже была бэк-вокалисткой местной скифл-группы. Когда они допели, Ширли хлопнула в ладоши ровно один раз, будто подзывала слугу; рассмеявшись вслух, Саманта направилась к бару, но огорчилась, что не застала там паренька в галстуке-бабочке.

Эндрю, Гайя и Сухвиндер в кухне корчились от смеха. Во-первых, их развеселил дуэт Говарда и Морин, а во-вторых, они на две трети опорожнили бутылку водки, но главным образом смеялись они оттого, что им было смешно, и заряжались друг от друга; вся троица едва держалась на ногах.

Небольшое оконце над раковиной, открытое нараспашку для притока свежего воздуха, стукнуло и звякнуло: в кухню просунулась голова Пупса.

— Здоро́во, — сказал он.

Видимо, он залез на какой-то ящик, потому что снаружи что-то заскрежетало, а потом грохнуло; медленно подтягиваясь, он постепенно втиснулся в окно, спрыгнул на сушильную решётку и смахнул на пол несколько бокалов, которые разлетелись вдребезги.

Сухвиндер тут же вылетела из кухни. Эндрю сразу понял, что Пупс тут лишний. И только Гайя встретила его появление как ни в чём не бывало. По-прежнему хихикая, она сказала:

— Входить, между прочим, положено через дверь.

— Да что ты говоришь? — откликнулся Пупс. — А бухло у вас где?

— Это наше. — Гайя прижала бутылку к себе. — Энди стырил. А ты сам себе раздобудь.

— Нет проблем, — хладнокровно сказал Пупс, направляясь из кухни в зал.

— В туалет хочу… — пробормотала Гайя, спрятала бутылку обратно под раковину и тоже вышла.

Эндрю вышел последним. Сухвиндер уже заняла своё место, Гайя скрылась в туалете, а Пупс, держа банку пива в одной руке и сэндвич в другой, облокачивался на фуршетный стол.

— Вот уж не думал, что тебя сюда занесёт, — сказал Эндрю.

— Меня официально пригласили, дружище, — сказал Пупс. — В приглашении было ясно сказано: «Семья Уолл».

— А Кабби знает, что ты здесь?

— Без понятия, — бросил Пупс. — Он залёг на дно. Выборы-то проиграл. Теперь общественной жизни конец — без Кабби как бы. Фу, отрава какая, — добавил он, выплёвывая пережёванный сэндвич. — Курнуть хочешь?

В зале стоял пьяный гомон; до Эндрю уже никому не было дела. Снаружи они застали Патрицию Моллисон, которая, глядя в чистое звёздное небо, курила возле своего автомобиля.

— Угощайтесь, — сказала она, протягивая им свою пачку, — если хотите.

Она щёлкнула зажигалкой и непринуждённо выпрямилась, засунув одну руку глубоко в карман. Чем-то она отпугивала Эндрю; он даже не мог заставить себя посмотреть на Пупса, чтобы сверить по нему свою реакцию.

— Я — Пат, — помолчав, сообщила она. — Дочь Говарда и Ширли.

— Очень приятно, — сказал Эндрю. — Я — Эндрю.

— Стюарт, — представился Пупс.

Она, судя по всему, не жаждала общения. Эндрю счёл это почти комплиментом и постарался напустить на себя такой же равнодушный вид. Тишину нарушили шаги и приглушённые девичьи голоса.

Гайя тащила Сухвиндер за руку. Она хохотала, и Эндрю понял, что её развезло.

— Ты, — обратилась Гайя к Пупсу, — омерзительно ведёшь себя по отношению к Сухвиндер.

— Прекрати. — Сухвиндер попыталась вырваться. — Я серьёзно… отпусти.

— Но это же он! — задохнулась Гайя. — Это ты! Это ведь ты посылаешь всякие пакости ей на «Фейсбук», да?

— Замолчи! — вскричала Сухвиндер.

Она вырвалась и убежала обратно в зал.

— Ты её оскорбляешь, — продолжала Гайя, для устойчивости держась за перила. — Обзываешь то лесбиянкой, то ещё как-то.

— Лесбиянка — это не оскорбление, — заметила Патриция и, выдыхая дым, прищурилась. — По-моему, ничего плохого.

Эндрю заметил, как Пупс на неё покосился.

— Я и не говорил, что это плохо. Просто пошутил, — сказал он.

Гайя сползла на холодный тротуар и обхватила голову руками.

— Что с тобой? — заволновался Эндрю.

Не будь рядом Пупса, он сел бы подле неё.

— Мне плохо, — пробормотала она.

— Надо два пальца в горло сунуть, — равнодушно взирая сверху вниз, посоветовала Патриция.

— Хорошая у вас машина, — сказал Пупс, разглядывая «БМВ».

— Да, — сказала Патриция. — Новенькая. Я зарабатываю вдвое больше моего братца, — сообщила она, — но Майлз у нас — младенец Христос. Мессия Майлз. Советник Моллисон Второй… Пэгфордский. Ты любишь Пэгфорд? — спросила она Пупса, в то время как Эндрю не сводил глаз с Гайи, которая тяжело дышала, опустив голову на колени.

— Нет, не люблю, — ответил Пупс. — Захолустье.

— Да, пожалуй… Я спала и видела, как бы отсюда свалить. Ты знал Барри Фейрбразера?

— Немного, — произнёс Пупс.

Что-то в его голосе насторожило Эндрю.

— Он в «Сент-Томасе» меня читать учил, — сказала Патриция, глядя вдаль. — Душа-человек. Я бы приехала на похороны, но мы с Мелли на лыжах катались в Церматте. А что это за тема — моя матушка не нарадуется — с Призраком Барри?

— Кто-то присылает сообщения на форум совета, — поспешил объяснить Эндрю, боясь, как бы Пупс не сболтнул лишнего. — Сплетни и всё такое.

— О, немудрено, что мамочка довольна, — сказала Патриция.

— Интересно, что скажет Призрак в следующий раз? — Пупс бросил косой взгляд на Эндрю.

— Умолкнет, наверное, — пробормотал Эндрю. — Выборы уже прошли.

— Ну, не знаю, — протянул Пупс. — Если старичку-призраку что-нибудь не по нутру…

Он был только рад: пусть Эндрю подёргается. Ввязался в эту голимую работу, а теперь ещё и переезжать собрался. Пупс ему ничего не должен. Аутентичность несовместима с покаянием и обязательствами.

— Ну как ты там, жива? — спросила Патриция, и Гайя кивнула, не поднимая головы. — От чего ж тебе так поплохело: от выпивки или от дуэта?

Эндрю вежливо посмеялся, чтобы хоть как-то увести разговор в сторону от Призрака Барри Фейрбразера.

— Меня тоже чуть не стошнило, — сказала Патриция, — когда старуха Морин с моим отцом на пару завыли. Да ещё под ручку. — Напоследок Патриция гневно затянулась, бросила окурок на землю и растёрла каблуком. — Когда мне было двенадцать, я застукала, как эта карга ему минет делала, — сказала она. — А он от меня пятёркой откупился, чтоб я матери не настучала.

Эндрю и Пупс остолбенели, боясь взглянуть даже друг на друга. Патриция утёрла лицо: она плакала.

— За каким чёртом меня сюда принесло? — выдавила она. — Знала ведь.

На глазах у потрясённых мальчишек она села в «БМВ», включила зажигание, задним ходом тронулась с места и умчалась в темноту.

— Чтоб я сдох, — сказал Пупс.

— Меня сейчас вырвет, — пробормотала Гайя.

— Вас мистер Моллисон зовёт — напитки подавать. — Сухвиндер, передав приказ, убежала обратно.

— Я не могу, — шепнула Гайя.

Эндрю оставил её на улице. Когда он переступил порог зала, в уши ему ударил грохот. Танцы были в самом разгаре. Эндрю посторонился, пропуская в дверь уходящих Обри и Джулию Фоли. Повернувшись спиной к присутствующим, те уже не скрывали мрачного облегчения.

Саманта Моллисон не танцевала; она просто стояла, облокотившись на фуршетный стол, который совсем недавно ломился от напитков. Пока Сухвиндер металась среди гостей, собирая пустые бокалы, Эндрю распаковал коробку нетронутых, выставил их рядами и наполнил.

— Бантик съехал, — заметила Саманта и, перегнувшись через стол, поправила на нём галстук-бабочку.

Эндрю смутился и, как только она отстала, шмыгнул в кухню. Загружая в посудомоечную машину очередную партию стекла, он всякий раз прикладывался к водочной бутылке. Ему хотелось напиться и стать вровень с Гайей; хотелось вернуть тот миг, до прихода Пупса, когда они вместе смеялись.

Минут через десять он вновь проверил импровизированный бар, который всё ещё подпирала осоловевшая Саманта, и убедился, что спиртного ей на первое время хватит. Говард, обливаясь потом, дрыгал ногами в центре зала и громогласно хохотал над какой-то шуткой Морин. Эндрю пробился сквозь толпу на свежий воздух.

На прежнем месте он её не нашёл, но потом увидел их обоих. Ярдах в десяти от входа Гайя и Пупс, прислонясь к перилам, обжимались и целовались взасос.

— Извини, но мне одной не справиться, — в отчаянии проговорила Сухвиндер у него за спиной.

Тут она заметила Гайю с Пупсом; у неё вырвался не то стон, не то всхлип. Эндрю, онемев, пошёл за ней в зал. Оказавшись в кухне, он вылил остатки водки в стакан и проглотил залпом. А потом наполнил раковину водой и стал мыть бокалы, не поместившиеся в посудомойку.

Алкоголь действовал не так, как дурь. От него внутри образовалась пустота, в которой зрело желание кому-нибудь врезать, например Пупсу.

Прошло совсем немного времени, и он понял, что стрелка пластмассовых кухонных часов перескочила с двенадцати на час ночи; гости начали расходиться. Ему сказали идти в гардероб и подавать пальто. Это оказалось непосильной задачей, и он нетвёрдой походкой убрался в кухню, бросив Сухвиндер одну.

Саманта в одиночестве подпирала холодильник, не выпуская из рук бокал. У Эндрю замелькало перед глазами: сцена превратилась в серию стоп-кадров. Гайя так и не вернулась. Зависла с Пупсом. Саманта что-то говорила. Тоже пьяная. Он её больше не стеснялся. К горлу подступала неудержимая тошнота.

— …Ненавижу чёртов Пэгфорд… — проговорила Саманта, — а ты ещё молод, уноси ноги.

— Да, — сказал он, не чувствуя своих губ. — Так и сделаю. Обязательно.

Она убрала ему волосы со лба и сказала «милый». Образ Гайи, засунувшей язык Пупсу в рот, грозил заслонить собой всё остальное. От разгорячённой кожи Саманты волнами исходил запах её духов.

— Команда — отстой, — выдавил Эндрю, тыча пальцем ей в грудь.

Но Саманта, по всей видимости, не расслышала; её обветренные губы оказались тёплыми, а огромный бюст придавил его сверху, спина её была такой же ширины, как у него…

— Какого дьявола?

Дородный мужчина с коротко стриженными седеющими волосами отшвырнул Эндрю на сушильную решётку и потащил Саманту из кухни. У Эндрю возникло туманное ощущение, что произошла какая-то неприятность, а стоп-кадры множились до тех пор, пока он на шатких ногах не доковылял до мусорного ведра, где его вывернуло, и ещё раз, и ещё, и ещё…

— Извините, сюда нельзя! — услышал он голос Сухвиндер. — Здесь не пройти!

Эндрю плотно завязал мусорный мешок со своей рвотой. Сухвиндер помогла ему привести в порядок кухню. Потом его стошнило ещё дважды, но оба раза он успел добежать до туалета. Часы показывали почти два ночи, когда потный, но улыбающийся Говард отблагодарил их и распустил по домам.

— Молодцы, отлично поработали, — сказал он. — Значит, до завтра. Отлично… а где, кстати, мисс Боден?

Эндрю предоставил Сухвиндер что-нибудь наврать. На улице он отцепил велосипед Саймона и повёл его в ночь.

Долгая прогулка по холоду до самого Хиллтоп-Хауса проветрила ему голову, но не облегчила ни горечи, ни страданий.

Признавался ли он Пупсу, что ему нравится Гайя? Может, и нет, но Пупс всё равно знал. Это понятно… Пупс знал. И что теперь: они где-то трахаются?

«Всё равно мне уезжать, — думал Эндрю, взбираясь с велосипедом по склону против ветра. — Ну их к чёрту…»

А потом в голову пришло: чем скорее отсюда свалить, тем лучше. Неужели он обжимался с матерью Лекси Моллисон? Неужели их застукал муж этой тётки? Могло ли такое случиться?

Он боялся Майлза, но в то же время хотел рассказать эту историю Пупсу и поглядеть, какое у него будет лицо…

Когда он из последних сил отпёр дверь, из кухни сквозь темноту донёсся голос Саймона:

— Велосипед мой в гараж поставил?

Сидя за кухонным столом, он ел хлопья. Было почти полтретьего ночи.

— Не спится, — объяснил Саймон.

Впервые он не злился. В отсутствие Рут ему не было нужды доказывать, что он больше или умнее своих сыновей. Сейчас он казался маленьким и усталым.

— Думаю, не избежать нам переезда в Рединг, Пицца, — сказал Саймон.

У него получилось почти ласково.

Всё ещё слегка дрожа, ощущая себя разбитым стариком, терзаясь от стыда, Эндрю захотел что-нибудь сделать для отца, чтобы загладить свою вину. Настало время восстановить равновесие и объявить Саймона союзником. Они — одна семья. Им вместе переезжать. Возможно, в другом месте жизнь наладится.

— У меня для тебя новость, — сказал он. — Иди сюда. В школе узнал, как это делается…

И Эндрю повёл отца к компьютеру.

IV

Над Пэгфордом и Полями куполом нависло туманное голубое небо. Первые лучи солнца заиграли на старом военном мемориале, что посреди Центральной площади, на потрескавшихся бетонных фасадах Фоули-роуд и золотом осветили белые стены Хиллтоп-Хауса. Садясь в машину перед очередной долгой сменой в больнице, Рут Прайс взглянула на реку Орр, которая серебряной лентой блестела вдалеке, и подумала, как несправедливо, что вскоре её дом и этот вид будут принадлежать кому-то другому.

Всего в миле оттуда, на Чёрч-роу, Саманта Моллисон ещё спала как дитя в гостевой комнате. Дверь не запиралась, поэтому перед тем, как в полураздетом состоянии завалиться в кровать, она забаррикадировала её стулом. Спать мешали неумолимо нарастающая головная боль и солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах и лазерным прицелом наведённый на уголок её рта. Она слегка подрагивала в нервной полудрёме, мучаясь жаждой и странным чувством вины.

Внизу, среди чистоты и белизны кухни, выпрямив спину и не сводя глаз с холодильника, в одиночестве сидел Майлз перед нетронутой чашкой чая; его преследовало зрелище пьяной жены в объятиях шестнадцатилетнего молокососа.

Через три дома Пупс Уолл, даже не переодевшись после юбилея Говарда Моллисона, лежал на кровати у себя в мансарде и курил. Он решил не спать всю ночь. Губы у него слегка онемели, их покалывало от выкуренных сигарет, но усталость подействовала совсем не так, как он надеялся: Пупс утратил способность трезво рассуждать, а расстройство и тревога навалились небывалой тяжестью.

Колин Уолл проснулся в холодном поту из-за очередного кошмара, сродни тем, какие мучили его много лет. В своих кошмарах он совершал ужасные деяния — такие деяния, которых страшился в реальности; на сей раз он убил Барри Фейрбразера; об этом прознали власти; ему сообщили, что злодейство раскрыто, что тело Барри эксгумировано и в нём найден подсыпанный Колином яд.

Уставившись на знакомую тень от торшера на потолке, Колин задумался, почему ему раньше не приходила в голову мысль, что это он убил Барри. И тут же сам собой возник вопрос: как знать, что это не ты?

Внизу Тесса вкалывала себе в живот инсулин. Минувшей ночью по запаху табачного дыма, спускавшемуся из мансарды к основанию лестницы, она поняла, что Пупс вернулся домой. Когда и откуда он явился, она не ведала, и это её пугало. Как могло до такого дойти?

Говард Моллисон сладко спал в своей двуспальной кровати. Солнце проникало сквозь оберегавшие сон шторы с цветочным рисунком и тут же розовыми лепестками падало ему на торс; его оглушительный свистящий храп не давал спать жене. Ширли в очках и махровом халате ела тост и пила кофе на кухне. Она представляла, как муж кружится в зале рука об руку с Морин, против которой и обратилась вся ненависть Ширли, крепчая с каждым глотком.

В «Кузнице», в нескольких милях от Пэгфорда, Гэвин Хьюз, стоя под горячим душем, намыливался и размышлял, почему ему не дано быть решительным, как все, и каким образом среди бесконечного множества вариантов другие умудряются сделать правильный выбор. Он был бы и рад жить той жизнью, которую видел только со стороны, да побаивался. Сделаешь выбор — и тем самым лишишь себя массы других возможностей.

Измученная Кей Боден лежала без сна в кровати своего дома на Хоуп-стрит, отдыхая в тишине пэгфордского рассвета и наблюдая за Гайей, которую уложила рядом с собой: в первых лучах солнца дочка выглядела бледной и дистрофичной. На полу стояло ведро, которое Кей принесла сюда поздно ночью, когда чуть ли не на руках притащила дочь в комнату из ванной, где до этого битый час придерживала ей волосы, чтобы они не падали в унитаз.

— Что мы тут забыли? — стонала Гайя над унитазом, корчась от очередного приступа рвоты. — Отвали от меня. Отстань. Иди ты… Ненавижу тебя!

