Дмитрий Скирюк

Королевский гамбит

ПОВЕСТИ

Пыль на ветру

— Имя?

— Майк.

— Второе имя?

— Айвен.

— Фамилия?

— Северцев.

Даже сквозь искристо-белые, словно покрытые изморозью стёкла очков было видно, как клерк удивился.

— Сервер… как? — спросил он.

Майк вздохнул. К подобным вопросам он привык ещё с тех пор, как юнцом получил свои первые водительские права. Пришлось привыкнуть.

— Се-вер-цев, — терпеливо повторил он по складам. — Майк. Ай. Северцев. «Север» — это «Nord», только на русском.

Носатый клерк в зелёной футболке с логотипом «Outforce Mega Games» и кильте синей с розовым шотландки сдвинул на лоб электроды виртуал-очков и бросил на Майка долгий подозрительный взгляд. Глаза у него оказались карие.

— Вы русский? — осведомился он.

— Был русский, да весь вышел, — буркнул Майк и тут же пояснил: — Дед был русским, я — американец. Во втором поколении. Родился здесь, вырос у отца на ферме в Оклахоме… Да вы посмотрите сами: там всё написано.

Клерк поколебался, потом кивнул, надвинул обратно ледяное забрало очков и протянул руку ладонью вверх.

— О’кей. Давайте документы.

Порт идентификатора всосал пластинку паспорта, секунду погудел, считывая информацию, и выплюнул обратно. Скорее из вежливости, чем для удобства, клерк выгнал данные на голографический экран, с профессиональной быстротой их пролистал, удовлетворённо кивнул, скипнул файл и вернул паспорт Майку.

— О’кей, — опять сказал он и широко улыбнулся. — Вы нам подходите. Отныне ваше имя занесено в банк данных корпорации. Вы состоите в каком-нибудь профсоюзе?

Майк покачал головой: в профсоюзе он не состоял. Клерка, похоже, это вполне устроило.

— Подойдите завтра в это же время, — сказал он. — Я думаю, руководство рассмотрит вашу кандидатуру. Всего вам хорошего, господин Сервер… Сефер… — Тут он сбился, на мгновение надвинул на глаза очки, пошевелил пальцами, вызывая файл, и старательно выговорил снова: — Се-вер-цев.

Клерк или издевался, или в самом деле страдал плохим произношением. Скорее всего, первое. На форменной табличке у него значилось: «Витторио Моздолледжато, секретарь». Майк невольно выругался про себя. Чёртов итальяшка… Человек с таким именем вполне способен запомнить и произнести его фамилию с первого раза и без дурацких ошибок! Майк стиснул зубы, ничего не сказал, лишь вежливо кивнул и вышел вон. Дверь за ним закрылась.

За те полтора часа, что он просидел в приёмной OMG, на улице похолодало. Ветер с залива принёс туман и бисерную морось. Майк плюнул в урну, не попал, поднял воротник, засунул руки поглубже в карманы джинсов и медленно поплёлся по тротуару вдоль Второй авеню по направлению на север. «Сообразно с фамилией», — иронично подумалось ему.

Он шёл по мокрым улицам мимо дешёвых закусочных, где продавали гамбургеры, кока-колу и сандвичи с луком в «вечной» упаковке, мимо супермаркетов «Target» и «К-Mart», мимо кинотеатров, на обшарпанных фасадах которых хлопали пластиковыми обрывками афиши нового боевика с Фредди Фостером, мимо турагентства, мимо тумб с рекламой шампуня от перхоти, соевых консервов для собак, греческих маслин, лака для ногтей «Deep Blue», антибактериальной жвачки, тайваньских мем-кристаллов, джинсов, латексных поясов для похудания и кофе «Burst» без кофеина. Шёл мимо рыбной лавки, где огромные омары пучили глаза и запускали стянутые нитками клешни в тарелки с желатиновой икрой, шёл мимо настенных телеэкранов, по которым передавали свежий выпуск новостей CNN — безупречно чистая, накрашенная дикторша в красном жакете слегка равнодушным голосом излагала обстоятельства очередного кризиса на Ближнем Востоке, скандала в Сенегале и ещё чего-то — Майк не стал слушать. Девочка была симпатичная, но любой, кроме маленьких детей, знал, что изображение «говорящей головы» — компьютерная программа, правда, программа очень дорогая. Быстро темнело. Вечерний город зажигал огни. С интервалом в две минуты над головой гудел монорельс, невольно заставляя втягивать голову в плечи — линия проходила где-то рядом. Улицы помаленьку заполнялись спешащими людьми, на светофоре выстроилась небольшая пробка. Лица встречных сливались в одно. Майк опустил глаза и брёл, глядя на квадратные носы своих дешёвых башмаков. Чертовски хотелось выпить что-нибудь горячего. Паспорт был в этом смысле совершенно бесполезен: мобильный счёт и кредитная директория в нём давно опустели — уже несколько месяцев Майк пробавлялся случайными заработками. Он побренчал монетками в кармане, вынул их и пересчитал. Сплошные «никеля» — штук пять четвертаков, три десятицентовика. Не так уж и мало. Если не особо привередничать, на пару чашек хватит. Он огляделся, отыскал среди неоновых реклам вывеску ближайшего кафе, толкнул стеклянную дверь и вошёл.

Внутри было тепло. Играл негромко музыкальный автомат. В углу какой-то парень с безразличным видом резался в пинболл — там звякал шарик и мерцали разноцветные лампочки. Агрегат был старый, ещё начала прошлого века, с исцарапанным фасадом в покемонах. Майк подошёл к стойке, угнездился на скрипучем одноногом табурете, из которого лезла поролоновая набивка, заказал себе дринк водки и чашечку чёрного кофе, опрокинул рюмку, хрустнул прилагающимся крекером и стал потягивать горьковатый напиток. Кофе был не самым лучшим, но, по крайней мере, горячим.

Майк пил и вспоминал.

…С Артуром он столкнулся пару дней назад, в таком же баре, только на другом конце большого города. Не виделись они лет пять, а может, и все шесть. Майк только-только рассчитался и ушёл из гаража, где последние два месяца подменял помощника механика; дела его шли туго. Артур же, судя по хорошему костюму, куртке из настоящей кожи бизона, очкам от «Армани» и двойному скотчу на столе перед ним, процветал. Он смеялся, лапал за задницу голенастую девицу в кожаных шортах, опрокидывал рюмку за рюмкой и бросал монетки в платный МР-чейнджер, раз за разом ставя свою любимую «Dust On The Wind». Потом завидел Майка.

— Ба! — вскричал он. — Кого я вижу! Иван Грозный собственной персоной! Иди сюда. Ты пьёшь «Бурбон»? Ах да… Эй, Джим, два коньяка. Садись, Майк, садись. Сто лет не виделись. Как дела?

Майк пожал плечами.

— Нормально, — виновато улыбнулся он. Американскую привычку врать в глаза и не краснеть он так и не сумел усвоить. В его семье подобное было не принято, родители с детства учили его быть искренним, и, на его беду, научили.

Естественно, Арти его мгновенно раскусил.

— «Нормально»! — передразнил он и ухмыльнулся. — Ну-ну. Притворяешься, русская рожа. Знакомься, — обернулся он к своей спутнице, — Бетти, это Майк. Майк, это Бетти.

Жгучая брюнетка с роскошными волосами взглянула на Майка с интересом.

— Элизабет, — представилась она и протянула ему руку, которую тот вежливо пожал. Голос у неё был низким, с хрипотцой. Майку нравились такие.

— Майк.

— А почему «Иван Грозный»?

Артур хохотнул.

— Потому что он и впрямь Иван! Он русский, Бетти. У него второе имя русское — Иван. Майк Айвен. Ага. Я с ним познакомился, когда ходил на «Алеке Томпсоне» в двадцать третьем. Он был там мотористом, и рискнул бы кто без разрешения заглянуть в машинное отделение — вылетел бы с грохотом, ого! Да… — Он поднял свой бокал. — Ну, na zdorovie!

Они выпили. Артур встал, дошёл до автомата и пошарил по карманам. Монетки у него, видно, кончились: он чертыхнулся, пощёлкал кнопками и вставил в декодер кредитную карточку. Выдернул. Маленькое помещение заполнили гитарные переборы старого «Канзаса». Стив Уолш отпел тягучий первый куплет и полетел, несомый крыльями припева:

Я закрываю глаза всего на миг, и только этот миг проходит,

Все мои грёзы пролетают пред моим пытливым взором.

Пыль на ветру,

Все они — лишь пыль на ветру…

— Где ты сейчас?

Майк пожал плечами. Повертел в руках бокал. Залпом допил остатки.

— Можно считать, нигде, — сказал он. — Я уволился.

— Давно?

— Позавчера.

— И конечно, без выходного пособия?

Майк промолчал.

— Понятно. — Арти откинулся назад, приобнял девушку за талию, поднял руку и вскинул два пальца. — Джим! Ещё два коньяка и лимон. — Он обернулся к Северцеву. — Ты же вроде любишь пить коньяк с лимоном, как царь Николай?

Майк усмехнулся. Для классической американской «осы»[1] Артур ужасно много знал. Впрочем, Майк сам на свою голову научил тогда команду сооружать под коньячок «гвардейский пыж» из сыра и лимона…

«Алек Томпсон» кончил плачевно — в шторм (не очень даже сильный) возле Филиппин царапнул дном коралловую банку, повредил винты и сел на риф. Команду сняли вертолётом, сам же танкер, чуть не ставший причиной очередной экологической катастрофы, пришлось пустить на металлолом. Когда закончился шторм, на него, словно мухи, слетелись «зелёные» и вопили как резаные, забивая все частоты, кроме полицейской и военной (попробовали бы они их забить!..). Макс предпочёл списаться на берег и с Артуром с той поры не виделся. А оно вот, значит, как довелось повстречаться…

— А ты где? — спросил он, чтоб развеять неловкость. — Ты-то уж точно не бедствуешь. Должно быть, служишь клерком в какой-нибудь большой компании.

— Точно! — с довольным огоньком в глазах подтвердил Артур. — Угадал. Я в шоу-бизнесе. Только не клерком, подымай выше — я старший менеджер рекламного отдела OMG.

— О! — Майк по-новому взглянул на Артура и его спутницу. — «Аутфорс Мега Геймз»? Солидно. И чем ты там занимаешься? Проводишь кастинг для рекламы?

— Не только. Но и это тоже… Выпьешь ещё?

— Выпью.

Песня доиграла до конца и началась с начала. Артур нахмурился, закрыл глаза и потёр ладонью лоб.

— Наверно, я на автоповтор поставил, — вслух посетовал он. — Ну да ладно. Слушай, вот что… — Он подался вперёд и многозначительно подмигнул в сторону брюнетки. — Я сейчас как бы занят. Приходи-ка ты завтра в офис компании, на Вторую авеню. Знаешь, где это?

— Кто ж не знает! А зачем?

— Да так, ничего особенного. Думаю, для тебя найдётся работёнка. Ты ведь механик?

— Электромеханик, — машинально поправил его Майк. — А что?

— Да ничего. Просто вроде я слыхал, нам нужны такие люди. Думаю, я смогу замолвить за тебя словечко по старой дружбе, хоть правление этого не любит. О’кей?

— Странно. — Майк нахмурил лоб. — Это же разработчики компьютерных игрушек. Зачем я им? Я же не электронщик, я, если что, даже компьютер наладить не смогу. А программист я вообще никакой, а там сплошной софт. Добро бы художник или писатель, тогда понятно, а так…

— Не знаю, не знаю. За что купил, за то продаю. Так ты придёшь?

Майк поразмыслил.

— Приду.

— Вот и славно. Помнишь, как про нас говорили на корабле? Я — Артур, а ты — Иван! — Он хохотнул. — Мы с тобой, как два царя, должны помогать друг другу… Пошли, Бет, нам пора.

Они чокнулись полупустыми рюмками, допили, после чего Арти с подружкой удалились, а Майк ещё долго сидел в полумраке дешёвого бара, стучал пальцами по столу и никак не мог решить, как отнестись к произошедшему. Наконец рассудил, что утро вечера мудренее, и тоже удалился.

А на следующий день отправился на Вторую авеню.

Сейчас, когда всё кончилось, он опять сидел в баре, пил кофе, слушал гул голосов, блюграсс из автомата, надоедливое звяканье электрического бильярда и молчал.

Однодневный срок выноса вердикта по результатам предварительного собеседования — это крайне мало. Возможно, Артур и впрямь замолвил за него словечко, как обещал, а может, им позарез понадобился толковый механик, чтоб наладить, скажем, вентиляцию. Есть же у них вентиляция? Или пожарную сигнализацию. Совпало так. А почему бы нет? В конце концов, денег у них куры не клюют, а послужной список у Майка очень даже неплохой.

«Аутфорс Мега Геймз»… Кому не знакомо это название! Одна из четырёх крупнейших игровых компаний в Штатах, главный конкурент «Id», «Lucas Arts» и «Virgin», самый большой игровой сервер на территории США, триста пятьдесят фирменных магазинов в одних только Штатах. Майк бросил взгляд на дом через дорогу, где мерцал известный всему миру зелёно-красно-белый логотип и переливалась неоновая реклама их последнего хита — «Эребус: Катакомбы Смерти». Этот трёхмерный шутер[2], выпущенный всего за месяц до Рождества, успел к празднику стать лидером продаж и побить все рекорды. Сервер компании буквально дымился от наплыва желающих поиграть. Сам Майк компьютерные игры не любил, у него даже компьютера своего не было — остался у жены после развода.

И всё-таки, зачем он им понадобился?

Он ещё долго сидел, глядя на плакат, где был изображён изрядно битый бронемех без одной ноги, с направленными на него обгорелыми стволами излучателей и надписью «You next!» на угловатой башне, потом встал и направился до музкомпа. Нашарил в кармане предпоследние десять центов и, повинуясь какому-то неясному порыву, выбрал в меню на экранчике «Пыль на ветру» и бросил монетку в щель. Заиграла музыка.

А что, подумал Майк под тихий перебор гитар и пенье скрипки, как говорят в России — чем чёрт не шутит! В самом деле, вдруг повезёт? Работа по специальности, пусть небольшой, зато стабильный заработок, страховка, квартира, возможно, даже дом… Может, всё и наладится. В конце концов, что он теряет? Ничего.

Всё та же старая песня — как капли воды в бесконечное море.

Мы всё крошим на земле и не хотим этого замечать.

Пыль на ветру.

Все это — лишь пыль на ветру…

Он вздохнул, не дослушав песню, вышел из кафешки и направился домой.

На следующий день Майка ждала целая череда сюрпризов. Вчерашний клерк, завидев его, проворно выскочил из-за стола, вежливо поздоровался с ним за руку и объявил, что компания готова принять «mister Mike Severtsev» на постоянную работу. На сей раз злосчастную фамилию Майка он произнёс без всякого заикания, даже — с заправским русским выговором, в чём Майк усмотрел проявление некоторого уважения к себе и немного воспрял духом.

— Поздравляю! — сказал ему клерк. — Вы прошли предварительный отбор, у вас есть все шансы получить работу. Директорат компании назначил вам собеседование на два часа дня. Желаете его пройти?

У Майка пересохло в горле. Желал ли он? Тысяча чертей, конечно да!

Следуя указаниям секретаря, он поднялся в лифте на двенадцатый этаж и очутился в кабинете у какого-то темнокожего господина, представившегося ему как «мистер Шелтон». Любезным жестом указав ему на кресло, мистер Шелтон попытался угостить его сигарой («У нас разрешено курить, мистер Северцев»), а когда Майк вежливо отказался, перешёл непосредственно к делу.

— Ну-с, приступим, — объявил он с ослепительной улыбкой. — Сколько вам лет, господин Северцев?

— Тридцать пять, — ответил честно Майк.

— Каков у вас стаж работы?

— Э-э… Смотря как считать…

Вопросов было много. Женат ли он? Где работал? Когда и с какими машинами? С киберами? С автоматами? Полуавтоматами? Какого поколения? Где изучал автоматику и телемеханику? Что читал в последний раз из литературы по специальности и когда? Ай Кью? Эй Кью? Коэффициент психической уравновешенности? Ориентация — гомо? гетеро? би? (нужное подчеркнуть). Физические данные? Каким видом спорта увлекается? Имеет ли искусственные или донорские органы? Страдает ли наследственными болезнями? Сердечными недугами? СПИДом? Диабетом? Дальтонизмом? Удалён ли был аппендикс и когда?

Ну и так далее.

Майк недоумевал, терялся в догадках, но старался отвечать по мере сил быстро и честно. Анкета была огромна, можно было подумать, его вербуют работать на нефтяных платформах где-то на Аляске. В принципе, всё или почти всё можно было посмотреть по паспорту, затребовав информацию с государственного сервера учёта и контроля населения. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Раз им хочется, пускай спрашивают, Майк ответит.

Дальше начались ещё большие странности. После собеседования его прямо тут же, на месте, попросили пройти медкомиссию, для чего проводили на соседний этаж, где размещалась очень солидная медицинская лаборатория. Там его с безукоризненной вежливостью осмотрели и обстукали, сделали флюорографию, томографировали мозг, сняли ЭКГ, взяли кровь на анализ и отсканировали пальцы и сетчатку. Когда всё кончилось, он вновь оказался в кабинете, один на один с мистером Шелтоном.

— Ну что ж, — удовлетворённо объявил тот, когда на экран ему вывели результаты анализов и тестов. — Думаю, вы нам подходите. Остаётся уладить некоторые формальности, заручиться вашим согласием и подписать контракт. Контракт стандартный, на год. Но сначала я должен довести до вашего сведения некоторую информацию конфиденциального свойства. Вы согласны выслушать?

Майк кивнул.

— Отлично. — Мистер Шелтон откинулся в кресле. — Но спешу вас уведомить, что работа вам предстоит хоть и не очень сложная, но довольно ответственная. Малейшие просчёты чреваты осложнениями. Вам придётся быть предельно аккуратным и внимательным.

— Что от меня требуется?

— Вам придётся работать с… э-э… ну, скажем так: с промышленными роботами шестого поколения. На производстве. Электросхемы вам знакомы, с остальным, я думаю, вы тоже разберётесь. Рекомендации с прошлых мест работы у вас, как я смотрю, вполне удовлетворительные… Это не было бы решающим обстоятельством, но есть ещё один аргумент в вашу пользу. Дело в том, что работать вам предстоит вахтовым методом.

— Вахтовым? — опешил Майк.

— Да. Месяц работы, неделя отдыха, и так далее, в таком порядке. Естественно, всё это с полагающимся отпуском. Уверяю вас, мы нисколько не были бы против, чтобы вы, как все нормальные служащие, ходили утром на работу, вечером домой, но, к сожалению, вам предстоит работать довольно далеко от города… О нет, нет, не беспокойтесь об оплате дороги — транспорт обеспечивает компания. К тому же раз вы разведены, да ещё и бывший моряк, то должны быть привычны к долгим рейсам. Думаю, у вас не возникнет с этим сложностей.

— Это… неожиданная новость, — признал Майк. — Я должен подумать.

— Сожалею, — мистер Шелтон развёл руками, — но у компании нет времени на подобные размышления. Мы гарантируем вам квалифицированную, высокооплачиваемую работу, медицинскую страховку и защиту ваших прав. От вас требуется только делать своё дело. Я могу дать полчаса на раздумье, но зачем они, если вы уже приняли решение? Я прав?

Майк поколебался.

— Но, я надеюсь, в этом нет ничего… противозаконного?

Мистер Шелтон очень натурально рассмеялся:

— Как можно, мистер Северцев! Разумеется, нет.

— И моему здоровью ничего не угрожает?

— Ну, это вопрос техники безопасности. Лгать не буду. Всё зависит только от вас.

Майк тоже рассмеялся, правда несколько нервически.

— У русских есть такая поговорка, — сказал он, стремясь разрядить обстановку, — «семь раз отмерь, один отрежь». Не сочтите за грубость, я просто хочу убедиться, что не прогадаю… Я надеюсь, у вас для меня больше нет никаких сюрпризов?

— Никаких, за исключением одного: вы должны будете дать подписку о неразглашении. Вы же понимаете: компания, конкуренты, секретные технологии… Это обычная практика.

— Я понимаю, — кивнул Майк. Это действительно была общепринятая практика. — Что ж, в таком разе остаётся лишь вопрос цены. Сколько мне будут платить?

Мистер Шелтон назвал сумму.

Вернее, не так; мистер Шелтон назвал Сумму.

Сердце Майка подпрыгнуло и забилось сильней. Столько он не зарабатывал даже в море. Если здесь не было никакого обмана, корпорация и впрямь радела о своих сотрудниках.

— Я согласен, — несколько поспешно объявил он.

— Вот и отлично.

Мистер Шелтон вынул из стола листки контракта и протянул их Майку, дабы тот с ними ознакомился. Майк не нашёл в них никаких особенных изъянов и лазеек, с бьющимся сердцем поставил свою подпись и пожал мистеру Шелтону руку.

— Поздравляю вас с принятием на работу в «Аутфорс Мега Геймс», — сказал тот. — Надеюсь, вы нас не подведёте.

— Постараюсь, — кивнул Майк. — Когда мне надлежит быть на рабочем месте?

— Сегодня пятница, — ответил мистер Шелтон, взглянув на календарь. — Зайдите в главному бухгалтеру, это по зелёным стрелкам, там вам выдадут аванс. Приходите в понедельник. Подготовьте всё необходимое, что вам может понадобиться: ну, там, излюбленную парфюмерию, пару книг… Одежду и необходимые инструменты вам выдадут.

— Я могу повидаться с женой? То есть, я хотел сказать — с моей бывшей женой. Просто, понимаете, мой сын… Рождество…

— Что? А, да. Да-да, конечно.

— Благодарю.

Мелисса проживала в пригороде, в маленьком одноэтажном доме с красной крышей и подземным гаражом. Роберт после развода жил с ней. Путь к ним предстоял неблизкий. Майк вывел из гаража свой старый «форд-атланту», снял со счёта часть денег, откладываемых на чёрный день (теперь-то, с контрактом в кармане, к чему мелочиться?), и двинул в ближайший торговый центр. Он запасся продуктами и подарками, а напоследок задержался в отделе компьютерных игр и приобрёл для Робби подарочную копию «Эребуса» в коробке с золотым тиснением и лотерейным номером. А почему бы нет? В конце концов, как служащий «Outforce MG», пусть даже новоиспечённый, он имел право на сорокапроцентную скидку при покупке любой их продукции. Грех было этим не воспользоваться. Он бросил увесистую яркую коробку на заднее сиденье, свалил в багажник остальные пакеты, вырулил на Сто второе шоссе и двинулся в сторону Блюберри Филдс. Приёмник фыркал и посвистывал. Майк долго давил сенсоры настройки, попадая то на новомодный батмер, то на старый рэйв, а то и вовсе на саб-диско, пока случайно не наткнулся на «Старую волну», где крутили Дженис.

Господь, подарил бы ты мне «мерседес» —

Друзья все на «порше», а я ещё без.

Тружусь без просвета, пора наконец

Послать мне за это «мерседес-бенц»!

Песня пришлась весьма кстати и показалась Майку глубоко символичной. В самом деле, почему бы кому-то там, на небесах, хотя бы раз не компенсировать Майку все его многолетние бесплодные труды и не подкинуть работёнку по карману? Он откинулся назад, расслабился, мурлыча под нос знакомый мотив, и целиком отдался ощущению скорости и шороха мокрого асфальта под колёсами.

Господь, ниспошли мне цветное ТиВи —

Доставка мой адрес не может найти,

Я жду каждый день, после трёх, до пяти,

Когда ты подгонишь мне цветное ТиВи![3]

Старушку Перл сменили «Лед Зеппелин» с «Лестницей в небо», потом «Иглз» — «Отель „Калифорния“», а их в свою очередь — Кобэйн и «Нирвана». Их песня опять оказалась как-то особенно в тему:

Приходи такой, как ты есть,

Такой, как ты есть,

Как я хочу, чтоб ты был как друг,

Как друг, ты, мой старый враг.

Лови момент, поспеши,

Сделай свой выбор, не опоздай.

Расслабься как друг

Ради старой памяти,

памяти,

памяти…

Несмотря на то что на радио один великий покойник сменял другого, доехал Майк без особых эксцессов.

И Роберт, и Мелисса оказались дома. Заслышав знакомый звук неаполитанской песенки автомобильного клаксона, одиннадцатилетний сорванец выскочил из дома как пуля, в чём был, без куртки и шапки, и сразу бросился к отцу.

— Хоу, папка!

— Хоу!

Они примерились, присели, хлопнули друг дружку в ладонь бейсбольным жестом, затем обнялись и рассмеялись.

— Мама дома?

— Ага! На кухне кашеварит. А мы тебя не ждали сегодня…. Ой, ты что, мне чего-то привёз? — Робби с ногами влез на заднее сиденье и вдруг увидел там заветную коробку. — Вау! — Он вцепился в неё. — «Катакомбы Смерти»! Рулёзз! Это мне?!

— Конечно тебе. Не мне ж в неё играть…

— А моя машина её потянет? — засомневался Робби.

— Сейчас посмотрим. Помоги разгрузить багажник.

В прихожую они ввалились, нагруженные пакетами, коробками и банками. В доме пахло пряностями и запечённым лососем, в углу стояла ёлка, под ней — Санта-Клаус и деревянный индеец. Часть игрушек валялась на полу — как видно, Майка угораздило приехать в самый разгар процесса украшения. Майк не любил покупные игрушки, Мелисса тоже. На зелёном деревце посвёркивали самодельные ангелы, бумажные цепочки, орехи в радужной фольге, обшарпанные прошлогодние валентинки, оранжевые тыквы с треугольными глазами, Микки-Маусы, пластмассовые снежинки, старые мем-кристаллы, дырявые китайские монетки и зеркальные шары — Робби выгреб весь хлам из старой коробки. Из радиоприёмника играл Марк Нопфлер.

Мел выглянула в комнату, вся раскрасневшаяся, в косынке, под которой разноцветной радугой виднелись термобигуди.

— Майк, ты? Я так и думала, что приедешь, — бросила она. Обернулась. — Ой, погоди, я сейчас, а то у меня жаркое пригорит… Ты надолго?

— Нет, на пару часиков, — ответил Майк, снимая куртку. — Я завтра уезжаю.

— Ох, сколько ты всего напривозил! Ты с ума сошёл, совсем разорился. Что случилось? Ты что, наследство получил? У тебя дедушка в Париже умер?

— Почему в Париже? — растерялся Майк. — В Штатах умер…

— Тогда это неправильный дедушка. Чего ж он умер-то? Жил бы дальше…

Майк рассмеялся. Эти словесные пикировки внезапно напомнили ему потерянное прошлое. Мелисса была всё той же, острой на язык, не лезущей в карман за словом, умной, яркой, осторожной женщиной, которую он когда-то полюбил. Годы ничуть её не испортили. В который раз он задумался, почему они расстались. Скорее всего, дело было в нём, в его неистребимой тяге к приключениям и вольной жизни. Как шутила в грустные минуты Мел, это в нём говорила русская кровь, то самое, что его дед называл «искать приключений на свою zadnitsu». Когда они только-только поженились и Мелисса была беременна Робертом, Майк нанялся мотористом на торговый сухогруз. Тогда это была вынужденная мера — им, буквально вчера отселившимся от родителей, позарез требовались деньги. Но когда Майк вернулся и стал привыкать к своему счастью, он вдруг почувствовал себя неуютно. И едва подвернулась работа на Великих Озёрах на границе с Канадой, он сразу согласился. С тех пор так и повелось. Он уходил и снова возвращался в плен домашних тапочек, утреннего молока и кукурузных хлопьев, мыльных телесериалов, тыквенных пирогов и «диснеевских» мультфильмов, потом снова уходил. Ему не сиделось на месте, он как будто покрывался пылью и налётом серой скуки, становился въедливым и раздражительным. Ему нужен был ветер, — ветер, чтобы унести всю эту пыль минувших дней, и он отправлялся в путь за этим ветром, и ничто не могло его удержать.