Кей смотрела на лицо спящей дочери и вспоминала, как шестнадцать лет назад эта маленькая красавица так же спала вместе с ней. Она помнила, как Гайя лила слёзы, узнав о её расставании с бойфрендом Стивом, с которым они прожили восемь лет. Стив ходил к Гайе в школу на родительские собрания, научил её кататься на велосипеде. Потом Кей мечтала, что они с Гэвином создадут семью и у Гайи наконец будет постоянный отчим и красивый дом за городом (сейчас эта фантазия казалась ей такой же глупой, как желание четырёхлетней Гайи иметь единорога). Как страстно она желала, чтобы у их истории был счастливый конец, чтобы Гайя жила в тех условиях, к которым привыкла; отъезд дочери надвигался на Кей неотвратимо, как метеорит, и она предвидела, что расставание будет равносильно катастрофе, которая пошатнёт весь её мир.

Кей приподняла одеяло и взяла Гайю за руку. Прикоснувшись к её тёплой плоти, по чистой случайности принесённой в этот мир, Кей разрыдалась — тихо, но так сильно, что затрясся матрас.

В конце Чёрч-роу Парминдер Джаванда накинула пальто прямо на ночную сорочку и вышла со своим кофе в садик за домом. Сидя на деревянной скамье в солнечной прохладе, она заметила, что день, скорее всего, будет погожим, но сердце не верило тому, что говорили глаза. Тяжесть в груди подавляла всё.

Майлз Моллисон получил место Барри в Пэгфордском совете, и этого следовало ожидать, но при виде краткого аккуратного извещения, вывешенного Ширли на сайте, она почувствовала, что её, как и на последнем заседании, снова охватило бешенство, желание атаковать, тут же сменившееся гнетущей тоской.

— Я собираюсь выйти из совета, — сказала она Викраму. — Какой смысл там оставаться?

— Тебе же нравится, — возразил он.

Ей нравилось, когда там был Барри. А сегодня там сплошное болото; о Барри даже вспоминать тяжело. Рыжий бородач, на полголовы ниже её — коротышка. Её никогда не влекло к нему физически. «Что же тогда любовь?» — спрашивала себя Парминдер, пока лёгкий ветерок шевелил высокую кипарисовую изгородь вокруг большой лужайки на заднем дворе. Если был в твоей жизни человек, а потом его не стало и в груди у тебя образовалась зияющая брешь — это любовь?

«А ведь я всегда была смешливой, — подумала Парминдер. — Как же мне не хватает смеха».

От этой мысли у неё наконец побежали слёзы. С кончика носа они падали в кружку, дробью пробивали поверхность кофе и растворялись без следа. Она плакала оттого, что теперь никогда не смеялась, и ещё оттого, что вчера вечером, когда они слушали отдалённый грохот музыки диско, доносившийся из приходского зала собраний, Викрам сказал:

— Не махнуть ли нам летом в Амритсар?

Золотой храм, главная святыня религии, к которой он всегда был равнодушен. Парминдер сразу поняла его задумку. Она изнывала от безделья. Никто не мог знать, какие меры примет к ней Генеральный медицинский совет после рассмотрения дела о нарушении врачебной этики в случае с Говардом Моллисоном.

— Мандип говорит, это не более чем приманка для туристов, — ответила она, разом отметая Амритсар.

«Кто меня тянул за язык? — корила себя Парминдер, обливаясь слезами и забывая, что в кружке остывает кофе. — Как хорошо было бы показать детям Амритсар. Викрам хотел как лучше. Почему я не согласилась?»

Ей даже стало казаться, что отказ от посещения Золотого храма равносилен предательству. Перед её затуманенным взором пронёсся образ храма: отражённый водяной гладью купол в виде цветка лотоса и медовый отблеск белого мрамора.

— Мама…

Парминдер даже не заметила, как на лужайку вышла Сухвиндер. На ней были джинсы и мешковатый свитер. Парминдер быстро вытерла слёзы и, щурясь против солнца, посмотрела на дочку.

— Я сегодня не хочу идти на работу.

С тем же машинальным неприятием, которое заставило её отвергнуть поездку в Амритсар, Парминдер отреагировала немедленно:

— Сухвиндер, ты связана обязательствами.

— Мне нездоровится.

— Хочешь сказать, ты устала. Никто тебя не заставлял наниматься на работу. Привыкай отвечать за свои решения.

— Но…

— Ты пойдёшь на работу, — отрезала Парминдер, как будто вынесла приговор. — Нельзя давать Моллисонам лишний повод для злорадства.

Когда Сухвиндер побрела в дом, Парминдер устыдилась. Она уже готова была окликнуть дочь, но вместо этого решила обязательно найти время, чтобы сесть с ней рядом и спокойно поговорить.

V

Ранним солнечным утром Кристал шла по Фоули-роуд и ела банан. Мякоть была непривычной на вкус, и Кристал не могла решить, нравится ей этот фрукт или нет. Они с матерью фруктов не покупали.

Мать Никки только что беспардонно выставила её из дома.

— Кристал, у нас дела, — сказала она. — Мы к бабушке на обед собираемся.

Чтобы не отпускать её на голодный желудок, мать Никки, немного подумав, сунула ей этот банан. Кристал ушла без звука. Семья Никки и так едва помещалась за кухонным столом.

Солнце не облагородило внешний облик Полей, а лишь обнажило грязь и разруху, трещины бетонных стен, картонки в окнах и кучи мусора.

Зато пэгфордская площадь в солнечные дни выглядела как новенькая. Дважды в год по дороге в церковь на рождественскую и пасхальную службу младшие школьники парами тянулись через центр города. (Брать за руку Кристал все брезговали: Пупс распустил слух, будто она вшивая. Сам-то, небось, забыл.) Вокруг висели цветочные кашпо — пятна лилового, розового и зелёного; проходя мимо вазонов у «Чёрной пушки», Кристал непременно отрывала один лепесток. На ощупь лепесток всегда оказывался холодным и скользким, но стоило размять его в пальцах, как он тут же становился липким и бурым, поэтому в церкви она обычно вытирала руку о низ тёплой деревянной скамьи.

Войдя в дом, она сразу же увидела через открытую дверь слева, что Терри ещё не ушла спать. С закрытыми глазами и разинутым ртом она сидела в кресле. Кристал хлопнула дверью, но Терри не шелохнулась.

В четыре шага Кристал подскочила к Терри и стала трясти её за костлявую руку. Голова матери свесилась на впалую грудь. Терри захрапела.

Кристал отстала. Перед глазами почему-то возник утопленник, найденный ею в ванне.

— Вот паскуда тупая, — бросила она.

И тут сообразила, что не видит Робби. Она помчалась вверх по лестнице, выкрикивая его имя.

— Я тут, — услышала Кристал голос брата за дверью своей комнаты.

Толкнув дверь плечом, она увидела, что перед ней стоит Робби — совершенно голый. Позади него на её собственном матрасе валялся Оббо, почёсывая голую грудь.

— Всё путём, Крис? — ухмыльнулся он.

Схватив Робби в охапку, Кристал бросилась к нему в комнату. Руки у неё тряслись, и она не сразу смогла его одеть.

— Он тебе ничего не сделал? — шёпотом спросила она.

— Кушать хочу, — сказал Робби.

Одев наконец брата, Кристал взяла его на руки и побежала вниз. Ей было слышно, как Обби колобродит у неё в комнате.

— Что ему тут надо? — напустилась она на полусонную Терри, всё так же сидевшую в кресле. — Почему Робби с ним?

Робби изо всех сил вырывался; он терпеть не мог крики.

— А это что за хрень? — взвилась Кристал: только сейчас ей на глаза попались две чёрные дорожные сумки у кресла Терри.

— Ничё там, — невнятно буркнула Терри.

Но Кристал уже рывком открыла молнию.

— Ничё там! — завопила Терри.

Большие упаковки гашиша, размером с кирпич, были аккуратно завёрнуты в полиэтиленовую плёнку. Кристал, которая читала по складам и не смогла бы назвать ни половину овощей в супермаркете, ни фамилию премьер-министра, понимала: если в доме найдут эти сумки, мать упекут в тюрьму. Тут она заметила, что из-под кресла Терри выглядывает жестяная банка с лошадьми и кучером на крышке.

— Ширялась… — У Кристал перехватило дух; ей на голову невидимым дождём посыпалась беда; всё рухнуло. — Ширялась, мать твою…

Заслышав на лестнице шаги Оббо, она снова подхватила Робби. Перепуганный её злостью, он вопил и извивался, но Кристал держала брата мёртвой хваткой.

— Чё вцепилась, отпусти, — вяло пробормотала Терри.

Кристал распахнула входную дверь и со всех ног бросилась бежать по улице, прижимая к себе Робби, который скулил и норовил вырваться.

VI

Пока Говард оглушительно храпел в постели, Ширли приняла душ и достала из шкафа одежду. Когда она застёгивала жакет, колокол церкви Архангела Михаила и Всех Святых зазвонил к десятичасовой заутрене. Ширли всегда думала, что Джавандам, живущим прямо напротив церкви, этот звон режет слух, и надеялась, что Пэгфорд таким способом заявляет им о своей приверженности тем обычаям и традициям, к которым их семья, совершенно очевидно, не имеет отношения.

Машинально, в силу привычки, Ширли прошла по коридору и свернула в бывшую спальню Патриции, чтобы сесть за компьютер.

Вчера Ширли постелила дочери в этой комнате, но сейчас диван-кровать пустовал. Это избавило Ширли от необходимости общаться с Патрицией ещё и утром. Когда они далеко за полночь вернулись к себе в «Эмблсайд», Говард, который всё ещё напевал «Зелёную траву у дома», не сразу понял, что дочь их покинула. Только после того, как Ширли отперла своим ключом входную дверь, муж прохрипел: «А где же Пат?» — и прислонился к крыльцу.

— Она переживала, что Мелли с ней не поехала, — вздохнула Ширли. — Поссорились они, что ли… Домой, наверное, отправилась — мириться.

— С ними не соскучишься, — сказал Говард, отталкиваясь то от одной стены, то от другой и нетвёрдым шагом пробираясь по узкому коридору к спальне.

Ширли зашла на свой любимый медицинский сайт. Не успела она целиком вбить нужное слово в окно поиска, как на экране вновь появилась вся информация об адреналиновом инъекторе «Эпипен», и Ширли бегло ознакомилась с его назначением и способом применения: кто знает, может, она когда-нибудь спасёт жизнь их подсобному рабочему. Затем она аккуратно набрала «экзема» и с некоторым разочарованием узнала, что это заболевание не заразно, а потому не даёт повода уволить Сухвиндер Джаванду.

В силу той же привычки она открыла главную страницу Пэгфордского совета и сразу перешла на форум.

Имя пользователя «Призрак_Барри_Фейрбразера» она теперь узнавала не читая, по одному лишь виду, как пылкий влюблённый с полувзгляда узнаёт затылок, очертания плеч или походку своей пассии. Самое верхнее сообщение сразу бросилось ей в глаза; с радостным волнением Ширли поняла, что Призрак её не покинул. Она как чувствовала, что выходка доктора Джаванды не останется безнаказанной.

ПОХОЖДЕНИЯ ПЕРВОГО ГРАЖДАНИНА ПЭГФОРДА

В первый миг это не отложилось в голове: Ширли настроилась на имя Парминдер. Зато при повторном прочтении она издала сдавленный вопль, как будто её окатили ушатом ледяной воды.

Говард Моллисон, Первый гражданин Пэгфорда, и коренная жительница города Морин Лоу много лет ведут совместный бизнес. Общеизвестно, что Морин регулярно дегустирует жирную сардельку Говарда. Единственная персона, которая не посвящена в их тайну, — это Ширли, супруга Говарда.

Застыв без движения, Ширли подумала: «Враньё».

Такого просто не могло быть.

Допустим, пару раз она что-то заподозрила… иногда делала Говарду намёки…

Нет, она не желает этому верить. И никогда не сможет поверить.

Но люди-то поверят. Призраку они поверят. Ему верили все.

Она попыталась стереть этот текст, но пальцы стали вялыми и безжизненными, как у пустых перчаток, и всё время попадали не туда. Пока это сообщение висело на форуме, его в любую секунду мог прочесть кто угодно, и поверить, и захохотать, а потом переслать в местную газету… Говард и Морин, Говард и Морин…

Сообщение исчезло. Ширли уставилась в экран монитора; мысли заметались, как мыши в стеклянной банке, не видя ни выхода, ни зацепки, ни лесенки, чтобы убежать в тот счастливый мир, где ещё не было этого ужаса, выставленного на всеобщее обозрение…

А ведь он всегда смеялся над Морин.

Нет, это она сама над ней смеялась. Говард смеялся над Кеннетом.

Всю жизнь рядом: в праздники и будни, по выходным — на природе…

…единственная персона, которая не посвящена в их тайну…

…у них с Говардом секса давно не было: они много лет спали каждый в своей постели, достигнув молчаливого понимания…

…регулярно дегустирует жирную сардельку Говарда…

(Ширли будто снова оказалась в одной комнате с матерью: хихиканье, сальности, разлитое вино… Ширли не выносила грязных смешков. Ее всегда коробило от непристойностей и глумления.)

Она вскочила и, задевая ножки стульев, бросилась в спальню. Говард спал на спине, шумно похрюкивая.

— Говард, — позвала она. — Говард!

Наверное, с минуту она не могла его добудиться. Спросонья он ничего не понимал, но, когда она склонилась к нему, он всё равно увиделся ей благородным рыцарем, единственным защитником…

— Говард, Призрак Барри Фейрбразера прислал новое сообщение.

Недовольный таким резким пробуждением, Говард перевернулся на живот и зарычал в подушку.

— Про тебя, — сказала Ширли.

Они с Говардом редко разговаривали без экивоков. Ей всегда это нравилось. Но сегодня она поневоле рубила сплеча.

— Про тебя, — повторила она, — и Морин. Там сказано, что у тебя с ней… шашни.

Его большая рука скользнула по лицу и протёрла глаза. Он тёр их, как она понимала, дольше, чем требовалось.

— Что? — переспросил он, защищая глаза от света ладонью.

— У тебя шашни с Морин.

— С чего ты взяла?

Ни отрицания, ни вспышки гнева, ни оскорбительного смеха. Только осторожное требование указать источник.

С тех пор Ширли вспоминала этот миг как смерть; и в самом деле, жизнь кончилась.

VII

— Умолкни, Робби! Заткнись, чтоб тебя!

Кристал притащила Робби на автобусную остановку за несколько улиц от дома, чтобы ни Оббо, ни Терри не смогли их найти. Она не знала, хватит ли ей денег на проезд, но решила во что бы то ни стало добраться до Пэгфорда. Бабушка Кэт умерла, мистер Фейрбразер умер, но оставался Пупс Уолл, а ей ещё нужно было заделать с ним ребёнка.

— Чё он творил с тобой в комнате? — кричала Кристал на Робби, который только хныкал и ничего не отвечал.

Мобильный Терри почти разрядился. Кристал набрала номер Пупса, но телефон переключился на автоответчик.

На Чёрч-роу Пупс сосредоточенно жевал тост и подслушивал разговор (как всегда, довольно странный) отца с матерью в кабинете на другой стороне коридора. Это позволяло ему отвлечься от своих мыслей. В кармане у него завибрировал мобильный, но он не стал брать трубку. Он никого не хотел слышать. А Эндрю звонить не будет. После вчерашнего-то.

— Колин, ты знаешь, что нужно делать, — устало говорила мать. — Пожалуйста, Колин…

— Мы с ними ужинали в субботу. Накануне его смерти. Я тогда готовил еду. А что, если…

— Колин, ты ничего не подсыпал в еду!.. Боже мой, и я туда же… Колин, я не должна озвучивать такие мысли. У тебя разыгралось обсессивно-компульсивное расстройство.

— Но ведь это не исключено, Тесс, вот я и подумал: а если я что-то подсыпал…

— Тогда почему мы все ещё живы: ты, я, Мэри? Колин, ему сделали вскрытие!

— Но подробностей мы не знаем. Мэри нам вообще ничего не сказала. Наверное, не желает со мной разговаривать. Она что-то подозревает.

— Умоляю тебя, Колин…

Тесса перешла на шёпот, и расслышать уже было невозможно. У Пупса снова зазвонил мобильный. Он вытащил его из кармана. Кристал. Пупс ответил.

— Эй, — раздался её голос, перекрикивающий, как ему показалось, детский плач. — Может, встретимся?

— Да как-то… — зевнул Пупс.

Он собирался лечь поспать.

— Я на автобусе еду в Пэгфорд. Можем пересечься.

Вчера вечером он потискал у перил Гайю Боден, а она вырвалась и блеванула. Потом опять стала его хаять; он плюнул и пошёл домой.

— Прямо не знаю, — сказал Пупс.

Он совсем скис, на душе было муторно.

— Давай собирайся, — не отставала она.

Из кабинета до него доносился голос Колина:

— Это ты так говоришь, а как можно узнать наверняка? Что, если…

— Колин, мы не должны это обсуждать. Такие мысли нельзя воспринимать всерьёз.

— Как ты можешь мне такое говорить? Как же можно не воспринимать всерьёз? А если я виноват…

— Ладно, — ответил Пупс. — Через двадцать минут на площади, перед пабом.

VIII

Саманта волей-неволей вышла из гостевой спальни — ей срочно нужно было в туалет. Она пила холодную воду из-под крана, пока её не затошнило, а потом проглотила две таблетки парацетамола, достав их из аптечки над раковиной, и залезла под душ. Одевалась она, не глядя в зеркало. Всё это время она надеялась услышать хоть какой-то шум, чтобы определить местонахождение Майлза, но дом, казалось, погрузился в тишину. Может, подумала она, он повёз куда-нибудь Лекси, подальше от её алкоголички-матери, распутной, падкой на молоденьких…

(«Он учился в одном классе с Лекси!» — брызгал слюной Майлз, когда они остались с глазу на глаз в спальне.

Улучив момент, когда он отошёл от двери, она убежала в гостевую комнату.)

На неё поочерёдно накатывали тошнота и унижение. Как она мечтала забыть, что вчера перебрала, но у неё перед глазами всё ещё стояло лицо того мальчика, которого она лапала… Она помнила все выпуклости его тела, такого стройного, такого юного…

Будь на его месте Викрам Джаванда, это бы ещё куда ни шло… Ей страшно захотелось кофе. Не сидеть же всю жизнь в ванной. Но перед тем, как открыть дверь, она увидела своё отражение в зеркале и сразу подрастеряла кураж. Отёчное лицо, заплывшие глаза, резкие морщины, подчёркнутые стрессом и обезвоживанием.

«Господи, что он обо мне подумал…»

В кухне Саманта застала Майлза. Даже не посмотрев в его сторону, она подошла прямо к шкафчику, где они держали кофе.

Не успела она открыть дверцу, как Майлз сказал:

— Тут есть заваренный.

— Спасибо, — пробормотала она и налила себе полную кружку, избегая встречаться с ним глазами.

— Я отправил Лекси к маме с папой, — сообщил Майлз. — Нам нужно поговорить.

Саманта села за кухонный стол.

— Давай, — сказала она.

— «Давай» — это всё, что ты можешь сказать?

— Это ведь ты предложил поговорить.

— Вчера, — произнёс Майлз, — у папы на дне рождения, я пошёл тебя искать — и нашёл в объятиях шестнадцатилетнего…

— Правильно, шестнадцатилетнего, — подхватила Саманта. — Всё законно. Хоть что-то позитивное.

Он не поверил своим ушам.

— По-твоему, это смешно? А если бы я нализался до такой степени, чтобы не отдавать себе отчёта…

— Я отдавала себе отчёт, — сказала Саманта.

Она отказывалась быть такой, как Ширли, — накрывать всё, что неприглядно, белой салфеточкой приличия. Ей хотелось быть честной, хотелось пробить этот панцирь самодовольства, под которым она более не узнавала человека, в своё время ей полюбившегося.

— В чём именно? — спросил Майлз.

Он настолько явно требовал от неё смущения и раскаяния, что она едва удерживалась от смеха.

— Я отдавала себе отчёт, что мы с ним целуемся.

Под его взглядом её храбрость снова пошла на убыль: она понимала, что за этим последует.

— А если бы тебя застукала Лекси?

На это у Саманты ответа не было. От мысли, что Лекси узнает, она готова была провалиться сквозь землю. Что, если мальчишка ей расскажет? Они же вместе бегали в школу. Она забыла, что представляет собой Пэгфорд…

— Какая муха тебя укусила, чёрт побери? — возмутился Майлз.

— Я… несчастлива, — выдавила Саманта.

— Из-за чего? Из-за своего бутика? Да?

— Только отчасти, — сказала Саманта. — Мне невыносимо жить в Пэгфорде. Невыносимо всё время оглядываться на твоих родителей. А иногда, — с расстановкой добавила она, — мне невыносимо просыпаться рядом с тобой.

Она думала, муж вспылит, но вместо этого он вполне спокойно уточнил:

— Хочешь сказать, ты меня разлюбила?

— Не знаю, — ответила Саманта.

В рубашке с расстёгнутым воротом он выглядел постройневшим. Впервые за долгое время ей привиделся в этом стареющем теле кто-то знакомый и беззащитный. «А ведь он до сих пор меня хочет», — с удивлением подумала она, вспоминая одутловатое лицо, смотревшее на неё из зеркала.

— Но когда умер Барри Фейрбразер, — продолжила она, — я была рада, что ты жив. По-моему, у меня даже был такой сон, как будто тебя не стало, а потом я проснулась и обрадовалась, что слышу твоё дыхание.

— И это… это всё, что ты можешь мне сказать, да? Ты рада, что я ещё не умер?

Напрасно она думала, что Майлз не разозлился. Он просто не оправился от шока.

— Больше тебе нечего сказать?! Ты нажралась в хлам на юбилее моего отца…

— А зачем ты потащил меня на этот паршивый юбилей? — вскричала она, заряжаясь его гневом. — Вот, оказывается, в чём проблема: я тебя осрамила перед мамочкой и папочкой?

— Ты целовалась с шестнадцатилетним сопляком!..

— Надеюсь, не в последний раз! — выкрикнула Саманта, вскочила из-за стола и швырнула кружку в раковину, отбив ручку. — До тебя не доходит, Майлз? Я сыта по горло! Мне осточертела такая жизнь, осточертели твои родители…

— …однако ты не возражаешь, чтобы они оплачивали учёбу девочек…

— …не могу видеть, как ты превращаешься в копию своего отца…

— …это полная фигня, ты просто не хочешь моего счастья, когда сама…

— …а моему дорогому муженьку плевать, что я чувствую…

— …есть чем себя занять, а ты торчишь дома и себя накручиваешь…

— …больше я не стану сидеть дома, Майлз…

— …не собираюсь извиняться за то, что хочу приносить пользу обществу…

— …могу только повторить свои слова: ты не можешь претендовать на его место!..

— Что? — Майлз вскочил так резко, что опрокинул стул.

Саманта ринулась прочь из кухни.

— Что слышал, — рявкнула она. — В моём письме было ясно сказано: ты не можешь претендовать на место Барри Фейрбразера. Он был искренним человеком.

— В твоём письме? — переспросил он.

— Да, — выдохнула она, хватаясь за дверную ручку. — Это я написала то письмо. Перебрала как-то вечером, а ты трендел по телефону с матерью. И если хочешь знать, — она распахнула дверь, — я за тебя не голосовала.

Её нервировало выражение его лица. В прихожей она сунула ноги в сабо — это была первая попавшаяся пара обуви — и выскочила за дверь, чтобы он не успел её остановить.

IX

Поездка вернула Кристал в детство. Этим маршрутом она каждый день ездила на автобусе в «Сент-Томас» — самостоятельно. Она прекрасно помнила, в какой момент за окном появится аббатство, и указала на него пальцем:

— Вишь там замок большой, разрушный?

Робби хотел есть, но поездка в автобусе его немного отвлекла. Кристал крепко держала его за руку. Она пообещала накормить его, когда они приедут на место, но пока не придумала, на какие шиши. Может, у Пупса удастся перехватить на пакетик чипсов, не говоря уж о билете в обратную сторону.

— Я тут в школу ходила, — рассказывала она Робби, пока он возил грязными ладошками по стеклу, оставляя причудливые рисунки. — И ты сюда в школу будешь ходить.

Когда она забеременеет, дом ей, конечно, дадут в Полях; туда переезжать дураков нет, дома ветшают помаленьку. Но Кристал не возражала. Плевать, что жильё будет ветхое, зато и Робби, и её доченька пойдут по микрорайону в «Сент-Томас». Глядишь, родители Пупса деньгами помогут, чтоб ей стиральную машину прикупить — для их же внучки. Может, и на телевизор хватит.

Автобус катил по склону в сторону Пэгфорда, и Кристал успела полюбоваться сверкающей речкой, пока дорога не ушла резко вниз. Когда она занималась греблей, ей даже обидно было, что тренировались они не на реке Орр, а на грязном канале в Ярвиле.

— Ну вот, нам выходить, — сказала она Робби, когда автобус медленно въехал на украшенную цветами площадь.

Назначая встречу, Пупс не сообразил, что «Чёрная пушка» находится прямо напротив кулинарии «Моллисон энд Лоу» и кафе «Медный чайник». Кафешка, правда, по воскресеньям открывалась только через час, в двенадцать дня, но Пупс не знал, во сколько у Эндрю начинается рабочий день. В то утро он не имел никакого желания видеть старого друга, а потому до прибытия автобуса топтался за углом.

На автобусной остановке остались только Кристал и какой-то чумазый шкет.

Пупс в недоумении двинулся им навстречу.

— Это братик мой, — воинственно заявила Кристал в ответ на едва уловимую гримасу Пупса.

Пупс сделал ещё одну мысленную поправку к понятию суровой аутентичной жизни. Некоторое время тому назад он намеревался обрюхатить Кристал (дабы показать Кабби, на что — походя, без малейших усилий — способен настоящий мужчина), но его обескуражил вид этого мальчонки, который цеплялся за руку и за ногу сестры.

Он уже ругал себя, что согласился прийти. Рядом с Кристал он выглядел дурак дураком. Уж лучше было ещё раз встретиться в её вонючей, убогой хибаре, чем тут, на площади.

— У тя бабосы есть? — требовательно спросила Кристал.

— Что-что?

От недосыпа он плохо соображал. Теперь уже было не вспомнить, с какой стати ему втемяшилось не спать всю ночь; язык болел после такого количества выкуренного.

— Бабосы, — повторила Кристал. — Он есть просит, а я пятёрку посеяла. Я отдам, ты не думай.

Запустив руку в карман джинсов, он нащупал скомканную банкноту. Почему-то ему не захотелось светить деньгами перед Кристал, и он порылся поглубже в поисках мелочи; нашлось немного серебра и медяков.

Через два квартала от Центральной площади был небольшой газетный павильон с магазинчиком; пока Пупс ждал снаружи, Кристал купила для Робби тюбик шоколадных кругляшей «Роло». Никто из троих не проронил ни слова; даже Робби притих — видно, испугался незнакомца. В конце концов Кристал дала брату упаковку чипсов и спросила Пупса:

— Куда пойдём?

Про себя он подумал, что она, естественно, хочет просто погулять. Не сексом же заниматься, раз при ней этот мелкий! Когда они договаривались, у Пупса мелькнула мысль повести её в «каббину»: во-первых, место уединённое, а во-вторых, надо было напоследок осквернить их с Арфом дружбу; Пупс освободил себя от каких бы то ни было обязательств. Но кувыркаться с ней в присутствии трёхлетнего ребёнка — это уж слишком.

— Он нам не помеха, — сказала Кристал. — Мы ему шоколадки дадим. Нет, не сейчас, — одёрнула она Робби, который заныл и стал тянуться к тюбику «Роло». — Сперва чипсы.

Они пошли к старинному каменному мосту.

— Он нам не помеха, — повторила Кристал. — Ему чё скажешь, то и делает. Правду говорю? — громко спросила она у Робби.

— Шоколадку дай, — потребовал он.

— Щас дам.

Она видела, что сегодня Пупса придётся уламывать. Уже в автобусе она поняла, что из-за Робби дело осложнится, но девать его было некуда.

— Чё делал? — спросила она.

— Вчера на день рождения ходил, — ответил Пупс.

— Да? А кто ещё был?

Он широко зевнул, и ей пришлось ждать, пока он ответит:

— Арф Прайс. Сухвиндер Джаванда. Гайя Боден.

— Она, что ли, в Пэгфорде живёт? — насторожилась Кристал.

— Ага, на Хоуп-стрит, — сказал Пупс.

Он был в курсе, потому что Эндрю как-то проговорился. Эндрю никогда не признавался Пупсу, что она ему нравится, но на тех немногих уроках, где они были в одной группе, Пупс видел, что он не сводит с неё глаз. А ещё он заметил, что Эндрю всегда смущался, когда она была рядом и даже когда упоминалось её имя.

Кристал тем временем думала о матери Гайи — единственной инспекторше, которая пришлась ей по душе, которая сумела достучаться до её матери. Стало быть, она жила на Хоуп-стрит, как и бабушка Кэт. Может, она прямо сейчас там. А что, если…

Но Кей их бросила. К ним опять ходила Мэтти. Да и не положено как-то на дом к инспекторам заявляться. Шейн Талли однажды проследил, как его инспекторша домой идёт, так после ни за что в участок загремел. Правда, до этого он ей в окно машины чуть кирпичом не зафигачил.

И ещё, рассуждала Кристал, щурясь от тысячи вспышек света на реке, которые ослепили её за поворотом дороги, у Кей все папки хранятся, она тебе и учётчица, и судья. И неплохая вроде, да только, как она ни старалась, теперь по всему выходило, что Кристал с Робби разлучат…

— Можно туда пойти, — предложила она Пупсу, показывая на заросший берег реки невдалеке от моста. — А Робби тут перекантуется, на скамейке.

Оттуда можно за ним приглядывать, подумала она, а он ничего не увидит. Не то чтобы это ему в диковинку было, ведь Терри водила в дом кого попало…

Даже в своём полусонном состоянии Пупс содрогнулся. Ну не сможет он вставить ей на глазах у ребёнка.

— Не-а, — сказал он, стараясь придать голосу непринуждённость.

— Да не бери ты в голову. У него шоколадки есть. Он и не поймёт ничего, — ответила Кристал, хотя сама понимала, что идёт на прямой обман.

Робби знал слишком много. В детском садике и так уже был скандал, когда он поставил другого ребёнка на четвереньки, а сам пристроился сзади.

Пупс вспомнил, что мать этих двоих — проститутка. Ему внушала отвращение затея Кристал, но это ли не аутентичность в чистом виде?

— Ну, чего ещё? — вызывающе спросила Кристал.

— Да ничего, — ответил он.

Дейн Талли спокойно бы согласился. Пайки Причард — тоже. Кабби — никогда в жизни.

Кристал усадила Робби. Перегнувшись через спинку скамьи, Пупс посмотрел вниз, на заросли бурьяна и кустов; он подумал, что отсюда мальчонка и в самом деле ничего не увидит, но в любом случае надо будет поторопиться.

— Вот, держи, — сказала Кристал, и Робби радостно потянулся к длинному тюбику шоколадных кругляшей. — Будешь смирно сидеть, тогда можешь всё съесть, понял? Сиди смирно, Робби, а я в кустики отойду. Понял, Робби?

— Поял, — весело сказал он, уже запихнув в рот шоколад с мягкой начинкой.

Кристал, скользя, спустилась к речным зарослям, надеясь, что Пупс не станет возражать, если они обойдутся без резинки.

X

От слепящего утреннего солнца Гэвин надел тёмные очки, но замаскироваться не надеялся: Саманта Моллисон всё равно узнала бы его машину. Заметив, как Саманта бредёт по улице — голова опущена, руки в карманах, — он резко свернул влево и вместо того, чтобы продолжить путь к дому Мэри, переехал через старинный каменный мост и припарковался в боковом проулке на другом берегу реки.

Меньше всего ему хотелось, чтобы Саманта засекла его автомобиль у дома Мэри. В будние дни, когда он приезжал в костюме и с кейсом, это роли не играло, да и прежде, пока он ещё не признался себе, что неравнодушен к Мэри, это было бы совершенно не важно, но теперь — другое дело. Как бы то ни было, утро выдалось великолепное, а пешая прогулка позволила выиграть время.

«Ещё оставляю себе свободу манёвра, — думал он, поднимаясь пешком по горбатому мосту; внизу, на скамье, в полном одиночестве сидел маленький ребёнок и лопал конфеты. — Я могу вообще ничего не говорить… По ситуации видно будет…»

Однако ладони вспотели. Всю ночь ему не давало покоя, что Гайя может проболтаться близняшкам Фейрбразер о его чувстве к их матери.

Судя по всему, Мэри обрадовалась его приходу.

— А машина где? — спросила она, глядя ему через плечо.

— У реки поставил, — сказал он. — Утро чудесное. Я с удовольствием прогулялся, а потом что мне пришло в голову: могу подстричь тебе лужайку, если, конечно…

— О, Грэм уже прошёлся косилкой, — сказала она, — но это так мило с твоей стороны. Заходи, будем пить кофе.

Перемещаясь по кухне, она без умолку болтала. На ней были старые обрезанные шорты и футболка; эта одежда показывала, как она исхудала, но её волосы обрели прежний блеск, став такими, как и представлял Гэвин. За окном он видел девочек-близнецов, которые расстелили одеяло на свежескошенной лужайке и через наушники слушали каждая свой айпод.

— Ну, как у тебя настроение? — спросила Мэри, подсаживаясь к нему.

Он не понял причину такой заботы, но потом вспомнил, как вчера, во время своего краткого посещения, сам поведал, что расстался с Кей.

— Всё нормально, — ответил он. — Что ни делается, всё к лучшему.

Мэри с улыбкой погладила его по руке.

— Вчера вечером случайно узнал, — у него слегка пересохло во рту, — что ты, по всей видимости, переезжаешь.

— В Пэгфорде лишнего слова не скажи, — бросила она. — Пока ещё ничего не решено. Тереза зовёт меня вернуться в Ливерпуль.

— А дети что говорят?

— Ну, девочки и Фергюс в июне ещё должны сдать экзамены. С Декланом проще. Но дело в том, что никто из нас не хочет покидать…

У неё потекли слёзы, но Гэвин так обрадовался, что протянул руку и дотронулся до её хрупкого запястья.

— Конечно, это так понятно…

— …могилу Барри.

— А… — осёкся Гэвин, и его счастье угасло, как свеча.

Тыльной стороной руки Мэри утирала ручьи слёз. Гэвину виделась во всём этом какая-то противоестественность. У него в роду покойных всегда кремировали. Когда умер Барри, Гэвин всего лишь во второй раз в жизни присутствовал на похоронах и сохранил совершенно удручающие воспоминания. Могила, в представлении Гэвина, просто-напросто указывала, где разлагается труп; одна эта мысль чего стоила, но люди взяли за правило регулярно ходить на кладбище, да ещё с цветами, как будто надеялись воскресить покойника.

Мэри встала, чтобы взять бумажные носовые платки. На лужайке близнецы теперь надели одну пару наушников и синхронно дёргали головами в такт песне.

— Значит, на место Барри прошёл Майлз, — сказала Мэри. — Вчера всю ночь праздновали, отсюда было слышно.

— Просто у Говарда был… да, совершенно верно, — спохватился Гэвин.

— И Пэгфорд, можно считать, избавился от Полей.

— Да, похоже.

— А раз Майлз прошёл в совет, закрыть «Беллчепел» не составит большого труда.

Гэвин всё время забывал, что такое «Беллчепел»; это его не интересовало.

— Думаю, так.

— Выходит, всё, за что ратовал Барри, пошло прахом, — сказала она.

Слёзы её высохли; щёки вспыхнули гневным румянцем.