Наконец Мелиссе надоело жить, как она выразилась, «с мужем-ребёнком».

Он попытался исправиться. Не смог.

И они разошлись.

— Я работу нашёл, — объявил он.

— Неужели? Ага. Наконец-то! А где?

— В «Аутфорс Мега Геймз».

— Где-где? А это что?

Майк закатил глаза. Ох уж эти женщины…

— Такая корпорация. Они игрушки делают. Компьютерные.

— Игрушки? Для компьютера? — Мелисса показалась снова, уже без платка, мимоходом поправляя причёску. Нахмурилась. — Не понимаю… Постой, ты говорил, куда-то едешь. Кем ты у них собираешься работать?

— Ну, как обычно, наверное… Где-нибудь на подхвате. Ты же знаешь… А потом, мне сулят большие деньги. По-настоящему большие.

— Ну, раз так… Робби, не смей включать машину!

— Ну, ма-а…

— Не смей, я сказала. Хоть в праздники попробуй обойтись без компьютера.

— Мам, ну пожалуйста. Папка новую игру привёз, вот! — Он поднял коробку.

— Что ещё за игра? — Мелисса протянула руку. — Ну-ка, дай сюда. Дай, говорю… Гм, «Эребус»… Что ещё за «Эребус»? Боже, дорогущая какая! Нет, Майк, ты определённо спятил.

— Я со скидкой купил. — Майк заглянул своей бывшей благоверной через плечо. — В конце концов, я же теперь у них работаю.

— Ма-ам, ну можно? Я немножечко, я только посмотрю — и всё.

— Ну ладно, — наконец сдалась Мел. — Только недолго!

— Йо-хоу!!! — Роберт прошёлся колесом, чуть не врезавшись в ёлку, схватил коробку и умчался наверх, к себе в комнату.

— Вырос мальчишка-то, — задумчиво сказал Майк, проводив его взглядом. — Вырос…

— Ты бы ещё пореже заезжал, — хмыкнула Мел. — Ещё не так бы удивился.

Майк глубоко вздохнул, придвинулся к жене и осторожно свёл руки. Мелисса напряглась, потом расслабилась. Не обернулась.

— Не надо, Майк, — тихо сказала она. — Не надо… Не сейчас. Пожалуйста.

Он кивнул и отступился.

— Пойду посмотрю, как он там, — неловко сказал он. — Вдруг чего…

— Угу. Присмотри за ним.

Когда Майк взобрался наверх, Роберт уже успел распотрошить заветную коробку до основания, а затем последовательно извлёк оттуда: два плаката, стикер с голограммой, красную футболку с логотипом игры, такую же бейсболку, толстенькую книжку с руководством и целых три мем-кристалла. Ещё не старый и вполне приличный «Мегатрон» задумчиво сжевал все три и выдал на экран меню загрузки. Зазвучала бравурная музыка. Игра установилась и пошла. Майк мимоходом отметил, что Мелисса всё-таки разорилась на новый «тёплый» голомонитор высокой чёткости, и одобрил её поступок — у сына было неважно со зрением. Роберт тем временем торопливо натянул перчатки, пристроил на голове оранжевый ободок наушников с микрофоном и подобрал с клавиатуры сенсорный стек.

— Поехали! — сам себе скомандовал он.

Майк впился взглядом в экран. Заставка впечатляла, что и говорить — таких лихих графики и звука, такой динамики и крупных планов Майк ещё не видел. Отдалённо всё это напоминало старый-престарый «Mechwarrior» — игрушку времён его детства. Замелькали какие-то коридоры, купола, ангары, переходы, забегали люди, залетали ракеты. Взволнованный, хотя и хорошо поставленный голос рассказчика поведал мрачную предысторию, ролик докрутился до конца, после чего на экране появилась иконка генерации персонажа. Роберт выбрал модель «Степной волк», потыкав в меню, скомпоновал машину, выбрал цвет, размер и логотип на башню, подождал, пока не выскочила надпись «Ready», и вышел на сервер. Под кожухом компьютера чуть слышно зашипел модем.

— Онлайновая, — хмыкнул Майк. — Только по сети.

— Сейчас все такие, — кивнул Роберт. — Одному-то какой смысл играть?

— Мы в своё время играли.

Роберт лишь скривился, выражая презрение. Майку вдруг вспомнилось, как Роберт, ещё дошколёнком, нарисовал картину и принес похвастаться. На картинке было синее небо, серебристый самолётик, сахарные белые подушки облаков и какие-то непонятные квадратики в углу. Квадратиков было пять штук. «А это что?» — Майк указал на них. «А это у самолётика пять жизней», — простодушно пояснил Роберт.

«Совсем другое поколение, — с лёгкой тоской непонимания в который раз подумал Майк. — Они даже мыслят не как мы».

«Введите имя», — появилось на экране. Роберт набрал, естественно, «Роб». Получилось вполне подходяще. Массивный, шестилапый, одетый в глянцевитую обсидианово-чёрную броню, робот задвигался, как кузнечик, повинуясь командам юного оператора. Включился режим голограммы, экран «просел» и выгнулся, обрёл объём и глубину, задвигался, удерживая картинку перед глазами игрока. Иллюзорный пульт боевой машины с той, другой стороны замерцал курсорами, ощетинился табло и индикаторами, раскалённая спица радара забегала по кругу. Роберт осваивался в новой игре так быстро, что Майку становилось не по себе, он за ним просто не поспевал, лишь отмечал про себя: горючее, кислород, радио, батареи… боезапас, броня, антифриз… гидроусилители, подсветка, маскировка… Блин, а это что?

Изображение чуть подтормаживало, местами было смазанным, но в целом — вполне приличным.

— Чего он так дёргается?

— Коннект плохой, — пояснил Роберт, нажатием кнопки открыл дверь ангара и выбрался на полигон. — Ух ты! — Он повращал башней, осматриваясь. — Здорово!

И двинулся вперёд.

…Когда Мелисса через полчаса позвала обоих вниз, Роб под руководством Роберта прошёл уже половину «обучалки». Майк с трудом уговорил его прервать процесс.

— Паузы нет, — пожаловался тот. — Мне придётся выходить.

— Так выходи. Успеешь ещё наиграться.

Остаток дня они провели вместе, потом Роберт ушёл к себе спать, а Мелисса и Майк остались вдвоём. До утра. «Пара часиков» растянулась на всю ночь.

А едва рассвело, Майк тихонько высвободился из её цепких сонных объятий, наскоро принял душ и закусил остатками вчерашнего пиршества, потом так же неслышно выскользнул наружу, вывел «форд» из гаража и вскоре уже гнал машину по шоссе, возвращаясь в город.

Прощаний он не любил: слишком уж большой соблазн остаться они порождали.

Вертолёт мчался на восток, — транспортный двухвинтовой «Сикорски» последней модели — мощная, дорогая и красивая машина с опознавательными знаками OMG на обоих бортах и гидроподвеской кабины. Полёт его был ровен и даже приятен, вибрации внутри почти не ощущалось. Майк, которого при виде вертолёта охватил лёгкий мандраж, постепенно успокоился: раз в месяц такой перелёт вполне можно было выдержать. Как говорится, «издержки производства». Не за красивые глаза же им такие деньги платят! В конце концов, годовой оборот «Аутфорс Мега Геймс» превышал годовой доход иной какой-нибудь страны из бывшего соцлагеря, и подобную технику она вполне могла себе позволить.

В бригаде Майк оказался единственным новичком. Остальные четверо, судя по всему, летели на загадочную вахту далеко не в первый раз. Троих техников звали Томас, Уильям и Рамирес. Их представили друг другу, но спрашивать Майк их ни о чём покамест не решился. Надо будет, сами расскажут.

Старшим был лысый как бильярдный шар толстяк лет сорока. Звали его Хэл. Хэл Риверс.

— Можно — Хэллоуин, — заявил он, когда они обменялись рукопожатием.

— Я Майк, — представился Майк. — Можно — Айвэн.

— Майк? О’кей, Майк, сработаемся, — кивнул Хэллоуин. — В гидравлике смыслишь?

— Вроде бы… А куда мы летим?

— Увидишь.

Том всю дорогу молчал и вертел в руках незажжённую сигарету — курить на борту запрещалось. Кондовый ирландец, он был высок, краснорож, синеглаз и отчаянно рыж. Рамирес, будто в противовес ему, был стопроцентный латинос — маленький, поджарый, черноглазый и черноволосый, с тоненькими гангстерскими усиками и нервными худыми руками. Уильям, по росту представлявший собой что-то среднее между ними, был темнокож и невзрачен. Из-под его бейсболки, как паучьи лапки, торчали растаманские дрэды; он как заснул, лишь только вертолёт поднялся в воздух, так и проспал до самой посадки. У Хэла-Хэллоуина было круглое и добродушное лицо, красное от загара и выражением напоминающее тыкву с известного праздника. Майк начал понимать, откуда взялось его прозвище.

Пилотов он так и не увидел. Только с лётного поля, через окошки кабины — две головы в ушастых зелёных шлемах.

Наконец приземлились. Турбины смолкли, поднятая винтами пыль осела. Майк выглянул в иллюминатор и присвистнул.

Уильям усмехнулся:

— Что, нравится?

Вертолёт приземлился где-то в пустыне. То есть не совсем в пустыне, — далеко, возле гор, где была тень, виднелись пятна снулой зелени. Но от пустыни окружающий ландшафт отличался очень мало. Насколько глаз хватало, кругом были одни камни, песок, чахлые кустики растительности и бетонные плиты, ограждённые «рабицей», а поверху — ещё и колючкой с прожекторами, двустворчатые ворота, пропускная будка. И никого на сотни миль вокруг, только охранники в тёмном. Невдалеке отбрасывал тень большой изогнутый навес на четырёх дюралевых столбах, напоминающий автобусную остановку. Под навесом ржавела какая-то техника. Край крыши оторвался и хлопал на ветру, сама крыша была до крайности худой, можно сказать — дырявой, и не защитила бы даже от маленького дождя. Впрочем, разве здесь могли идти какие-нибудь дожди? Утопия…

Единственное здание помещалось на востоке. Пропылённое, вросшее в землю, оно походило на заброшенную бензоколонку. То и дело в поле зрения мелькали рыжие шары перекати-поля, несомые ветром.

Загудела гидравлика, пандус опустился, и в брюхо вертолёта ворвалась сухая пустынная жара. Песок хлестнул в лицо, Майк сощурился, закашлялся, прикрыл глаза ладонью и сдал назад. Хэл подхватил свой мешок и мягко подтолкнул его в спину.

— Чего встал? Давай, приятель, выгружаемся: приехали.

Остальные трое ненавязчиво отстранили его, сошли по пандусу и двинулись вперёд, к зданию. На всех были тёмные очки, предусмотрительно захваченные с собой. Майк и Хэл задержались. Над бетонкой колыхался и ходил волной горячий воздух. Нагретые, в облупившейся краске борта вертолёта чуть слышно потрескивали.

— Где это мы? — спросил Северцев. Кивнул на здание. — Это что?

— Это? — Хэллоуин усмехнулся, и рожа его стала донельзя похожа на тыкву. — Это, брат, главный сервер компании… Чего уставился? Пошли. Пошли, пошли — лимузина тебе здесь не подадут, а стоять тут нечего — только мешаться будем. Держись за мной.

Хэл был прав: к вертолёту уже двигались техники и охрана, ехал оранжевый, с полосой на боку заправщик. Кто-то махал рукой. Майк вскинул сумку на плечо и зашагал вперёд. Ветер сёк глаза.

Пыль на ветру.

Все это — лишь пыль на ветру…

Внутри здание оказалось обустроено на удивление хорошо. Стеклопакеты, бронедвери, подвесные потолки, кофейный автомат, шахматная плитка на полу, хром и стекло поста охраны. Жужжал кондиционер, похоже, даже не один. Ни пыли, ни жары. Четыре техника один за другим засунули свою поклажу в просмотровый аппарат (охранник четыре раза кивнул напарнику за стойкой), потом отдали на проверку пропуска, отметились на сканере и прошли дальше. На Майке высокий светловолосый охранник чуть задержался, сравнивая лицо и голографию на документе.

— Недавно приняты? — спросил он.

— Да. Позавчера.

Он кивнул и подвинул к нему пластинку сканера.

— Приложите ладонь… теперь другую… Хорошо. — Он вернул ему пропуск. — Проходите.

Майк забрал свою сумку и побежал догонять остальных. Втиснулся в маленький тамбур, отделанный светлым пластиком, и с недоумением огляделся, ища вторую дверь. Но её не было. Тем временем кто-то нажал на кнопку, двери за ними закрылись, и комната, вздрогнув, поехала вниз.

Комната оказалась кабинкой лифта. Майк поразился про себя, но решил не задавать вопросов. Поставил сумку на пол, прислонился к стене и сложил руки на груди, не глядя никуда.

Здесь было прохладно, даже холодно. Ехали долго. Лифт был тросовый, на подвеске. Сколько они уже проехали? Четыре этажа? Пять? С какой скоростью идёт лифт? Сравнивать было не с чем. Майк украдкой посмотрел на жёлтую панель управления. Кнопок было три, не считая аварийных. Метров двадцать, прикинул он. Или двадцать пять. Глубже, чем на некоторых станциях подземки. Однако… С размахом работает компания! Упрятала свои потроха не хуже военной базы.

Кровь или воспитание — Майк не знал, что было причиной, но он никогда не мог, подобно нормальному среднему американцу, воспринимать жизнь такой, как она есть. Едут, и едут, чего выяснять? На работу едут. Так нет же — всё ему надо обсчитать, проверить, выверить, всюду сунуть свой нос! Сколько раз он корил себя за своё пустое любопытство, и столько же раз оно ему спасало жизнь. Возможно, он и стал механиком из-за своей привычки выяснять, как что работает. На корабле его ценили — машину он знал как свои пять (а то и десять).

Когда двойные двери растворили пластиковый зев, взору Майка предстал широкий коридор, красиво декорированный деревом и подсвеченный лампами дневного света. На полу змеился зелёный ковровый синтетик, под потолком шуршали вентиляторы, дышалось чисто и легко. Впечатления, что они глубоко под землей, не возникало.

У входа в лифт обнаружился человек в оранжевом полукомбинезоне с логотипом OMG на нагрудном кармане. Был он высок и чернокож, с узким лицом и длинным хрящеватым носом, жевал зубочистку.

— Хэлло, Хэл, — поздоровался он, снял кепку и провёл ладонью по загривку. Голова у него тоже оказалась выбритой «под ноль» и блестела от пота. — Сегодня вы вовремя. Как там наверху?

— Сухо, жарко. Как всегда. Президентом по-прежнему Макферсон. — Хэллоуин протянул руку для пожатия. — Привет, Джо. Как смена?

— Нормально. Будешь принимать?

— А то!

— Зануда, — ухмыльнулся Джо.

— Разгильдяй, — в тон ему ухмыльнулся Хэллоуин.

Коридор привёл всех пятерых в просторный холл с мини-баром и телевизором. В аквариуме плавали цветные рыбки, издалека не разобрать — настоящие или компьютерная анимация. Стояли кресла, два стола. На одном в оранжевой пластиковой вазочке лежали яблоки. Хэл и встретивший их бритоголовый Джо тотчас куда-то ответвились, а три ремонтника направились к одной из дверей. Уильям остановился на пороге, сделал Майку знак следовать за ним. Майк последовал и оказался в раздевалке, совершенно стандартной, как при душевой или спортзале, с вешалками, скамейками и металлическими шкафчиками в четыре ряда.

— Располагайся, — бросил Том, указывая куда-то в проход. — Выбирай, какой понравится. Потом напишешь на табличке своё имя. Мы бы сами написали, да вот фамилия у тебя уж больно сложная, не знаем, как писать, через «эф» или через «дабл-ю».

— Через «ю», — мрачно сказал Майк. — Просто «ю».

— Вот я и говорю: сам напишешь… Потом сходишь на склад, там выдадут спецовку. Если хочешь, можешь принять душ. Это там.

Он показал где. Майк неопределённо покачал головой.

— Не хочется пока. Когда работать?

— Ещё успеешь наработаться, — ухмыльнулся тот. Потом посерьёзнел. — Вечером посмотрим.

Майк выбрал пустующий шкафчик без таблички, бросил в него сумку и запер на ключ. Ключ положил в карман. Потом вернулся в холл. Как раз к этому моменту возвратился Хэллоуин и с ним четыре человека, включая того самого Джо.

— О’кей, ребята, всё в порядке, — объявил Хэллоуин.

Джо кивнул.

— Счастливо оставаться. — Он обернулся к своим, махнул рукой: — Пошли.

Четверо проследовали к лифту. Кто-то помахал рукой. Том помахал в ответ. Никто не обменялся ни словом. Майк долго смотрел им вслед. Четыре спины удалились и скрылись за дверью.

Майк сглотнул.

Четыре.

— Хэл, — позвал он тихо, — почему их четверо?

— До сегодняшнего дня в ремонтных бригадах всегда было четверо, — пожал плечами Хэл. — Хотя в последнее время работы прибавилось. Давно ходил слух, что начальство задумало расширить штаты, да мне всё как-то не верилось, пока тебя к нам не приписали. Мы — первая пятёрка. А Фаулер и его ребята, — он кивнул на закрывшуюся дверь, — наверное, последняя четвёрка. Ну что, пойдём на обед или сперва посмотришь свою комнату?

— Хэл, — глядя бригадиру в глаза, серьёзно сказал Майк.

— Что?

— Хватит тайн. Я хочу знать, чем буду заниматься. Что я должен делать?

— Может, сперва переоденешься? — неуверенно предложил он.

— Потом.

Хэллоуин мгновение поколебался, потом махнул рукой: «Пойдём».

Прочие остались в холле.

Два коридора и туннель привели их к линии подземки, где опять пришлось предъявить пропуска охраннику, сесть на дрезину монорельса и сколько-то проехать. Показалась широкая горловина бетонного колодца с открытой площадкой лифта. Бетон под ногами был грязный и щербатый. Они опустились ещё на этаж, и перед Майком возник длинный ряд ремонтных боксов, в половине из которых стояли странно знакомые, устрашающего вида механизмы, — обожжённые, местами откровенно побитые и покорёженные, в облупившейся краске. Северцев посмотрел на Хэллоуина: «Можно?», тот кивнул, и Майк пошёл вперёд.

Суставчатые ноги, плоские рифлёные подошвы ступоходов в губчатой резине и без, клешни манипуляторов, воронёные панцири, орудийные башни с безоткатными четырёхствольными спарками, турели пулемётов, хромированные тубусы излучателей, опалённые стартовым выхлопом соты ракетных пеналов…

А ещё — обрывки проводов, безвольно выпавшие блестящие тяги и цилиндры, лужи пролитого масла, разбитые фары, разошедшиеся швы, лопнувшие пружины, вырванные лепестки антенн, гнутые чаши радаров, дыры, трещины, вмятины, пробоины…

И ещё — номера, надписи, логотипы, раскраска, гербы и эмблемы на башнях — значки принадлежности к кланам…

Геймерским кланам.

Майк уже всё понял, но боялся поверить и потому просто шёл, переставляя ноги как по тонкому льду, пока в одной из ниш не обнаружил знакомый контур: из полутёмного пространства бокса на него смотрело бронированное рыло «Степного волка». Майк сглотнул, посмотрел направо, налево, и последние сомнения исчезли: перед ним были роботы из «Катакомб смерти». Побитые в схватках, покорёженные взрывами и выстрелами, опалённые боевыми лазерами и огнемётами, они были здесь, они сражались и существовали на самом деле.

Дальше по проходу были ремонтные тележки и электрокары, тельферы, домкраты, инструментальные шкафы, клепальные пистолеты, сварочные аппараты и переносные резаки — всё, что нужно для починки и отладки.

И — недлинная, но грозная череда отремонтированных машин. Настроенных, отлаженных, готовых к бою.

Ждущих.

Чья-то рука легла ему на плечо. Майк вздрогнул.

— Что это, Хэл? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Что за…

— Я же сказал: игровой сервер компании, — серьёзно и тихо ответил Хэл. — Бойцы арены. Двадцать пятый, высший уровень игры. Большой дэфматч[4]. Здесь те, кому не повезло. Мы ремонтируем их — и возвращаем в строй.

— И у них… боевое оружие?

— В точку, приятель. Боевее некуда.

Майк обернулся. Взглянул Хэллоуину в его прищуренные тыквенные глаза.

— Хэл, — сказал он, — эти штуки… эти роботы… Они не должны существовать. Если об этом узнает правительство…

— Оно знает, — кивнул Хэллоуин. — Будь спок, приятель, уж оно-то знает. Неужели ты думаешь, что всё это в самом деле затеяла какая-то долбаная фирма игрушек? За этим, парень, стоят такие люди! Нам до них как до Луны. Здесь отрабатывается новая тактика. Идеальные солдаты. Управляются на расстоянии. Слияние через компьютер, понимаешь? — Он повертел пальцем над башкой, изображая не то радар, не то полицейскую мигалку. — Ребята говорят, что все игроки отслеживаются и самых талантливых берут на карандаш.

— Кто?

— Кто берёт? Не знаю. Наверное, армейские чины. А может, ФБР. Это правительственная программа.

— Так значит, говоришь, берут на карандаш… — Майк невольно вспомнил о Роберте, посмотрел на замершего рядом покорёженного «Волка» и поёжился. — И что потом?

— Откуда мне знать? Наверное, держат в резерве. На случай войны или ещё чего-нибудь такого. Им же всё равно, где сражаться. Хоть здесь, хоть на Марсе, хоть под водой, им ни воздух не нужен, ни еда.

— Но это же дети! То есть, я хочу сказать — играют в основном-то дети!

— Эх, парень! Будто сам в детстве не игрался! Вот что я тебе скажу: у меня жена — врач, так вот, она мне говорила, что у детей-то как раз и есть самолучшая, значит, реакция. Растущий мозг, то да сё, молодые нервы…

— Отсюда можно позвонить? — отрывисто спросил Северцев.

— Майк, — Хэллоуин впервые назвал Майка по имени и указал на него пальцем, — ты давал подписку. Помнишь? А потому старайся не болтать. Нам платят в том числе и за это. Ты нашёл классную работу, так что делай её и молчи. Усёк? Сиди и не чирикай. Хотя, если правду сказать, тебе всё равно никто не поверит. А вот неприятностей наживёшь. С военными не шутят. А телефона здесь нет, только у охраны наверху, да и тот на всякий пожарный. Даже в «сетку» с машин и то нет выхода. У компании своя замкнутая сеть.

— Но это же противозаконно!

Хэллоуин усмехнулся.

— Когда военным были писаны законы? — вопросом на вопрос ответил он.

Майк не нашёлся, что ему сказать.

«Вернусь домой, — решил он, шагая за старшим механиком, — отберу у Робби эти чёртовы „Катакомбы“. И Мелиссе накажу, чтоб не позволяла ему играть. Отберу. К чертям. Отберу».

Мёртвые механизмы слепыми глазами негорящих фар смотрели им вослед.

Вечером следующего дня в гости к Бобу заявился Ральф — закадычный друг и вместе с тем извечный враг-соперник. Это был толстый, вечно неряшливый парнишка, сын польских эмигрантов, живших через два дома вверх по улице. Фамилия его была Ковальски, на почве чего они и сдружились — учителя всё время их обоих писали в ведомостях с ошибками. В школе оба даже сидели рядом и то воевали друг с другом, то мирились и заключали союз.

Увидев рождественский подарок друга, Ральф вцепился в коробку как бультерьер; глаза его загорелись.

— Ух ты — «Катакомбы»! Круто! Давай запустим?

Боб тоскливо посмотрел на машину, поправил очки и вздохнул.

— Мама не позволит. Я сегодня уже игрался. А если выходить в сеть… так это часа на два, а я ещё не ужинал.

— Ну и что? Я тоже не ужинал. О! Давай позвоним в службу доставки! Пусть привезут чего-нибудь. Можем позволить: мне папка на праздники двадцатку подарил.

— Ага! Это ты здорово придумал.

— А то! Закажем гамбургеров и колы.

Роберт поморщился: гамбургеры он не любил.

— Лучше — пиццу. Терпеть не могу эти дурацкие булки с мясом.

— А я — твои дурацкие сушёные лепёшки с помидорами! Заказывай гамбургеры.

— Ещё чего! Мой дом, что хочу, то и закажу.

— Но деньги-то мои! Отдай телефон!

— Сам отдавай!

Мальчишки вцепились в телефонную трубку и повалились с дивана на пол, тузя друг друга кулаками и подушками и сбивая складками ковёр.

— Пиццу!

— Гамбургеры!

— Пиццу!

— Гамбургеры! Гамбургеры!

— Жирдяй!

— Сосиска!

На шум снизу прибежала Мелисса.

— Мальчики, что вы тут… О мой бог, немедленно перестаньте! Ральф, Боб! Прекратите! Я кому сказала!

Оба нехотя прервали борьбу и теперь стояли и с мрачным видом косились друг на друга. Коробка с игрой валялась в углу.

— Ну, что стряслось?

Роберт шмыгнул носом. Поправил сбившиеся на одно ухо очки.

— Ну, это… Мы тут хотели поиграть… и заказать чего-нибудь… ну, поесть.

— И опять не сошлись в предпочтениях, — кивнула Мелисса. Потрепала сына по волосам и в шутку небольно ткнула Ральфа кулаком в живот. Ральф засопел. — Ох, Боб, Боб… — покачала она головой. — Весь в отца!

Мелисса считала себя хорошей матерью и неплохим психологом и гордилась своим умением находить с сыном общий язык. Парню явно не хватало отца, а редкие мамины «увлечения» вряд ли могли послужить достойным образцом для подражания, но всё же Боб рос нормальным мальчишкой, в меру драчливым и в меру рассудительным и, хоть моментально загорался, так же быстро остывал, был выдумщиком, непредсказуемым в поступках, и редко доводил задуманное до конца. Русская кровь… Впрочем, Мелисса надеялась, что это возрастное. Рано или поздно жизнь научит мальчика усидчивости и практичности.

— Ладно, — наконец решила она, — поиграйте, только недолго. Я принесу вам пирога, хорошо? После вчерашнего должно было ещё остаться, думаю, вам хватит.

Оба закивали и, едва она ушла, кинулись к компьютеру. Роберт одним взмахом руки смёл со стола учебники, фломастеры, модели роботов, самолётов и прочий хлам, поправил очки, достал из ящика и стал натягивать сенсорные перчатки. Щель дисковода с тихим звоном засосала синий мем-кристалл, внутри машины зашуршало; над поверхностью стола вспыхнул и развернулся стереоэкран. Зазвучала музыка. Ральф заёрзал.

— Это чего? — Он ткнул пальцем в жёлтые циферки обратного отсчёта.

— Не мешай! — отмахнулся Роберт. — Режим расконсервации. Перед отключением технику полагается ставить в бокс, ну, типа на обслуживание и на подзарядку. Если есть кредиты или бонусы, то можно заказать ремонт или отладку.

— А что, там у каждого свой гараж?

— Нет, просто есть особые места, где можно сохраняться. Вводишь пароль, тебя впускают, выбираешь режим стоянки — и можешь гулять, остальное сделают за тебя. Классно придумано, правда?

— А если места не хватит?

— Не хватит — к другому придётся идти. Если дойдёшь, конечно… Это ещё что! В чате сказали: неделю назад один тип повадился сговаривать напарников объединиться в клан, а потом долбил своих же в спину, так у парня хакнули пароль от гаража и, пока он спал, сняли весь боезапас. Оставили только «контрольный пакет», чтоб застрелиться. Ну, в смысле подорваться. А чтоб он не заправился опять, подожрали бонусы на милю вокруг. Так он, гад, и тут ухитрился кого-то с собой утащить: подобрался вплотную, поднырнул под брюхо и — ба-бах!..

— Вот хитрый перец! — восхитился Ральф.

— Ага. Между нами, он, наверное, не парень, а девчонка: они страсть какие вреднючие.

— Уж это точно…

Пальцы Боба бегали по стику, трогали экранное меню. Робот в гараже пришёл в движение.

— Слушай, Боб, — нерешительно спросил Ральф, — а зачем всё это? Играли бы как раньше. На фига такие сложности?

— Ну-у… я не знаю. — Роберт пожал плечами. — Может, чтобы сервак не сбойнул. А может, чтобы люди сами долго не игрались. Закон о компьютерных играх читал? Сейчас же всюду ограничения, хочешь не хочешь — а придётся отдыхать. Чёрт… Помоги — не дотянусь: посмотри вот здесь, у локтя что-то не контачит…

Одна перчатка глючила. Должно быть, барахлил контакт: соединение с машиной то прерывалось, то включалось опять. Ральф похлопал серебристую коробочку транслятора, нажал, отпустил. Опять похлопал.

— Теперь нормально?

— Угу.

— Мальчики, вам пепси или коку? — донеслось снизу.

— Всё равно! — хором крикнули оба и снова влипли в экран, где как раз закончились все приготовления и теперь раскрывались бронированные двери бокса. Роб выдвинулся в буферную зону — круглый зал со множеством дверей для сохранения, где запрещался любой бой, и теперь ждал у тамбура общего входа.

— Ну, держись, — Роберт с хрустом размял пальцы, — сейчас они все скопом навалятся. Я пока начинающий, а они спецом всех молодых у выхода караулят, чтоб экспы набить.

— И чего? Чего ты сделаешь?

— Ничего, — хихикнул Роберт и потёр вспотевшие ладони. — Я для них тоже секретик приготовил. Так… Экран, батареи… Пошёл!

Створки бокса ещё не раскрылись до конца, а Ральф уже ударил в щель двумя гранатами и, прежде чем сработали запалы, перевёл «Степного волка» в режим низкой посадки и рванул в коридор. Красный круг прицела зарыскал по экрану, автоматически выискивая цель, Роберт крикнул: «Ага!», пушки дёрнулись, захлопали выстрелы. Пару минут на мониторе царил безумный хаос драки — мелькали вспышки лазеров, чертили воздух дымные следы ракет-«карандашей», что-то падало и с грохотом разваливалось на части.

Подошедшая Мелисса поставила между мальчишками поднос с пирогом и стаканами и тронула сына за плечо.

— Не увлекайся, — напомнила она. — Не больше часа, Робби, слышишь?

— Ну, ма-а…

— Боб, мы договорились. Завтра рано вставать: мы собирались в гости к тёте Линде. И ты уже играл сегодня.

— Ну хорошо, ма, хорошо! Только не мешай: на меня нападут сейчас…

Мелисса ещё немного постояла за спинами маленьких игроков, поглядела на мерцающий экран и тихо удалилась.

«Он слишком много играет, — подумала она. — Вот и Мег то же самое мне говорит. Опять же, его глаза… Надо не забыть натереть мальчику морковки на завтрак. Всё-таки зря Майк привёз ему эту игрушку. Настоящая зараза. Эти всякие дурацкие „Катакомбы“ не доведут до добра».

Роберт прервался на секунду, суетливо отхлебнул из стакана, выплюнул ледышку и снова схватился за стик. Треть видеосенсоров его машины погорела, пол-экрана заволокло туманом. Отбившись от «мародёров», Боб первым делом укрылся на нижних горизонтах и повел машину северным туннелем, на ходу включив замену и настройку наблюдательного блока — необходимые для починки линзы и системный блок он сорвал с раскуроченного бота, лёгкого «Гудвина» красно-чёрной шахматной раскраски, сраженного наповал его внезапной атакой. Остальным удалось удрать.

— Ну ты даёшь! — восхитился Ральф. — А если он просто зайти хотел? Чтоб сохраниться?

— Не, — помотал головой Роберт. — Там сигнал такой специальный снаружи загорается, когда кто-то выйти хочет. Чтобы не лезли, значит. Он гад там нарочно стоял, караулил, когда кто-нибудь выйдет. Ах, дерьмо… Смотри — идут!

— Где? Где?

— Трое. Вон, видишь, на радаре? Ишь, сговорились…

Тяжёлые, обутые в резину ступоходы робота глухо топали. В музыке, идущей фоном, постепенно стали преобладать тревожные и мрачные тона.

— Будешь драться?

— Ты что, я и так побитый. Вот если б ещё парочку ракет… Так… сюда. Теперь сюда… Погоди, сейчас мины поставлю. Так… удираем… удираем…

— А получится?

— Полу-учится, ещё как получится! Там два «Пардуса» и «Харон», броня у них хорошая, а моторы дрянь. Мы быстрее. Нам бы только до овального зала добраться, а там…

Сзади грохнуло. Звук заметался в комнате от колонки к колонке, Ральф от неожиданности втянул голову в плечи, потом завистливо вздохнул. Поскрёб в затылке и потянулся за пирогом.

— Везёт тебе, — сказал он, роняя крошки. — У тебя папка клёвый, продвинутый, не то что мой. Мне отец хоть и ружьё подарил, а игру всё равно не захотел новую покупать. А мне ещё надо комп апгрейдить, чтоб она у меня пошла. А он говорит: я тебе лучше ружьё куплю, как обещал, — цена та же, а пользы больше. А то от этих игрушек, говорит, как от онанизма, одно только нервное расстройство и порча для глаз.

— Ну, это он загнул… А дашь пострелять?

— А дашь поиграться?

— Потом как-нибудь. Там станция сигнал отслеживает, больше одной машины с одного компа не заведёшь. Вот угроблюсь окончательно, тогда давай заходи.

— Ага, ты угробишься, как же… Слушай, а монстров тут нет?

— Монстров? Не, я что-то не видал.

— Жаль. Я монстров расстреливать люблю. Особенно со стереоэкраном. Бац ему в башку — клочья по всей комнате! Ка-айф! А потом берёшь огнемёт и — пш-ш — огнём во все стороны! Тоже клёво! А тут роботы одни, железка на железке… Ой! Смотри, смотри: вон ещё идут!

— Где? Ага ты, точно! Ха! Ну, это то, что надо. Легкота. Сейчас мы их…

— Ага! Задай им, Бобби, порви их, всыпь им горячих!

— О’кей, напарник! Готовься оттаскивать трупы… Эй, ты чего там жуёшь? Дай откусить…

— Опускай, — скомандовал Уильям.

Майк кивнул и тронул зелёную стрелку. Тельфер зажужжал, орудийная башня дрогнула и, тихонько покачиваясь, поехала вниз. Соприкоснулась с корпусом, массивный «Ящер» покачнулся, байонет горловины вошёл в зацепление, сухо щёлкнули фиксаторы. Майк отпустил панель подъёмника, сунул руку в открытый лючок и на ощупь подсоединил системные кабели. Отошёл.

— Проверь, — сказал он.

Уильям, облачённый в шлем и чёрный вир-комбез, хлопком ладони по плечу включил консоль и пробежался по сенсорам. В башне заурчало, дважды взвизгнули моторы. Бронированная полусфера повернулась вправо, влево, пошевелила стволами. Замерла. Слышно было, как внутри двигаются и шуршат элеваторы перезарядки, пока что вхолостую (боепитание стояло на нуле). Майк проверил сканером герметичность стыка и поднял палец: «Порядок!»

Билл кивнул, поджал локти, вскинул руки и зашевелил пальцами.

Выдохнула пневматика, из-под робота во все стороны брызнула пыль. Закрутился радар. Зелёная бронированная громада «Ящера» с тихим лязгом приподнялась, слегка качаясь, расправила суставчатые клешни и вдруг… быстро-быстро зашагала к Майку. Громадный механизм двигался проворно и легко, как таракан, плавно неся продолговатое приземистое тело в полторы тонны весом, всё в чешуйках матовой брони. Не было никакой дёрганности — машина переставляла конечности с завораживающей грацией живого существа. Телескопические трубки бесшумно скользили, стволы пушек и цилиндры излучателей выискивали цель. Майк от неожиданности попятился, споткнулся и во весь рост растянулся на полу.

— А, чёрт!

Когда он поднял взгляд, «Ящер», совершенно неподвижный, уже нависал над ним всей громадой и протягивал ему «руку». Майк гулко сглотнул.

Послышался смех.

— Что, перепугался? Ну извини. Давай вставай.

Злясь на себя, Майк встал и отряхнул комбинезон. Протянутую Биллом механическую клешню он проигнорировал. С неудовольствием оглядел себя и поморщился, разглядев на штанине бурое пятно от лужи пролитого масла.

— Шуточки у тебя, боцман… — ругнулся он. — У нас бы за такое, на флоте…

— Ладно, будет тебе гундеть, — беззлобно отозвался тот. Откинул забрало шлема. — Он не заряжен. Видишь?

Уильям вновь поднял руки. Робот вскинул стволы к потолку и сухо защёлкал затворами. Майк вздрогнул.

— Толку… — Он сплюнул. — Хрена ли ему боезапас? Одного веса хватит, чтобы человека раздавить.

— Да за кого ты меня принимаешь? Что я, псих, что ли? — возмутился техник. Поднял руку, покрутил кистью, сжал пальцы в кулак.

«Ящер» послушно повторил все движения, за исключением последнего — пальцев у него было всего три, и кулака не получилось.

— Хороша машина! А?

— Наверное. — Майк против воли тоже бросил заинтересованный взгляд на замершего робота. — Тяжело им управлять?

— Не знаю. — Билл хлопнул себя по плечу, отключая систему, снял шлем и стянул перчатки. Присел на оранжевый куб сварочного трансформатора. — Всё как-то само получается. Уже привык. На, хочешь попробовать?

Майк с сомнением посмотрел на протянутые сим-перчатки, потом на замершего в нелепой позе боевого робота и покачал головой.

— Спасибо, нет — ещё сворочу что-нибудь. Как-нибудь в другой раз. — Он огляделся. — Что ли, всё на сегодня?

— Всё. Этот последний. Повезло: на редкость мирный день вчера был — всего пять машин раздолбали. Сейчас запущу контрольный тест, загоню железку на платформу, а ты пока иди.

Майк покачал головой:

— Ещё чего! Даже не думай: одному работать не положено.

— Да ладно тебе, — фыркнул тот. — Впервой, что ли.

— Всё равно, — заупрямился Майк. — Случись чего, меня же первого обвинят.

— Говоришь, как долбаный военный. Ну, как хочешь.

Уильям сплюнул, натянул обратно перчатки и шлем и принялся гонять отремонтированного «Ящера» по стендовой площадке. Помещение наполнилось лязгом, стуком суставчатых ног, жужжанием моторчиков и клацаньем затворов. Робот бегал, приседал, подпрыгивал, стрейфился[5] и наводил незаряженные пушки на несуществующего противника. Наконец Уильям закончил.

— Годится. — Он стянул шлем и вытер потный лоб. — Только в правой системе вроде как давление падает, проверь.

Майк подошёл, надел очковый терминал, подстроил датчики манометра. Проверил.

— Нет, всё в порядке. Должно быть, это наоборот, в левой — избыточное. Сейчас проверю нагнетатель… Ну, точно, так и есть.

— Справишься?

— Раз плюнуть. Подай мне отвёртку. Не эту, вон ту, крестом.

Тянулись дни, заполненные работой. Майк освоился быстро. Сложностей почти не возникло. Руки сами вспоминали забытые навыки. Майк мог принимать или не принимать самую идею дьявольской игры военных корпораций с детскими сердцами, но не мог не восхищаться совершенством и продуманностью боевых механизмов. Все машины имели модульную конструкцию и множество унифицированных узлов. Как правило, отдельные детали замене не подлежали: заменялся сразу целый блок, манипулятор, ступоход или секция брони. В принципе решение разумное — когда в бою гайки перевинчивать? Лёгкий ремонт мог проводиться прямо на ходу: в машинах были соответствующие приспособления и модульные блоки. Все повреждённые детали подлежали описи и упаковке в ящики, которые потом куда-то увозили двое неразговорчивых парней на автокаре, они же привозили со склада новые. Майку удалось их разговорить, но это ничего не прояснило. «А нам-то что? — бросил один из них, светловолосый, коротко подстриженный и вечно небритый парень по имени Бак. — Наше дело — отвезти на склад, а за остальное нам не платят».

«За остальное нам не платят»! Майк только поморщился. Эта фраза, столь любимая в Штатах, — чуть ли не девиз, — всю сознательную жизнь выводила из себя и деда Майка, и отца. «Лучше уж не делать ничего, чем делать от и до! — ругался старикан. — Чихнуть не могут, если им за это не заплатят! Я что им, обезьяна?» Немудрено, что и Майк проникся к ней здоровой антипатией.

Несмотря на все усилия, Майк ни на одной детали не смог обнаружить хоть что-нибудь, похожее на маркировку, значок фирмы изготовителя, серийный номер или штрихкод. Ничего. Абсолютно. Все детали, блоки, электронные платы, оружие и даже боеприпасы были девственно чисты. Только масло в гидравлику заливали фирменное — «Шелл», да катафоты габаритов были от «Дженерал моторс». Но что в Америке не от «Дженерал моторс»? Только то, что от «форда»… По некоторым мелким, незаметным для непрофессионала деталям Майк сделал ещё один из далеко идущих выводов: все они были произведены в Соединённых Штатах; среди них не было ни одной тайваньской или малазийской штамповки или японской микросхемы, — ничего вообще, что было бы произведено за пределами страны.

Когда Майк не нашёл клейма на электронных платах или тягах манипуляторов, это его как-то мало обеспокоило. Но когда он не отыскал ни следа маркировки на оружии, кроме обозначения калибра, то задумался уже всерьёз — в какое дерьмо он на этот раз вляпался?

Тем временем Билл прогнал последний тест, удовлетворённо кивнул, расстегнул и стянул комбез, перчатки и шлем, аккуратно сложил их и запер в стенной шкаф.

— Пошли, — мотнул он головой. — Наши уже, наверное, ужинать сели.

Как будто подтверждая его слова, ожил потолочный репродуктор, откашлялся и сказал голосом Хэллоуина: «Билл, Майк, вы чего там застряли? Проблемы?» Майк повернулся в сторону камеры внутреннего слежения и ободряюще помахал рукой, мол, всё в порядке. Хэл успокоенно хмыкнул и отключился.

Уильям оказался прав, — к тому времени, когда они приняли душ и переоделись, весь персонал подземной базы уже собрался в маленькой столовой. Только вторая дежурная смена осталась на посту вести наблюдение. Контроль над катакомбами осуществлялся круглосуточно.

Когда Майк устраивался на работу, он не особо задумывался, как они будут питаться. Когда они приняли смену и зашла речь об обеде, Майк тешил себя мыслью, вдруг еду здесь готовят девчонки-поварихи или, на худой конец, какой-нибудь дипломированный мужик-повар, этакий чернокожий бритый наголо верзила, виртуоз кастрюль, профессионал мутовки и кудесник микроволновой печки. На поверку действительность оказалась гораздо прозаичнее и скучнее. Никаких поваров не было и в помине, еду готовил автокельнер. Все продукты были заранее заморожены и расфасованы в контейнеры для быстрого разогрева. Да и в самом деле, если подумать, какая кухня в подземном бункере? Дым, чад, грязная посуда, котлы эти… Жуткая нагрузка на вентиляцию и канализацию. В конце концов, не военная же база у них тут; всего-то персонала — полтора десятка человек, не считая охранников наверху. Майк прекрасно это понимал и в душе был согласен с таким решением, но всё-таки что-то внутри протестовало. Еда была разнообразной и высококачественной, практически свежей, но что-то неуловимое терялось. Хотя бы возможность перекинуться парой слов с подземным коком, ну, типа там: «Привет, Макс. Чем сегодня будешь нас травить?», или просто — удовольствие стукнуть вилкой по тарелке и бросить то ли в шутку, то ль всерьёз: «Нет, я когда-нибудь прикончу этого кухаря! Из чего он это готовит?!» А запаянным в пластик рыбе, бифштексам и пюре бесполезно было это высказывать. Они молчали как… как рыба, бифштексы и пюре.

— Чёрт! — ругнулся Уильям, раскрывая свой судок. — Хэл! Опять ты заказал мне это кукурузное пюре. Ты же знаешь, я не люблю кукурузное пюре.

— А? — оторвался Хэл от еды. — Кукурузное пюре? Гм… Ну прости, перепутал. Закажи что другое, я потом спишу в отчёте.

— Ладно… — обречённо махнул рукой Уильям. Оглядел остальных. Все молча насыщались. — Майк, что у тебя? — спросил он.

— Написано: «Рис». Сейчас посмотрю, — Майк расковырял и отогнул блестящую гофрированную крышку. — Рис, — объявил он.

— Я так и знал! Не против поменяться?

— Можно… Эй, погоди. У тебя там кофе? Дай мне, что-то башка сегодня болит.

— Не дам. Подожди, сейчас куплю в автомате…

Они обменялись подносами и принялись за еду. Кофе был без кофеина. С точки зрения Майка кукуруза была приготовлена превосходно, да и бифштекс был неплох, хоть и отдавал горохом… Чёрт, мысленно выругался он, везде эта проклятущая соя! Из продуктов нынче можно быть уверенным только в рыбе. В конце прошлого века сою продавали как диетический продукт, но поскольку спроса не было, её стали добавлять куда ни попадя — в сосиски, в равиоли, в колбасу… Это что! — дед говорил, что в его времена в России (а точней, тогда ещё — в Советском Союзе) не было даже сои и в колбасу добавляли… туалетную бумагу. Такая была фишка, да: бумагу добавляли, мясо крали. Верилось в это с трудом, но привычки врать за дедом не водилось. Дед рванул в Штаты в конце восьмидесятых. Тогда многие уезжали. Союз трещал и распадался, в правительстве грызлись за власть и разворовывали западные кредиты, народ голодал, а цивилизованному миру требовались хорошие программисты, техники, врачи и просто здоровые молодые люди. А дед Майка был докой в своём деле. Хотя всё равно работы не нашёл. Но к тому времени, когда он окончательно понял, что жизнь не сложилась и пора если не возвращаться, то сменить место жительства на более лояльную Канаду, сын уже вполне освоился, женился, а вскоре и карьеру сделал, и дед передумал. Последовало десять лет спокойствия и относительного благополучия, потом отец Майка погиб во время одного из исламских терактов, и дела семьи пошли наперекосяк. Майку было что вспомнить, но воспоминания эти редко бывали светлыми. Сначала их семья перебралась на север страны, в Сиэтл, затем в пригороды — Грин-Виллидж, Абердин, они жили в трейлере, снимали квартиру, потом, когда Майк подрос и стал работать, — дом…

Майк ел и разглядывал остальных.

За столом сидели десятеро: пятеро механиков бригады Хэллоуина, включая Майка, двое рабочих-транспортников, два охранника из сферы наблюдения и Ларс, которого все называли «доктор Ларс». Ларс Хаммер Белл и в самом деле был дипломированным доктором медицины. В его распоряжении находился великолепно оборудованный лазарет с аптечкой, кибер-диагностом и всем таким прочим. По счастью, за истекшие с начала смены полторы недели ещё ни разу не возникла надобность в его услугах.

Насыщались молча, но молчание это только оттеняло некое скрытое, тайное напряжение, царившее в замкнутом мирке контрольной станции. С недавних пор Майк ощущал его во всём — во взглядах охранников, в хэллоиновских нахмуренных бровях, в том, как поджимал губы доктор Ларс, и в том, как Том с Рамиресом косились друг на дружку. Майку вспомнился эпизод из прошедшего дня, как он зашёл на пост к операторам центра слежения. Двое парней (сейчас они трапезничали рядом за столом; их звали Эд и Чарли) сидели в креслах, отслеживая «картинку» сразу с двух десятков камер, разбросанных по катакомбам. Они будто тоже играли в некую игру, состоявшую из переглядываний, жестов, коротких пробежек пальцев по кнопкам и сухих, стандартных реплик:

— Бокс восемь, встал на подзарядку. Игра окончена. Три… два… один… Консервация включена, всё в норме.

— Что за машина? «Волк»?

— «Ящер», «Волков» сегодня мало — невезучая машина. Чёрт, сильно как раздолбан… Так… Шестой участок, аптечка выбрана. Между прочим, последняя на уровне. Эд, ты слышишь? Я подключаю.

— Подожди, там бонусы ещё должны лежать, пускай сперва их подберут.

— Уже почти не осталось. Так включать или пускай молотят до конца?

— Сколько там машин?

— Раз… два… шестнадцать… Нет, погоди, — уже пятнадцать.

Оранжевые точки скользили по экрану монитора, время от времени вспыхивая красным. Две камеры транслировали пустые коридоры, две — загрузочную буферную зону, ещё на одной шёл «снежок» (видимо, её сожгло случайным выстрелом), на остальных бесшумно бились, разнося друг друга на части, боевые механизмы. Звук не транслировался — зачем?

— Пятнадцать? И все на уровне? Запускай.

— О’кей, разброс пошёл.

— Сегодня народу много, поставь на автоповтор.

— Понял. Мины раздавать?

— Раздавай.

Они работали сосредоточенно, слаженно, нередко даже предугадывая реплики друг друга. Майк отнёс им кофе и вернулся, размышляя, почему бы не доверить эту работу компьютеру. Невелика забота перезаряжать ловушки и аптечки, запускать по уровням закладку бонусов да время от времени — очистку туннелей от разбитой техники. Он уже хотел спросить об этом Хэла, но на полпути ему в голову пришла неожиданная мысль, что всё это — опять-таки на случай боевых действий. В конце концов, компьютеры не хуже человека могли играть в игрушки друг с другом; и если кто-то из верхушки ВПК вёл плановый отбор кибербойцов из юных геймеров, то кто мог поручиться, что не происходит такой же отбор среди операторов на сервере?

В любом случае поделиться с Хэлом этими рассуждениями Майку не удалось — на полпути назад его перехватил Уильям, пальцем показал ему: «Молчи» — и поманил за собой в раздевалку. Майк оглянулся на всякий случай, нет ли кого, но коридор был пуст, и он, будто школьник, собравшийся тайком покурить на перемене, последовал за Биллом. В принципе, он угадал: всё так и оказалось, только причиной было не курево, а выпивка. Уильям уселся на скамью в закутке, тряхнул косичками, похлопал ладонью рядом с собой: мол, садись, и вынул из-за пазухи плоскую фляжку.

— Будешь?

Майк опять против воли оглянулся, хотя за спиной было только два ряда запертых железных шкафов и спрятаться было решительно негде.

— Вроде бы запрещено, — сказал он на всякий случай.

— Брось, — криво усмехнулся Уильям. — В жизни не поверю, чтобы русский отказался от выпивки.

— А Хэл не настучит начальству?

— Если ты не дурак, он вообще ничего не заметит. Давай замахивай, не дури, а то ещё придёт кто…

Поколебавшись, Майк принял фляжку, присосался к горлышку и запрокинул голову.

Следовало отдать Уильяму должное: виски было высочайшего качества, «Джек Дэниельс», не ниже. Впрочем, с такой зарплатой, как в OMG, это можно себе позволить. Майк не удержался и глотнул ещё.

— Крепкая штука, — уважительно сказал он, возвращая фляжку. — А я думал, растаманы не пьют.

— Все вы, белые, одинаковые. Как дрэды увидите, сразу — «растаман, растаман»… Кто растаман, а кто просто по приколу. Хэл, вон, бритый, так я ж не говорю, что он нацист.

— Ну, извини, извини. Замяли. — Майк покачал на руке фляжку. — Как ты её протащил мимо охранников?

— Уметь надо, — снова ухмыльнулся Уильям. — Знаешь, из чего эта фляжечка? Карбоновый биопластик. Это, брат, такая штука, считай она вроде как часть твоего тела. Когда она нагревается, её на сканере не видно, а спиртное на экране различать ещё не научились. Знаешь, сколько я за неё отдал? То-то. Ну, давай по второй. Тысызыть, за знакомство.

Они причастились по второму разу, после чего Билл завинтил колпачок, порылся по карманам, извлёк на свет зелёный пластик жвачки «Гиперминт» и протянул его Северцеву:

— На, зажуй. Отбивает любой запах напрочь, проверено.

— Благодарю.

— Не за что. — Билл закурил и смерил Майка одобрительным взглядом. — А ты молоток. Видел я вчера, как ты работаешь. Сечёшь малину, схватываешь на лету. Имел дело раньше с зомбиками?

— С кем, с кем? — Майк заинтересованно повернулся к нему.

— Ну ты даёшь! Да с ботами же.

— Нет, я больше так… по корабельной технике.

— А, верно — ты же моряк. Слушай, а каким ветром тебя сюда-то занесло?

— А что такого? Как будто здесь не может работать моряк. Полагаю, ты не ожидал увидеть здесь епископа!

— Ну-ну, не кипятись, — примирительно сказал Уильям. — ВМФ?

— Торговый флот.

— То-то, я смотрю, в тебе чего-то есть… такое… — Он неопределённо пошевелил пальцами. — Да, ваш брат в механике сечёт. Если там у вас в рейсе чего погорит, надеяться вам не на кого, только на себя.

— Это точно… Кстати, а почему «зомбики»?

— Чёрт знает… — Билл пожал плечами, пошарил по карманам, сунул в зубы вторую сигарету и щёлкнул зажигалкой. Выпустил дым. — Кто-то назвал, и зацепилось. Вот ты скажи мне, чел, ты никогда не думал о тех сопляках, которые сейчас разбивают в катакомбах железных болванов? Какие они?

Майк невольно вспомнил Роберта и поёжился.

— Ну, думал, бывало… — неуверенно сказал он. — У меня ведь тоже сын растёт. А чего?

— Тебе никогда не казалось, что все они немножко оборотни? Днём они простые мальчики-девочки, а вечером садятся за машину — шлем на башку, пальцы в сим, экран на стереоразвёртку, — этак смотришь, они вроде как уже и не люди. Говорят по-своему, на уме одна экспа, да уровни, да кланы, да ракеты разные, всякие там пушки, лазеры-шмазеры… Вроде как две жизни получается, да? Так какая из них настоящая, вот ты мне скажи, а? Молчишь? Вот то-то и оно… — Он хмыкнул и затянулся. Выпустил дым. — Это, брат, хуже чем в старом кино играть, которое до виртуалки было, — это когда люди перед камерой вживую притворялись. Ага.

— А машины в таком разе вроде как бы зомби?

— Ну да, точняк. Живут, но только по воле духа-наездника, «лоа». А ты как думал?

Майк нахмурился.

— Ничего я не думал. Не понимаю только, чем ты недоволен? Будто мы росли не на игрушках!

— Ну, положим, росли, — согласился он. — Но ведь не только! Я, к примеру, в баскетбол любил играть. Не на компе, а так. Даже за сборную школы играл… правда, недолго.

— Вышарили?

— Сам ушёл. Тогда как раз только-только легализовали гандж, я предпочёл делать бизнес.

— Я тоже играл. Только в бейсбол.

— Ага. А я чего говорю! Мы жили, чел, в натуре жили. Хорошие мальчики ездили в скаутские лагеря, плохие просто лазали по крышам и тянули шмаль под козырёк. И те и другие дрались, строили секретные штабы на деревьях, гоняли на папкиных тачках, трахали девок, играли в бейсбол… А эти что? Эти разве живут? Разве играют? А? Скажи, чувак?