— Выходит, так, — сказал он. — Грустно это.

— Ну не знаю, — возразила раскрасневшаяся Мэри. — С какой стати Пэгфорд должен за свой счёт содержать Филдс? У Барри всегда был однобокий взгляд на вещи. Он считал, что в Полях все его обожали. Считал, что Кристал Уидон его обожала, хотя это полная чушь. Возможно, эти люди — как он не понимал? — потому ведут такой образ жизни, что им самим это нравится.

— Да-да, — оживился Гэвин, как будто её несогласие развеяло тень могилы мужа, стоявшую между ними, — я тебя понимаю. То, что я слышал об этой Кристал Уидон…

— Он уделял ей больше внимания и времени, чем родным дочерям, — сказала Мэри. — А она гроша не дала ему на венок. Девочки мне сказали. Вся команда по гребле внесла свою лепту, но только не Кристал. Она даже на похороны не пришла — после всего, что он для неё сделал.

— Да, конечно, это лишний раз доказывает…

— Извини, просто не могу отрешиться от этих мыслей, — продолжала она. — Не могу забыть, что он всё время требовал от меня участия в судьбе этой проклятой Кристал Уидон. Мне от этого не отделаться. В последний день своей жизни он мучился страшной головной болью, но думал только о том, чтобы закончить эту чёртову статью!

— Понимаю, — сказал Гэвин. — Понимаю. Мне кажется, — рискнул он, как будто пробуя ногой шаткий верёвочный мост, — это мужское свойство. Вот и Майлз такой же. Саманта не хотела, чтобы он баллотировался, но он стоял на своём. Видишь ли, есть мужчины, которые стремятся хоть к какой-то власти…

— Барри не интересовала власть, — перебила Мэри, и Гэвин поспешно отыграл назад:

— Нет-нет, Барри как раз был не из таких. Он стремился…

— Барри не мог себя переделать, — сказала она. — Он всех людей мерил по себе: считал, что стоит их немного поддержать, как они тут же начнут перевоспитываться.

— Возможно, — сказал Гэвин, — но дело-то в том, что, кроме них, существуют и другие люди — те, кому действительно нужна поддержка… к примеру, родные…

— Вот именно! — Мэри опять расплакалась.

— Мэри, — произнёс Гэвин, тоже встал со стула и подошёл к ней (по тому же верёвочному мосту, со смешанным чувством ужаса и надежды), — послушай меня… сейчас ещё не время… я понимаю, слишком рано говорить… но ты кого-нибудь обязательно встретишь.

— В сорок лет, — всхлипнула Мэри, — с четырьмя детьми…

— Найдётся множество мужчин, — начал он, но сообразил, что не стоит предлагать ей слишком широкий выбор. — Найдётся порядочный мужчина, — поправился он, — для которого дети не помеха. Особенно такие славные дети, как у тебя… любой был бы рад заменить им отца.

— Гэвин, ты такой хороший. — Она снова промокнула глаза.

Он обнял её, и она не стряхнула его руку. Они стояли молча; Мэри высморкалась; дождавшись, чтобы её отпустило напряжение, Гэвин произнёс:

— Мэри.

— Что?

— Я должен… Мэри, мне кажется, я тебя люблю.

На мгновение его охватила гордость парашютиста, который оттолкнулся от твёрдого порога, чтобы упасть в безбрежное пространство.

Мэри отстранилась:

— Гэвин, я…

— Прости. — Он с тревогой отметил её неприязненное выражение. — Мне хотелось, чтобы ты услышала это от меня. Я сказал Кей, что потому и ухожу, и боялся, что ты узнаешь от кого-нибудь другого. Иначе я бы молчал ещё месяцы. Годы, — добавил он, надеясь, что она снова улыбнётся, снова сочтёт его хорошим.

Но Мэри только качала головой, обхватив руками хрупкие плечи.

— Гэвин, я ни за что и никогда…

— Забудь, что я вообще начал этот разговор, — неловко выдавил он. — Давай всё забудем.

— Я думала, ты понимаешь, — сказала она.

Он заключил, что она имеет в виду невидимую броню скорби, которая защищает её от посягательств, оставаясь за гранью его понимания.

— Я всё понимаю, — солгал он. — Я бы ни за что тебе не признался, если бы…

— Барри всегда говорил, что ты меня обхаживаешь, — сказала Мэри.

— Ничего подобного, — в отчаянии выпалил он.

— Гэвин, я считаю тебя вполне порядочным человеком. — У неё перехватило дыхание. — Но я не… то есть… даже если бы…

— Не надо. — Он повысил голос, чтобы не слышать её слов. — Мне всё понятно. Пожалуй, я пойду.

— Ты можешь остаться.

Но теперь он её почти возненавидел. До него дошло, что она собиралась сказать: «…даже если бы я не скорбела по мужу, я бы тебя не захотела».

Его визит оказался столь кратким, что кофе, который Мэри слегка дрожащей рукой вылила в раковину, даже не успел остыть.

XI

Говард пожаловался Ширли, что ему нехорошо, и решил отлежаться дома, оставив на один день «Медный чайник» без своего догляда.

— Позвоню Мо, — сказал он.

— Нет, я сама ей позвоню, — отрезала Ширли.

Закрывая у него перед носом дверь спальни, Ширли подумала: «Решил всё свалить на сердце».

Он ей сказал: «Не глупи, Ширл», а потом: «Это вздор, сущий вздор», хотя она его не расспрашивала. Годами они тактично избегали щекотливых тем (Ширли буквально потеряла дар речи, когда услышала от двадцатитрёхлетней Патриции: «Мам, я лесбиянка»), и в душе у неё что-то притупилось.

В дверь позвонили. Лекси сказала:

— Папа прислал меня к вам. У них с мамой какие-то дела. А дедушка где?

— Отлёживается. Вчера слегка переутомился, — объяснила Ширли.

— Удачный был банкет, правда? — сказала Лекси.

— На редкость, — ответила Ширли, у которой внутри собиралась буря.

От внучкиной трескотни Ширли вскоре утомилась.

— Пойдём-ка в кафе, перекусим, — предложила она. — Говард! — крикнула она через закрытую дверь спальни. — Мы с Лекси пошли обедать в «Медный чайник».

Он встревожился, а она только порадовалась. Морин была ей не страшна. Сейчас она посмотрит Морин в глаза…

Но у Ширли закралось подозрение, что Говард принялся названивать Морин, как только они с Лекси вышли за порог. Она сглупила… решила, что, взяв на себя труд сообщить Морин о недомогании Говарда, могла пресечь их шашни… какая, право, забывчивость…

Знакомые излюбленные улочки сегодня казались другими — какими-то чужими. Ширли регулярно вела учёт своим достоинствам, выставленным на обращённой к этому славному мирку витрине: жена и мать, добровольная помощница в Юго-Западной больнице, секретарь местного совета, супруга Первого гражданина — Пэгфорд служил ей зеркалом, почтительно отражая её ценность и статус. А Призрак взял резиновый штемпель и замарал жирной печатью безупречную поверхность её жизни, сведя к нулю все заслуги: «Муж спал со своей компаньонкой по бизнесу, а жена и не догадывалась…»

Теперь при любом упоминании её имени людям будет лезть в голову именно это; такие вещи запоминаются.

Она толкнула дверь кафе; звякнул колокольчик, и Лекси сказала:

— Кого я вижу: Арахис Прайс.

— Как там Говард? — проскрипела Морин.

— Немного устал, — ответила Ширли, проплывая мимо неё к одному из столиков.

У неё так колотилось сердце, что она испугалась, как бы ей самой не слечь с коронарной недостаточностью.

— Передай ему, что девчонки не вышли на работу — ни одна ни другая, — сварливо проговорила Морин, помедлив у их столика, — и даже не позвонили. Хорошо ещё, что сегодня народу немного.

Лекси пошла к стойке, чтобы потрепаться с Эндрю, которого поставили за официанта. Остро чувствуя своё непривычное одиночество, Ширли вспомнила Мэри Фейрбразер, какой видела её на похоронах Барри: прямая, измождённая, она куталась в своё вдовство, как в королевскую мантию, вызывая у окружающих жалость и восхищение. А она прикована к человеку, который её предал, и кутается в грязные отрепья, вызывая только насмешку…

(Давным-давно в Ярвиле мужчины отпускали в адрес Ширли сальные шуточки, потому что её мать пользовалась совершенно определённой репутацией, хотя сама Ширли была чиста, как никто.)

— Дедушка приболел, — говорила Лекси, обращаясь к Эндрю. — А эти пирожки с чем?

Он склонился к прилавку, чтобы спрятать покрасневшее лицо.

«Я обжимался с твоей мамашей».

Эндрю еле заставил себя прийти на работу. Он опасался, что Говард, защищая честь невестки, вытолкает его взашей, и до смерти боялся, что Майлз Моллисон примчится отомстить. Но в то же время он был не столь наивен, чтобы не понимать: Саманта, которой хорошо за сорок, в этом фарсе выступает главной злодейкой. А его линия защиты элементарна: «Она напилась и стала ко мне приставать».

В его смущении была малая толика гордости. Ему не терпелось увидеть Гайю, чтобы рассказать, как на него запала взрослая тётка. Он надеялся, что они вместе над этим посмеются, как смеялись над Морин, но при этом Гайя втайне его зауважает, и он у неё вызнает, чем конкретно она занималась с Пупсом и как далеко позволила ему зайти. Эндрю готов был её простить. По пьянке — не считается. Но Гайя так и не пришла.

Сходив за салфеткой для Лекси, он едва не столкнулся за прилавком с женой босса, в руках у которой увидел свою шприц-ручку «Эпипен».

— Говард просил кое-что проверить, — объяснила Ширли. — А шприцам здесь не место. Я его в подсобку отнесу.

XII

Съев полпакета шоколадных кругляшей, Робби захотел пить. А попить Кристал ничего не купила. Он слез со скамейки в тёплую траву, сел на корточки и стал смотреть туда, где в кустах ещё виднелись Кристал с незнакомцем. Не выдержав, он спустился к ним по берегу.

— Пить, — заныл он.

— Робби, умолкни! — выкрикнула Кристал. — Посиди на скамейке!

— Пить хочу!

— Чтоб тебя… Сиди на скамейке и жди, я щас принесу! Иди отсюда, Робби!

Хныча, он вскарабкался по скользкому берегу обратно к скамье. Робби привык, что ему отказывают, и рос непослушным, потому что взрослые всё равно злились без причины и запрещали всё подряд, вот он и научился сам себя тешить по мелочи, как только мог.

Обидевшись на Кристал, Робби не стал залезать на скамью, а потопал дальше. Навстречу ему по тротуару шагал мужчина в солнечных очках.

(Гэвин забыл, где оставил машину. Расставшись с Мэри, он двинулся под горку вдоль Чёрч-роу и, лишь поравнявшись с домом Майлза и Саманты, понял, что бредёт не в ту сторону. Не желая возвращаться к дому Фейрбразеров, он пошёл к мосту окольным путём.

Ему на глаза попался этот ребёнок, перемазанный в шоколаде, нечёсаный и вообще какой-то неприятный; Гэвин поспешил пройти мимо. Счастье разбилось вдребезги, и он даже пожалел, что больше не сможет найти молчаливое утешение у Кей. В трудные минуты она бывала с ним особенно ласкова — из-за этого он в своё время к ней и потянулся.)

От вида речного потока Робби ещё больше захотел пить. Он поплакал и побрёл в другую сторону от моста, миновав то место, где пряталась Кристал. Кусты затряслись. В поисках питья он потопал дальше и вдруг заметил просвет в длинной живой изгороди по левую сторону от дороги. Заглянув туда, он увидел спортивную площадку.

Робби пролез в эту брешь и стал разглядывать широкий зелёный луг с раскидистым каштаном и футбольными воротами. Робби знал, для чего они нужны, потому что двоюродный брат Дейн как-то учил его пинать мяч. Никогда ещё Робби не видел столько зелени.

Через поле широким шагом, скрестив руки на груди, понуро брела женщина.

(Саманта шла куда глаза глядят, дальше и дальше, куда угодно, лишь бы не в сторону Чёрч-роу. Она задавалась кучей вопросов, но ответов не находила: к примеру, не хватила ли она через край, рассказав Майлзу про то дурацкое пьяное письмо, отправленное из вредности и казавшееся сейчас далеко не безобидным…

Подняв голову, она встретилась глазами с Робби. Дети часто пробирались сквозь дыру в живой изгороди, чтобы в выходной день побегать по полю. Её собственные дочери в детстве занимались тем же. Саманта перелезла через калитку и направилась от реки в сторону площади. Отвращение к себе держало её мёртвой хваткой, как она ни старалась от него отделаться.)

Робби выбрался назад и увязался за незнакомой тёткой, но вскоре потерял её из виду. Недоеденные шоколадные кругляши таяли в пакете, бросить было жалко, но от одного их вида ещё больше хотелось пить. Может, Кристал уже освободилась? Он повернул назад. Дойдя до первых попавшихся прибрежных кустов, Робби заметил, что ветки не шевелятся, и осмелел.

— Кристал, — позвал он.

Но в кустах было пусто. Кристал исчезла.

Робби завыл и начал кричать сестру. Вскарабкавшись по крутому берегу, он в страхе огляделся по сторонам, но никого не увидел.

— Кристал! — завопил он.

С противоположной стороны улицы на него хмуро взглянула коротко стриженная женщина с серебристыми волосами.

Ширли оставила Лекси в «Медном чайнике», где внучке, похоже, нравилось, но не успела она пересечь площадь, как заметила Саманту, которую ей меньше всего хотелось видеть, поэтому пришлось резко изменить направление.

Спешно удаляясь, она ещё долго слышала у себя за спиной визги и вопли этого ребёнка. В кармане Ширли сжимала инъектор «Эпипен». Она не собиралась превращаться в объект грязных насмешек. Она собиралась оставаться чистой и вызывать у всех только сочувствие — как Мэри Фейрбразер. Но её душила такая сильная, такая опасная злость, что она утратила способность последовательно мыслить: её тянуло действовать, чтобы только покарать и поставить точку.

На подходе к старинному каменному мосту, по левую руку от неё, в кустах было заметно какое-то шевеление. Ширли взглянула вниз и увидела нечто отвратительное, порочное, мерзкое, что ещё решительнее погнало её дальше.

XIII

Сухвиндер бродила по Пэгфорду ещё дольше Саманты. Когда мать велела ей отправляться на работу, она почти сразу вышла из Олд-Викериджа и стала просто слоняться по улицам, старательно минуя невидимые запретные зоны вблизи Чёрч-роу, Хоуп-стрит и Центральной площади.

В кармане у неё были деньги, заработанные в кафе и на банкете, почти пятьдесят фунтов, а ещё — бритвенное лезвие. Она собиралась прихватить и сберегательную книжку, хранившуюся в небольшом сейфе у отца в кабинете, но Викрам не выходил из-за письменного стола. В ожидании ярвилского автобуса она заметила Ширли и Лекси Моллисон и поспешила скрыться из виду.

Ничто не предвещало такого жестокого предательства Гайи. Связалась с Пупсом Уоллом… теперь он и не посмотрит в сторону Кристал, раз у него есть Гайя. Ради Гайи любой парень бросит любую девчонку, это уж точно. Но Сухвиндер не могла представить, как придёт на работу и услышит от единственной своей союзницы, что Пупс на самом-то деле нормальный парень.

У неё зажужжал мобильник. До этого Гайя прислала ей уже два сообщения:

«Я сильно напилась?»

«Идёшь на раб.?»

О Пупсе молчок. О том, как сосалась с мучителем Сухвиндер, — молчок. Новая эсэмэска вопрошала: «Как ты?»

Сухвиндер убрала мобильный в карман. Она решила двинуться пешком в сторону Ярвила и сесть на автобус за городской чертой, вдали от посторонних глаз. Родители не хватятся её до половины шестого, когда она обычно возвращалась из кафе.

На ходу, разгорячённая, измученная, она составила план: найти место, где можно остановиться менее чем за пятьдесят фунтов… остаться в одиночестве и пустить в ход лезвие.

Путь её лежал вдоль реки Орр. Теперь мимо моста — и переулками к началу объездной дороги.

— Робби! Робби!!! Ты где?!

По берегу металась Кристал Уидон. За ней наблюдал Пупс Уолл, который курил, засунув одну руку в карман.

Сухвиндер дёрнулась вправо и свернула на мост, подальше от них. От водного потока эхом отдавались вопли Кристал.

Взгляд Сухвиндер упал на реку, несущую какой-то комок.

Плохо соображая, что делает, она вцепилась в горячий каменный парапет и подтянулась.

— Крис, он в реке! — выкрикнула Сухвиндер и нырнула солдатиком.

Ногу ей рассёк острый край разбитого монитора, и Сухвиндер течением затянуло под воду.

XIV

Отворив дверь спальни, Ширли не увидела ничего, кроме двух пустых кроватей. По логике вещей, там должен был находиться спящий Говард; ух, она ему напомнит про постельный режим.

Но ни в кухне, ни в ванной его не оказалось. Ширли забеспокоилась, что разминулась с ним, пойдя вдоль реки. Не иначе как оделся и улизнул на работу; наверняка уже сидит в подсобке с Морин и перемывает кости Ширли — возможно даже, замышляет с ней развестись и жениться на Морин, поскольку тайное стало явным и притворяться больше не нужно.

Она поспешила в гостиную, чтобы позвонить в «Медный чайник». Говард в пижаме лежал на ковре.

Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит. Дыхание вырывалось с одышливым пыхтеньем. Одна рука была слабо прижата к груди. Пижамная куртка задралась. Ширли увидела пятно покрытой струпьями воспалённой кожи — как раз в том месте, куда собиралась всадить иглу.

Говард смотрел на неё с мольбой.

Ширли в ужасе уставилась на него и выскочила из комнаты. Сначала она спрятала «Эпипен» в жестянку от печенья, потом вынула его и сунула за поваренные книги.

Бегом примчавшись в гостиную, она схватила телефонную трубку и набрала три девятки.

— Пэгфорд? Вы звоните из Оррбэнк-коттеджа? К вам уже выехали.

— Спасибо, спасибо, слава богу, — забормотала Ширли и, только готовясь повесить трубку, сообразила, что ей назвали не тот адрес. — Нет-нет! — вскричала она. — Оррбэнк-коттедж — это не мы…

Но телефонистка уже отсоединилась; пришлось набирать номер заново. Ширли так разнервничалась, что выронила трубку. Пыхтенье Говарда становилось всё слабее.

— Это не Оррбэнк-коттедж! — прокричала она. — Это дом тридцать шесть по Эвертри-Кресент в Пэгфорде… у моего мужа инфаркт…

XV

Майлз Моллисон выскочил из своего особняка на Чёрч-роу в домашних тапках и припустил вниз по крутому склону — туда, где на углу виднелся Олд-Викеридж. Левой рукой он забарабанил в массивную дубовую дверь, а правой попытался одновременно набрать номер жены.

— Да? — ему открыла Парминдер.

— Мой папа… — выдохнул Майлз, — у него опять инфаркт. Мама вызвала «скорую»… вы можете прийти? Пожалуйста, пойдёмте со мной.

Парминдер бросилась в дом за медицинским саквояжем, но остановилась как вкопанная.

— Не могу. Меня отстранили от работы, Майлз. Не имею права.

— Вы шутите… умоляю… «скорая» приедет хорошо если через…

— Не могу, Майлз, — повторила она.

Он развернулся и выбежал в открытую калитку. Впереди он завидел Саманту, которая шла по садовой дорожке к их дому. Срывающимся голосом он окликнул жену, и она в удивлении остановилась. Вначале ей подумалось, что он так разволновался из-за неё.

— Папа… упал… «скорая» едет… чёртова Парминдер Джаванда отказывается к нему идти…

— Господи, — сказала Саманта. — О господи.

Они бросились к машине и поехали в гору: Майлз — в домашних тапках, Саманта — в сабо, которыми стёрла все ноги.

— Майлз, ты слышишь, сирена… «скорая» подъехала…

Но когда они свернули на Эвертри-Кресент, никакой «скорой» там не оказалось, и сирены уже не было слышно.

В миле оттуда, на лужайке под ивой, Сухвиндер Джаванду рвало речной водой, а незнакомая старушка укутывала её одеялами, которые уже можно было выжимать, как и одежду девочки. Собачник, за волосы и за свитер вытащивший Сухвиндер из реки, склонялся в стороне над маленьким безжизненным тельцем.

Сухвиндер казалось, что Робби барахтался у неё в руках, но, может, это её швыряла река, пытаясь вырвать у неё ребёнка? Она прекрасно плавала, но река Орр по своему хотенью затягивала Сухвиндер под воду. Её уже отнесло за излучину и там прибивало к берегу, она смогла закричать и увидела, что к ней бежит человек с собакой на поводке…

— Плохо дело, — проговорил её спаситель, который двадцать минут колдовал над телом Робби. — Всё, конец.

Сухвиндер застонала и в неудержимом ознобе сползла на холодную мокрую землю; издали донёсся вой сирены, но было уже поздно.

Санитары с неимоверным трудом водрузили Говарда на носилки; Майлз с Самантой по мере сил помогали.

— Ты поезжай с папой, а мы следом на машине! — прикрикнул Майлз на Ширли, которая вошла в ступор и отказывалась садиться в «скорую».

Морин, только что выпроводившая последнего посетителя, стояла на пороге «Медного чайника» и прислушивалась.

— Сирены, сирены, — сказала она через плечо измочаленному Эндрю, протиравшему столы. — Видно, что-то случилось.

И сделала глубокий вдох, как будто хотела распробовать вкус беды в тёплом вечернем воздухе.

Часть шестая

Недостатки добровольных объединений

22.23…Основным недостатком такого рода объединений является трудность их создания, а также их неустойчивость…

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

I

Много-много раз Колин Уолл представлял, как в дверь к нему постучит полиция. Именно так и произошло в воскресных сумерках: в дом явились мужчина и женщина в полицейской форме, но не для того, чтобы арестовать Колина, а для того, чтобы найти его сына.

Несчастный случай со смертельным исходом; в качестве свидетеля разыскивается «Стюарт, правильно?».

— Он дома?

— Его нет, — ответила им Тесса. — Боже мой… Робби Уидон… он ведь живёт в Полях… как он здесь оказался?

Женщина из полиции терпеливо объяснила, что, по их мнению, произошло.

— Подростки оставили его без надзора, — именно так она выразилась.

Тесса едва не упала в обморок.

— Вам известно, где сейчас Стюарт? — спросил полицейский.

— Нет, — сказал Колин, который на глазах осунулся и потемнел лицом. — Где его видели в последний раз?

— Когда к месту происшествия прибыла наша коллега, Стюарт, похоже, мм, сбежал.

— Боже мой, — повторила Тесса.

— Не отвечает, — спокойно произнёс Колин, успевший набрать номер Пупса. — Мы поедем на поиски.

Колин всю жизнь готовил себя к беде. И она не застала его врасплох. Он снял с вешалки плащ.

— Позвоню Арфу, — сказала Тесса, бросаясь к телефону.

— …ло, — ответил тот с полным ртом булки.

— Энди, это Тесса Уолл. Стю у тебя?

— Нет, — ответил он. — К сожалению.

На самом деле ни малейшего сожаления он не испытывал.

— Что-то случилось, Энди. Стю пошёл к реке с Кристал Уидон, а она взяла с собой братика, и мальчик утонул. Стю куда-то… куда-то убежал. Не знаешь, где он может быть?

— Не знаю, — на автомате сказал Эндрю, потому что у них с Пупсом был такой принцип. Ни слова предкам.

Но эта весть липким туманом холодила трубку. Всё как-то разом смазалось, утратило чёткость. Разговор должен был вот-вот прерваться.

— Обождите, миссис Уолл, — сказал он. — Могу предположить… есть одно место у реки.

— Думаю, к реке он сейчас не пойдёт, — возразила Тесса.

С каждой пролетающей секундой у Эндрю крепла уверенность, что Пупс сейчас в «каббине».

— Это единственное, что мне приходит в голову, — сказал он.

— Говори, где…

— Вы без меня не найдёте.

— Через десять минут буду! — вскричала она.

Колин уже совершал обход по улицам Пэгфорда. Тесса села в «ниссан» и поднялась по крутой извилистой дороге; Эндрю стоял на углу, откуда его обычно забирал школьный автобус. Он сел к ней и стал показывать дорогу через город. Фонари горели тускло. Они припарковались под деревьями, где Эндрю обычно бросал гоночный велосипед Саймона. Выбравшись из машины, Тесса в испуге и недоумении поспешила за Эндрю к кромке воды.

— Его здесь нет, — сказала она.

— Нам туда. — Эндрю указал на призрачный тёмный склон холма Паргеттер, который спускался прямо в реку, образуя лишь узкий выступ над бегущей водой.

— Куда? — в ужасе переспросила Тесса.

Эндрю с самого начала знал, что ей, маленькой и толстой, туда не пробраться.

— Я сам схожу посмотрю, — сказал он. — Если вы подождёте.

— Это слишком опасно! — выкрикнула она, перекрывая рёв могучего потока.

Не обращая на неё внимания, Эндрю нащупал знакомые опоры для рук и ног. Когда он стал пробираться по узкому выступу, им с Тессой разом пришла в голову одна и та же мысль: Пупс мог сорваться или броситься в реку, грохочущую у самых ног Эндрю.

Вскоре он скрылся из виду, и Тесса, оставшаяся у воды, отвернулась, сдерживая слёзы на случай встречи с Пупсом, чтобы поговорить с ним без истерики. Впервые она задумалась, где может быть Кристал. Полицейские ничего не сказали, а её страх за Пупса заслонил всё остальное…

«Боже милостивый, помоги мне найти Стюарта, — молила Тесса. — Помоги мне найти Стюарта, Господи».

Нашарив в кармане кардигана мобильный, она позвонила Кей Боден.

— Вы, наверное, ещё не слышали, — начала она и, перекрывая шум воды, рассказала Кей, что знала сама.

— Я больше не курирую их семью, — сказала Кей.

Преодолев расстояние в двадцать футов, Эндрю добрался до «каббины». Там была кромешная тьма. В такое время суток его сюда никогда не тянуло. Он пролез в расщелину.

— Пупс?

У задней стены что-то шевельнулось.

— Пупс? Ты где?

— Огоньку не найдётся, Арф? — донёсся до него неузнаваемый голос. — Я спички, нафиг, уронил.

Эндрю уже собрался крикнуть Тессе, чтобы не волновалась, но она понятия не имела, на каком расстоянии находится «каббина». Так что могла и подождать.

Он протянул вперёд свою зажигалку. Мерцающий язычок пламени осветил лицо его друга, такое же незнакомое, как голос. Глаза припухшие, всё лицо отёчное.

Пламя погасло. Во тьме тлела сигарета.

— Умер он, что ли? Брат её?

Эндрю и подумать не мог, что Пупс ничего не знает.

— Ну да, — пробормотал он, а потом добавил: — По-моему. Так мне… так я слышал.

В наступившей тишине раздался слабый поросячий всхлип.

— Миссис Уолл! — заорал Эндрю, высовываясь как можно дальше из расщелины, чтобы слышать только рёв воды, но не плач Пупса. — Миссис Уолл, он здесь!

II

Женщина в полицейской форме была добра и ласкова; в захламлённом домике у реки всё — одеяла, дешёвые стулья, потёртые коврики — пропиталось речной водой. Старушка, хозяйка дома, принесла грелку и чашку горячего чая, которую Сухвиндер не могла удержать в руках, потому что дрожала как осиновый лист. Она выдавала обрывки информации: своё имя, имя Кристал, имя мёртвого мальчика, отправленного в морг на машине «скорой помощи». Прохожий, который выгуливал своего пса и вытащил Сухвиндер из реки, оказался почти глухим; в соседней комнате с ним беседовали полицейские, и Сухвиндер раздражало, как он орал, докладывая о произошедшем. Пёс, привязанный к дереву на улице, без умолку скулил.

Затем полицейские позвонили её родителям, и те сразу приехали; Парминдер, спеша к ней с чистой одеждой в руках, врезалась в стол и опрокинула одну из старушкиных декоративных фигурок. В крошечной ванной грязная, глубокая рана на ноге Сухвиндер открылась, забрызгав мягкий коврик багровыми пятнышками; когда Парминдер увидела рану, она закричала Викраму — громко благодарившему всех, кто был в прихожей, — что надо везти Сухвиндер в больницу.

В машине её снова вырвало, и мать, сидевшая рядом на заднем сиденье, вытерла ей рот; всю дорогу Парминдер и Викрам продолжали громко разговаривать; Викрам твердил какие-то фразы вроде «Надо ввести ей успокоительное» и «Придётся накладывать швы», а Парминдер, сидевшая сзади рядом с дочерью, которую трясло и тошнило, повторяла одно:

— Ты ведь могла умереть. Ты ведь могла умереть.

Сухвиндер не покидало ощущение, будто она до сих пор под водой. Ей казалось, она не может дышать. Она пыталась пробиться через невидимый барьер, чтобы её услышали.

— Кристал знает, что он умер? — спросила она, стуча зубами от озноба, и Парминдер даже не сразу её поняла.

— Мне неизвестно, — ответила она наконец. — Ты ведь могла умереть, Джолли.

В больнице её снова заставили раздеться, но на этот раз с ней за ширмой была мама, и Сухвиндер слишком поздно поняла свою ошибку, когда увидела выражение ужаса на лице Парминдер.

— Боже мой, — произнесла она, хватая дочку за локоть. — Боже мой. Что ты с собой сделала?

Не в силах произнести ни слова, Сухвиндер позволила себе промолчать, заливаясь слезами и непроизвольно вздрагивая; тогда Викрам цыкнул на всех присутствующих, включая Парминдер, чтобы девочку оставили в покое, но при этом, чёрт возьми, поторапливались, потому что необходимо промыть рану, наложить швы, ввести успокоительное, сделать рентген…

Затем её уложили на койку, по бокам которой сидели родители, поглаживая ей руки. Она согрелась и больше не дрожала; нога уже не болела. За окном темнело мрачное небо.

— У Говарда Моллисона опять инфаркт, — услышала она слова матери, обращённые к отцу. — Майлз требовал, чтобы я поехала к нему.

— Постыдился бы, — сказал Викрам.

К удивлению засыпающей Сухвиндер, этим и закончился их разговор про Говарда Моллисона. Они молча поглаживали ей руки, пока она не уснула.

В другом конце больничного корпуса, в убогой синей комнате с пластиковыми стульями и аквариумом в углу, по бокам от Ширли сидели Майлз и Саманта, ожидая вестей из операционной. Майлз по-прежнему был в домашних тапках.

— Не могу поверить, что Парминдер Джаванда отказалась к нему прийти, — без конца повторял он срывающимся голосом.

Саманта поднялась со стула, прошла мимо Ширли, обняла Майлза и поцеловала его в густую шевелюру с проблесками седины, вдыхая хорошо знакомый запах.

Ширли выговорила пронзительным, сдавленным голосом:

— Ничего удивительного, что она отказалась. Ничего удивительного. Какой кошмар.

От прежней жизни, от прежней уверенности ей осталось лишь одно — атаковать знакомые цели. Шок вытеснил практически всё: она уже не знала, во что верить, не знала даже, на что надеяться. Человек в операционной — не тот, за кого она когда-то выходила замуж. Если бы она могла вернуться в счастливое время уверенности, когда не было ещё того ужасающего сообщения…

Возможно, ей следует закрыть сайт. Полностью уничтожить форум. Она боялась, что Призрак снова вернётся, чтобы повторить эти жуткие вещи…

Ей хотелось немедленно отправиться домой и заблокировать сайт, а заодно раз и навсегда уничтожить «Эпипен»…

«Он видел… Я уверена, он видел…

На самом деле я бы никогда на это не пошла. Я бы на это не пошла. Просто я была вне себя. А так бы никогда этого не сделала…»

А что, если Говард оклемается и первым делом скажет: «Увидев, что со мной творится, она мгновенно выбежала из комнаты. Но „скорую“ вызвала не сразу. У неё был большой шприц…»

«Тогда я скажу, что у него поражён мозг, — с вызовом рассуждала Ширли. — А если он умрёт…»

Рядом с ней Саманта обнимала Майлза. Ширли рассердилась: это она должна быть в центре внимания; именно её муж лежал наверху и боролся за жизнь. Ей давно хотелось стать второй Мэри Фейрбразер, трагической героиней, вокруг которой все ходят на цыпочках. Кто же мог подумать…

— Ширли?

Рут Прайс в сестринской форме поспешно вошла в комнату; её худощавое лицо выражало тревогу.

— Я только что узнала… Не могла не прийти… Ширли, как ужасно, я вам так сочувствую.

— Рут, дорогая, — сказала Ширли и встала, позволяя себя обнять. — Это очень трогательно с вашей стороны. Очень трогательно.

Ширли не без удовольствия знакомила свою приятельницу, работавшую в больнице, с Майлзом и Самантой и у них на виду принимала жалость и сочувствие. Мало-помалу она ощутила вкус вдовства — в том виде, в каком оно ей представлялось…

Но Рут вернулась на дежурство, а Ширли вновь опустилась на пластмассовый стул и предалась своим неприятным мыслям.

— Он поправится, — нашёптывала Саманта Майлзу, склонившему голову ей на плечо. — Я знаю, он выкарабкается. В прошлый раз он ведь выкарабкался.

Глядя, как в аквариуме туда-сюда мечется маленькая переливчатая рыбка-неон, Ширли жалела, что бессильна изменить прошлое, а в будущем её ждала только пустота.

— Кто-нибудь позвонил Мо? — немного погодя спросил Майлз, вытирая глаза тыльной стороной руки, а другой рукой обхватывая Саманту за ногу. — Мама, давай я?..

— Нет, — отрезала Ширли. — Подождём… пока не узнаем.

Этажом выше тело Говарда Моллисона свисало с краев операционного стола. Его открытая грудная клетка обнажила руины творения Викрама Джаванды. Девятнадцать человек трудились над устранением повреждений; аппаратура, к которой был подключён Говард, тихо и непрерывно урчала, сигнализируя, что он пока жив.

А глубоко в больничных недрах, в морге, белело замороженное тельце Робби Уидона. Никто не сопровождал его по пути в больницу, никто не приходил к мальчику, лежащему в металлическом ящике.

III

Эндрю не захотел, чтобы его подвезли обратно в Хиллтоп-Хаус, поэтому Тесса и Пупс остались в машине вдвоём, и Пупс сказал:

— Не хочу домой.

— Хорошо, — ответила Тесса, которая вела машину, разговаривая с Колином по телефону. — Он со мной… Его нашёл Энди. Через некоторое время приедем. Да… Да, хорошо.

По щекам Пупса катились слёзы; организм его выдавал — как в тот раз, когда горячая струя текла по ноге в носок из-за того, что его перепугал Саймон Прайс. Солёные капли дождём падали с подбородка на грудь.

Он всё ещё воображал себе похороны. Крошечный гробик.

Ему не хотелось уединяться с Кристал, когда мальчик бродил поблизости.

Избавится ли он когда-нибудь от бремени вины за смерть ребёнка?

— Значит, ты убежал, — холодно сказала Тесса, невзирая на его слёзы.

Она молилась о том, чтобы найти его живым, но отвращение перевесило остальные чувства. Его слёзы её не смягчили. Она привыкла к мужским слезам. В каком-то смысле ей было стыдно, что после случившегося он не утопился в реке.

— Кристал рассказала полицейским, что вы с ней лежали в кустах. Неужели вы оставили ребёнка без присмотра?