Майк пожал плечами.

— Может, и так. Все играют, наверное… Слушай, Билл, на хрена ты мне всё это говоришь?

— А чёрт меня знает, — снова повторил Уильям и загасил окурок в карманной пепельнице. — Глянулся ты мне, чувак, не знаю почему. А то тут и поговорить бывает не с кем. Хэллоуин, хоть и наш чел, а всё равно конторская крыса, без параграфа чихнуть не даст. Ему что в лоб, что по лбу. А теперь ещё и этот привязался, хуан несчастный. Будто без него проблем было мало.

— Какой «хуан»? Рамирес, что ли? — насторожился Майк. — А чего?

— Чего-чего… Будто не знаешь! Он же в нашу бригаду нарочно перевёлся, чтоб жену одну не оставлять, когда Том в отпуске. Есть у него такой бзик, ага: думает, Том спит с его милашкой, пока он тут ей баксы заколачивает. Парни подшутили над ним, а он и полез в бутылку.

— Да ну? А это в самом деле так?

— Чёрт его знает… Они живут в одном квартале, а он, как любой латинос, первым делом попсихует, а потом уж думает. А иногда вообще не думает. Теперь вот перевёлся к нам, поближе к Тому. Видел, как они друг на дружку глядят? Блин, дерьмо, куда только начальство смотрит… — Он вздохнул и покачал головой; косички его закачались. — Гнилая контора. Слушай, моряк, так как ты сюда нанялся?

— Друг порекомендовал.

— Хороший у тебя друг, — Уильям опять тряхнул головой, — а главное, добрый. Ты, парень, будь поосторожнее, это я тебе говорю: здесь только кажется, что тишь гладь, да божья благодать, на самом деле все со всеми на ножах. На Эда с Чарли не смотри: эти парни голубее, чем небо в Калифорнии, один без другого спать не ложится… Что да, то да: есть у компании такой принцип — чтоб один другому спину, значит, прикрывал. Считается, что парой они работают надёжней. Мне-то, конечно, по хрену, но на всякий случай, если здесь задумаешь чего делать, мой тебе совет: спроси сперва меня. — Он посмотрел на часы: — Ох ты… Хорош болтать. Давай по последней и пойдём. А то Хэл снова пасть раззявит…

Как будто услышав его, под потолком ожил динамик внутренней связи, и раздражённый голос Хэлоуина потребовал «всех младших техников» немедленно явиться к нему. Билл спрятал фляжку и вздохнул.

— Ну, что я говорил? Пошли, парень. Иначе Хэл нас по стенке размажет. Спасибо за компанию.

Майк встал, на ходу распечатывая жвачку, и двинулся вслед за Уильямом.

— Не за что, — сказал он.

Коридор был какой-то не такой. Все были искусственными, техногенными, обшитыми металлом или пластиком, а этот словно высечен в дикой скале, а может, сам образовался, если человек и помог, то чуть-чуть. Роберт всмотрелся в глубину неосвещённого туннеля. Погасил прожекторы и переключил камеры на инфракрасный. Помогло мало. В затопившем экран зеленоватом мерцании можно было разглядеть лишь дикий камень с косыми следами фрезы и ожогами от проходческого лазера. Спица радара задумчиво бегала по экрану. На экране рябило. Явной опасности не было, и всё же Роберт чувствовал лёгкое беспокойство — предчувствие опытного игрока. Слишком уж удобное было место для засады. Слишком.

Он размял пальцы, с треском переклеил поплотней липучки на перчатках, похлопал на счастье левую коробочку ресивера и малым ходом двинул машину вперёд.

В подобных узких коридорах малогабаритный юркий «Волк» имел некоторое преимущество перед другими роботами. Вести огонь из движущейся машины — всё равно что палить с двух рук, сидя верхом на скачущей лошади. У «Волка» не было тяжёлой брони и мощного оружия, но стрелять из больших пушек здесь было равносильно самоубийству, а исключительная плавность хода позволяла игроку больше уповать на точность прицела, чем на мощность лазеров и пушек. А мазал Роберт редко.

Шероховатости стены неспешно проплывали мимо. Ступоходы с лёгким шелестом крошили мелкий щебень, и Роберт уже слегка успокоился, когда вдруг ожил экран сообщений.

— Эй, на «Волке», — звонко прозвучало в наушниках. — Замри, где стоишь.

Роберт замер. Повращал головой. Врага по-прежнему не было видно.

— Ну, стою, — хмуро сказал он. — Чего надо?

— Посмотреть на тебя хочу. Только не вздумай выкинуть чего-нибудь этакое… Хм… Ты парень или девчонка?

— А ты?

Роберт незаметно перенёс вес машины на два левых ступохода, заблокировал левую перчатку и лихорадочно забегал пальцами по симстику, включая один режим сканирования за другим. Коробка опять глючила. Наконец впереди что-то замаячило — так, не разбери-поймёшь, расплывчатый силуэт, но это было лучше, чем ничего. Противник более-менее обозначился. Судя по габаритам, штуковина никак не меньше «Ящера». Но и не больше «Элефанта». Чёрт… Что у него там? Генератор «Стелс»? В таком корпусе не поместится, даже если урезать боезапас. Термокамуфляж? Тоже вряд ли — он маскирует только оптику, а радар не глушит. Играется, зараза. Играется…

Роберт сглотнул. Подходящая ниша была справа и чуть позади. Слишком далеко, а если ещё и пятиться…

— Чего молчишь? — тем временем с усмешкой спросил голос в наушниках.

— Язык прикусил.

— Ну-ну. Ври дальше. Ты из какого клана?

— Из «Техасских рейнджеров».

— Это где такие? — Голос прозвучал удивлённо.

— Где-где… — по-русски ответил Роберт и присовокупил русское же словечко, которое иногда слышал от отца в минуты раздражения.

— Что? — переспросил собеседник.

— В Техасе!!!

Робер дёрнулся так, что смахнул со столика перед собой тарелку с поп-корном; белые комочки рассыпались по ковру. «Волк» отпрыгнул боком, одновременно сделав в воздухе переворот — трюк, которому Роберт научился чисто случайно и долго потом репетировал. Одновременно с этим в темноту ушла ракета, ушла и взорвалась листочками фольги. Взрывная волна, как ладонь великана, подбросила «Волка» снизу. Любая другая машина, за исключением разве что «Пардуса», опрокинулась бы на спину, но «Степной волк» только покорёжил антенну на башне и приземлился на свои обычные три точки. Стрейфом ушёл за выступ скалы. Теперь противник тоже его не видел: ни на камере, ни на радаре. Дымный коридор запоздало исчертило трассерами — Роберт уже загнал машину в нишу и теперь выжидал.

— Эй, «Волчара»! — хрипнуло в наушниках. — Ты где? Найду, хуже будет!

Роберт не отозвался.

— Ну, ладно… Сам напросился.

Послышались шаги. Щебень тяжело похрустывал. «Не „Ящер“, — решил про себя Роберт, внутренне собравшись для броска. Сердце билось как бешеное, язык пересох, будто драться приходилось в реале. — Точняк не „Ящер“. Больше… гораздо больше! „Акула“ или „Старый Том“. Вот же, блин, повезло…»

Как на грех, кассетные мины кончились. Для боя из засады не было ничего подходящего. В одном Роберту, во всяком разе, действительно повезло: враг или не знал о нише, или забыл про неё. Но и только.

Шаги приближались. Противник, по-прежнему невидимый, шёл в абсолютной темноте, сканируя коридор.

В темноте… В темноте…

Роберт почувствовал, как на горизонте забрезжила спасительная идея. Он торопливо заблокировал левый сим и, не включая огней, заранее вывел все прожектора на максимум.

«Только бы не „Том“, — твердил он, молясь всем геймерским богам, — только бы не „Том“. Замесит…»

«Акула», машина быстрая, с четырьмя независимыми моторами, была вооружена по принципу «кашу маслом не испортишь»; любители пострелять издалека чаще всего выбирали именно её, жертвуя бронированием в пользу двух-трёх дополнительных тяжёлых стволов. А вот против «Старого Тома» с его усиленной бронёй у «Волка» в ближней схватке не было шансов.

Наконец мех показал из-за выступа скалы своё острое рыло, и Роберт чуть не закричал от радости: «Акула»! Это была «Акула»!

Он врубил прожекторы и бросил «Волка» на таран из нижней стойки.

Моторы взвыли от перегрузки. Манёвр на удивление удался — противник, хоть и ожидавший атаки, упустил из виду нижнюю полусферу, а когда спохватился, приборы ночного видения были безнадёжно засвечены. Сминая лобовую броню, Роберт ударил «Акулу» снизу и, когда в прицеле мелькнуло исцарапаное серое брюхо, в упор разрядил в него обе носовые пушки. В принципе, он успел сделать только пару выстрелов — отдачей от разрывов оба механизма отбросило друг от друга, но и этого хватило. «Акула» тут же выпала из камуфляжа в полный визуал и с лязгом грохнулась на землю, только чудом не перевернувшись. Пилот, к его чести, сориентировался быстро — даже не пытаясь контратаковать, развернул машину и рванул наутёк. «Акулы» вообще отличались слабой живучестью, но этой, видно, повезло, — приволакивая задний ступоход, подранок метнулся в конусе прожекторного луча и скрылся, прежде чем «Волк» успел дать второй залп. Роберт издал торжествующий клич и бросился вдогон.

Карты местности у него не было — сканер выдавал сплошное белое пятно. «Странно», — подумал Роберт и тут же об этом забыл, поглощённый азартом погони. То и дело впереди поблёскивал металл — «Акула» была быстроходнее, но повреждения уравнивали машины в скорости. Датчик перегрева пожелтел и медленно стал наливаться краснотой. «Волк» нагонял, но на дистанцию поражения выйти никак не мог — всё время не хватало самой малости, жаль, кончились ракеты. Туннель сделал поворот, ещё один, ещё…

И Роберт понял, что влип.

Они стояли полукругом — пять машин, не считая раненой и юркнувшей под их прикрытие «Акулы»: побитый «Ящер» со следами многочисленных ремонтов, два «Ночных призрака», новёхонький поджарый «Пардус» и тяжёлый «Элефант» в грязно-зелёной термооптике. Очевидно, он-то и ставил помехи. Коридор здесь расширялся и вздымался куполом, образуя то ли зал, то ли арену. Роберт гулко сглотнул и остановил машину. Воцарилась тишина.

Шансов не было.

Никаких.

Роберт скользнул взглядом по экранам, по приборной панели и опустил глаза. Зарядов было — кот наплакал, броня «текла», датчик перегрева пульсировал красным. Что бежать, что драться — и то и другое было самоубийством.

Три недели псу под хвост. Двадцать уровней и — полная засада в никуда. Эти пятеро измолотят его так, что никакой ремонт не поможет. Придётся начинать с нуля.

Роберт стиснул зубы.

— Ну хорошо, ребята, — медленно проговорил он, — типа, вы меня поймали. Кто первый?

«Ящер» шевельнул башней, словно бы говоря: «нет». Роберт с трудом удержался, чтобы не открыть огонь.

— А ты неплохо рубишься, приятель, — негромко и будто с ленцой вдруг прозвучало в наушниках. — Только вот какая фишка, чел: у одиночки в этой игре нет шансов. Понял?

Роберт молчал.

— Так как? Сечёшь поляну?

Роберт помолчал ещё. Расправа, похоже, откладывалась.

— Секу, — наконец сказал он. — Что предложишь?

— Как насчёт присоединиться к нам?

— А если откажусь?

В наушниках хихикнули:

— Сам догадаешься, что будет, или подсказать?

Роберт не стал переспрашивать. И так было понятно, что выбора ему не оставили.

— Я согласен.

— Вот и хорошо. Только не вздумай шалить — ты у меня на прицеле и у Тибби тоже. Меня звать Фишер, здесь всё решаю я. У тебя рем-комплекты есть?

Роберт предпочёл не врать:

— Есть.

— Сколько?

— Два.

— Отдай один Синди, — похоже, ты её здорово побил. И давай катись к нам, не стой там, как тыква со свечкой. Только медленно! — Опять смешок. — А то ещё реактор с перегрева жахнет… Что-то ещё хочешь сказать?

— Да, — ответил Роберт. — Зовите меня «Роб».

— А этот, русский, неплохо идёт.

— С чего ты взял, Эд?

— Что «взял»? Что «неплохо идёт»?

— Нет, что он русский.

— Ругается по-русски.

— А-а…

— Ага. Подбрось-ка им бонусов.

— Это ещё зачем? Подыграть решил?

— Ничего, им полезно. Сильная команда сбилась. Жаль будет, если скопытятся.

В ремонтном боксе было темно. В северном конце виднелась приоткрытая дверь, ведущая в нейтральную зону — идеально круглый зал с нишами вдоль стен. Ряд боевых машин смотрелся как ангар инопланетной техники из фантастического фильма. Майк уже несколько раз ловил себя на чувстве нереальности происходящего. В воздухе витали остывшие запахи окалины, машинного масла и подгорелой трансформаторной обмотки. Было холодно и очень неуютно.

— Слушай, Билл, — окликнул он напарника.

Тот на тележке выдвинулся из-под брюха машины. В руках его был гаечный ключ.

— Чего тебе?

— Ты никогда не задумывался, почему они никогда не сражаются здесь?

— Где?

— Ну, в этом… отстойнике.

— Хрен знает, — Билл пожал плечами, засучил ногами и полез обратно. — Не дерутся — и всё. Наверное, в программу что-то встроено. Или в потолке где-нибудь генераторы помех установлены. Я не знаю. А что?

— Ничего. Просто интересно. А то мне как-то не по себе. Всё время кажется — вот войду в рем-бокс, а оно на меня как бросится или, не дай бог, пальнёт из чего-нибудь.

— Да вроде не должно… Чёрт, как гайку-то прижарило! Давно такого не видал. Не дно, а стейк какой-то. Не иначе, прямое попадание. Удивительно, что она вообще своим ходом сюда добралась.

— Резать будешь?

— Нету смысла. Лучше весь блок заменить.

— Днище, что ли? — засомневался Майк. — А у парня хватит бонусов?

— Не знаю. Проверь. А впрочем, не надо, чего там: война всё спишет. — Ключ звякнул о бетонный пол, из-под машины показалась лоснящаяся чёрная физиономия. — Что я, идиот, над гайками горбатиться? Если есть охота, пусть потом на складе сами размонтируют, им всё равно делать нечего. Давай кати сюда поддон от «Акулы» — это на восьмой стойке, вон тот зелёный гроб… ага. И ступоход тоже захва… — Он не договорил, так и застыл с раскрытым ртом, ибо стоявшая у самого выхода машина — раздолбанный серый «Пардус» — вдруг пришла в движение; шарниры лязгнули, тупорылый корпус хищно подался вперёд.

Майк замер и пошёл мурашками. Билл выпучил глаза, физиономия его мгновенно посерела. Ещё бы! В любую секунду могла раздаться пулемётная очередь — с машины ещё не успели снять боезапас. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть, и всё же… Оба механика завороженно смотрели, как башня медленно начала поворачиваться…

…А в следующий миг внутри машины что-то лопнуло. Из-под стального брюха на пол хлынула тёмная струя машинного масла. Картина возникла самая неприличная. Зашипело. Сочленения подломились, и боевой механизм с грохотом завалился набок. Воцарилась тишина. «Пардус» не двигался. Из раскуроченного ступохода толчками вытекало масло.

— Всё. Хана гидравлике, — констатировал Майк и гулко сглотнул. Руки его тряслись.

— Фу ты! — с облегчением выдохнул Билл. — Вот же, твою мать! Дерьмо святое, вот же ведь, а?! Я уж чёрт-те что подумал, думал, вдруг защита сбойнула или хакер пробился, а всего-то…

— А она может сбойнуть? — насторожился Майк.

— Кто?

— Защита.

— А я знаю?!

Билл медленно, не сводя взгляда с упавшей машины, выбрался из-под брюха «Акулы». Посмотрел на Майка, на гаечный ключ в своей руке и вытер выступивший пот.

— Да-а… — сказал он. — Знаешь, Майк, пошли-ка лучше-ка покурим, посидим. Что-то мне не по себе. Я там сейчас такого с перепугу навинчу…

— Да ладно, — отмахнулся Майк, — кури здесь, чего там…

Некоторое время оба молча дымили, укрывшись в закутке от камер слежения и не сводя взгляда с искорёженной машины. От дыма полегчало. «Пардус» оставался недвижим, но после всего происшедшего покоя не было: чувствовалось в нём что-то затаённое, живое, как в том хищнике, которого ухлопали в момент последнего броска, когда охотникам уже понятно, что это уже всё, конец сафари, совсем всё, а подойти всё равно боязно.

— Как думаешь, мы тут одни так корячимся в этих дурацких коридорах?

Уильям пожал плечами:

— Чёрт знает. Вряд ли. Я работал только здесь, но, думаю, у нас по всей стране такие сервера. Даже в Канаде частично есть, а уж на Аляске… А тебе не по фигу?

— Да в общем, как бы да, — нехотя согласился Майк. — Только всё равно интересно.

Уильям искоса посмотрел на него из-под завесы растаманских косичек. Усмехнулся, поправил бейсболку и отвёл взгляд.

— Любопытные вы всё-таки люди, русские, — сказал он. — Как кошки, только жизнь одна. Я к вам в Россию ездил в две тыщи десятом, повидал всякой всячины. Мавзолей ваш видел, Кремль. Этот, как его… собор с куполами. Знаешь, Майк, какая у вас, у русских, главная беда?

— Да что ты заладил: «там» да «у вас»! — нервически огрызнулся Майк. — Я в России-то и не был никогда… А что за беда?

— А такая: вы не можете пройти спокойно мимо чего-нибудь, чтоб просто так, пройти — и всё. Вы как дети — всё вам надо разломать, разбить, порвать, разделать пополам, уронить. От этого у вас все беды. Туристы приехали? Бей туристов! А чего они тут разъездились? Забор стоит? Повалить забор! А чего он стоит? Водка появилась? Выжрать водку! А чего она водка? И во всём вы так. Я там в автобусе видел: висят на стене держатели для молотков, ну, чтобы в случае чего стекло разбить. Держатели висят, а ни одного молотка нет. Я сперва подумал, спёрли, а водитель мне и говорит: «Не, не спёрли, это мы сами сняли, а то, если оставить, непременно кто-нибудь возьмёт и вышибет на хрен это долбаное стекло». А чего? Ведь для чего-то же он висит там, этот молоток! Вот. А в другом автобусе вообще написано: «При аварии выдернуть шнур, выдавить стекло». А шнур этот, с кольцом — с той стороны стекла, снаружи! Вот так у вас всё и есть. Или молотка нет, или шнур снаружи. Или я неправду говорю?

— Да-а… — задумчиво протянул Майк, не зная, что и сказать на это, — да-а…

И умолк.

— А полигоны вроде этого, они везде есть, — философски продолжал меж тем его напарник. — Думаешь, одни мы такие умные, думаешь, только Штаты этим балуются? Ха! Дудки. У всех они есть. У бошей, у англичан, у джапов есть точняк, не говоря уже о бывших демократах и Советах. У китайцев тоже есть. У них там на Тайване — ну они же с ним теперь опять одно? — так вот, у них там около Тайваня есть остров такой охрененный, в проливе, так он ходами изнутри насквозь ископан, чисто сыр «голландский». Это когда там чанкайшисты к штурму готовились, ещё тогда укреплений накопали. У них, как всегда, всё с размахом, уж если начали играть, не остановишь — Азия… Весь народ оттуда выселили, сейчас там офигительная боевая зона, на пол-острова. Китайчата в свои «Катакомбы» режутся, «Драконы подземелий» называются, они же там все на драконах помешаны. Техника у них, конечно, дрянь, зато народу-у… — Уильям безнадёжно помотал головой в попытке подыскать сравнение, затянулся в последний раз и загасил окурок.

— А об этом-то ты откуда знаешь? — удивился Майк.

— Слыхал, — уклончиво ответил Билл. — Ну что, пошли, что ли? Ты как там? Всё о’кей? Руки не дрожат, нет? А то смотри…

Майк вздохнул.

— Я в порядке.

— Тебя как зовут?

Свет фар скользил по стенам, оставляя слабые фосфоресцирующие следы — не иначе в краску тут был добавлен люминофор. Два робота неспешным шагом двигались по полукруглому туннелю; оба — лёгкие разведчики, «Степной волк» и «Акула». Тут и там сверху свисали какие-то шланги, кабели, обрывки ржавых цепей, перекрученные листы железа, из-под которых кое-где проглядывала дикая порода. Плиты потолка смыкались криво и неровно, будто их укладывали второпях. Пол был сухой и чистый — ни камней, ни луж, ни старых рельсов. Ничего.

Говорить не хотелось. Тем не менее напарница, похоже, не желала отступать.

— Эй, «Волк», у тебя там радио в порядке? Постучи по шлему. Ты меня как, хорошо слышишь?

Слышу, — отозвался Роберт. — Я ж уже назвался: Роб. Чего ещё-то?

— Да это ник. А на самом деле?

— Зачем тебе?

— Ну… просто. Если стесняешься, то у меня приват-канал.

— Ты лучше по сторонам поглядывай, — уходя от темы, съехал на грубость Роберт. — Выскочит кто, костей не соберём… Что у тебя на радаре?

— Задавака… — фыркнула она и через пару секунд сообщила: — Всё чисто. Можно звать остальных.

— Подождём пока.

Некоторое время они двигались молча. Роберт изредка косился на машину напарницы. Надо же, девчонка, а гоняет в шутер. Не в «Семейку Льюис» гамится, не в какой-нибудь там симулятор «Дитя-неожиданности», а стреляет, бегает, сражается… И неплохо сражается, между прочим. А может, притворяется? Может, это вообще не девчонка, а парень? А что, бывает… Хотя нет, не похоже — голос звонкий, молодой, с девчачьим писком, настоящий, наверняка без преобразователя. Да и дуется всё время, и любопытная, как все девчонки… Да нет, определённо девка. Странная, но и только.

— Слышь, Синди, — окликнул её Роберт, — а ты вообще зачем здесь играешь?

«Акула» замедлила шаг.

— Не поняла…

— Чего тут непонятного? Ещё скажи, что тебе стрелять и бегать нравится. Я до тебя вообще девчонок в «Катакомбах» не встречал.

Синди будто задумалась.

— Не знаю, — наконец призналась она. — Нравится мне как-то. Здесь я не такая, как всегда. Здесь все не такие, как в жизни. Здесь никого не интересует, кто ты, как выглядишь, откуда, сколько тебе лет. А интересует только — сильнее ты или слабее, что ты за боец, а не какая у тебя мордаха, ноги или задница. Здесь настоящая свобода, здесь все равны.

— Равны… — хмыкнул Роберт. — Свобода… Чего тебе в жизни-то мешает с другими равняться? Ты что, афро, что ли?

Ответа не последовало — девочка умолкла и на этот раз молчала так долго, что Роберт грешным делом подумал, что она оскорбилась.

— Эй, ты чего? — не выдержал наконец он. — Ты обиделась, что ли? Синди! Ну?

— Меня зовут не Синди, — сдавленно отозвалась она вместо ответа, — а Синтия Чистая Вода. Что здесь имя, что ник, я не знаю. Я — дене. Навахо.

— Ё… — не сдержался Роберт. — Вот это да! Правда, что ли?

— Правда, чёрт бы тебя побрал! А теперь, белый мальчик, отвали.

— Погоди, не отключайся! — заторопился Роберт. — Ну чего ты? Я же не хотел, просто вырвалось. Я на самом деле Роберт, правда. Роберт Северцев.

— Китаец, что ли? — заинтересовалась она.

— Русский. В смысле, папка у меня русский. И дед… А что?

— Никогда не встречала русского.

— А я индейцев никогда не встречал, — признался Роберт и почувствовал, что краснеет самым глупым образом. Хорошо, хоть напарница не видит. — Значит, мир?

— Перемирие. А сколько тебе?

— Пятнадцать… скоро будет.

— А мне двенадцать.

— Не может быть! — опять невольно вырвалось у Роберта.

— Может, может, — ворчливо отозвалась она. — Я бы вообще тебя не спросила ни о чём, просто интересно стало. Ты первый, кто сумел меня так лихо побить. Я ж тогда едва не вылетела! До сих пор мурашки, если вспомню. Мне даже бонусов не хватило для починки.

— Да ладно, я сам со страху чуть не окочурился… А у тебя где компьютер стоит? В вигваме?

— В доме, дурак! У нас дом в Аризоне. А компьютер у меня, между прочим, старый, я ещё с клавиатуры играю.

— А-а… — понимающе протянул Роберт. — Вон что. Заметно. Ты с атакой запаздываешь. Я тогда ещё удивился, как так: «Акула», а от залпа увернуться не смогла.

— Вот гад, а! — угрюмо восхитилась Синди. — Да ты же мне в упор… А у тебя симстик?

— Ага. И перчатки. Только левая барахлит.

Оба посмотрели на приборные панели и одновременно остановились. Двум машинам, оказалось, тоже понадобилось «отдышаться»: датчики перегрева у обеих предостерегающе желтели.

— Постоим? А то несёмся как мустанги.

— Давай, — согласился Роберт и огляделся. — А тихо тут. И света нет. Дикий какой-то туннель.

— А! И ты заметил, как здесь всё реально?

— В смысле? — не понял он. — Что «реально»?

— Ну, по-настоящему, — терпеливо пояснила девочка. — Обычно в таких играх всё из элементов состоит: из кубиков, блоков, секций там разных…

— И тут так, — несколько неуверенно заметил Роберт.

— До двадцатых уровней, — сказала Синди. — А после сразу поменялось.

— Ну?

— Ага. Перекрытия, люки, телекамеры эти, двери, лифты… мусор на полу, обломки… Вроде ничего особенного, но я заметила. Мы, навахо, очень наблюдательные. — В голосе её послышались хвастливые нотки, она помолчала и, словно извиняясь, добавила: — Может быть, мне потому нравится играть во всё это, что навахо всегда много воевали.

— А другие индейцы что, не воевали?

— Другие тоже, но не так, — уклончиво ответила она. — А навахо даже во Вторую мировую в армии шифровальщиками работали. Все донесения на передовой переводились на язык навахо.

— Зачем?

— Вот чудак! Затем, что среди немцев и японцев точно не было навахо!

— А ты, значит, хочешь быть как они?

— Хочу не хочу, какая разница? — окрысилась Синди. — Всё равно делать нечего. Чем ещё заняться? Жрать пейот батон за батоном? Корзинки плести? Одеяла вышивать на сувениры? Растить маис, как старшие братья? Так мне рано ещё. Это мохавки по небоскрёбам скачут, им хорошо — они высоты не боятся. А ты видел хоть одного индейца в сенате? Или индейца-космонавта? Или, может, для нас особые игрушки должны делать? Мы и так живём, как в музее, но даже и так жить не дают. Прогресс, кричат, прогресс! Ага, прогресс… Прогресс уничтожил нас, похерил нашу культуру, превратил нас в машины. Я вот думаю иногда: эх, нам бы в ТЕ времена такие штуки, хотя бы парочку дерьмовых «Пардусов» в реале, мы бы этих белых ублюдков с их кораблями… а, чего там. Тебе не понять. Даже жаль бывает, что они, эти роботы, не настоящие.

Она умолкла. Роберт тоже помолчал, слегка ошеломлённый этим неожиданным напором.

— Синди…

— Что?

— А можно, я буду звать тебя — Чистая Вода?

— Зачем тебе?

— Ну… Это как-то здорово так… по-индейски.

— А мне тогда можно звать тебя — Северцев?

Фамилия девчонке совершенно не далась, у неё получилось что-то вроде: «Сэфертсеф». В её исполнении это прозвучало даже красиво, но Роберту всё равно не понравилось.