Пупс потерял дар речи. Он не мог поверить, что она так жестока. Как она не понимает, что он переполнен отчаянием, ужасом, гнилью?

— Что ж, надеюсь, она от тебя уже забеременела. Так у неё будет хоть что-то, ради чего стоит жить.

На каждом повороте он думал, что она везёт его домой. Больше всего он боялся Кабби, но теперь между родителями выбирать не приходилось. Он хотел вылезти из машины, но Тесса заблокировала все двери.

Без предупреждения она свернула на пустырь и затормозила. Пупс, вцепившийся в сиденье, увидел, что они находятся на придорожной стоянке у ярвилской объездной дороги. Испугавшись, что она его высадит, Пупс повернул к ней опухшее лицо.

— Твоей биологической матери, — сказала она, глядя на него так, как никогда раньше: без доброты и жалости, — было четырнадцать лет. Из того, что нам рассказали, у нас сложилось впечатление, что она довольно неглупа, из приличной семьи. Назвать имя твоего отца она наотрез отказалась. Никто не знал, покрывает она несовершеннолетнего любовника или дело обстоит ещё хуже. Нам всё это сообщили на тот случай, если у тебя будут проблемы с умственным или физическим развитием. На тот случай, — отчётливо проговорила она, как учитель, акцентирующий внимание на вопросах, которые точно будут в контрольной, — если ты родился в результате инцеста.

Отвернувшись от неё, он сжался. Лучше бы его застрелили.

— Я была готова на всё, лишь бы тебя усыновить, — продолжала она. — На всё. Но отец был серьёзно болен. Он сказал мне: «Это выше моих сил. Мне страшно. Я могу навредить ребёнку. Прежде мне надо выздороветь: я не смогу и лечиться, и поднимать новорождённого». Но я так хотела тебя усыновить, — говорила Тесса, — что заставила его солгать и заявить в инспекции по охране детства, что он чувствует себя хорошо, что он здоров и счастлив. Мы привезли тебя домой: ты был недоношенный, крошечный, а на пятую ночь отец незаметно встал, пошёл в гараж, надел шланг на выхлопную трубу и попытался покончить с собой, потому что ему показалось, что он тебя задушил. Он чудом не погиб. Так что можешь винить меня, — добавила Тесса, — за плохое начало ваших с отцом отношений; наверное, можешь винить меня за всё, что произошло с тех пор. Но скажу тебе следующее, Стюарт. Твой отец всю жизнь принимал на себя ответственность за то, чего не совершал. Не думаю, что ты оценишь такую его храбрость. Но, — её голос наконец дрогнул, и он услышал маму, которую знал, — он любит тебя, Стюарт.

Тесса добавила эту ложь по привычке. Сегодня она впервые поняла, что это и впрямь ложь и что все её поступки, все попытки убедить себя, что так будет лучше, порождались всего-навсего слепым эгоизмом, сеявшим вокруг себя неразбериху и беду. «Но легко ли узнать, какие звёзды уже мертвы? — подумала она, глядя в ночное небо. — Кто выдюжит, узнав, что все они мертвы?»

Она повернула ключ зажигания, воткнула передачу, и они снова выехали на объездную дорогу.

— Не хочу ехать в Поля, — с ужасом сказал Пупс.

— Мы не поедем в Поля, — сказала она. — Я отвезу тебя домой.

IV

Полиция наконец-то подобрала Кристал Уидон: та, как безумная, металась вдоль берега реки на самой окраине Пэгфорда и осипшим голосом звала брата. Женщина в полицейской форме, обратившись к ней по имени, попыталась осторожно сообщить о трагедии, но Кристал распустила руки, и её почти силой затолкали в полицейскую машину. Пупс незаметно растворился среди деревьев; для Кристал он больше не существовал.

Полицейские отвезли её домой, но, когда они постучались у входа, Терри им не открыла. Она мельком увидела их через окно верхнего этажа и подумала, что Кристал самым непростительным, самым страшным образом прокололась: выболтала легавым, что в доме хранятся взятые у Оббо дорожные сумки с гашишем. Пока легавые молотили в дверь, Терри отволокла тяжёлые сумки наверх и отворила только тогда, когда посчитала, что деваться некуда.

— Чё надо? — прокричала она сквозь щель.

Женщина в полицейской форме трижды попросила разрешения войти, но Терри по-прежнему хотела знать, что надо полиции. Соседи начали подсматривать из окон. Даже когда ей сказали: «Мы по поводу вашего сына Робби», Терри так ничего и не поняла.

— Он в порядке. Чё ему сделается? С Кристал гуляет.

Но тут она завидела Кристал, которая отказалась сидеть в машине и уже дошла до середины садовой дорожки. Взгляд Терри стёк вниз по телу дочери к тому месту, где за неё в присутствии чужих всегда цеплялся Робби.

Как фурия, Терри вылетела из дома, вытянув руки-когти; служительнице закона пришлось схватить её поперёк туловища и оттащить от Кристал, чтобы мать не разодрала ей лицо.

— Ах ты, дрянь, сучка, куда Робби дела?

Кристал шарахнулась от сцепившихся женщин, бросилась к дому и захлопнула входную дверь.

— Господи прости, — вполголоса пробормотал полисмен.

За много миль оттуда, на Хоуп-стрит, в тёмном коридоре глядели друг на друга Кей и Гайя Боден. Им обеим не хватало роста, чтобы заменить лампочку, которая перегорела несколько дней назад, а стремянки в доме не было. Весь день мать с дочерью переругивались, затем почти помирились и снова повздорили. Когда наконец они вроде бы достигли согласия и Кей признала, что сама тоже ненавидит Пэгфорд, что переезд был ошибкой и что им хорошо бы вернуться в Лондон, у неё зазвонил мобильный.

— Утонул братик Кристал Уидон, — прошептала Кей, переговорив с Тессой.

— Ох, — выдохнула Гайя.

Понимая, что нужно выразить сочувствие, но боясь прекращать разговор о Лондоне, пока мать не дала твёрдого обещания, она вполголоса натянуто добавила:

— Как жаль.

— Это произошло здесь, в Пэгфорде, — сказала Кей. — У дороги. Кристал в тот момент была с сыном Тессы Уолл.

Гайя чуть не сгорела со стыда, что позволила Пупсу Уоллу себя поцеловать. От него ужасно воняло пивом и табаком, а к тому же он пытался её лапать. Она сознавала, что достойна большего, нежели Пупс Уолл. Даже будь на его месте Эндрю Прайс, и то было бы лучше. Сухвиндер за весь день не ответила ни на одно сообщение и не перезвонила.

— Она совершенно убита. — У Кей блуждали глаза.

— Но ты-то ей ничем не поможешь, — сказала Гайя. — Так ведь?

— Ну… — пробормотала Кей.

— Только не начинай! — вскинулась Гайя. — Опять ты за своё! Ты к ним больше не имеешь отношения! А обо мне, — прокричала она, топнув ногой, как делала в детстве, — обо мне ты подумала?

Полицейский уже вызвал на Фоули-роуд дежурного социального работника. Терри корчилась, визжала и пыталась выбить входную дверь, за которой Кристал с грохотом сооружала баррикаду из мебели.

Соседи выскочили из своих домов; поражённая публика наблюдала за истерикой Терри. По её бессвязным выкрикам и мрачному настроению полиции все поняли, что произошло.

— Мальчик погиб, — судачили они.

Никто не вызвался утешить или успокоить мать. У Терри Уидон друзей не было.

— Поехали со мной, — умоляла Кей бунтующую дочь. — Я подъеду к их дому и посмотрю, можно ли чем-то помочь. У меня хорошие отношения с Кристал. У неё же никого больше нет.

— Могу поспорить, она тогда трахалась с Пупсом Уоллом! — прокричала Гайя, но это был её последний протест: через несколько минут она уже пристёгивалась, сидя в стареньком материнском «воксхолле», и вопреки всему радовалась, что Кей попросила её поехать вместе.

К тому моменту, как они достигли объездной дороги, Кристал уже нашла, что искала: пакетик героина, спрятанный в сушильном шкафу, второй из двух, полученных Терри от Оббо в уплату за часы Тессы Уолл. Вместе с торчковыми принадлежностями Терри взяла его с собой в ванную — единственное помещение с запирающейся дверью. Её тётка Черил, вероятно, прослышала о трагедии, потому что Кристал даже через две двери различала её характерный сиплый вопль, присоединившийся к крикам Терри: «Стерва, паскуда, открывай! Сейчас мамка с тобой поговорит!» — и крики полицейских, пытающихся заткнуть обеих женщин.

Кристал никогда раньше не кололась, однако не раз видела, как это делается. Уж если она знала, что такое драккары и как изготавливаются модели вулканов, то ей всяко было по уму нагреть ложку, взять комок ваты, макнуть в разбодяженный герыч и использовать как фильтр, когда наполняется машинка. Она знала, что сгиб руки — лучшее место, чтоб попасть в вену; знала, что иглу надо держать почти плоско. Ей рассказывали, что новичок легко может отдать концы от той дозы, с которой справляются наркоманы со стажем, однако всё было правильно: она и не хотела выжить.

Робби погиб, и это её вина. Она хотела его спасти, а сама убила. Пока пальцы работали над задуманным, в голове мелькали картинки. Вот мистер Фейрбразер в спортивном костюме бежит вдоль канала, где тренируется их восьмёрка. Вот лицо бабули Кэт, яростное от горя и любви. Вот Робби, непривычно опрятный, ждёт её у окошка в доме временных опекунов и подпрыгивает от нетерпения, встречая её под дверью…

Она слышала, как полицейский через прорезь для почты просит её не глупить, а его коллега пытается вразумить Терри и Черил.

Игла легко вошла в вену. Кристал резко нажала на поршень — с надеждой и без сожаления.

К тому моменту, когда подъехали Кей и Гайя, а полицейские всё же решились вынести дверь, Кристал Уидон уже воплотила в жизнь своё единственное желание — воссоединиться с братом там, где их никто не сможет разлучить.

Часть седьмая

Помощь нуждающимся

13.5…Пожертвования в пользу нуждающихся… рассматриваются как благотворительность, даже если от них попутно выигрывают обеспеченные…

Чарльз Арнольд-Бейкер

Организация работы местного совета

7-е изд.

Погожим апрельским утром, спустя почти три недели после того, как сонный Пэгфорд взбудоражили завывания сирен, Ширли Моллисон стояла одна в спальне и, щурясь, разглядывала своё отражение в зеркальном шкафу. Она заканчивала одеваться, готовясь отправиться в Юго-Западную клиническую больницу, куда ездила теперь каждый день. Ремешок застёгивался на одну дырку туже, чем две недели назад, седые волосы отросли, а кривившееся от прямых солнечных лучей лицо точно выражало её нынешнее настроение.

Ширли уже год ходила из палаты в палату с канцелярской папкой-планшетом, разносила букеты цветов, толкала перед собой библиотечную тележку, но даже представить не могла, что станет такой же, как эти несчастные, подавленные женщины, что просиживали у больничных коек, поскольку жизнь сошла с рельсов и сделала их мужей увечными и бессильными. В отличие от истории семилетней давности, Говард быстро не оправился. Подключённый к попискивающим аппаратам, он ушёл в себя, замкнулся, приобрёл неприятный цвет лица, стал требовательным и абсолютно беспомощным. Иногда она притворялась, что ей нужно в уборную, чтобы только скрыться от его тяжёлого взгляда.

Когда вместе с ней в больницу приезжал Майлз, она перекладывала на него обязанность разговаривать с Говардом, и он заводил бесконечный монолог о новостях Пэгфорда. Ей было куда спокойнее — и в плане защищённости, и в плане статуса, — когда рослый Майлз шагал прохладными коридорами рядом с ней. Он добродушно шутил с медсёстрами, подавал ей руку, когда она выходила из машины или садилась за руль, и возвращал ей ощущение собственной исключительности, достоинства и хрупкости. Но Майлз не мог приезжать каждый день и, к неудовольствию Ширли, вновь и вновь присылал ей в помощь Саманту. Как он не понимал, что это совсем не одно и то же, хотя Саманта, одна из немногих, вызывала улыбку на лиловом бессмысленном лице Говарда.

Ей казалось, никто не понимает и другого: насколько ужасна эта тишина в доме. Когда врачи сообщили семье, что выздоровление займёт не один месяц, Ширли понадеялась, что Майлз предложит ей переехать в гостевую комнату просторного особняка на Чёрч-роу или хотя бы станет изредка ночевать у неё в коттедже. Но нет: её бросили одну, совершенно одну, если не считать, что у неё три дня гостили Пат и Мелли.

«Я бы никогда на это не пошла, — непроизвольно внушала она себе, лёжа без сна в ночной тиши. — Я не хотела. Просто я была вне себя. А так бы я никогда этого не сделала…»

Принадлежавший Эндрю инъектор «Эпипен» она похоронила, как маленький трупик, в рыхлой земле под кормушкой для птиц. Но ей было неприятно, что он остался у неё в саду. Она планировала выкопать его под покровом темноты за день до сбора мусора и скинуть в соседский бачок.

Говард не сказал про шприц ни ей, ни кому-либо другому. Не спросил, почему она, завидев его, убежала.

Ширли утешалась, подолгу браня тех людей, которые, как она заявляла в открытую, были повинны в бедах её семьи. Первой в этом списке, естественно, стояла бессердечная Парминдер Джаванда, отказавшая Говарду в медицинской помощи. За ней шли те двое подростков, которые в силу распущенности и безответственности оттянули «скорую» в свою сторону — иначе она бы приехала к Говарду раньше.

Довод был, конечно, слабоват, но давал приятную возможность лишний раз пнуть Стюарта Уолла и Кристал Уидон; в своём ближнем кругу Ширли находила множество благодарных слушателей, тем более что Призраком Барри Фейрбразера оказался не кто иной, как этот оболтус Уолл. Он признался родителям, и те лично обзвонили всех жертв злого розыгрыша, чтобы принести извинения. Личность Призрака сразу же стала достоянием общественности, и этот факт, вкупе с причастностью Стюарта Уолла к трагедии на реке, привёл к тому, что хулить его стало признаком хорошего тона.

Но отзывы Ширли были самыми убийственными. В её осуждении сквозила зверская жестокость, потому что таким способом она постепенно очищала себя от восторженных родственных чувств к Призраку и опровергала то кошмарное последнее сообщение, которого, похоже, никто не успел прочесть. Уоллы не позвонили Ширли с извинениями, но на тот случай, если мальчишка проболтается или кто-нибудь другой начнёт говорить лишнее, она приготовила сокрушительный удар по репутации Стюарта.

«Разумеется, мы знали, — могла бы она сказать кому угодно, — и я убеждена, что именно это потрясение довело Говарда до инфаркта».

Эту фразу она не раз репетировала вслух у себя на кухне.

Вопрос о том, действительно ли Стюарт Уолл кое-что пронюхал о её муже и Морин, был сейчас не столь важен, потому что Говард, совершенно очевидно, навсегда лишился способности к измене, а слухи насчёт той давней истории пока не поползли. И если молчание, которое она предлагала Говарду, неизбежно оставаясь с ним наедине, выдавало их обоюдную неприязнь, то перспектива его отсутствия дома и пожизненной инвалидности воспринималась ею куда спокойнее, чем три недели назад.

В дверь позвонили; Ширли заторопилась открыть. Морин, вздымавшаяся на неосмотрительно высоких каблуках, явилась в аляповатом аквамариновом платье.

— Здравствуй, дорогуша, проходи, — сказала Ширли. — Мне только сумочку взять.

Уж лучше было ехать в больницу с Морин, чем одной. Морин не обескураживала немота Говарда; её скрипучий голос не умолкал, и Ширли могла немного расслабиться, сидя с кошачьей улыбкой. А поскольку Ширли временно управляла долей Говарда в бизнесе, у неё было множество способов выместить свои мучительные подозрения колкими замечаниями и критикой любого решения Морин.

— Ты видела, что происходит на улице? — спросила Морин. — У церкви? Сегодня хоронят детей Уидонов.

— Здесь? — ужаснулась Ширли.

— Говорят, деньги собрали по подписке, — сказала Морин, лопаясь от слухов, которые упустила Ширли, постоянно мотаясь в больницу. — Кто собирал — лучше не спрашивай. Вообще говоря, я бы никогда не подумала, что родные захотят похоронить их вблизи реки, а ты?

(Грязный, запущенный ребёнок, известный лишь немногим и любимый только матерью и сестрой, претерпел, утонув в реке, такую метаморфозу в коллективном сознании пэгфордцев, что его теперь называли не иначе как «дитя вод» и превозносили, словно херувима, чистого и кроткого ангелочка, которого в случае спасения ждала бы всеобщая любовь и жалость[24]. Что же до Кристал, игла и пламя никак не улучшили её образ; наоборот, в глазах Старого Пэгфорда она осталась бездушным животным, склонным, как выражались почтенные граждане, к половой распущенности, которая в конечном счёте и стала причиной гибели невинного младенца.)

Ширли натягивала пальто.

— Представь, я видела их в тот самый день, — сказала она, слегка порозовев. — Мальчик плакал возле одних зарослей, а Кристал Уидон со Стюартом Уоллом были совсем в других.

— Ты видела? И что, они в самом деле там… — жадно спросила Морин.

— Ещё как, — ответила Ширли. — Средь бела дня. Под открытым небом. А мальчик топтался прямо у реки. Ещё немного — и упал бы в воду.

Выражение лица Морин чем-то её задело.

— Я торопилась, — резко заявила Ширли, — потому что Говард плохо себя чувствовал и я боялась, как бы ему не стало хуже. Мне вообще не хотелось выходить из дому, но Майлз и Саманта прислали к нам Лекси… если честно, у них, по-моему, был скандал… а Лекси захотела пойти в кафе… В тот момент я даже не отдавала себе отчёта, что происходит вокруг… А самое ужасное, — Ширли залилась густым румянцем и завела свой любимый рефрен, — из-за того что Кристал Уидон отпустила от себя ребёнка и забавлялась в кустах, «скорая» не сразу приехала к Говарду. Пойми, там же двоих выловили… началась такая сумато…

— Это понятно, — перебила Морин по пути к машине, так как слышала это уже не раз. — У меня не идёт из головы, почему их хоронят в Пэгфорде.