— Лучше не надо, — уклончиво сказал он.

— Почему? — удивилась девочка. — Это же по-русски.

— Это — не по-русски, — отрезал Роб.

— Тогда и ты не зови!

— Ну и пожалуйста, не буду. Очень надо!

— Сам дурак!

Из-за поворота, совсем рядом, вдруг послышался слабый шорох камней. Роберт, скорее машинально, чем осмысленно, глянул краем глаза на радар и окаменел при виде приближающихся красных точек — словно дюжина крысиных глазок смыкали полукруг.

А потом рванул машину задним ходом.

— Синди!!!

Рыжая резиновая груша пшикнула в последний раз, доктор Белл сосредоточенно посмотрел на дисплей тонометра, некоторое время так же внимательно слушал пульс, затем вздохнул и отпустил вентиль клапана, ослабляя манжету. Выпускаемый воздух облегчённо зашипел.

— Сто тридцать на восемьдесят, — сказал он. — Для вашего возраста — абсолютно нормальное давление. Может быть, чуть выше нормы: под землёй это бывает. Может, вы переволновались или кофе перепили. Пили кофе по дороге ко мне? — бросил он на Майка взгляд поверх очков. — Впрочем, неважно. Для некоторых это даже норма. Так что я не вижу никаких оснований для беспокойства.

Он развернул компьютер дисплеем к себе и что-то быстро отстучал на клавишах. Удовлетворённо кивнул:

— Ну вот, я же говорю — никаких оснований для беспокойства. Записи в порядке, медосмотр не выявил патологий… В общем, всё о’кей.

Майк задумчиво раскатывал обратно клетчатый рукав рубашки. Доктор тем временем копался в своих запасах — неторопливо извлекал из шкафчика пузырьки и баночки, читал этикетки и так же неторопливо ставил обратно.

— Я дам вам витамины и успокоительное, — говорил он, пока из принтера выползал листок бумаги с рецептурой. — Будете принимать три раза в день. Постарайтесь не увлекаться крепким кофе и стимуляторами. Пьёте?

— Кофе?

— Спиртное.

— Откуда вы… Гм! Откуда ему тут взяться?

— Угу… — Доктор расписался на рецепте. — Под землёй организм испытывает дефицит солнечного света, от этого волнение, авитаминоз, особенно в первые недели… Организм переключается в «аварийный» режим. Работали раньше под землёй?

— Нет.

— А под водой?

— Слава богу, не пришлось, — невольно улыбнулся Майк. — Послушайте, док…

— Забавно, не находите? — Доктор уже уселся обратно за стол и сейчас укладывал в коробочку тонометр. — С генами вовсю работаем, вот-вот клонирование разрешат, диагноз больному можно по Интернету поставить, руку отрезанную обратно пришить… А давление меряем, как двести лет назад. Те же груша да манжета, разве что дисплей стал цифровой.

— А эта… трубка эта ваша ещё, — Майк указал и сморщил лоб, припоминая название. — Стето… стетоскоп?

— Фонендоскоп, — с улыбкой поправил его доктор. — Нет, просто у меня привычка с ним не расставаться, не обращайте внимания. Для любого врача полезнейшая вещь. Хотя на самом деле сегодня замерить давление спокойно можно и без него. По крайней мере, хорошо хоть времена рукописных рецептов отошли в прошлое: у меня ужасный почерк. Держите.

Майк принял пару пластиковых баночек, упаковку зелёных капсул и бумажку. Помедлил.

— По правде говоря, док, я совсем не за этим к вам пришёл. Хотя всё равно спасибо.

— Вот как? Интересно. А зачем же? Вас что-то тревожит?

— Нет. То есть да. Мне не нравится вся эта затея с роботами, но не в этом дело. Вы не замечали, как всё это на нас давит? Особенно на этих… на Рамиреса с Томом. Вы знаете, что они друг дружку ненавидят? По крайней мере, первый — второго.

— С чего вы взяли?

— Так… — неопределённо пожал плечами Майк. — Говорят. Да и потом, это и так видно.

— А почему вы э-э… решили заговорить об этом со мной только сейчас?

— Ну… Я как-то не решался. Мне подумалось, что мы все тут под стрессом, у всех нервишки сбоят. А тут ещё это… Думал потолковать с Хэлом, но он сказал, чтоб я занимался своим делом и не совал нос куда не просят. А кто, кроме него, ещё реально может что-то с этим сделать? Вроде только вы, если не считать охраны наверху, но к ним же незаметно не пойдёшь. Да и с вами я могу поговорить без свидетелей только тут.

Доктор Белл откинулся в кресле и повертел в руках карандаш.

— Странный вы народ, русские. Вечно у вас все под подозрением… Или вы поляк?

— Нет, я из русских иммигрантов. И даже не еврей.

— Извините, если обидел. Но всё-таки странно. Никто, кроме вас, не обеспокоился. А между тем кое в чём вы правы. Я уже обратил на эту парочку внимание.

— Его жена…

— Да-да, я в курсе. Мне кажется, наверху хотели этим переводом разрядить обстановку, но, как всегда, переусердствовали. Не надо было их назначать в одну бригаду, достаточно было поставить так, чтоб их рабочие смены совпадали по графику. Но там не захотели возиться и предпочли решение попроще. К тому же господин Риверс уверен в своём авторитете и поручился за порядок в своей бригаде.

— Риверс? — не понял Майк.

— Хэл.

— Ах да…

— Несчастных случаев в его бригаде до сих пор ещё не было. Тем не менее спасибо. Я учту ваше мнение в своей докладной.

— Не за что, — кивнул Майк и встал, распихивая лекарства по карманам. — Только мне неудобно как-то. Вам не кажется, док, что я на них тут это, как это… стучу?

— О нет. В конце концов, это моё дело — выслушивать, кто на что жалуется. Не так ли? Ведь священника, как в армии, здесь не положено.

Майк смерил дока Ларса встречным взглядом. Странный он всё-таки тип, этот доктор. Вдруг он из ФБР? А что, вполне может быть. Должен же на такой базе быть наблюдатель из верхов? Должен. Где-то внутри коллектива. Да и сам по себе он какой-то не такой, как все. Взять, к примеру, эти его очки, которые он носит, может, для солидности, а может, просто из чудаковатости. Это в наше-то время!

«Вечно у вас все под подозрением…»

— Док, почему вы в очках?

Он поднял голову:

— Не понял?..

— Ну, зачем они вам? Можно же сделать операцию или линзы носить. Почему очки?

— Ах, вы об этом… У меня глаза не переносят линз. А операцию я просто не хочу делать. К тому же статистика показывает, что докторам в очках у пациентов веры больше. Такая, знаете ли, наблюдается тенденция. М-да. В очках — значит, старый, значит, опытный…

— А сколько вам лет, если не секрет?

— Тридцать шесть. А что?

— Так, ничего, — сказал Майк. — Ну, я пойду.

— Заходите ещё, если будет что-то беспокоить.

Доктор был сама любезность.

— Зайду непременно, — сухо ответил Северцев и закрыл за собой дверь медкабинета.

— Привет, вояка! Как дела? Не затрахался ещё машины гробить?

На Ральфе были: a — зелёные шорты до колен с оборванными карманами и голограммой на отвислом заду; b — бейсболка с утиным козырьком и логотипом «Нью-Йорк Янкиз»; c — оранжевая футболка с ананасами и d — новые кроссовки с лазерной подсветкой. Кроссовки были — зашибись: при каждом шаге из-под пяток словно бы сверкали маленькие молнии, в первое мгновение Роберт даже испугался, что сейчас под ним загорится ковёр. Всё вместе, однако, не катило. На джи-рейве, может, и сошло бы, но не здесь. Впрочем, Ральф выглядел довольным, словно анаконда, заглотившая быка.

— Дела нормально, — кивнул Роберт, покосившись на часы. — Через час выходим.

— Куда «выходим»? — не понял Ральф.

— В «катакомбы».

— A-а… А почему «выходим»?

— Я ж теперь в команде. Вот такие ребята.

Большим пальцем Боб показал, какие именно ребята.

— Как — в команде? — Ральф на мгновение даже завис над креслом, потом всё же плюхнулся в мягкую глубину. — Я думал, ты всегда дерёшься в одиночку.

— Я тоже так думал, — Роберт вздохнул. — Меня подловили, пришлось соглашаться. Да ладно, я не жалею. А я с девчонкой познакомился.

— Красивая? — оживился Ральф.

— Не знаю, я по чату.

— Блин! Ну ты даёшь. А ты что, в неё влюбился?

— С ума сошёл? Ей всего двенадцать.

— A-а… Ну и что?

— Да, в общем, ничего, — пожал плечами Роберт. — Она в моей команде гамится. Точней, мы оба в одной команде. Прикидываешь, вчера в засаду попали, еле отмахались, такая кодла привалила. Хорошо, наши вовремя подошли.

— Ты прям как на войне, — уважительно хмыкнул Ральф. Стянул бейсболку и примостил её на ободранной коленке, потом передумал и бросил на стол. — Может, включишь сегодня пораньше? Больно посмотреть охота.

— Ну-у… — Роберт неопределённо покрутил носом. — Мама запрещает играть больше трёх часов. Разве только пять минут накинет, чтобы я успел машину в бокс загнать.

— Ну… Тогда пошли на кухню, что ли. Перекусим. А?

— Ну, можно… — Роберт заколебался, потом решился: — А, была не была. Давай включим. Авось не заметит.

Экран вспыхнул и развернулся. Поступил запрос на расконсервацию. Роберт дал согласие, ввёл код доступа и принялся натягивать перчатки. Подвёл машину к выходу из терминала. В левом верхнем углу приборного экрана танцевали циферки обратного отсчёта. Дошли до нуля, на мгновение будто замешкались — и пошли «в минуса».

— Что-то медленно сегодня, — посетовал Роберт. — А вот, сдвинулось. Приготовились… Пошли!

Бронированная стенка скользнула вверх, Роберт уже привычным боковым манёвром вывел машину в коридор, проверил радар, услышал, как позади в кресле изумлённо крякнул Ральф, поднял глаза на экран и тоже ахнул:

— Человек!

Двуногая фигура в оранжевом комбезе заметалась в свете прожектора.

— Вот ни фига себе! — вскричал обрадованно Ральф. — Я ж говорил, должны быть монстры, а ты: «роботы, роботы»… Мочи его, мочи — уйдёт!

Окровавленное тело охранника распласталось возле дверцы лифта. Майк вздрогнул и невольно сдал назад: это был тот самый парень, что сканировал ему ладони и сетчатку. В руке его всё ещё был зажат пистолет. Майк наклонился, вывернул оружие из мёртвых пальцев и застонал от злости, ощутив, как «поехала» под пальцами расколотая рукоять: «глок». Твою мать, «глок»! Ну, OMG, ну, жадюги чёртовы. Радели они о своих сотрудниках, как же… Даже на экипировку для охраны денег пожалели! В стране Смита и Вессона, в стране Кольта — поганая австрийская штамповка из металлокерамики, только уронили на бетон, корпус уже и треснул. Майк повертел пистолет в руках. Дрянь дело. Стрелять из такого — всё равно что с гранатой играться. Впрочем, подумалось ему, на те штуки из катакомб нужен не пистолет, а по меньшей мере безоткатка.

Он выщелкнул обойму. Передёрнул ствол. Желтоватый патрон вылетел и глухо стукнул о конторку. Ага: четыре и один в стволе. Итого пять. Пользы от них сейчас, как от бабских тампонов, но вдруг найдётся пистолет поцелее. Хотя… может, и этот сгодится. Майк перевернул пару столов, пошарил в ящиках, нашёл слегка оплавившуюся бобину скотча, обмотал им треснувшую рукоять, вставил обратно обойму и сунул изувеченный ствол в карман.

Двинулся к лифту.

Искорёженные дверцы замерли, не закончив движения. Рухнувшая кабинка косо застряла возле самого выхода, рядом валяются оба противовеса. Внутри пусто. Повсюду на стенах следы ожогов и пробоины от пуль, дюраль погнулся, пластик треснул и обуглился, пахнет дымом и горелой изоляцией. Майк осторожно просунул голову внутрь и посмотрел наверх. В проёме раскуроченного потолка виднелась уходящая вверх лифтовая шахта, в которой уныло качались обрывки тросов. Всё, что могло ломаться, было сломано. Сверху тянуло пылью и горячим запахом пустыни. Майк выругался, плюнул и закашлялся.

— Пыль, — пробормотал он и утёрся рукавом. — Пыль на ветру… Проклятие…

Невыносимо ныли рёбра и нижняя челюсть, саднило прикушенный язык. Хотелось пить.

…Гроза грянула после обеда, неожиданно, как аризонский смерч. Беды ничто не предвещало. В северном туннеле, на четвёртом ярусе перемкнуло кабели, — должно быть, кто-то из игроков случайно раздолбал защитную бронеплиту. Ничего необычного: такое бывало и раньше. Правда, в этот раз весь сектор лишился освещения и выпал из слежения. Но ситуация была вполне штатная. Операторы спокойно выждали момент, когда в зоне боя никого не было, и перекрыли аварийный участок. Хэл отрядил для ремонта Томаса и Уильяма, последний сказался больным и слинял к доку в лазарет, и Хэллоуин послал вместо него Рамиреса. Спустя минут примерно десять вдруг пришёл сигнал тревоги с наблюдательного поста, зазвенели звонки, началась беготня, потом был грохот, после которого Майк уже ничего не помнил: дверь в боевой коридор, задраенная наглухо, вдруг вспухла, как пузырь, с той стороны, швы разошлись, петли начали трещать, и Майк очертя голову бросился наутёк. Дальше память сохранила только чей-то крик, грохочущие позади выстрелы и взрывы и его полёт навстречу опрокинутому креслу.

Под этим креслом он и пришёл в себя. Было тихо. В комнате царил разгром. Мигало красным аварийное освещение. Что и как произошло, кто был во всём виноват, оставалось только гадать, но в одном у Майка не было сомнений: проклятые машины каким-то образом ухитрились вырваться на волю.

Там-то, в коридоре, возле лифта и отыскался охранник, тот самый, мёртвый. Но и только. Больше людей поблизости не было. Успели убраться? Или…

Майк прошёл через зал мимо чёрного пятна на полу, мимо раздавленных столиков с пижонскими футуристически изогнутыми хромированными ножками, миновал разбитый кофейный автомат, дважды повернул к техническому сектору и тут же понял, холодея сердцем: нету никаких «успели», одно сплошное «или».

Три лежащих тела. Первым — Хэл с разбитой головой и косым пунктиром из багряных клякс поперёк груди, где вышли пули; мёртв безнадёжно, первой же очередью наповал. Остекленевшие глаза бездумно таращатся в потолок, рот приоткрылся, сходство со всесвятской тыквой стало пугающим. Следом на зелёном ковролине маячит белой шевелюрой Бак, техник-транспортировщик («За остальное нам не платят»). Третье тело, изуродованное взрывом, опознать непросто, разве только по зубным коронкам. Это с равной вероятностью мог быть как второй техник, так и один из наблюдателей, а то и вообще сам Рамирес. Стопудово не Уильям — кожа слишком светлая. И не док — слишком худой для дока. А кстати, посетила Майка неожиданная мысль, неплохо бы проверить лазарет — вдруг там кто уцелел.

Он выглянул из-за угла: никого. Снял пистолет с предохранителя. Осторожно, шаг за шагом двинулся вперёд. Под ногами хрустел битый пластик с плафонов.

— Есть тут кто? — вполголоса окликнул Майк.

Тишина, треск перебитой проводки и запах дыма.

Он доковылял до медицинского блока, осторожно толкнул стеклянную дверь с зелёным «пауком». Вновь тишина и темнота, острый запах свежей крови, спирта и медикаментов. Майк прошёл внутрь, нашарил настольную лампу и щёлкнул выключателем. Опустил пистолет.

— Твою мать…

Безжизненное тело дока Ларса обмякло на стуле, свесив руки, как резиновая кукла, наряженная в костюм и испачканный белый халат. Аккуратная дыра во лбу, скорее всего, выжжена лазером. Похоже, он не мучился: мозги вскипели моментально, даже черепные швы разошлись. Стол и стена позади него забрызганы кровью. Если не считать этого и опрокинутого шкафа, лазарет почти не пострадал.

Майк прислонился к стене. Ему стало дурно.

Сколько он так простоял, он не смог бы сказать. Минут пять, может, десять. А может, и все полчаса. В голове была пустота. Тупая, ноющая боль постепенно спускалась от груди вниз, к пояснице, — видно, что-то он таки отбил во время своего памятного полёта. Впрочем, грех жаловаться: как-никак это кресло спасло ему жизнь. Наверняка из-за него пилоты боевых машин приняли его за труп и не стали достреливать.

— Зомби, — выругался он, крепче сжимая рукоять пистолета. — Зомби…

Он перебрал пакеты и рассыпанные ампулы. Нашёл и ввёл себе ультракаин под рёбра; малость полегчало. Поразмыслил, не вкатить ли заодно заморозку и в челюсть, но раздумал — боль была вполне терпимой, а язык и так едва шевелился. Вышел в коридор.

И тут грохнуло! Плафон над дверью лопнул, на голову Майку посыпались осколки. Он машинально рухнул на спину, шарахнулся назад, упал, отполз на четвереньках и замер, спрятавшись под стол и тяжело дыша. Пистолет сам собой оказался в руках, испачканная кровью рукоять заскользила в ладонях.

— Майк? — тем временем неуверенно послышалось из коридора. — Господи, Майк! Это ты? Это и вправду ты?

— Я, чтоб тебе провалиться! — крикнул он в ответ. — Какого чёрта?..

— Господи, Майк! — В двери замаячил силуэт человека. — Не стреляй, парниша! Слышишь? Это я. Ради бога прости — я подумал, ты одна из этих железяк… Это я, я! Билли.

Весь перепачканный докторской кровью и злой как чёрт, Северцев вылез в коридор.

— С ума сошёл, скотина растаманская? Чего палишь? Всю шею мне стеклом изрезал… Ты техник или хрен собачий? Думаешь, те штуки пулей остановишь?

Уильям свесил патлатую голову. Руки его тряслись. Он вытер нос тыльной стороной ладони и озадаченно уставился на зажатый в руке пистолет. Ствол ещё дымился.

— Не знаю, чувак, — признался он. — Я правда не канаю, что на меня нашло. Ты же видел, что творится: все убиты. Все! Хэл, док, охранники… Эд, Чарли… Весь командный пост разгромлен. Ну перемкнуло меня просто!

— Не ори… Как ты уцелел?

— Сам не пойму. Я в раздевалке был. А там шкафы…

— Опять сосал бутылку?

— Брось, чувак, — устало отмахнулся он. — Теперь-то что за дело? Мне эта бутылка, не иначе, жизнь спасла. Я же в шкаф залез, в подсобку, туда, где швабры-вёдра. А они, прикинь, не стали проверять. Все личные шкафы проверили, все двери отломали, раскурочили, как банки от сардин, а в кладовую не полезли. Улавливаешь суть? Ага. Закон игры, чувак, сам знаешь — всё ценное только в запертых шкафах.

— Игроки, м-мать… — сквозь зубы выругался Северцев. — Где пистолет взял? У охранника?

— Угу. Ему он больше ни к чему. Что делать-то будем, а, моряк? Идеи есть?

Майк огляделся. Бесполезный жест. В одну сторону — коридор, в другую — коридор. Упавший лифт и никаких ступенек, разве только до тросов допрыгнуть. Полная секретность. Заперты не хуже, чем селёдки в бочке.

— Ты в вентиляции сечёшь?

— Не, чувак, не секу. — Порядком перепачканные дрэды Билли отрицательно качнулись. — Это Рамирес был у нас спецом в воздуходувке. Да и то ни разу ничего такого не требовалось.

Майк устало сел на стол. Провёл ладонью по лицу. Потряс головой.

— Слушай, Билл, а что вообще произошло?

Уильям развёл руками:

— Чел, в натуре — не знаю! Скорее всего, зомбики забили Тома и взломали дверь.

— Пусть так… Но кто их пустил в закрытый сектор?

— Мыслю так, хуан таки не выдержал и Тома бортанул. Может, они разругались вконец, а может, Том случайно ляпнул что-нибудь, а тот не понял. Эд и Чарли, может, что и видели, да разве их сейчас спросишь… Разве только запись посмотреть. Если она, конечно, была, эта долбаная запись. А вообще, они всё записывали.

— М-да…

— Как выбираться будем? — проявил практичность Уильям. — Если аварийный выход и есть, я не знаю, где он. Смена через полторы недели, а снаружи сто сорок миль пустыни в любую сторону. Без провианта загнёмся. У меня из жратвы только виски, да и то на донышке. А ещё зомбики… Зачистить зачистили, так ведь всё равно вернуться могут.

— Нужно посмотреть, какая-то еда должна была остаться в столовой. Потом, нам нужны инструменты, оружие, какой-нибудь детектор движения… Чёрт, да хоть что-нибудь! Нам надо в ремонтные боксы.

— С ума сошёл? Это же рядом с игровой, все двери сломаны. Не-е, — Уильям покрутил носом, — я туда не пойду… А если засекут?

— Там блок, нельзя вести огонь. Аварийное питание должно держать систему… Свет, кондиционер и это… это самое. Там ручное управление, противовесы… Если сумеем заблокировать двери, продержимся до подхода техников: связи нет уже полдня, в компании должны забеспокоиться. В общем, надо идти.

Он встал и тотчас услышал, как где-то далеко грохотнул металл.

Уильям тоже вскочил. Кожа его посерела.

— Что это?

— Тихо!

— Срань господня, Майк, это они!..

— Заткнись! Чёрт тебя дёрнул выстрелить…

— Откуда они идут?

Майк лёг, сжимая в потных руках пистолет, и прижался ухом к полу, силясь разобрать, кто приближается.

Шорох. Тихий скрежет. Сотрясения нет. Пять ног обутых и одна, похоже, с содранной резиной — механизм хромает: топ-топ-клац, топ-топ-клац… Ещё в промежутках: вйиу… вйиу… Ага. Сервомоторчики… Один или два лёгких робота — звуки тихие, тон высокий…

— С юга идёт, — облизав пересохшие губы, шепнул ему на ухо Билл. — Если внешние динамики отключены, есть шанс прорваться в мастерскую.

— Только не вздумай палить. Идём на цыпочках, понятно?

— Куда уж понятнее…

— Пошли.

Майк выглянул в коридор. В оба конца никого, только справа осторожный шум шагов.

— Быстро!

Уже на полпути стало ясно, что план не сработал: чёртова машина их услышала и теперь нагоняла: из-за поворота раз за разом бликовал свет фар. Майк задыхался, снова разболелся бок, сердце стучало как бешеное.

— Быстрее! Быстрее! Твою мать, быстрее же!!!

Майк, уже не скрываясь, ругался вслух.

Впереди открылся длинный коридор, и Северцев с отчаянием понял: не успеть. Никак не успеть. Машина на дистанции прямого выстрела — они здесь как в дуле ружья. Что там ракета: одна пуля, жалкий лучик боевого лазера — и им конец.

Свет прожектора ударил в спину. Майк обернулся, нашаривая за поясом пистолет и опустил руку. Безнадёжно. Бежать больше не было смысла: до буферной зоны тысяча футов открытой трубы. Ни закутка, ни поворота, никакой нычки.

Будь проклят тот день, когда он встретил Артура.

Будь проклят день, когда вообще придумали игрушки!

Выстрелов, однако, не последовало, хотя топот настигал. Две длинные людские тени метались впереди по стенам. «Играется, зараза», — процедил сквозь зубы Майк. Если железяка их настигнет, то затопчет, как котят. При одной мысли об этом уже хотелось застрелиться. Шаг, ещё шаг… Грохот железных шагов за спиной… Нервы больше не выдерживали неизвестности, Майк остановился, обернулся и тут же заслонился рукой: свет прожектора бил прямо в глаза: робот оказался совсем рядом. Лёгкий бронемех, все прочие подробности не разглядеть. Машина замедлила ход, остановилась и теперь неподвижно стояла перед человеком, словно выжидала. За спиной слышался удаляющийся топот Уильяма.

Майк вздохнул и поднял пистолет:

— Ну, сука…

Он спустил курок. Грохнул выстрел. Ещё раз, ещё. Звон железа, рикошет. Четвёртый выстрел раздолбал прожектор, яркий свет погас, посыпалось стекло, теперь только две фары и оранжевые габаритные огни светили в стороны и вниз. Пятая пуля ушла в пустоту. Всё, конец. Затвор пистолета открылся, из ствола — только дым. Надо было забрать у Билла хотя бы патроны…

Майк опустил бесполезный пистолет и теперь, моргая и щурясь, всматривался в тёмный силуэт.

— Что ж ты, гад, не стреляешь, а? — хрипло произнёс он, не заметив, что машинально давно уже перешёл на русский. — Давай же, сука! Чего медлишь? Ну! Стреляй!

И тут в машине ожил внешний динамик.

— Папка?.. — неуверенно прозвучало в звенящей тишине.

Майк чуть не выронил оружие. Шагнул назад, вгляделся в очертания машины. «Степной волк». Потрёпанный, без камуфляжа, но определённо он. Логотип на башне… Логотип на башне…

Чёрт…

— Не может быть, — прошептал он. — Не может быть… Робби… ты?

— Папка… папка, это я! Я! — Знакомый голос сына с нотками истерики, усиленный динамиками боевой машины, заставлял Майка вздрагивать, ударял, как плеть. — Что это?! Почему? Это… всё взаправду, да? Почему?

— Сынок, погоди, только не стреляй… дай сказать…

— Я не буду, не буду! Почему ты так? Где ты?

Майк перевёл дыхание. Приблизился и положил ладони на холодную броню. Где здесь камера?

— Робби, слушай и запоминай. Мы где-то в Аризоне или в Неваде. Здесь подземная база, в пустыне, тут всё по-настоящему. Высшие уровни игры отыгрывают настоящие машины. Я работал здесь… Мы их чинили… Скажи маме, чтобы позвонила в службу OMG, в офис, хоть кому-нибудь! Это может быть опасным. У нас авария… Билли! — обернулся он. Прямоугольник входа ещё маячил. У Майка отлегло от сердца. — Билли! — крикнул он. — Не блокируй коридор! Я жив! Ты слышишь? Всё о’кей! Уильям?!

Тишина. Но по крайней мере дверь ещё открыта.

— Па, я тебя не брошу! — затараторил Роберт. — У меня патронов почти не осталось, но ракеты ещё есть. Ты знаешь, как отсюда выбраться?

— Не знаю. Я не знаю… — Анестезия почти полностью прошла, Майк еле ворочал языком. — Может, нам удастся что-нибудь найти. Нас здесь двое, мы постараемся продержаться. Если на складе что-нибудь есть, мы тебя подзарядим…

— Па, склад мы ещё вчера подожрали.

— Ладно. Всё равно что-нибудь придумаем… — В конце коридора внезапно показался свет. — Эй, что там за…

— Где? — Голос сына стал тревожным и вдруг сорвался на крик: — Синди! Нет! Не надо!

Со стороны жилых помещений приближался новый бронемех. В разговоре возникла пауза. Майк замер. Радиопереговоры?

— Здесь всё по-настоящему! — с отчаянием крикнул сын (явно не ему). — Ты слышишь? Ты была права. Да! Да! Черт, те люди были настоящие! Предупреди…

Опять пауза.

— Сама ты дура! Это мой отец!

Майк сделал шаг назад.

— Оттуда! Бот не заговорил бы по-русски! Если бы с тобой сейчас заговорил навахо, ты б его тоже убила?!

Снова пауза. Майк шагнул ещё раз.

— Я знаю, знаю! Задержи их! Значит, надо! Мы их… Мама?.. Что?.. Не-е-т!!! Не надо! Папка, беги! Беги-и-и!!!

Майк развернулся и рванул по коридору, как никогда в жизни не бегал. Позади затопали, загремел металл, зашипело. Лохмотья ковровой дорожки путались в ногах, сухая пыль жжёной резины облачками поднималась в воздух, от неё першило в горле. Всё пыль, всё… Цивилизация, прогресс… Лишь закрой на миг глаза — и всё уже прошло. Вся жизнь в один миг. История — назад. Под современными одеждами, под стальной бронёй, под электронной начинкой всё равно скрывается мозг первобытного дикаря. Игры разума ещё хуже, чем его сон, и они тоже порождают своих чудовищ.

Пыль на ветру. Все мы — только пыль на ветру…

Он бежал… бежал…

Бежал.

…Роберт дёргался и кричал, царапаясь и вырываясь, когда мать тащила его в кладовку. Упирался в стенки морской звездой, но всё было тщетно. Мелисса зашвырнула сына в темноту так, что с полок посыпались какие-то коробки, захлопнула за ним дверь и дважды повернула ключ. Роберт заколотился изнутри.

— Мама! Не надо! Мама!!!

— Посиди здесь, остынь, — бросила она в ответ. Осмотрела исцарапанную руку, фыркнула, поправила причёску и перевела дыхание. — Впредь тебе наука, чтобы не грубил матери. Совсем отбился от рук! Весь в отца. А всё эти дурацкие игрушки!

— Мама! Открой! Открой! Там папа, ты не понимаешь! Мама!!!

— Прекрати фантазировать, негодник! Лучше подумай над своим поведением!

И она двинулась вниз, на ходу поправляя измятую блузку. Спустилась в холл, угнездилась в кресле напротив подруги. Волнение не отпускало.

— Что там случилось, милочка? — Линда поставила на стол опустевшую чашечку.

— Ах, Линда, не спрашивай! Что ж это такое?! — патетически воскликнула Мелисса, возведя очи горе, как восклицают все матери на свете, апеллируя непонятно к кому. — Никакого с ним сладу! Он стал совсем неуправляемым.

— О да, — горячо согласилась Линда, — этот переходный возраст — просто сущее наказание. А что случилось?

— Да всё игрушки, эти чёртовы игрушки. Вообрази: сидит за машиной с утра до вечера, совсем меня не слушает. А я ведь ему ещё полчаса назад сказала, чтобы он выключил компьютер, так он — веришь ли — не выключил! Ещё и нагрубил мне. Да ещё и выдумал чего-то. Говорит, будто там Майк, внутри. Вообрази, а? Завтра же выброшу эту дурацкую игру. Завтра же!

Она сердито схватила чашку с недопитым кофе и сделала глоток. Зубы стукнули о фарфор. Со стороны чулана слышались приглушённые удары — Роберт колотился в дверь.

— Боже мой, боже мой! — сочувственно покачала головой подруга. — Эти мужчины все одинаковы. Хорошо, что ты с ним развелась. А мальчика надо лечить: все эти игры не доведут до добра.

— Ты думаешь? — встревожилась Мелисса.

— Лечить, лечить непременно! — тоном светской кумушки-всезнайки воскликнула Линда. — У меня есть знакомый психиатр, доктор Лесли Норман. Замечательный человек! Очень хороший специалист и берёт недорого. Я договорюсь, чтоб он его осмотрел.

— Ой, прямо не знаю… Наверное, я так и сделаю.

— Запиши телефон…

В комнате наверху остался лишь забытый всеми Ральф. Совершенно обалдевший от всего произошедшего, он сидел в кресле, как замороженный, среди рассыпанного поп-корна, в мокрых от пролитой газировки шортах, сидел и тупо созерцал опрокинутое кресло, брошенный симстик и экран компьютера, на котором мерцала багровая надпись:

GAME OVER

6.03–5.08.2002

Пермь — Усолье

В рассказе процитированы фрагменты из песен групп «Kansas», «Nirvana», а также Janis Joplin.

Парк Пермского периода

1

Бабушка надвое

— Ты знаешь, я их иногда боюсь, — сказал Серёга и отставил свой стакан.

Я чуть не поперхнулся куском пирога, прожевал, проглотил и вытаращился на него.

— Кого? — с подозрением спросил я.

— Ну, этих… — Он сделал подбородком жест куда-то в сторону.

Я огляделся.

Было позднее утро (или ранний день — кому как нравится). Кафетерий на втором этаже Центрального гастронома был полон народу, и понять, кого имел в виду Серёга со своими страхами, было решительно невозможно. Две продавщицы за прилавком с профессиональной ловкостью кромсали пироги. Люди что-то покупали, чаще всего тут же это «что-то» ели, запивая гнусным кофе из таких же гнусных пластиковых стаканчиков. За соседним столиком стояла бабка и мелко крестила купленные булочки, очевидно собираясь после этого их съесть. Закончив изгонять бесов из булок, она перешла на чай и перекрестила стаканчик, потом — рот, потом подумала, пожевала губами и до кучи перекрестила и солонку тоже.

Я повернулся обратно.

— Кого боишься-то? — не понял я. — Людей, что ли?

— Нет.

— А! Женщин?

— Да нет же! — с досадой отмахнулся Серёга. — Старух. Куда ни пойдёшь, всюду они. Высматривают, подслушивают… Знаешь, иногда мне кажется, что они вовсе и не люди даже.

— А кто? Инопланетяне, что ли?

— Не знаю… Почему бы нет?

Пару секунд я молча таращился на него, потом так же молча покрутил пальцем у виска и потянулся к своему стакану. Пироги с печёнкой — штука, конечно, вкусная, но без чая в горло не проходят.

Чай между тем кончался как у меня, так и у Кабанчика, то бишь, у Серёги.

— Может, по пиву? — предложил он.

— Не сейчас, — уклончиво ответил я. — Тебе пока хватит.

Серёжку друзья зовут «Кабан», а чаще ласково — «Кабанчик». Он ниже меня почти на голову, светловолосый, с постоянно удивлённым выражением лица, и выглядит лет на пять моложе, чем есть. На означенного зверя он нисколько не похож, и корни такого странного прозвища кроются в фамилии. А фамилия у него, естественно, Кабанов.

Последние пять месяцев Кабан работал крысоловом, или, как это официально называлось, «дератизатором и дезинсектором». Он целыми днями носился по городу, как он выражался, «с объекта на объект», и даже ко мне забегал с огромной сумкой, где лежали респиратор, два капкана, куча всяких химикатов, ручной распылитель «Циклон» и большой арбалет-крысобой. И вот сегодня утром Серёга с работы ушёл…

Нет, пожалуй, не так.

Сегодня утром Серёгу вышибли с работы…

Впрочем, кажется, и это не совсем то.

Хорошо. Скажем так: сегодня утром Серёга с треском уволился со своей работы, предварительно подравшись с начальником и сломав себе мизинец на правой руке. В больнице ему наложили гипс, после чего Серёга долго шатался по городу, в итоге завернул ко мне и встретил в моём лице собрата по несчастью — я сегодня тоже увольнялся, причём почему-то тоже с треском и грохотом. Мирно со мной расставаться никто не хотел. Настроение было препаршивое, и мы не придумали ничего лучшего, кроме как пойти и выпить. Загипсованный палец у Серёги торчал самым глупым образом, как бы всё время намекая: «Не пора ли нам поддать?» Не могли же мы проигнорировать такой настойчивый призыв!

Царила осень, последние дни умирающего бабьего лета. Сверху мягко пригревало солнце, с Камы дул холодный ветер. В куртке было жарко, без куртки — холодно. Мы брели куда-то вниз по Сибирской, потом свернули на Ленина, к ЦУМу, прошли зачем-то вверх по Комсомольскому, потом полезли через парк и там на некоторое время осели на скамейке. Серёга тащил свою сумку, пыхтел и ругался, я, естественно, тоже был немного не в себе… Короче, к полудню в нас уже плескалось по литру «Седого Урала» и по сто — сорокаградусной, которую мы перехватили где-то на углу. Всё это привело к тому, что через полтора часа прогулки нас обоих вдруг прошибло на еду, или, как любит говорить Серёга — «вдарило на хавчик». К этому времени мы сделали круг и снова очутились возле гастронома. Куда и зашли.

Здесь-то Серёгу и потянуло на размышления.

— Ну, сам рассуди, — говорил он, хрустя пирогом и роняя крошки, — разве я не прав? Ты оглянись, оглянись на улице: обязательно увидишь рядом старуху, а то и двух. Хоть днём, хоть ночью. Ходят, понимаешь, подслушивают, подглядывают. Звонят куда-то всё время… Боюсь я их.

— Ты спятил, — констатировал я и для верности указал на Серёгу пальцем. — Чокнулся. «Секретных материалов» насмотрелся.

— Можно подумать, ты не насмотрелся…

— Я не смотрю телевизор, — гордо заявил я в ответ. — Не имею такой привычки. Лет десять назад бросил. Из армии пришёл — и бросил.

— К-как бросил? — не понял Кабан.

— Из окошка на асфальт… Сам не смотрю и тебе смотреть не советую. А то вон уже на бабушек скоро кидаться будешь.

Серёга заметно смутился, полез в карман за сигаретами, достал, посмотрел на них и положил обратно.

— Да я что, я ничего, — вздохнул он. Поднял виноватый взгляд. — Ты пойми, я же, в общем, против бабушек ничего не имею. У меня самого дома бабушка… Просто, вот едешь там, бывало, куда-нибудь или идёшь и видишь — одна навстречу, вторая рядом, третья обгоняет, все с авоськами, с сумками какими-то, с мою размером… Что они в них всё время тащат, в сумках-то? Пол-автобуса забито ими, и половина будто под копирку… Давай по пиву, а?

— Да иди ты…

Некоторое время мы стояли и в молчании цедили чай. Вокруг медленно суетился народ — в Перми всегда суетятся как-то медленно, я ни разу не видел, чтобы кто-то куда-то бежал, и сам не бегал, разве что на поезд. Серёга таращился в засиженное мухами окно, пинал под столом свою сумку и время от времени уныло вздыхал. Продолжалось это недолго, после чего молчание стало каким-то очень уж нарочитым.

— Поганое всё-таки место, этот ЦэГэ, — проговорил он наконец, вертя перед собою опустевший стакан. — Сколько я здесь крыс перетравил…

— Что ж тогда поганое?

— Да ещё больше осталось. Здесь такие катакомбы, их, наверное, ещё при царе копали.

После недавнего разговора, после этих глупых в общем-то слов я чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Не то чтобы я и в самом деле занервничал, но стал коситься на бабушек с подозрением.

Нет в центре Перми другого места, куда бы старики стекались в таком количестве, как в Центральный гастроном — здесь самая дешёвая и вместе с тем довольно неплохая выпечка. В кафетерии, правда, извечный общепитовский совковый кавардак, бумажки, мусор, мухи, лужи пролитого чая на столах… Бабушек, конечно, в очереди и сейчас было большинство, и все они были разные, но теперь я и в самом деле ловил себя на том, что есть среди них определённый такой тип старушек. Чистенькие, в неизменных выцветших драповых пальто с пришитыми не там где надо пуговицами, в платочках, с бледными, будто вываренными лицами, с какими-то рыбьими глазами, они и в самом деле попадаются так часто, что внимания на них уже не обращаешь: глянешь, а потом не вспомнишь лица.

Если мне по пьяни в голову западёт какая-нибудь мысль, то уж не вырвется, пока я её всесторонне не обдумаю. Уж так устроена моя голова. А такая мысль, как эта, на трезвую шляпу вообще не придёт, так что подумать над ней вдвойне стоило.

— А знаешь, может, ты не так уж и не прав, — поразмыслив, сказал я.

— Насчёт царя? — оживился Серёга.

— Нет, насчёт старух. Давай рассуждать логично. Если днём по улицам шляться, вот как мы сейчас или как ты со своей сумкой, то ведь большинство людей на работе. А старики на пенсии. Когда им ещё за покупками ходить-то, как не днём? Естественно, что их как бы больше.

— Да я не о том…

— Не перебивай! — поморщился я. — Дай закончить. Ты мне подал интересную мысль. Допустим, был бы ты пришельцем и занимался на Земле сбором информации… Как внедриться в общество людей, в самую гущу толпы и не вызвать подозрений?

— На летающей тарелке! — догадался Кабанчик и с подозрением посмотрел на своё блюдце, словно и впрямь ожидая, что оно сейчас поднимется и улетит.

— Слишком высоко.

— Со спутника, говорят, на Земле газету можно прочитать.

— Ну, всё равно высоко. Как ты с вертолёта изучишь, скажем, социум, обычаи, привычки?

— Может, они невидимки?

— Тогда чего ж их видно-то? — возразил я. — Нет, тарелки — это средство доставки. Транспорт. Информацию собирает что-то другое.

— Может, они маленькие? Как тараканы, например. Малдер искал тараканов.

— Ты, я вижу, совсем спятил в своей конторе, маньяк тараканный. Нет, даже при развитой технологии такой модуль должен быть довольно крупным и подвижным. И потом, с тараканом же ты не будешь разговаривать. Так ничего не изучишь. Но дело даже не в этом. Под человека маскироваться довольно опасно — такой «сборщик» должен выходить на улицу в любое время дня и ночи. Есть риск нарваться. На милицию, на хулиганов… девушке — на насильников. Или под машину попасть. Представляешь: загребут менты — и сорвано прикрытие.

— Да уж, это точно. — Серёга тревожно заёрзал. — Помню, я как-то вечером шёл пьяный, за сигаретами полез и ключи выронил. И спичек нет. А рядом «уазик» ментовский стоял. Я им и говорю: включите фары на минутку, ключей никак не найду. Так они меня втроём так отметелили!.. Потом в протоколе написали, суки, будто я к ним прикопался, что у них, мол, фары плохо светят… Слушай, а может, это собаки?

— Кто? Менты? — не понял я.

— Ну эти… — Серёга изобразил руками что-то неопределённое. — Модули инопланетные.

— Бездомных собак иногда стреляют, — наставительно сказал я.

— А кошек?

— Кошки лучше, но тоже не того… Так вот, к чему я веду-то: это только в дурацких американских фильмах инопланетяне всё время под секретных агентов маскируются. Попробуй они так сделать — мигом засветились бы. Они вообще не должны привлекать внимания, эти разведчики. Остаются кто? Дети и старики. Но детей пускают не везде, а если пускают, то с родителями, а беспризорников, бывает, отлавливают. А вот бабушки, они для этого дела вполне подходят. Нет, конечно, некоторые из них настоящие — должны же куда-то деваться стареющие женщины! Но, — тут я важно поднял палец, — часть из них (небольшая, конечно) вполне может оказаться такими модулями-разведчиками. К примеру, разве будет кто у бабки документы требовать? Нет, если только она не выглядит как бомжиха.

— В сберкассе спрашивают. Когда они за пенсией приходят.

— Так ведь ЭТИ в сберкассу не пойдут! Нужна им эта пенсия… Никто на бабушек внимания не обращает, но вообще стараются не обижать. Пропускают без очереди, в трамвае место уступают. Да и водитель лучше в дерево врежется, но бабку постарается не сбить… Кстати, ты заметил, что старух на улице гораздо больше, чем стариков?

— А женщины вообще живут дольше.

— Это не аргумент. И потом, старики во дворах сидят, козла забивают, под них маскироваться бесполезно — ничего не разузнаешь. А тут одних только сплетен столько! При них ведь ничего говорить не стесняются.

— Так-таки и ничего, — засомневался Серёга.

— А чего? Мы, например, говорим.

— Ты псих! — восхищённо сказал Кабан. — Настоящий. Вот за что я тебя люблю, так это за твоё чувство юмора. Как ты ещё только жив с таким чувством юмора? Нарисовал картиночку! Как представлю — этакая бабка-терминатор…

— А что? Ты сам разве не об этом только что говорил?

— Я, может, пошутил, а ты всерьёз.

— А ты пошутил?

— А какая разница? — парировал Кабанчик. — Кстати, — он оживился, — хочешь анекдот? Устроился робот Вертер в милицию регулировщиком. Стоит на перекрёстке вместо светофора. Машины остановил, людей пропускает и повторяет: «Переходите улицу… Переходите улицу… Переходите улицу… Бабка, быстрей… Бабка, быстрей… Бабка, быстрей… Не успела… Ха! Ха! Ха!»

Анекдот пришёлся так неожиданно и в тему, что я невольно прыснул и рассмеялся.

— Давай по пиву.

— Давай.

Пиво продавалось внизу. Там, помнится, рядом ещё какая-то светловолосая девушка презентовала «Гёссер»; на бейдже у неё так и было написано: «Презентация». Перед ней на столике стояла дюжина бутылок (страшно дорогих) и пара кружек с логотипом пивоваренной компании. Мы скомкали салфетки, подхватили сумку, спустились на первый этаж и замерли перед уставленным бутылками длинным прилавком, путаясь в названиях и читая этикетки.

— «Седой Урал» или «Шихан»?

— Да ну их обоих — уже пили сегодня. Давай «Толстяка».

— Ещё чего! Я эту пакость в рот не беру и тебе не советую… Жаль, «Губернское» скурвилось.

— Ага. Хорошее было пиво.

— Ребята, берите «Гёссер», — защебетала, видя нашу нерешительность, светловолосая красавица за столиком. — Сегодня у нас презентация, пиво «Гёссер», свежее, из натурального солода, очень хорошее пиво. Только сегодня каждому, купившему четыре бутылки, бесплатно в подарок фирменная кружка и открывашка…

По мере произнесения речи глаза у девушки всё больше стекленели, а слова звучали всё более заученно. Серёга тотчас растаял, заулыбался и пополз на голос, но на меня, по счастью, всякие женские штучки уже давно не действуют. Я как раз углядел в левом нижнем углу белую этикетку «Смиховского», ухватил Кабанчика за рукав и мягко, но решительно потянул его обратно.

— Стой, где стоишь… Э-э, девушка, пожалуйста, нам «Старопрамен». Да, да, то самое. Четыре.

Серёга заглядывал мне через плечо и нервничал.

— Ты чего там покупаешь? Давай «Гёссера» возьмём. Я пил когда-то. Хорошее пиво.

— На кой тебе далась эта кружка? Да и денег не хватит…

— Это тоже не дешёвое.

— Оно как раз своих денег стоит.

— Открыть? — спросила продавщица.

— Да, спасибо… Нет, только две, другие не надо.

Мы подхватили по бутылке, положили остальные в сумку и выбрались на улицу.

— М-м! — Серёга отхлебнул и сделал круглые глаза. — Хорошее пиво!

— А то! — ухмыльнулся я. — Настоящее чешское. Его у нас по лицензии разливают.

Кабан прищурился на этикетку.

— Старо… Как? «Старопраген»?

— «Старопрамен».

— Да, такого пива можно много выпить, — признал Серёга и полез за сигаретой. — Жалко только, дорогое.

— Плевать. Я скоро всё равно отпускные получу.

— Ты же говорил, увольняешься, какие отпускные?

— Такие. Я отпуск отгулять не успел, даже два. Пошли, поищем лавочку.

Лавочка нашлась поблизости, в парке возле оперного театра. Мы доцедили все четыре бутылки, полюбовались на солнышко сквозь стремительно редеющие кроны деревьев, после чего прошедшая мимо бабушка опять перевела наш разговор на прежние рельсы.

— Послушай, — начал Серёга, — ты же умный человек, университет кончал. Как ты вообще можешь верить во всю эту чушь? В этих инопланетян, в такие вот бредовые придумки, как эта, со старухами… А?

— А я и не верю, — беззаботно отозвался я, глядя на памятник Ленину. Две бутылки пива как-то незаметно вывели невзгоды и заботы дня за скобки. — Я просто упражняю мозги. Интересно бывает порой поразмыслить о чём-то таком… необычном. А знаешь, о чём я сейчас подумал?

— О чём?

— Что мы, наверное, не первые до этого додумались. Хармс, помнится, старух тоже недолюбливал. То они из окна у него выпадают, то он описывает целый дом, где тридцать шесть старух…

— Сорок четыре, — поправил меня Серёга.

— Это чижей было сорок четыре, а старух — тридцать шесть! — сердито рявкнул я. — Не знаешь — не перебивай. Чокнутый такой рассказик, «Рыцари» называется. Чего ещё… А! Есть у Хармса повесть, так и называется — «Старуха». Там эта старуха всё время к нему в комнату пролезть пыталась, потом пролезла и загнулась. Только как-то странно загнулась, будто отключилась. А он всё время боялся, что она опять «включится», и всё хотел добить её крокетным молотком…

— И что он с ней сделал? — Кабан с интересом подался вперёд.

— Положил в чемодан и увёз на вокзал, — ответил я, подумал и добавил: — А чемодан там у него украли.

— Хармс был психом, — безапелляционно заявил Серёга.

— Хармс был гением, — поправил его я. Потом подумал и подытожил: — Хармс был гениальным психом.

Серёга сделал жест: «Не спорю», и мы обменялись рукопожатием.

— Нет, ну всё равно, — мысли Кабанчика, похоже, тоже поменяли направление. — Допустим, ты прав: всё так и есть, и по улицам под видом старушек бродят эти… роботы пришельские. Бродят, ездят в транспорте и это… собирают материал. Как бы ты их от людей отличил?

— Да леший знает, — отмахнулся я. — Никак. Не знаю как. Если инопланетяне не дураки, они должны были предусмотреть, чтоб их нельзя было отличить от людей. Не будешь же ты в самом деле их булавкой колоть! Да и, если уколешь и они закричат, как ты поймёшь, на самом деле им больно или они только притворяются для вида?

— Ну, ты и садист… А если не булавкой?

— А чем?

— Магнитом…

— Гм, — сказал я и проводил взглядом очередную старушку. — Магнитом — можно. Но и тогда, наверное, ничего не получится. Магнит так глубоко железо не почует, разве что большой, которым в порту металлолом разгружают. Вот им — да, наверное, получилось бы.

— А если там титан?

— Хм…

Бабулька в бежевом плаще, крутившаяся всё это время неподалёку, вдруг переменила курс и решительно пошла на сближение с нашей скамейкой. Не знаю как Серёге, а мне почему-то сделалось не по себе. Мы оба враз умолкли и теперь в гробовой тишине наблюдали за её приближением.

Старушка подошла вплотную, некоторое время глядела на нас со строгой лаской в выцветших глазах, потом заговорила:

— Бутылочки вам не нужны?

— А?! — Я аж подпрыгнул от неожиданности.

Старушка отшатнулась.

— Бутылки, говорю, сдавать будете? — уже более сварливым тоном осведомилась она.

Тут Серёга не выдержал и самым неприличным образом заржал. Старушка смотрела на нас как на сумасшедших.

— Не будем, бабушка, не будем! — наконец сказал он миролюбиво, в два глотка допил остатки пива и протянул бабке пустую бутылку: — Держи.

Я в свою очередь проделал то же самое. Бабка сложила четыре трофея в сумку и потащилась дальше, заглядывая в урны и под лавки и время от времени тревожно оглядываясь. Серёга посмотрел ей вслед, потом хлопнул себя по лбу.

— Слу-ушай! — оживился он. — А ведь они, наверное, радиоволны излучают.

— Пожалуй, — согласился я. — Должны же они как-то общаться.

— А у тебя приёмник в плеере. Давай проверим!

— Ну, это вряд ли, — засомневался я. — Даже если я их и услышу, как я отличу их передачу от…

— Какая передача? При чём тут передача?! Должен же он хоть какие-то помехи поймать! Доставай.

То ли пиво подействовало, то ли усталость, но спорить сил у меня уже не было. Я полез в карман, достал свой старый «Сони Вокмэн», перевёл переключатель в положение «радио», сунул в уши поролоновые пуговки наушников и некоторое время вслушивался в шорохи и трески. Изредка что-то прорывалось, но это были голоса или музыка на соседних станциях.

— Ничего не слышно, — констатировал я.

— Это FM. Попробуй на средних волнах.

— А, точно. Ага. Так, так… — Я подкрутил колёсико настройки. — Где тут у нас средние волны?

Шум помех я зацепил случайно и совершенно неожиданно. Я вытаращился на проходящую мимо бабушку и, по мере того как она удалялась и стихали помехи в моей «Соньке», чувствовал, как растут в моей душе тревога и слепое беспокойство. Вероятно, у меня так резко изменилось выражение лица, что Серёга всё понял без слов.

Я поспешно сорвал наушники.

— Что? — Серёга встрепенулся и потянулся забрать плеер. — Поймал? Поймал, да?

— Да погоди ты…

— Дай послушать!

— Нечего там слушать, — сварливо отозвался я, отдёргивая плеер и путаясь в проводах. — Одна старушка ещё ничего не значит. Надо проверить…

И мы стали проверять. Мы сунули по наушнику в ухо, как делают влюблённые, и теперь, завидев очередную бредущую бабушку, пристраивались ей в хвост и с мрачным видом шли за ней по дорожке, вырывая друг у дружки плеер и лихорадочно крутя настройку. Из-за коротких проводов шагать приходилось в ногу, мы всё время сбивались и вообще со стороны, наверно, выглядели очень странно. Большинство старушек нас упорно не хотели замечать, но две-три таки заметили и после этого тревожно ускоряли шаг. Что интересно, стариков нам так и не попалось, кроме одного седого опрятного дедка с тросточкой. Одетый в синюю болоньевую куртку, шляпу, с противогазной сумкой через плечо, он ничего не излучал, и мы оставили его в покое. Тем не менее следующие полчаса преподнесли нам новый сюрприз — фонила каждая четвёртая старушка.

Если не каждая третья.

— Дела… — Серёга озадаченно поскрёб затылок. — Это что же, получается, каждая третья бабушка — вовсе даже не бабушка, а инопланетный агент?

— Ну, так уж сразу инопланетный, — засомневался я. — Не надо торопиться с выводами. Могут быть другие объяснения.

— Какие, интересно знать?

— Э-э… Ну, я не знаю. Такое, скажем: с возрастом в костях откладывается кальций. Может быть, он экранирует приём… Потом, ведь здесь у нас вся экология ни к чёрту. Тяжёлые металлы, этот… как его…

— Стронций, — подсказал Серёга.

— Ага, он самый.

Некоторое время мы сидели молча.

— Может, счётчик Гейгера достать? — неуверенно предложил Кабанчик.

— А у тебя и Гейгер есть?!

Серёга с тоской посмотрел на свою сумку и покачал головой:

— Нет, только дозиметр. Но я могу раздобыть.

— Не надо.

Я сидел и крутил колёсико настройки, пока мне в уши не ворвался чуть срывающийся, но оттого ещё более милый сердцу голос Ринго Старра:

In the Town, where I was born

Live the man, who sail to sea…[6]

Я не рискнул испытывать судьбу, оставил приёмник в покое и лишь сидел и наслаждался солнцем, музыкой и ускользающим осенним теплом.

«We all live in a Yellow Submarine, — пели „Битлы“, — Yellow Submarine, Yellow Submarine. We…»

Внезапно накативший свист помех был так силён, что заглушил даже музыку. Чертыхнувшись, я сорвал наушники, потом поспешно сунул их обратно в уши, убавил громкость и заоглядывался. Сергей с тревогой посмотрел на меня: «Что, опять?», потом перевёл взгляд на аллею и замер.

По выщербленным плитам узенькой дорожки в нашу сторону неторопливо двигалась старушка.

Одна.

И никого поблизости.

Мы молча проследили, как она, постукивая тросточкой, продефилировала мимо, потом переглянулись. Шум в наушниках был слышен, даже когда я держал их в руках. Я сделал Серёге знак молчать, мы разом поднялись и также не сговариваясь двинулись за ней.

— Что там? — шёпотом спросил Серёга.