По дороге в больницу ей безумно хотелось предложить Ширли проехать мимо церкви, чтобы посмотреть, как выглядят всем скопом эти Уидоны, и, возможно, взглянуть одним глазком на опустившуюся наркоманку-мать, но она не придумала, как бы об этом попросить.

— Одно утешает, Ширли, — проговорила Морин, когда они сворачивали на объездную дорогу. — Филдсу скоро конец. Говард, наверное, радуется. Хотя он и не может сейчас заседать в совете, его старания не пропали даром.

Эндрю Прайс мчался с крутого холма из Хиллтоп-Хауса; солнце пекло ему спину, а ветер развевал волосы. Фингал под глазом сделался жёлто-зелёным и выглядел, если такое возможно, ещё хуже, чем неделю назад, когда Эндрю пришёл в школу и вообще не мог открыть глаз. Если учителя спрашивали, он отвечал, что упал с велосипеда.

Наступили пасхальные каникулы, и вчера вечером Гайя прислала эсэмэску — спрашивала, пойдёт ли он на похороны Кристал. От тут же ответил «да» и сегодня после долгих раздумий надел чистые джинсы и тёмно-серую рубашку, потому что костюма у него не было. Он не мог понять, почему Гайя решила идти на похороны: возможно, из-за Сухвиндер Джаванды, к которой она привязалась ещё сильнее, когда решился вопрос об их с матерью возвращении в Лондон.

— Мама уже сама жалеет, что сюда перебралась, — весело сообщила Гайя на большой перемене, когда они с Эндрю и Сухвиндер втроём сидели на низком парапете рядом с газетным павильоном. — Теперь до неё дошло, что Гэвин — козёл.

Дав Эндрю номер своего мобильного, Гайя сказала, что они смогут вместе потусоваться, когда она будет гостить у отца в Рединге, и даже вскользь добавила, что покажет ему свои любимые места в Лондоне, если он туда выберется. Гайя осыпала других подарками, как солдат-срочник перед демобилизацией, и её беззаботные обещания подсластили для Эндрю горечь его собственного предстоящего отъезда. Услышав, что родители нашли покупателя на Хиллтоп-Хаус, он не знал, радоваться ему или горевать.

Перед крутым поворотом на Чёрч-роу, где у него всегда поднималось настроение, Эндрю совсем приуныл. Увидев собравшихся на кладбище людей, он попытался представить, что будет на похоронах, и впервые за это утро всерьёз задумался о Кристал Уидон.

На него нахлынули глубоко запрятанные воспоминания: перед глазами всплыла спортивная площадка «Сент-Томаса», где Пупс из праздного любопытства угостил его зефириной с засунутым внутрь арахисом… Эндрю до сих пор не забыл, как спазм неумолимо сжимал ему пылающее горло. Он не забыл, как пытался кричать, как у него подогнулись коленки, как вокруг сгрудились ребята, глазевшие на него с безучастным любопытством, и как в сторонке хрипло завопила Кристал Уидон: «У Эндипрайса лиргическая ри-акция!»

Быстро перебирая коротенькими ножками, она побежала в учительскую; директор подхватил Эндрю на руки и довёз до ближайшей амбулатории, где доктор Крофорд ввёл ему дозу адреналина. Единственная из всех, Кристал запомнила беседу, на которой им объясняли, насколько такое состояние опасно для жизни; единственная из всех, она распознала симптомы.

За это ей полагалась медаль, а возможно, и грамота «Ученик недели», вручавшаяся перед всей школой, но на другой день (Эндрю запомнил его так же отчётливо, как собственный позор) она выбила Лекси Моллисон два зуба.

Он аккуратно поставил велосипед Саймона в гараж Уоллов, а затем нехотя, как никогда, позвонил в дверь. Ему открыла Тесса Уолл в сером выходном пальто.

Эндрю был на неё зол: ведь это по её милости у него под глазом сверкал фонарь.

— Заходи, Энди, — натянуто сказала Тесса. — Мы будем готовы через минуту.

Он ждал в прихожей, где витражное оконце над дверью отбрасывало на паркет красочные тени. Тесса прошла на кухню, и Эндрю увидел, что Пупс сидит на стуле в чёрном костюме, похожий на раздавленного паука; одной рукой он прикрывал голову, как будто защищаясь от ударов.

Эндрю отвернулся. Они не общались с тех пор, как Эндрю привёл Тессу в «каббину». Две недели Пупс не ходил в школу. Эндрю отправил ему пару эсэмэсок, но Пупс не отвечал. Его страница на «Фейсбуке» не обновлялась со дня юбилея Говарда Моллисона.

Неделю назад Тесса неожиданно позвонила Прайсам, сказала, что Пупс признался в отправке сообщений под ником «Призрак_Барри_Фейрбразера», и принесла свои глубокие извинения за всё, что им пришлось пережить.

— И как же он пронюхал насчёт моего компьютера? — гремел Саймон, наступая на Эндрю. — Как этот выродок Пупс Уолл прознал, что после работы я беру халтуру?

Единственным утешением служило то, что отец не знал всей правды, иначе он, вопреки заступничеству Рут, избил бы его до полусмерти.

Эндрю не мог понять, зачем Пупс взял всё на себя.

Возможно, в нём заговорило самолюбие, желание прослыть их «мозгом», самым опасным и самым порочным из всех. В любом случае Пупс натворил дел гораздо больше, чем предполагал. Имея заботливых родителей, живя в своей уютной комнатке, он и представить не мог, что значит быть сыном Саймона Прайса, — так думал Эндрю, стоя в прихожей.

Дверь на кухню оставалась открытой, и до Эндрю донёсся разговор Уоллов.

— Нам пора, — сказала Тесса. — У него есть моральные обязательства, и он должен пойти.

— Но он и без того достаточно наказан, — возразил Кабби.

— Я тащу его туда не в наказание…

— Разве? — резко сказал Кабби. — Опомнись, Тесса. Думаешь, кто-нибудь хочет его там видеть? Ты поезжай, а Стю может остаться со мной.

В следующую минуту Тесса вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Энди, Стю не поедет, — сказала она, но это его не огорчило. — Ты уж извини.

— Ничего страшного, — пробормотал Эндрю.

Он нисколько не переживал. Им теперь не о чем было говорить. А так он сможет сесть рядом с Гайей.

Немного дальше по Чёрч-роу Саманта Моллисон стояла у окна гостиной с кружкой кофе в руках и смотрела, как скорбящие проходят мимо её дома по дороге в церковь Архангела Михаила и Всех Святых. Завидев Тессу Уолл и, как ей померещилось, Пупса, она тихо ойкнула.

— Боже мой, явился, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.

Потом Саманта узнала Эндрю, покраснела и поспешно отошла от окна.

Считалось, что Саманта работает по интернету. Позади неё на диване лежал открытый ноутбук, однако уже с утра она надела старое чёрное платье, хотя так и не смогла решить, стоит ли ей идти на похороны Кристал и Робби Уидон или нет. Саманта понимала, что на принятие решения остаются считаные минуты.

Она ни разу в жизни не сказала доброго слова о Кристал Уидон… разве не будет лицемерием с её стороны прийти на похороны просто потому, что у неё выжала слезу заметка о смерти Кристал в газете «Ярвил энд дистрикт», и ещё потому, что пухлая физиономия Кристал улыбалась ей со всех школьных фотографий, которые Лекси приносила домой из «Сент-Томаса»?

Саманта поставила кофе, схватила телефонную трубку и позвонила на работу Майлзу.

— Привет, крошка, — ответил он.

(Она обнимала его, когда Майлз плакал от облегчения у больничной койки, на которой лежал подключённый к аппаратам, но живой Говард.)

— Привет, — сказала она. — Как ты там?

— Неплохо. С самого утра в делах. Молодец, что позвонила, — ответил он. — Ты в порядке?

(Минувшей ночью они занимались любовью, и она не воображала на его месте никого другого.)

— Вот-вот начнутся похороны, — сообщила Саманта. — Люди собираются…

Три недели она держала при себе то, что хотела сказать, — отчасти из-за того, что Говард лежал в больнице, отчасти из-за того, что не хотела напоминать Майлзу об их ужасной ссоре, но сейчас она не могла молчать.

— Майлз, я видела этого мальчика! Робби Уидона. Я его видела, Майлз! — В её голосе слышались паника и мольба. — Он был на спортплощадке «Сент-Томаса», и я прошла мимо.

— На спортплощадке?

— Бродил, наверно, сам по себе, пока они… бродил без присмотра, — закончила она, вспоминая этого грязного, взъерошенного ребёнка.

Саманту не покидала мысль о том, что, будь он почище, она бы, наверное, встревожилась, но по явным признакам запущенности подсознательно восприняла этого мальчонку как дитя улицы, жизнестойкое и неунывающее.

— Я думала, его привели туда побегать, но с ним никого не было. Ему было всего три с половиной годика, Майлз! Почему я не спросила, с кем он пришёл?

— Да ладно тебе, — сказал Майлз тоном, в котором ясно слышалось: «Эй, притормози», и Саманта сразу испытала облегчение: он взял ответственность на себя, и у неё защипало глаза. — Никакой твоей вины здесь нет. Откуда тебе было знать? Наверняка ты подумала, что его мать где-то рядом.

(Значит, он её не возненавидел, не проклял. В последнее время Саманта присмирела от способности мужа прощать.)

— Не уверена, — слабо откликнулась она. — Майлз, если бы только я с ним заговорила…

— Когда ты его увидела, он ведь был далеко от реки.

«Но близко от проезжей части», — подумала Саманта.

В последние три недели у Саманты крепло желание заняться чем-то бо́льшим, нежели собственной персоной. Изо дня в день она ждала, что этот непонятный порыв пройдёт («Так и в религию удариться недолго», — думала она, пытаясь иронизировать), но ничуть не бывало.

— Майлз, — решилась она, — насчёт совета… Твой отец… и Парминдер Джаванда тоже уходит… Ты собираешься кооптировать людей на их места, так? — Она знала всю терминологию, так как годами слышала её в семейных разговорах. — То есть ты же не будешь проводить ещё одни выборы после всего, что было?

— Боже упаси!

— Значит, одну вакансию займёт Колин Уолл, — зачастила Саманта, — а я вот что подумала. Время у меня есть… все продажи теперь идут через интернет… я могла бы занять вторую.

— Ты? — изумился Майлз.

— Не хочу оставаться в стороне, — сказала Саманта.

Кристал Уидон умерла в шестнадцать лет, забаррикадировавшись в убогой хибаре на Фоули-роуд… На протяжении двух недель Саманта не притрагивалась к спиртному. Она считала, что неплохо было бы выслушать аргументы в пользу наркологической клиники «Беллчепел».

В доме номер десять по Хоуп-стрит звонил телефон. Кей и Гайя уже опаздывали на похороны Кристал. Когда Гайя взяла трубку, её милое личико окаменело и как будто разом состарилось.

— Это Гэвин, — сказала она матери.

— Я ему не звонила! — прошептала Кей, волнуясь, как школьница.

— Привет, — сказал ей Гэвин. — Как настроение?

— Иду на похороны, — ответила Кей, глядя в глаза дочери. — Детей Уидон. Так что не слишком радужное.

— Ох, — спохватился Гэвин. — Боже мой, в самом деле. Прости. Не сообразил.

Увидев знакомую фамилию в заголовке «Ярвил энд дистрикт», он из праздного интереса купил этот номер. Ему пришло в голову, что он вроде бы проходил неподалёку от того места, где были подростки и мальчик, но Робби Уидона, похоже, не заметил.

Для Гэвина последние недели тянулись как-то странно. Ему очень не хватало Барри. Он сам себя не понимал: в то время, когда ему полагалось страдать и убиваться из-за отказа Мэри, его преследовало одно желание — выпить пива с мужчиной, на чью жену он положил глаз…

(Удаляясь от её дома, он начал рассуждать сам с собой вслух и пробормотал: «Ты захотел оказаться на месте лучшего друга…» — и сам не заметил двусмысленности.)

— Послушай, — сказал он, — может, потом куда-нибудь сходим, посидим?

Кей чуть не расхохоталась.

— Неужто тебя обломали?

И передала трубку Гайе, чтобы та её повесила. Они поспешили к дверям, почти бегом добрались до конца улицы и пересекли площадь. Те десять шагов, которые потребовались, чтобы миновать «Чёрную пушку», Гайя тащила мать за руку.

Они оказались на месте как раз в тот момент, когда подъехали катафалки, и торопливо прошли на кладбище, пока те, кому предстояло нести гробы, только вылезали из машин на тротуар.

(— Отойди от окна, — приказал Колин Уолл своему сыну.

Но Пупс, которому теперь предстояло жить с осознанием собственной трусости, придвинулся ещё ближе, пытаясь доказать, что сможет выдержать хотя бы это…

Гробы проплыли мимо: первый — ярко-розовый, от вида которого Пупс задохнулся, а второй — крошечный, ослепительно-белый…

Колин слишком поздно загородил собою окно и задёрнул шторы. В помрачневшей знакомой гостиной, где Пупс признался родителям, что открыл всему миру тайну болезни отца; где присвоил все проступки, какие вспомнил, лишь бы только мать с отцом решили, что он спятил или болен; где попытался взвалить на себя столько вины, чтобы уж точно заслужить от них побои, а то и казнь, — Колин мягко положил руку на спину сына и повёл его в залитую солнцем кухню.)

У церкви Архангела Михаила и Всех Святых носильщики готовились двинуться вперёд по дорожке. Среди них был одетый в тяжёлое чёрное пальто Дейн Талли, с серьгой в ухе и самодельной татуировкой-паутиной на шее.

Под тисом ждали семейства Джаванда и Боден. Эндрю Прайс держался рядом с ними, а Тесса Уолл, бледная, с каменным лицом, стояла немного в стороне. Остальные выстроились в шеренгу перед входом в церковь. Одни хранили вымученно дерзкий вид, другие совсем сникли, кое-кто пришёл в дешёвой чёрной одежде, но многие явились в джинсах и спортивных костюмах, а одна девушка щеголяла куцей футболкой и боди-пирсингом, отчего при малейшем движении пупок сверкал на солнце. По дорожке поплыли гробы, блестевшие в ярком свете.

Это Сухвиндер Джаванда выбрала ярко-розовый гроб для Кристал, поскольку была уверена, что ей бы понравилось. Именно Сухвиндер взяла на себя практически всю подготовку: организовывала, выбирала, убеждала. Парминдер всё время косилась на дочь и под любым предлогом старалась к ней прикоснуться: то убирала ей со лба чёлку, то поправляла воротничок.

Когда Робби утонул и очистился в глазах скорбящего Пэгфорда, Сухвиндер, рискнувшая жизнью ради спасения мальчика, сразу же стала героиней. После статьи в газете «Ярвил энд дистрикт», после громких заявлений Морин Лоу, рекомендовавшей представить девушку к специальной награде, после речи, которую произнесла директриса перед всей школой, Сухвиндер впервые в жизни поняла, что значит затмить родных брата и сестру.

Каждый миг этой славы был ей ненавистен. Вечерами Сухвиндер вновь и вновь ощущала в руках мёртвое детское тельце, которое увлекало её в пучину вод; она вспоминала своё отчаянное желание отпустить его, чтобы спастись самой, — неизвестно, сколько ещё она продержалась бы. Глубокая рана на ноге зудела и болела, что в движении, что в покое. Известие о смерти Кристал Уидон стало для Сухвиндер таким потрясением, что родители даже записали её на приём к психотерапевту. Однако после того, как Сухвиндер вытащили из реки, она больше не резала себе руки; вероятно, заглянув в глаза собственной смерти, она избавилась от этой потребности.

В первый же день, когда Сухвиндер вернулась в школу (Пупс всё ещё отсутствовал) и под восхищёнными взглядами прошла по коридору, ей насплетничали, что у Терри Уидон нет денег на похороны детей и установку надгробий и что гробы будут самые дешёвые.

— Очень печально, Джолли, — сказала в тот вечер её мама, когда они все вместе сели ужинать под семейными фотографиями.

Парминдер говорила так же мягко, как та женщина из полиции; при обращении к дочери в её голосе теперь не было и следа прежней резкости.

— Я попробую начать сбор денег на похороны, — сказала Сухвиндер.

Парминдер и Викрам переглянулись через кухонный стол. Им обоим претила идея просить у горожан деньги для такой цели, однако ни один из них не сказал этого вслух. Помня об изрезанных руках Сухвиндер, они теперь боялись её обидеть, и предстоящее обращение к психотерапевту тенью нависало над любой беседой.

— И ещё, — продолжала Сухвиндер с лихорадочной, как у самой Парминдер, энергией. — Думаю, отпевание нужно заказать здесь, в церкви Архангела Михаила. Как было у мистера Фейрбразера. Когда мы учились в «Сент-Томасе», Крис ходила на все службы. Я уверена, ни в какой другой церкви она не бывала.

«Божественный свет исходит из каждой души», — вспомнила Парминдер и, к удивлению Викрама, вдруг сказала:

— Да, правильно. Надо попробовать.

Бо́льшая часть расходов легла на плечи семей Джаванда и Уолл; правда, Кей Боден, Саманта Моллисон и матери нескольких девочек из гребной восьмёрки тоже внесли свою лепту. Затем Сухвиндер настояла на поездке в Филдс, чтобы разъяснить Терри, что уже сделано и по каким причинам, рассказать ей про команду по гребле и убедить, что отпевание Крис и Робби должно пройти именно в церкви Архангела Михаила.