— Кажется, в самом деле что-то странное, — почему-то тоже шёпотом ответил я, не сводя глаз со старушки. — На, сам послушай.

Радиостанцию глушило. Шла стена помех, к тому же упорядоченная: каскад — и тишина, потом опять серия помех — и снова тишина…

— Как будто кто-то сообщения передаёт кодированными пакетами, — понимающе кивнул Серёга. — Мы в армии, случалось, такие же перехватывали. Ночью делать нечего, сидишь у ящика, верньеры крутишь. Бывает, самолёт какой нащупаешь… Да, это занятно. Глушит, как хорошая радиостанция. А на вид не скажешь — бабка как бабка…

— Может, у неё и впрямь рация в сумке?

— Скажешь тоже! — Серёга презрительно оттопырил губу. — Такую рацию нам вдвоём не поднять!

Сравнивать ему было с чем — служил Серёга в ПВО.

Бабка между тем пересекла весь парк и потихоньку двинулась к Коммунистической.

Коммунистическая улица в Перми довольно длинная, но на своём пути претерпевает странные метаморфозы, очень похожие на те, что претерпел сам коммунизм в России, а точнее — в бывшем СССР. Своё начало она берёт едва ли не от самого вокзала на Перми-второй, от всех этих железнодорожных дамб, трамвайных путей, лужайки с садом камней, полосы отчуждения и прочих примет разрушения. А начинается сразу высотными домами общежитий с одной стороны и хмурыми пятиэтажками с другой. Потом она становится всё выше, лезет в гору и — примерно у драмтеатра — разворачивается в гигантскую площадь с памятником в центре, наполненную грохотом трамваев и спешащими людьми. По другой стороне этой площади параллельно проходит улица Ленина. Это, как я понимаю, должно символизировать расцвет эпохи. Далее, квартала два, тянутся полуразрушенные здания эпохи классицизма — старые купеческие и мещанские дома, ныне покрашенные «Тиккурилой» и увешанные вывесками и рекламными щитами. Однако где-то на участке Сквер Уральских Добровольцев — ЦУМ весь косметический ремонт куда-то пропадает и дальше тянется унылая череда не полу-, а вполне уже разрушенных старинных двухэтажек. Посредством их Коммунистическая улица едва находит силы доползти до парка возле Оперного театра и там, у здания Пушкинской библиотеки, исчезает окончательно. Финал вполне предсказуемый, но всё равно несколько неожиданный.

Так вот. Как раз к библиотеке Пушкина та бабка и направлялась.

Преследование не осталось ею незамеченным, отнюдь. Сперва она просто оглядывалась и перекладывала сумку из одной руки в другую, потом прибавила ходу. Тросточка стучала, словно пулемёт, мы с Кабанчиком с трудом за нею поспевали. Только теперь я почувствовал страх в глубине души — мерзкий, сосущий. Происходящее не укладывалось ни в какие рамки. Да, пусть мы выпили до кучи всякого разного, но это не могло быть пьяным бредом! Нас, может, и шатало, но только самую малость. Соображали мы и вовсе на удивление трезво.

Тут старый район. Жилые дома, переходы, какие-то арки. Народу на этих улочках всегда мало. Весной здесь цветут яблони и закрывают неприглядный вид, но осенью обшарпанные стены и разбитые окна сразу бросаются в глаза. Мы пробежали мимо библиотеки, и теперь справа потянулись обвалившиеся стены и замусоренные палисадники, неумело сляпанные местными жильцами из обломков кирпича и старых арматурин. А старушка всё ускоряла и ускоряла шаг, потом перешла на бег и наконец помчалась диким дёрганным галопом, высоко подбрасывая ноги. Голова у неё смотрела назад.

— Слушай, уйдёт! — ахнул Серёга и прибавил ходу. — Стой! — крикнул он. — Эй, бабка, погоди!

— Это не бабка! — крикнул я. — Бабки так не бегают! Бабки вообще не бегают!

Все усилия старушки были тщетными: мы её догоняли.

Честно говоря, я не представлял, что мы будем делать, когда её догоним. Хмель гулял в голове. Если бы старушка отреагировала как положено, навряд ли мы чего-нибудь добились. Вся погоня не заняла и пяти минут. Прибавив ходу, я забежал вперёд, развернулся и растопырил руки, словно надеялся таким образом перекрыть ей дорогу. «Старушка» на мгновение притормозила, стоптанные каблуки громко шаркнули по асфальту. Пожевала губами, пусто глядя сквозь меня… и вдруг ударила тростью. Промазала. Ударила опять. Не было ни слов, ни криков — сразу драка. Серёга подбежал сзади, закричал: «Бабка, стой! Контакт! Дружба!», попытался ухватить «старуху» за руки, и я на мгновение отвлёкся. Что-то лязгнуло, затем «бабка» вполне профессионально провела апперкот, и у меня потемнело в глазах. Удар у неё был не хуже, чем у Тайсона.

Когда я снова смог стоять и видеть, то застал следующую картину: Кабан каким-то образом сумел загнать «старушку» в угол между двух домов и теперь охаживал её дюралевой трубой, как оказалось — дугой от спинки кровати. Где он успел подобрать её, не знаю. «Старушка» механически отбивалась тростью. На драку андроид явно не был рассчитан. Выражение лица у «бабки» при этом было безразличное, губы что-то шамкали. Всё происходящее вызвало во мне какой-то безотчётный ужас, я заорал, метнулся к ближайшему палисаднику, вырвал из оградки железный прут и с ним наперевес бросился в атаку.

— Что вы делаете, ироды, хулиганьё проклятое! Я сейчас милицию позову!

Шумела какая-то тётка, проходившая, как оказалось, по другой стороне улицы. Однако достойно ей ответить мы не успели — Серёга как раз в этот момент особенно удачно ткнул своей дубиной, рука старухи выпала из рукава плаща, с лязгом грохнулась на мостовую и поползла по направлению к тётечке-заступнице. Та осеклась, будто подавилась, затравленно взвизгнула и, отступив к стене, сползла по ней на мостовую. Глаза её закрылись.

Клюка у «бабушки» была простая, камышовая и лёгкая, как тросточка слепого, но управляла ей поистине железная рука. Дюжина ударов, попавших в цель, оказались весьма чувствительными, но это ей не помогло. За две минуты тишины мы разнесли «старушку» вдребезги и пополам. На сей раз — без свидетелей. Внутри у андроида всё искрило и дымилось, разнообразные железки так и сыпались на мостовую. Мы выбили из неё все гайки, болтики и шестерёнки. Наконец мы, видно, перебили какой-то шланг — внутри у робота что-то лопнуло и на мостовую хлынула густая белая жидкость, похожая по виду на сгущённое молоко. Мутные глаза в последний раз посмотрели на нас, будто запоминая, потом угасли навсегда.

— Всё, капец. — Серёга устало опустил трубу и сплюнул. Прислонился к стене. — Если масло вытекло — хана гидравлике… Ай!

Рука «старухи», оказавшаяся в опасной близости от Серёгиной ноги, вдруг поднялась и цапнула его за щиколотку. Серёга закричал, стряхнул её и несколькими быстрыми ударами разнёс в металлолом.

— Что ж такое… — бормотал я, осторожно склоняясь над останками. Пальто «старухи» лопнуло, резиновая кожа тоже, и сквозь прорехи там и тут проглядывали провода, опоры каркаса и тяги, отсвечивающие нержавейкой. — Что ж это было, а?

— А сам не видишь? — криво усмехнулся Кабан. — Накаркали. Блин, я такое раньше только в кино видел… Слушай, — он посмотрел на меня, — а мы с тобой не спим, часом?

— Вроде нет…

— Тогда давай сматывать. Не ровен час, увидит кто…

Он отбросил дурацкую трубу, потом о чём-то вспомнил, снова подобрал, достал платок и стал стирать отпечатки пальцев.

— Погоди, — нахмурился я, — нельзя же это так оставлять! Надо сообщить…

— Куда?

— Куда надо! — огрызнулся я. Руки мои тряслись. — Хоть куда-нибудь сообщить! Чтоб приехали и забрали… это. Это вот забрали!

— Без нас сообщат.

— Да ты хоть понимаешь, что произошло? Это же открытие!

— Открытие-закрытие… — угрюмо пробурчал Кабанчик. — Если нас тут милиция накроет, разбираться не станет. Будет нам тогда «закрытие»! Как мы им объясним, зачем мы за ней погнались, и вообще? А? Ты об этом подумал? В общем, я сматываюсь, а ты как хочешь. — Он отбросил трубу, посмотрел на меня. — Так ты идёшь?

Я встал.

— Иду.

Вытирая руки и поминутно оглядываясь, мы торопливо зашагали обратно в сторону библиотеки. Ветер усилился. Серёга сунул в зубы сигарету и теперь дрожащими руками пытался прикурить. Через несколько минут мы уже не были уверены, что нам всё это не примерещилось.

— Как-то всё это неправильно, — бормотал я. — Не могу понять… Ну хорошо, пусть даже мы её раскрыли. Доказать-то мы всё равно бы ничего не смогли! Вот ты, разве ты вот так, ни за что ни про что, ударил бы старушку?

— Она первая напала, — хмуро заявил Кабан, ожесточённо щелкая зажигалкой. — Если бы она нас не ударила… Ой…

Серёга остановился. Сигарета выпала у него изо рта.

— Вот чёрт…

— Ты чего… — начал было я, глянул вперёд и осёкся.

Из-за угла вываливали «старухи». По двое, по трое, все с тросточками, согбенные, одинакового роста, они в мгновение ока перегородили узенькую улицу, выстроились цепью и в полном молчании, с абсолютно равнодушным выражением лиц двинулись нам навстречу. Действовали они не хуже ОМОНа, пожалуй, даже слаженней. Не хватало только характерных возгласов «хэй! хэй!» и грохота резиновых дубинок по щитам.

— Бежим! — завопил Серёга, вскинул сумку на плечо и первым рванул назад по улице.

Я бросился за ним.

Мы пробежали два квартала, миновали останки разбитого андроида и выскочили на Комсомольский, едва не угодив с разбега под троллейбус. Одновременно оглянулись. «Бабки» приближались. Упавшая в обморок тётка, видимо, уже пришла в себя и смылась. Прохожие с удивлением и откровенной неприязнью покосились на двоих взъерошенных парней, а когда из переулка вывалилась целая толпа бабушек, испуганно шарахнулись в стороны. Впереди замаячили деревянные заборы «долгостроек», афишная тумба и трамвайные рельсы.

— Там «двенадцатый»! — Кабанчик мотнул подбородком в сторону остановки. — Бежим!

Трамвай проходил поворот. Мы наддали.

«Старухи», при всей своей неутомимости, заметно проигрывали в скорости. Мы добежали первыми, запрыгнули в вагон буквально за мгновение до того, как двери захлопнулись, и попытались отдышаться, но тут трамвай вдруг дёрнулся и двери поползли назад — вожатая заметила подбежавших старушек и решила задержаться. Честно говоря, мы совсем не на это рассчитывали: пермский транспорт никогда и никого не ждёт (а тех, с кого нечего взять, и подавно). Но видимо, была разница — одна старушка не успела сесть или два десятка. Вагон был наполовину пуст. Под удивлёнными взглядами пассажиров мы пробежали вперёд, вывалились в переднюю дверь и понеслись через сквер, не разбирая дороги.

— Эй, вы куда? — донёсся нам вслед запоздалый крик кондукторши. — Оплатите за проезд!

Через мгновение «бабки» её смели.

— Да брось ты свою сумку! — крикнул я Кабанчику.

— Не могу, она на подотчёте! — выдохнул он. — У меня там документы, арбалет… химикатов на три тысячи… полдома можно отравить… многоэтажного…

— Тогда давай одну ручку, быстро!

Мы забежали за угол и там, возле водозаборной колонки, остановились и оглянулись. Бабки как раз миновали фонтан. У нас была минута передышки.

— Это бред, — выдавил я. — Бред, бред! Шиза! Этого не может быть, потому что этого не может быть!

— Хорош орать. — Серёга навалился на отполированный рычаг, подставил ладони под струю воды, плеснул в лицо и шумно зафыркал. — Надо что-то делать.

— У тебя есть идеи?

— Нет, — буркнул он. Его мокрые волосы встопорщились белёсым ёжиком. — Ни хрена в башку не приходит.

И мы побежали дальше.

Теперь мы уже не бежали без оглядки, как раньше. У андроидов, по-видимому, был определённый предел скорости — быстрее, чем сейчас, бежать они не могли. Мы с Кабаном перешли на торопливую трусцу и теперь заботились лишь о том, чтобы расстояние между нами и «старухами» не особо сокращалось. Фальшивые старушки растянулись цепочкой вдоль по тротуару и теперь, постукивая тросточками, шкандыбали следом. Это было бы забавно, не будь зрелище настолько нелепым и страшным.

— Дебилизм! — ругался я сквозь стиснутые зубы. — Так удирать от дюжины старух…

— Такси! Такси! — Серёга замахал рукой, но жёлтая иномарка проехала мимо, обдав нас грязью из ближайшей лужи. Кабанчик выругался.

Мы сбежали вниз по улице Попова и здесь, у остановки, натолкнулись на ментовский патруль. Видимо, они уже давно за нами наблюдали (спуск к площади от моста снизу хорошо просматривается). Было их двое — мордатый краснорожий сержант и тощий рядовой с каким-то неприметным, истёртым лицом. Возле бровки тротуара притулился белый с синими полосками «форд», в глубине его шуршала и похрипывала рация. Мы невольно замедлили шаг: ни у меня, ни у Серёги документов не было: когда я уходил, не додумался их взять, а Кабан, перед тем как хлопнуть дверью, вообще швырнул своё удостоверение на стол начальству. По счастью, в этот миг из-за поворота организованной толпой вдруг вывалили бабушки, и оба милиционера при виде такой картины как-то сразу потеряли к нам интерес.

Мы снова замахали, голосуя, и на сей раз нам повезло — жёлтая «Волга» с шашками на дверцах повернула к тротуару, мы втиснулись в салон, втащили сумку и захлопнули дверь. Водитель обернулся.

— Куда едем?

Мы переглянулись. Ни я, ни Кабанчик никак не могли отдышаться и сообразить, что же теперь делать.

— Давай на Кутаисскую, — скомандовал я и тотчас, чтоб не подумали чего, полез за кошельком и вынул сотню. — Хватит?

— Хватит.

— И знаешь, что… Притормози по пути где-нибудь на задворках.

— Зачем?

— Отлить надо.

Машина тронулась. Водитель с интересом посмотрел в зеркальце заднего вида на бегущих бабушек.

— Чего это сегодня старушки разбегались, не знаете, а?

— Это у них группа здоровья, — мрачно ответил за меня Серёга и демонстративно отвернулся к другому окну.

Не знаю, кто меня дёрнул за язык, когда я называл таксисту адрес, но ехать сейчас на работу или домой мне показалось делом безнадёжно глупым. Если «бабушка», которую мы так удачно раздолбали, успела передать остальным наш портрет, те наверняка уже знали, где нас ждать. Кабанчик не стал со мной спорить, и мы благополучно добрались до места, безо всяких старух на хвосте.

На Кутаисской жил Денисыч, у которого всегда можно было пересидеть и переждать, если что. Таксиста отпустили квартала за два — а ну как «бабушки» или менты запомнили номер машины? Уже темнело, когда мы наконец добрались до нужного дома, взобрались без лифта на пятый этаж и долго давили на кнопку звонка. Наконец дверь открылась и на пороге объявился Фил, хмуро оглядел нас и вздохнул.

— Нажрались, — констатировал он вместо приветствия и выглянул на лестничную площадку. — А где третий?

— Какой третий? — тупо переспросил я и тоже оглянулся.

— Ну, который за вас платил.

— Нету никакого третьего! Мы сами.

— Мы сегодня с работы уволились, — многозначительно сказал Кабан, будто это что-то объясняло.

— Понятно. Маха! — Фил обернулся. — Взгляни на этих…

— А кто там? — Машка выглянула из комнаты. — О! Привет! Вы откуда такие? Что-то случилось?

— Случилось, случилось…

Кабанчик бросил тяжело звякнувшую сумку в угол и прошлёпал в ванную. Зашумела вода.

— Сейчас расскажем, только дверь запри, — попросил я.

Фил сразу посерьёзнел, двери запер, потом увлёк жену на кухню и что-то долго ей втолковывал. Вернулся он уже с блюдцем маринованных грибов, тарелкой бутербродов и початой поллитровкой водки. Кабан как раз показался из ванной, с мокрой головой и ошалелыми глазами, и мы уселись за стол.

— Ну, выкладывайте, — скомандовал Фил, когда мы пропустили по первой и закусили.

Фил Денисыч на самом деле — никакой не Фил Денисыч. Зовут его Лёшкой. Фил — это от слова «философ», а Денисыч — от фамилии Денисов. Но звать его Филом позволено только друзьям. Хотя, справедливости ради, следует заметить, что в друзьях у него ходят весьма странные личности, мы с Кабанчиком средь них едва ли не самые нормальные.

Слово за слово мы с Серёгой начали рассказывать и вскоре выложили всё. Фил с Махой терпеливо выслушали нас, переглянулись, после чего Маха убрала бутылку подальше, а Фил подвинул к нам тарелочку с грибами.

— Закусывайте, — потребовал он. — Совсем пить разучились.

— Фил, поверь… — начал было я, положа руку на сердце.

— Жуй, жуй, глотай, — нахмурился Фил. — Сам собирал. Ни одного плебейского гриба, одни белые. Так… Ну, что ж, придумано неплохо. Свистеть, как говорится, — не мешки ворочать. Сами сочиняли или помогал кто?

— Фил, знаешь что: пошёл ты! — мрачно бросил я, положил вилку и встал из-за стола. — Мы к тебе как к другу, а ты… Ничего мы не сочиняли! Не хочешь — не верь. Кабан! Пошли: нам здесь не доверяют.

— Ну ладно, ладно, — видимо, Фил увидел что-то в моих глазах и решил, что мы не шутим. — Сядь. Допустим, вы не врёте. Верю. И что прикажете теперь мне с вами делать? А?

Я лишь руками развёл.

— Вы этих бабушек с собою на хвосте не привели случайно?

— Да вроде нет…

— Жаль, жаль. Охота посмотреть. А ну как врёте или допились до глюков? Шучу, шучу… В общем, так. — Он хлопнул себя по коленкам и встал. — Я позвоню сейчас кое-кому, а вы пока сидите тут и никуда не уходите. М-да, дела… — Он вышел в коридор и зажужжал там диском телефона. — А вы точно не врёте? — крикнул он снова оттуда.

— Фил, ты же нас знаешь… — обиженно протянул Кабан. — Вот этими руками… на запчасти… хрусть — и пополам…

— М-да… — в сомнении протянул Фил и тут же встрепенулся. — Алло! Алло? С кем я говорю? Мне бы Печника. Да, да, Семёныча… Семён, ты? Привет. Да, я. Тут у меня два друга сидят… Нет, не те, другие. Ага. Ты не поверишь, тут такая история… Нет, про шарфик я потом расскажу. Так, о чём бишь я… Ты посмотри, к вам сегодня сообщений о старушках не поступало? Ну, что побили или там ограбили… От очевидцев, от кого ж ещё? Нет, от самих старушек не надо… А чего ж тогда спрашиваешь? Да. Ага. Когда-когда? Ага… ага…

Придерживая трубку плечом, он затворил дверь в коридор и разговор превратился для нас в неразборчивое бормотание. Мы сидели на диване и тупо смотрели в телевизор. Маха нервно курила и время от времени поглядывала на дверь.

— Мальчики, — вполголоса сказала она, — вы что, в самом деле хлопнули старушку?

— Да никого мы не хлопнули! — поморщился я. — Вернее, хлопнули, но это не старушка. Чёрт, Маха, мы же всё рассказали. Когда я вам врал?

— Было дело, — неуверенно сказала она.

— Так то по мелочи! А сейчас всё серьёзно! Чёрт, и на хрена мы сегодня так напились?

Серёга неотрывно пялился в экран. По телевизору показывали старт Гагарина.

— А вот интересно, — вдруг сказал Кабан, — как это Гагарин догадался, что надо именно в День космонавтики лететь?

Маха посмотрела на него, потом на меня, загасила в пепельнице сигарету, сунула руку за диван и достала бутылку.

— Налейте пока, — сказала она. — Я сейчас кофе сварю.

И ушла.

В коридоре щёлкнул рычаг телефона, и на пороге комнаты нарисовался Фил. Он посмотрел на нас обоих с каким-то странным выражением в глазах, потом подсел к столу и налил себе стопку. Выпил не закусывая и потянулся за сигаретой.

— Значит, так, — сказал он, прикурив. — Похоже, вы не врёте. Было заявление. От какой-то тётки. Милиция ездила, ничего не нашла. Сочли за ложный вызов.

— Ё… — Кабанчика аж приподняло. — Так ты что, в ментовку звонил?!

— Сиди, сиди, — успокоил его Фил. — Конечно нет. Эта контора посерьёзнее будет.

— ГэБэ, что ли?

— Старые связи, — Фил загадочно усмехнулся. — Так вот, чего скажу. Светиться вам здесь нечего. Не хватало ещё, чтоб эти твари о моей квартире пронюхали. Минут через пятнадцать… — Он посмотрел на часы. — Да, через пятнадцать минут у подъезда будет ждать машина. Я, пожалуй, двину с вами — мало ли чего…

— Лёша! — ахнула Маша.

— Не мешай, — отмахнулся он. — Сказал, поеду, значит, поеду… Не оставлять же их одних? Ну, вздрогнули…

Мы едва успели допить остатки водки, как за окном засигналили.

— О! — Фил поднял палец и раздавил сигарету. — Это за нами. Одевайтесь и пошли. Сумку пока бросьте у меня.

— Погоди, я только арбалет возьму, — засуетился Серёга.

— Оставь, нам лишние хлопоты ни к чему. — Денисыч нарядился в свой всегдашний длинный плащ и шляпу, сунул в наружный карман газовый пистолет и первым вышел на лестницу. — Маха! — обернулся он. — Закрой дверь, никому не открывай, пока я не стукну вот так. — Он показал, как. — Поняла?

— Поняла. А если…

— Никому, я сказал.

Стемнело совсем. Мои часы показывали девять вечера. Все лампочки в подъезде были выбиты, и мы, нащупывая ступени, двинулись вниз. Я чёрт-те что себе только не навоображал, пока мы спускались по лестнице, — и милицейского «козла», и пресловутый «воронок», и чёрную «Волгу», и белую, и даже грузовик. Машина же внизу на поверку оказалась самой обыкновенной «девяткой» цвета кофе с молоком, правда, с молдингами и тонированными стёклами. Мы залезли в салон (Фил вперёд, мы с Кабаном на заднее сиденье), шофёр обменялся с Филом деловым рукопожатием и, даже не представившись, врубил передачу и вдавил акселератор. Свет фар побежал по домам, машина вырулила на проспект и двинулась по направлению к центру.

— Ты хорошо их знаешь? — обратился водитель к Филу, изучая нас с Серёгой в зеркальце заднего вида.

— Как себя, — ответил он. — Нормальные ребята.

— Что ж, ладно. Можете звать меня Сергеем Ивановичем.

— Я тоже Сергей, — зачем-то заявил Кабан.

Я назвал себя. Водитель протянул назад ладонь, которую мы с Кабаном по очереди пожали, после чего разговор продолжился.

— В армии служили? — Мы кивнули. — Хорошо. Спецназ?

— ПВО, — сказал Кабан.

— А я — в пехоте, — объявил я. Хотел ещё сказать, что я механик-водитель, но передумал и промолчал.

— Вот как? — Водитель поднял бровь. — Интересно… Документики имеются?

— Дома.

— Что ж вы старушку так-то, а?

— Была бы то старушка, мы б её не тронули, — злобно бросил я. — А это…

— Да и было бы, зачем, — хмыкнул Кабан. — У ней небось всех денег-то копеек двадцать.

— Не скажи! — усмехнулся водитель. — Находятся такие гады, промышляют. Как-никак пять старушек — рубль… Так. Ладно. — Он заложил поворот. — Хорошо, что позвонили. А то у нас весь отдел с полудня на ушах стоит. Сан Саныч всех оперативников в патрули загнал, все машины в городе. Если это и вправду они…

— Серёга, — сурово напомнил водителю Денисыч. — Ты мне обещал.

— Да брось ты, Фил, ничего парням не будет, не тридцать же седьмой на дворе… Н-да. Однако ж и натворили вы дел, ребята!

Мы с Кабанчиком сжались, засохли и до самого конца поездки не проронили ни слова.

Машина долго петляла какими-то улицами, пока мы наконец не оказались где-то на Лебедева, возле Дворца спорта «Молот». Здесь было совсем темно, даже фонари не горели. Шофёр Сергей припарковал «девятку» возле входа в какой-то полуподвал, условно постучал четыре раза, дверь открылась, и в глаза нам ударил яркий свет. Подвальчик оказался ничего себе — просторный и сухой, с евроремонтом, толстой бронедверью и решётками на окнах. У входа расположились два охранника, вооружённые и в камуфляже. Камуфляж был городской, «седой», а не зелёный. Видно было, что ребята — профессионалы, а не абы как. Нас с Кабанчиком обшарили, Фила пропустили так, лишь заставили сдать пистолет.

Внутри было людно. Взад-вперёд ходили вооружённые парни, почти все в штатском. На столе лежали три-четыре рации, настроенные на разные каналы, и вразнобой шуршали голосами. На нас глянули настороженно, но не сказали ничего и сразу провели в кабинет в конце коридора.

За столом в кабинете обнаружился почти квадратный, стриженный под ёжик человек лет сорока, с задумчивым видом перебиравший бумажки.

— Вот, Сан Саныч, привёз, — объявил ему шофёр Серёга. — Говорят, что те самые.

— А это кто? — Сан Саныч указал на Фила.

— Моя фамилия Денисов, — представился тот и щёлкнул каблуками.

— Денисов? — Человек за столом наморщил лоб. — Денисов… Генерал-майор Денисов вам случайно не батюшкой доводится?

— Дедом. Но что случайно, впервые слышу.

— Ага. Ну что ж, тогда начнём. Садитесь. Меня зовут… ну, скажем, майор Холодков.

— Майор милиции? — спросил Кабан, стремительно трезвея.

— Вопросы здесь задаю я! — рявкнул квадратный майор, но тут же смягчился: — Нет, не милиции. Спецподразделение «Тэта». Но сейчас это не важно. Итак. Имя? Фамилия?

Мы назвались.

— Рассказывайте всё. Быстро, чётко, без лишних подробностей, с указанием времени и места.

Я вкратце изложил произошедшие сегодня события. Кабан благоразумно молчал. Парнишка за соседним столиком сидел и конспектировал.

— Ну что ж, — майор откинулся на спинку кресла, — могу вас, так сказать, поздравить. Охотнички, м-мать вашу! — снова рявкнул он и вдарил кулаком о стол. — За каким чёртом вы ухлопали их головной модуль? Чего вам не сиделось? Мы за этими «старушками» следим давно, два месяца разрабатывали операцию, а теперь по вашей милости придётся действовать с листа. Плеер с собой?

— Чего? — опешил я.

— Плеер, говорю, с собой?

— С собой…

— Настройки после этого не трогали?

— Ка-ажется, нет…

— Давайте! — Он требовательно протянул руку. — Серёга, возьми, унеси к связистам, пусть посмотрят. Так. Вот вам бумага, вот ручки, изложите всё письменно. Потом придётся пройти к экспертам, посмотреть обломки — те или не те. Так. Что ещё? А да. Домой вам, видимо, сегодня ехать не придётся. Заночуете здесь, место найдём.

За окнами блеснули фары, потом ещё раз и ещё. Подвал наполнился шагами и негромкой суетой.