Парминдер сходила с ума от беспокойства, когда отпускала дочку одну в Поля, да ещё в эту жуткую лачугу, но Сухвиндер не сомневалась, что всё обойдётся. И Уидоны, и Талли знали, что она пыталась спасти жизнь Робби. Дейн Талли перестал дразниться на уроках английского и отвадил от этого своих дружков.

Терри со всем соглашалась. Измождённая, грязная, она бормотала односложные ответы и оставалась ко всему безучастной. В первый момент, увидев её исколотые руки и беззубый рот, Сухвиндер испугалась, как будто ей предстоял разговор с трупом.

В церкви все присутствующие чётко разделились: обитатели Филдса рассаживались слева от прохода, а пэгфордцы — справа. Шейн и Черил Талли под руки привели в первый ряд Терри, одетую в широкое пальто с чужого плеча; она, похоже, с трудом понимала, где находится.

Гробы стояли один подле другого на похоронных дрогах. На крышке гроба Кристал лежало весло из бронзовых хризантем, на крышке гробика Робби — медвежонок из белых.

Кей Боден вспомнила комнату Робби с засаленными пластмассовыми игрушками, и во время панихиды у неё задрожали пальцы. Естественно, расследования было не избежать: местная газета поместила на первой полосе статью, суть которой сводилась к тому, что ребёнок, воспитанный двумя наркоманками, был бы жив, если бы не преступная халатность органов опеки. Мэтти, сославшись на стресс, опять взяла больничный, и все шишки посыпались на Кей, которая готовила материалы для пересмотра дела о попечительстве. Кей боялась думать, как повлияет эта статья на её шансы получить работу в Лондоне, когда в отделах социального обеспечения повсеместно идёт сокращение штатов, а тем более — как отреагирует Гайя, если им придётся задержаться в Пэгфорде… об этом даже страшно было заикаться.

Эндрю покосился на Гайю, и они обменялись едва заметными улыбками. В Хиллтоп-Хаусе полным ходом шла подготовка к переезду. Эндрю видел, что мать, с её наивным оптимизмом, надеялась пожертвовать этим домом и прекрасной панорамой ради перерождения их семьи. Она всегда молилась на Саймона, оставаясь слепой к его злобе и бесчестности, а теперь спала и видела, что всё плохое останется позади, как забытые при переезде коробки. Зато, думал Эндрю, он скоро будет на шаг ближе к Лондону; Гайя уверила его, что напилась вдрабадан и совершенно не помнит, чем занималась с Пупсом, а после похорон, если срастётся, она вполне могла бы позвать их с Сухвиндер к себе домой на чашку кофе…

Гайя, никогда прежде не бывавшая в церкви Архангела Михаила, не вслушивалась в монотонный речитатив священника; глаза её блуждали по высокому звёздному своду и многоцветью витражей. Когда впереди замаячило расставание с Пэгфордом, Гайя начала видеть в нём некую привлекательность, по которой, как ей теперь казалось, даже можно скучать…

Тесса Уолл решила сесть одна, позади всех. В результате она оказалась прямо под спокойным, пристальным взором архистратига Михаила, чья нога неизменно попирала извивающегося дьявола с рогами и хвостом. При виде двух блестящих гробов у Тессы потекли слёзы; как она ни старалась сдерживаться, её тихое всхлипывание слышали все, кто сидел поблизости. Она бы не удивилась, если бы кто-нибудь из родни Уидонов, признав в ней мать Пупса, бросился на неё с кулаками, но этого не произошло.

(Семейная жизнь Тессы оказалась вывернутой наизнанку. Колин был вне себя.

— Что-о-о ты ему сказала?!

— Он хотел познать вкус реальной жизни, — рыдала она, — оборотную сторону… неужели ты не понимаешь, откуда эта тяга к трущобам?

— Значит, ты ему сказала, что он, возможно, плод инцеста и что я хотел наложить на себя руки, когда он появился у нас в семье?

Годы безуспешных попыток их примирить… понадобилась смерть чужого ребёнка и глубинное понимание вины, чтобы довершить её старания.

Накануне вечером она услышала, как они разговаривают с глазу на глаз в мансарде у Пупса, и замерла возле нижних ступенек, навострив уши.

— …Можешь выкинуть это из головы… всё, что наговорила мама, — грубовато убеждал Колин. — У тебя ведь нет ни физических, ни умственных отклонений, правда? В таком случае… беспокоиться не о чем. Твой психолог научит, как от этого избавиться…)

Хлюпая и сморкаясь в мокрую бумажную салфетку, Тесса думала о том, как же мало она сделала для Кристал, умершей на полу в ванной… вот бы архистратиг Михаил сошёл со сверкающего витража и рассудил их всех, решил бы по справедливости, какова мера её ответственности за эти смерти, за сломанные жизни, за все беды… По другую сторону прохода вертлявый Дейн Талли вскочил со скамьи; мощная, покрытая татуировками женская рука схватила его за шиворот и усадила на место. Сквозь слёзы Тесса охнула от удивления. На толстом запястье она без труда узнала свои потерянные часики.

Сухвиндер сжималась от жалости, слыша её рыдания, но обернуться не решалась. Парминдер была страшно зла на Тессу. Объясняя, почему её руки изрезаны шрамами, Сухвиндер не могла не упомянуть Пупса Уолла. Она умоляла маму не звонить его родителям, но Тесса сама позвонила Парминдер, когда Пупс признался, что отправлял сообщения от имени Призрака Барри Фейрбразера, и Парминдер вылила на неё столько яду, что с тех пор они не разговаривали.

Странно, что Пупс сделал такое признание: он ведь взял на себя и её вину; Сухвиндер увидела в этом едва ли не попытку извиниться. Ей казалось, он всегда умел читать её мысли; знал ли он, что это она нанесла удар собственной матери? Сухвиндер сомневалась, что сможет признаться в этом новому школьному психологу, на которого её родители, похоже, возлагали большие надежды, а тем более — открыться подобревшей и раскаявшейся Парминдер…

Она пыталась вслушиваться в слова викария, но они не приносили ей желанного облегчения. Хорошо, конечно, что мама Лорен успела изготовить весло из хризантем и этого белого медвежонка; хорошо, что пришли Гайя и Энди и девочки из гребной восьмёрки, но её ранил отказ сестёр Фейрбразер присутствовать на отпевании.

(— Мама расстроится, — сказала ей Шивон. — Пойми, она считает, что папа слишком много времени уделял Кристал.

— Ох. — Сухвиндер ошеломило такое объяснение.

— И ещё, — добавила Нив, — маме неприятно, что на подходе к папиной могиле ей каждый раз будет попадаться на глаза могила Кристал. Они же наверняка будут похоронены рядом.

Сухвиндер виделась в этом склочность и мелочность, но говорить об этом применительно к миссис Фейрбразер было бы кощунством. Обнявшись, как вошло теперь у них в привычку, сёстры отошли; они не простили, что Сухвиндер переметнулась к новенькой — к Гайе Боден.)

Она ждала, чтобы кто-нибудь вышел вперёд и рассказал, какой на самом деле была Кристал, что она сделала за свою жизнь, — именно так поступил дядя Нив и Шивон после отпевания мистера Фейрбразера, но высказался один викарий, да и то уклончиво, ограничившись упоминанием «трагически коротких жизней» и «глубоких пэгфордских корней этой семьи».

Поэтому Сухвиндер сама начала перебирать в памяти события того дня, когда их команда победила в финальном заезде на региональных соревнованиях. Мистер Фейрбразер привёз их на микроавтобусе. Гребной канал проходил как раз через территорию частной школы Святой Анны, где учились их соперницы, поэтому организаторы решили, что оттуда и начнётся заезд, а под общую раздевалку отвели школьный спортзал.

— Неспортивное решение, — сказал мистер Фейрбразер своим подопечным на пути туда. — Они же на своей воде. Я пытался добиться переноса, но не тут-то было. Теперь главное — не дрейфить, понятно?

— Мне-то хули…

— Крис!..

— Чё мне дрейфить?

А Сухвиндер, оказавшись на месте, как раз сдрейфила. Мягкие зелёные газоны, большие симметричные здания из золотистого камня, со шпилями и множеством окон — никогда в жизни она не видела ничего подобного, разве что на открытках.

— Прямо Букингемский дворец! — воскликнула у неё за спиной Лорен, а Кристал разинула рот — иногда в ней сквозила детская непосредственность.

Всех родителей, а с ними и бабушку Кристал, попросили ожидать у финиша, то есть неизвестно где. На подходе к этому величественному зданию Сухвиндер поняла, что не она одна ощущает себя маленькой, робкой и ущербной.

По лестнице навстречу им спустилась женщина в строгом платье и обратилась к мистеру Фейрбразеру, одетому в спортивный костюм:

— Не иначе как вы — «Уинтердаун»!

— Во, блин, даёт! Где она тут Уинтердауна увидела? — громогласно возмутилась Кристал.

Учительница из «Сент-Энн» определённо это услышала, и мистер Фейрбразер, обернувшись, сделал строгое лицо, но все поняли, что он едва сдерживает смех. Вся команда фыркала и хихикала, пока мистер Фейрбразер не расстался с ними у входа в спортзал.

— Разомнитесь там! — прокричал он им вслед.

Вместе с девочками из школы Святой Анны в раздевалке находилась их тренерша. Команды уставились друг на друга, разделённые гимнастическими скамейками. Сухвиндер больше всего поразили волосы соперниц. Длинные, распущенные, блестящие — хоть сейчас на рекламу шампуня. А у них в команде Шивон и Нив ходили со стрижкой, Кристал завязывала высоко на затылке тугой конский хвост, у Лорен были просто короткие волосы, а у Сухвиндер — густая, жёсткая, непокорная грива.

Ей показалось, что две девочки из «Сент-Энн» обменялись шепотками и криво усмехнулись; сомнение переросло в уверенность, когда Кристал расправила плечи, испепелила эту парочку взглядом и спросила:

— У вас, наверно, дерьмо розами пахнет?

— Прошу прощения? — не поняла тренерша.

— Да так, интересуюсь, — ласково сказала Кристал и, повернувшись спиной, начала стягивать спортивные штаны.

Команда «Уинтердауна» давилась от хохота. Кристал продолжала их потешать, а когда соперницы выходили из раздевалки, показала им голый зад.

— Какая прелесть, — сказала последняя девочка.

— А то, — бросила ей вслед Кристал. — Раз так понравилось, потом ещё дам глянуть. Известное дело, вы же все тут лесбочки, пацанов-то нету.

Холли от смеха сложилась пополам и ударилась головой о шкафчик.

— Ты полегче, Хол, — сказала ей Кристал, — башка-то ещё понадобится.

Когда они гуськом шли в сторону канала, Сухвиндер поняла, почему мистер Фейрбразер требовал перенести финал в другое место. На старте их команду поддерживал он один, тогда как восьмёрку Святой Анны криками и аплодисментами приветствовали толпы болельщиц, которые прыгали на месте, да так, что у всех дружно взлетали блестящие длинные волосы.

— Глядите! — заорала Кристал, тыча пальцем в толпу. — Это ж Лекси Моллисон! Эй, Лекс, помнишь, как я тебе зубы выбила?

Сухвиндер хохотала до колик. Она, как и все остальные, радовалась и гордилась, что их ведёт Кристал. Было в её отношении к миру нечто такое, что давало им защиту от косых взглядов, от развевающихся флажков и от помпезного здания, маячившего на заднем плане.

Но когда они садились в лодку, даже Кристал слегка занервничала. Сжимая что-то в руке, она повернулась к сидевшей сзади неё Сухвиндер.

— На удачу, — сказала она и раскрыла ладонь.

Там лежал брелок с красным пластмассовым сердечком, из которого смотрела фотография её младшего брата.

— Я ему обещалась медаль привезти, — сообщила Кристал.

— И привезёшь, — убеждённо сказала Сухвиндер, пряча страх. — Обязательно.

— А то. — Кристал развернулась вперёд и засунула брелок себе в лифчик. — Им тут ловить нечего, — в полный голос заявила она, чтобы слышала вся команда. — Мочалкам этим. Щас мы их порвём!

Сухвиндер запомнила выстрел стартового пистолета, крики толпы и напряжение всех своих мышц. Она запомнила, как наслаждалась слаженным ритмом и полной собранностью их команды после бурного веселья. Кристал их вывезла. Кристал лишила противниц всех преимуществ от выступления на своей воде. Как хотелось Сухвиндер быть похожей на крутую и прикольную Кристал: боевую, бесстрашную.

У неё было две просьбы к Терри Уидон, и та не отказала, потому что не отказывала никогда и никому. Вначале Сухвиндер попросила отдать ей ту самую медаль, чтобы надеть её на шею Кристал. А вторая просьба была исполнена после службы, и на этот раз викарий, делая объявление, всем своим видом показывал, что он тут ни при чём.

Good girl gone bad —

Take three —

Action.

No clouds in my storms…

Let it rain, I hydroplane into fame

Comin’ down with the Dow Jones…

Родственники Терри Уидон едва ли не волоком тащили её к выходу по голубой ковровой дорожке, а прихожане отводили глаза.

Примечания

1

Второй мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса (1968) рассказывает библейскую историю Иосифа Прекрасного. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Берди — термин из игры в гольф: число ударов на один меньше, чем пар.

3

Гуру Нанак Дэв (1469–1539) — основатель религии сикхизма, возникшей в Пенджабе в конце XV в.

4

Пиньята — мексиканская кукла для сладостей, сделанная из папье-маше и подвешиваемая по праздникам к потолку.

5

Цитата из сочинения Фридриха Ницше «Ecce Homo» (пер. Ю. Антоновского).

6

По созвучию с именем Беназир Бхутто (1953–2007) — премьер-министра Пакистана в 1988–1990 и 1993–1996 гг.

7

Ах-ха, ах-ха, Рианна…

Хорошая девочка стала плохой —

Дубль три —

Мотор.

Мои грозы без туч.

Пусть льёт дождь, я глиссирую к славе,

Падая вместе с индексом Доу-Джонса (англ.).

8

Jolly (англ.) — весёлая, радостная.

9

Первая строка из стихотворения детской писательницы Элеанор Фарджон (1881–1965), которое в Великобритании стало любимым детьми христианским гимном. В 1971 г. эта песня была записана популярным автором-исполнителем Кэтом Стивенсом и получила широкую известность.

10

Моё сердце принадлежит тебе,

И мы уже не разлучимся,

Разве что на фото в журналах,

Но ты останешься моей звездой… (англ.)

11

Пусть хлещет небывалый дождь,

Знай: мы с тобою всё равно будем вместе.

Спрячься под моим зонтом,

Спрячься под моим зонтом (англ.).

12

Одна из достопримечательностей Австралии: оранжево-коричневая скала овальной формы, 2,4 км в длину и 1,6 км в ширину, высотой 348 м. Впервые описана исследователем Уильямом Госсом в 1873 г. и названа в честь австралийского государственного деятеля Генриха Айерса.

13

SQL injection — один из распространённых способов взлома сайтов и программ.

14

«Течёт ли жизнь мирно» — христианский гимн, слова которого сочинил Горацио Спаффорд (1828–1888) после нескольких трагических событий своей жизни. Сначала он пережил смерть сына. Затем вложил большие деньги в недвижимость, которую через несколько месяцев уничтожил Большой чикагский пожар. В результате Спаффорд потерпел финансовый крах. Через два года после этих событий Спаффорд со своей женой и дочерьми решил отправиться в Европу. Обстоятельства не позволили ему выехать вместе с семьёй: он должен был немного задержаться. Когда его жена и четыре дочери на лайнере пересекали Атлантический океан, произошло кораблекрушение. Все дочери Спаффордов погибли. Жена отправила ему телеграмму: «Спаслась одна». Через неделю Спаффорд, пересекая океан, проплывал недалеко от того места, где погибли его дочери, и в его душе родились слова этой песни: «Течёт ли жизнь мирно, подобно реке, / Несусь ли на грозных волнах, / Во всякое время, вблизи, вдалеке / В Твоих я покоюсь руках. /Ты со мной, / Да, Господь, / В Твоих я покоюсь руках».

15

«Шерри-беби» — известная песня Боба Гаудио, исполнявшаяся многими популярными группами и солистами. По свидетельству автора, эта песня, написанная за пятнадцать минут, первоначально называлась «Джеки-беби» (в честь Жаклин Кеннеди). В студии звукозаписи название изменили на «Терри-беби», а затем — на «Шерри-беби», в честь дочери друга автора, диск-жокея Джека Спектора.

16

Human League — группа из Шеффилда, популярная в первой половине 1980-х гг. и близкая к движению неоромантиков.

17

Дэвид Эссекс (Дэвид Кук, р. 1947) — популярный актёр и певец, кумир британских подростков середины 1970-х гг.

18

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский англоязычный поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии 1923 г.; ниже цитируется его стихотворение «Жалость любви» («The Pity of Love», 1922).

19

Гурдвар — сикхское богослужебное архитектурное сооружение, центр религиозной и социальной жизни сикхской общины.

20

Чамары (от «чамра» — «кожа») — секта скорняков, кожевников, башмачников.

21

Обсессивно-компульсивное расстройство.

22

Старый родной городок выглядит всё таким же,

Когда я выхожу из поезда (англ.).

23

Я иду по переулку с милой Мэри,

Волосы у неё золотистые, а губы — как вишни (англ.).

24

Аллюзия на сказочную повесть Чарльза Кингсли «Дети вод» (1862), главный герой которой, маленький трубочист Том, свалившись в реку, знакомится с «детьми вод» и путешествует по морям и океанам. Первый русский перевод вышел в 1874 г. под названием «Приключения Фомушки-трубочиста на земле и под водой» и без указания автора.

Content

Джоан Роулинг
Случайная вакансия

Часть первая

Воскресенье

Понедельник

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

(Дела минувшие)

I

II

III

IV

V

VI

Вторник

I

II

III

IV

V

VI

VII

Среда

I

II

III

IV

V

Пятница

Суббота

I

II

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть пятая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть шестая

I

II

III

IV

Часть седьмая

Примечания