— Так. Собираемся. — Майор вздохнул и встал. — Серёга, как там с картами?

— Никак, — угрюмо отозвался он. — Все архивы подняли — ничего. Как сквозь землю провалились.

— М-мать вашу, — выругался Сан Саныч. — Ведь на конфликт идём! Впервые такое — ни карты этажей, ни плана, ничего! Чёрт бы их побрал вместе с этим их гастрономом!

— Так строили же при царе Горохе…

— Гастрономом? — вскинулся Кабан. — С каким гастрономом? Центральным гастрономом? Они что, разве там?

Мысленно я застонал и пнул Кабанчика под столом ногой, но было поздно: майор уже сделал стойку.

— Допустим, — сказал он. — И что?

— Я там три раза крыс травил, — объявил Кабан. — Все подвалы знаю. И этажи тоже. Нарисовать?

Майор на краткое мгновение заколебался.

— Нет времени, — сказал он наконец. — Значит так: собирайтесь — и в машину. Сориентируемся на месте. Ребята обеспечат прикрытие.

— А остальные зачем? — спросил шофёр Серёга.

— Один я не поеду! — торопливо заявил Кабанчик.

Майор поколебался, потом махнул рукой:

— Чёрт с ними, может, пригодятся. Опознать кого-нибудь или ещё чего… Но чтоб под ногами не путаться! Ясно?

— Хоть оружие дайте! — вскричал я.

— Не положено. Хотя… Серёга! — обернулся он. — Выдай им шокеры. И хватит болтать, время дорого. Командуй начало.

Шофёр Сергей кивнул и исчез. Вокруг все бегали и клацали оружием. Через пару минут мы уже сидели в тесном брюхе «Газели» и неслись по тёмным улицам по направлению к Центральному гастроному. Ехали мы в полной тишине — ни сирен, ни мигалок, только стук дождя по крыше. Однако гибэдэдэшники нас почему-то не тормозили. Похоже, организация, в которую нас угораздило попасть, и впрямь была серьёзной. Кабанчика устроили в штабной машине, поближе к майору. Сейчас он наверняка объяснял им, что к чему. Денисыч сразу нашёл общий язык с сидевшим рядом с ним спецназовцем, и теперь они оживлённо, со знанием дела обсуждали плюсы и минусы снайперской винтовки. Я же сидел как дурак, втиснутый меж двух плечистых парней с «Абаканами», вертел в руках пластмассовую чёрную коробку шокера и мысленно ругался. Угораздило же так влипнуть!

Злополучный гастроном быстро приближался.

Пасмурное небо перекрёстка влипло в паутину мокрых проводов. Звёзд не было. Сходящиеся вверх на полукруг большие окна гастронома глянцево смолились чернотой, асфальт светился лужицами ртутного неона. Бронзовый Ильич на постаменте спекулировал своей, тоже бронзовой кепкой. Четырьмя блестящими питонами вытянулись трамвайные рельсы. Мигали жёлтыми глазками светофоры. Улица была освещена, дворы за арками ворот утопали во тьме.

Микроавтобусы остановились. Из приоткрывшихся дверей тремя потоками бесшумно хлынули пятнистые спецназовцы, разбрызгались на отдельные фигуры и растворились в пелене летящего дождя — ни шороха, ни топота, ни звона амуниции. Двое или трое остались с нами, напряжённые, насупленные, с автоматами на изготовку. Я тупо пялился на красную вывеску «ЛУКойла» и молчал.

Кабанчик вывалился и подошёл к нашей машине. Его сильно шатало.

— Там два туннеля, — нервно сказал он, вертя в пальцах незажжённую сигарету (курить ему не разрешили). — Старых-старых. Кирпичи ещё дореволюционные, со штампами «Берковъ и сыновья»… Один туннель уходит к Каме, под оперный театр, второй — куда-то под администрацию и дальше, к Разгуляю. Грязь, обломки, всё обрушилось, мы на карачках едва пролезли. Крысы бегают как заведённые, туда-сюда, туда-сюда. Мы приманки разложили, а им хоть бы хны. А чего ты хочешь? Ни один туннель не перекрыт, а там старые дома, всё разрушено, такой бомжатник, помойки, подвал за подвалом. Так они тебе и будут кушать… Ведь до чего дошло — мы там контактным ядом всё намазали. Контактным, прикидываете? Не помогло… Бл-лин, курить охота, мочи нет.

Во тьме двора тем временем происходило какое-то шевеление. Спецназовцы рассредоточились и замерли. Из глубины штабной машины хрипло бормотнула рация. Зашипело тихо-тихо, задымился сжиженный азот. Потом послышался короткий бой кувалды, выбившей замок из разом ставшей хрупкой бронированной двери подвала, и вслед за этим — быстрый топот ног. Что-то промелькнуло в окнах первого этажа, ещё раз и ещё, потом изнутри здания донёсся приглушённый хлопок выстрела, и всё стихло. Ещё минуты через две в кирпичной арке показался квадратный силуэт нашего знакомого майора. Шерстяная маска-шапочка на нём была закатана выше бровей, в правой руке тускло отсвечивал пистолет. Лицо Сан Саныча блестело от пота и дождя.

— Эй вы, трое, — поманил он пальцем нас, — оба ко мне! Давайте сюда. На это стоит посмотреть.

— В кого стреляли-то? — хищно осведомился Фил.

— В кого надо, в того и стреляли, — буркнул Сан Саныч. — Директор выскочил, ну, наши не сдержались.

— Убили? — ахнул я.

— Перемкнуло, — отмахнулся он и снова сделался серьёзен: — Ну, хватит болтать! Пошли. Оружие можете оставить, там неопасно.

Внизу было темно и пыльно. Стёртые ступени привели нас в подвал. Над головами низко нависал щербатый потолок. Слепую тьму кромсали фиолетовые лезвия десантных штурмовых фонариков, потом кто-то повернул выключатель, и на стенах загорелись зарешёченные молочно-белые плафоны. Мы заморгали.

Проход был чрезвычайно узким. Вокруг громоздились ящики и бочки. Стены были крашены зелёным. Пахло крысиным дерьмом и какими-то копчёностями. Чуть поодаль, поперёк коридора, распростёрлось чьё-то тело, возле которого хлопотали два эксперта в штатском. Туда нас не пустили, но даже отсюда было видно растёкшуюся по полу лужицу уже знакомой нам «сгущёнки» — директор на поверку тоже оказался механизмом.

Приободрившийся Серёга, с шокером наперевес, с уверенным видом прошёл вперёд по коридору, заглянул в два-три помещения и удовлетворённо хмыкнул. Посмотрел с вопросом на майора. Тот мотнул головой: «Там».

В соседней комнате, вдоль стен, стоймя, двумя рядами примостились длинные узкие ящики белого пластика, отдалённо похожие на чересчур широкие гробы. Было их там около двух дюжин. У трёх крышки были сорваны. Я поднял взгляд и вздрогнул, натолкнувшись на неподвижное лицо девушки, которая вчера презентовала пиво. Она стояла там, вытянувшись в полный рост, всё в том же чёрном деловом костюмчике и туфельках на высоченных каблуках, совершенно неподвижная и бездыханная. Глаза её были закрыты, тени от ресниц лежали на щеках. Наверное, из-за своей «коробки» девица напомнила мне чересчур большую куклу в «Детском мире», не хватало только розовой ленточки и ценника. Я торопливо и не без опаски покосился на соседние два ящика, обнаружил в них двух таких же, как и эта, погружённых в ступор продавщиц других отделов в халатиках и белых шапочках и отвернулся.

— Старух нет, в остальных ящиках то же самое, — перехватив мой взгляд, прокомментировал майор. — Два или три — пустые. — Он снял шапочку и вытер пот. — Вы ещё наверху не были, кассирш не видели. У них вообще ног нет, так и сидят за кассами, как куклы на чайниках: руки по швам, глаза закрыты, улыбаются стервы… Та ещё картинка.

— Скалли, — пробормотал я себе под нос, — они уже здесь…

— Центральный гастроном, — зловещим тоном поддержал меня Денисыч. — Еды нет, воды нет… Ничего нет. Населён роботами.

Руки мои дрожали, перед глазами всё плыло. Фил посмотрел на меня со значением и ободряюще кивнул: «Теперь верю».

— Опаньки, — поражённо сказал Кабан. — А нас в эту комнату как раз и не пустили. Мы ещё тогда ругались, ругались… А у них тут эвон, значит, что! Вот где они, значит, отлёживаются по ночам…

Он протянул руку и дотронулся до ладони отключённой продавщицы. Ладонь была красивая, изящная, с отменным маникюром.

— Ты глянь! — восхитился Кабанчик. — Как настоящая! Холодная только. Интересно, у неё только руки так хорошо сделаны или…

— Руками ничего не трогать! — всполошился вдруг подбежавший эксперт в белом халате, надетом поверх камуфляжа. Очки его сбились набок, в руке была отвёртка. — Отойдите сейчас же! С ума сошли?

Но было поздно. Продавщица вдруг шевельнулась, синие глаза открылись и остановились на Кабанчике. Наманикюренные ногти, как капкан, вонзились Серёге в руку, и тот закричал. Мы отшатнулись. Майор заматерился и начал дёргать из кобуры пистолет. Серёга между тем рванулся, потянул девчонку за собой, и оба несколько секунд кружились возле ящиков в нелепом танце. Глаза у Серёги были что твой полтинник. Вокруг защёлкали затворы, ярко-красные лучи прицелов затанцевали в пыльном воздухе. Выстрелить, однако, никто не решился. А через миг Кабанчик вскинул свой злосчастный шокер и нажал на кнопку.

Долбанули искры. Видно, где-то между ними перемкнуло, девчонку и Кабанчика отбросило друг от друга, и оба рухнули на бетонный пол. Серёга как повалился, так и остался лежать, деваха же ещё с минуту двигалась и сучила руками и ногами. Что-то в ней дымилось, тут и там проскакивали искры. Светлые волосы рассыпались по полу. Потом она вдруг повернула голову, задержала взгляд на мне и улыбнулась.

— Здравствуйте, — приятным низким голосом проговорила она.

Это было так неожиданно, что все вздрогнули, а Денисыч выругался.

— Сегодня у нас презентация, — меж тем продолжила она. — Пиво «Гёссер», свежее, из натурального солода… очень хорошее пиво… Только сегодня каждому, купившему четыре бутылки, бесплатно в подарок — фирменная кружка и открывашка… Только сегодня… очень хорошее пиво… очень хоро… шее… е…

Что-то щёлкнуло, захрипело, и голос стих. Глаза её закрылись, и она замерла.

Меня замутило.

Сан Саныч критически посмотрел на меня, на Фила, на Кабанчика, которого как раз в этот момент подняли с пола и теперь приводили в себя нашатырём, и махнул рукой.

— А вы говорите — старухи, — презрительно бросил он. — На улицу! Теперь всё ясно. Все они здесь роботы. Шпионское гнездо, мать его…

Он полуобернулся к своим людям и махнул пистолетом:

— Зачистить всё. По варианту «Цэ». Коняев!

Невысокий спецназовец, охранявший подступы к поверженному директору, встрепенулся и поднял автомат:

— Я!

— Остаёшься за старшего. Всё осмотреть, ничего не трогать. В туннели — по растяжке и контактный блок. «Черёмуха» и ТэЭмПэ. Найдите табличку, повесьте на входную дверь, чтоб у народа не возникло вопросов. «Ревизия» там или «Выходной»…

— «Санитарный день» сойдёт? — Один из спецназовцев поднял соответствующую табличку.

— Сойдёт, — кивнул майор. — Да! И ещё: возьми там, в ликёроводочном, пару бутылок чего покрепче, только не из местного. И деньги там же оставь, на полке.

— Есть! А сколько оставить?

— Согласно ценнику. Потом в отчёте укажешь, я скажу, чтобы их в смету вставили. Всё! Пошли.

Он развернулся и шагнул вперёд.

Большая толстая крыса с визгом выскочила у него из-под ног и вприпрыжку побежала вдоль по коридору. Бабахнул выстрел, кровь брызнула на стену, и крысу швырнуло на пол. Зверёк дёрнулся и затих.

Майор выругался. Опустил пистолет.

— Чёрт, — проговорил он и провёл ладонью по лицу. — Что за жизнь! Террористы, взрывы, а тут ещё эти на мою голову…

— Я же говорил, — пробормотал Кабанчик, повисший у Фила на плече. — Их тут до чёртиков. Мы их с Егором травили-травили… травили-травили…

— Дайте ему выпить, — распорядился Сан Саныч и вышел вон.

Денисыч надрызгался первым.

Домой нас отпустить не соизволили, Фил вытребовал себе один звонок, долго говорил с женой («Да, всё в порядке… да… в порядке… да… ничего не случилось… да говорю же — всё в порядке! Никому не открывай!»), потом подсел к столу и начал разливать. Умница сержант прихватил из гастронома не только три бутылки «Сухарничка», но и круг сыра, каравайчик хлеба и палку копчёной колбасы. Майор и ещё два незнакомых спецназовца составили нам компанию. Шофёр Сергей от водки отказался и теперь молчал над кружкой кофе. Двухдневная пьянка грозила перерасти в запой. Где-то в глубине души я начал задумываться, а не специально ли нас держат «под градусом», чтобы нашим рассказам потом никто не поверил?

Нас сводили к экспертам, за вторую бронедверь с окошком и штурвальчиком, чтоб посмотреть остатки бабушки, но опознать у нас ничего не получилось — всё так обуглилось и оплавилось, что невозможно было утвердительно сказать, та бабушка или не та или вообще никакая не бабушка. После сегодняшнего рейда в гастроном я уже ни в чём не был уверен.

— Похоже, самоликвидатор сработал, — посетовал один из экспертов. — Вся начинка выгорела, аж каркас покорёжило. Чем это вы её так?

— Швеллером, — сказал Серёга и икнул.

— Швеллером? — задумчиво блеснул очками он. — Хм, похоже…

Шокер у Кабана на всякий случай отобрали.

— Два года это дело крутим, — выпив стопку, погрузился в размышления майор. — Сначала от налоговиков поступил сигнал, мол, что-то у них не сходится там, дебет с кредитом… Опять же раньше пара неувязочек была. Копать начали. Когда раскусили, сперва не поверили. Меня на экспертизу вызывали раза три. Потом зашевелились вроде. Операцию назначили, но нам не доверили. Всё комиссию эту долбаную ждали из Москвы. И дождались бы, да вы, идиоты, все планы сорвали. В общем, не было бы счастья… И как додумались? Не представляю!

— Они догадистые, — ухмыльнулся Фил, который к этому времени уже изрядно окосел. — Этот, — указал он на Кабанчика, — музыку пишет, а этот — фантастику. Знают, где искать, особенно когда напьются.

— Фантасты-педерасты, — с грубоватой нежностью выругался майор и откинулся на спинку стула. — В армию бы вас. Я б из вас там мигом человеков сделал.

— Мы служили в армии, — счёл нужным вставить я. — Оба.

— Да? Ну всё равно. У меня племянник тоже всякую фантастику почитывать повадился, оболтус. А я недоглядел, — задумчиво проговорил он. — Ага. Фантастика! Лазеры-фазеры, бароны-драконы… М-мать… — Он зажевал кружок колбаски и расстегнул воротник рубашки. — А? Вот она — фантастика, перед глазами, нате, ешьте её с кашей… Вы зачем мне, думаете, здесь нужны? Мне, чёрт возьми, вы как свидетели нужны. А то ведь, что? Санкцию выдали, а комиссия-то только послезавтра будет. А мы — уже. Мы оповестили их, конечно, — пакуются, летят. Моих на детекторе прозвонят, да всё равно не поверят — мои ребята любой детектор обманут на хрен. А вы не сможете. На безрыбье дозволяется… Эй, как тебя… Денисыч? Хороший ты человек, Денисыч. Наливай.

Помню, как мы ещё что-то обсуждали, я с кем-то спорил о природе инопланетян; Фил становился всё злее и пьянее, где-то раздобыл гитару и спел «Всё идёт по плану». Потом гитарой завладел Кабан и спел «Лёд под ногами майора», чем вызвал шумное неодобрение Сан Саныча. Потом всё затянула дымка, и я отключился. Не хуже робота из гастронома.

Очнулся я уже под утро. Подо мной была кушетка, на мне — какая-то шинель с лейтенантскими погонами. В окошках золотилось солнце поздней осени. Дождя не было. Часы у меня на руке показывали семь. Вокруг бегали и суетились люди — как оказалось, прибыли эксперты из Москвы. Кабан ещё дрыхнул, левое запястье его было забинтовано. Столик перед нами был усыпан крошками и шкурками от колбасы и сыра. Бутылок, однако, не было. Я встал и, держась за стены, выбрался из комнаты.

Денисыч обнаружился в углу, у раковины, где он скоблил физиономию одноразовой бритвой и морщился. Майор Холодков с сердитым видом сидел за столом, прижимая к уху трубку сотового телефона, и что-то выслушивал. Несмотря на выпитое вчера, оба выглядели трезвыми и собранными. Мне стало немного стыдно за себя, но, поглядевшись в зеркало, я чуть приободрился — морда у меня была припухшая и красная, но явного подозрения не вызывала.

Зазвонила ещё одна трубка. Майор бросил первую и торопливо схватил эту.

— Да! — крикнул он. — Докладывайте! Что значит «переполнена»? Сто семьдесят процентов? Это сколько? Проверьте пассажиропоток, по выходным всегда много народу…

Трубка вновь о чём-то приглушённо завякала. Майор нахмурился ещё сильнее.

— Что, и Кордонская тоже? — спросил он. — Ну и что, что старухи! Они всегда по выходным… Что? А, понял… Понял…

Он нажал «отбой», положил трубу на стол и подхватил со стула портупею с пистолетом.

— По коням, ребятки! — скомандовал он и кивнул на Кабанчика: — Будите этого. Через пять минут выезжаем. Чтоб были готовы.

— А в чём дело?

— После объясню, — отмахнулся майор и быстрым шагом вышел в коридор. — Коняев! Коняев?! Чёрт, где он?..

Мы с Филом торопливо оделись, зажевали заныканные вчера остатки колбасы, загрузили ничего спросонья не соображающего Кабана в штабную «Газель», втиснулись следом и закрыли дверь. Машина рванула с места.

— Расклад такой, — объявил майор, когда многоэтажные дома остались позади и вдоль дороги потянулась полоса зелёных насаждений. — Только что мне доложили, что утренние электрички на восточное направление сегодня ушли с перегрузом. И в основном там едут всяческие бабушки. Аналитики сказали: с вероятностью семьдесят процентов — наши подопечные. Куда они направляются и зачем, я не знаю. Их основная база в гастрономе блокирована, если и была другая, нам она не известна. Поступила директива из Москвы. До прибытия комиссии мне дали зелёный свет, я распорядился пока ехать за ними. Ну, фантасты-фантомасты, на вас теперь вся надежда. Давайте думайте, куда они сейчас могут так рваться всей толпой. Чего у вас там в книжках по этому поводу пишут?

— А если это не они? — спросил Кабанчик. — Если они не уехали?

— Резервная группа осталась в городе, — успокоил нас майор. — Дороги перекрыты, народу объявили, будто ловят сбежавшего солдата. Так что не отвлекайтесь — здесь всё схвачено. У вас задача другая.

Я задумался.

— В электричках есть ваши люди? — спросил я.

— Нет. Не успели. Шалинская уже ушла, когда наш наблюдатель что-то заподозрил. Кордонскую мы тоже упустили.

— Погодите, погодите… А Кунгурская?

— Кунгурская? Кунгурская нормально ушла, обычным порядком. Без особых бабушек.

— Значит, они едут дальше, за Кунгур! — сделал вывод я. Похмельная дымка помаленьку стала рассеиваться. — У них где-то должна быть резервная база или пункт сбора. Где-то в пригороде, чтобы не привлекать внимания. Возможно, даже в лесу. Если это действительно пришельцы, то вряд ли их корабли садятся в городе…

Я осёкся. Мы с Кабанчиком переглянулись и вдруг одновременно воскликнули:

— Молёбка!

Майор побарабанил пальцами по откидному столику и вздохнул.

— Коняев, карту! — потребовал он, развернул протянутый планшет и погрузился в изучение. — Так, где тут у нас Молёбка? Гипсы… Шумково… Спасо-Барда… Ага, вот она: Молёбка. Так это что, деревня, что ли?

— Там через реку есть такая зона, — пояснил я. — Аномальная. За речкой, возле старых выселок. Лет пять назад о ней вся область говорила, вы слышали, наверное. Не слышали? Ну, шуму же много было, должны были слышать!

— Что-то такое припоминаю… — нахмурился майор. — А, ну да! Тарелки-фонарики… Туда в то время всякой шушеры понаехало, этих, как их… уфологов, туристов, экстрасенсов. Одних бомжей штук пятьдесят на этих дураках кормились, байки им рассказывали. Потом заглохло всё… М-мать, неужели и вправду Молёбка? Вот же угораздило. — Он посмотрел мне в глаза. — Кто-нибудь из вас там был?

— Я был…

— Там переправа есть? Сориентируешься на местности?

Я пожал плечами:

— Попробую.

Майор тем временем вытащил сотовый и вызвал город.

— Дунаев! — крикнул он. — Дунаев? Дунаева мне! Третий на связи. Да, срочно. Дунаев, ты? Узнай, есть ли сегодня автобус до Молёбки… Да, от Шумково. Ага… Ага… Автобус есть, — сообщил он нам, захлопнул планшет и обернулся к водителю: — Глеб! Передай по всем машинам: жать на полную, идём в Молёбку, за Осинцево. Знаешь, где это?

— Осинцево? — полуобернулся Глеб. — Это где дом престарелых? Разберёмся, не впервой.

— Как — дом престарелых? Блин, так там ещё и дом престарелых? — Холодков воззрился на меня, будто впервые увидел. — Что же ты молчал?

— Так я же думал, вы знаете! И потом, при чём тут… А-а…

— Ага-а! — передразнил меня майор и схватился за микрофон. — Он ещё спрашивает! Аппаратчики! — крикнул он («Первый на связи», «Второй на связи», — нестройно дважды отозвалась рация). — Готовьте начинку. Разворачиваться будем с ходу, ориентируйтесь по километровке. Вариант «Дэ-прим». Ориентир…

Он посмотрел на меня.

— Поляна Бачурина, — подсказал я.

— Ориентир: так называемая «Поляна Бачурина». Всё, отбой. До прибытия на место соблюдать радиомолчание.

Почему я выбрал именно эту поляну, до сих пор ума не приложу. Перечень странных мест в этой всем оскомину набившей «аномальной зоне» занял бы целую страницу. Но не в лесу же они посадят свой корабль! Хотя… есть там некий «лесоповал», даже два. Может, это как раз и есть следы неудачных посадок? И всё-таки поляна мне в тот миг казалась предпочтительнее «Пирамидок», «Чёртовых Выселок» и тех же, старого и нового, лесоповалов.

— А если они раньше сбегут? До Молёбки? — счёл нужным вмешаться молчавший доселе Денисов.

— Куда убежишь-то? — с пьяным простодушием возразил ему Кабанчик. — Это ж не машина, это ж электричка. Внизу — колёса, наверху — провода…

— А на станциях?

— Патрули оповещены, — сказал Холодков. — Если что, нам сообщат.

Некоторое время мы ехали молча. Лишь иногда в щитке приборов оживала рация и чей-нибудь голос (всякий раз новый) докладывал: «Кукуштан — чисто», «Юг — никого». «Тысяча сто пятьдесят третий — без происшествий», «Гипсы — всё чисто», «Кунгур — по норме».

Все в машине облегчённо вздохнули: бабки ехали дальше.

— Дави на газ, — скомандовал Сан Саныч.

Машина заскакала на ухабах.

— Слышь, майор, — Кабанчик сморщился и помассировал кадык, — у тебя там часом выпить ничего не осталось? Трубы горят.

Он помотал головой.

Мысль эта, однако, всем запала в голову. В Кишерти, возле переезда, на секунду тормознули, взяли в придорожном магазине пива и рванули дальше в гору. Электричку мы так и так не догоняли, да и ехать оставалось всего ничего. Притом что автобус на Молёбку всё равно ушёл раньше, чем наш авангард подоспел на станцию. Пара-тройка праздношатающихся бездельников на скамейке охотно поделилась информацией сегодняшнего дня. Автобус уехал совершенно переполненный — зловредные старушки ухитрились в него почти никого не пустить. По счастью, большинство приезжающих давно и прочно заручились помощью друзей, а остальные укатили на попутках. После нескольких безуспешных попыток разыскать хоть кого-нибудь в старом деревянном здании вокзала мы загрузились обратно в машины и двинулись вдогон. Дорога оказалась асфальтированной, и четыре «Соболя» с «Газелью» шустро продвигались вперёд вдоль лесов и сжатых полей. Всех преизрядно укачало. Старенький, страдающий метеоризмом «пазик» мы повстречали, когда он уже шёл обратно, и останавливать его не стали; и так было ясно, что старушки высадились на конечной.

Было полчетвёртого, когда мы миновали крутой спуск в деревню, потом — такой же крутой подъём, и через несколько минут оказались на берегу реки. Осенняя Сылва медленно, как бы нехотя несла свои холодные воды. У берега скучали лодки. Ни одного человека поблизости не наблюдалось.

— И где же бабки? — сам себя спросил майор, выбираясь из кабины. — А?

— На том берегу, не иначе, — пожав плечами, высказался я. — Здесь нет моста, всех перевозят местные. Я так думаю, что мост давно б уже построили, но деревенские имеют с перевоза такой стабильный доход, что всякий раз саботируют это дело.

Лезть в воду не хотелось. Помимо купания в холодной речке нам в этом случае предстоял ещё многокилометровый марш-бросок в мокрой одежде.

— Надо местных попросить, — рассудил майор.

— Без толку, — отмахнулся я. — Вы что, майор, никогда в деревне не были? Они же сразу напились, как только бабки с ними расплатились. Такая орава! Протрезвеют только к вечеру, когда обратно надо будет их перевозить. Уж лучше самовольно лодки взять. Ваши ребята могут сломать эти замки?

Майор минуту поразмыслил, затем с присущей военным прямолинейностью распорядился выполнять и то и это.

Как выяснилось, я был прав. К тому времени, когда отосланный в деревню человек вернулся и доложил, что никого дееспособного не нашёл, три помятые «казанки» уже были спущены на воду. Мы заняли места и в два приёма перебрались на ту сторону. Эксперты задержались, разгружая оборудование, и пообещали нас догнать, как только смогут, а мы растянулись цепочкой и зарысили по просеке. Бежать было тяжело, путь всё время шёл вверх. Мои кроссовки промокли, тяжёлая глина налипла на подошвы. Несмотря на годы и седину, майор со своими ребятами быстро усвистал вперёд, выделив нам на всякий случай одного спецназовца, и мы с Кабанчиком и Филом таким образом составили арьергард. В таком составе мы и добрались до злосчастной поляны.

Я не ошибся. Бабки кучковались там. Кто-то сидел, кто-то ходил от группы к группе, большинство же просто стояли неподвижно и ничего не делали. На одних были рюкзаки, другие взяли корзинки и теперь бродили вдоль опушки. Многие не взяли ничего. Всё это выглядело как какая-то диковинная тусовка, только вместо неформалов или там ролевиков на поляне толклись разномастные старушки. Этакий дом престарелых на выезде. Стариков, кстати говоря, средь них по-прежнему не наблюдалось.

На поляну нас, естественно, не пустили: люди Холодкова уже успели оцепить всю подозрительную территорию, не показываясь, впрочем, бабкам на глаза. В лесу спецназовцы слегка подрастерялись: если в городе они действовали слаженно и быстро, то здесь каждый раз запрашивали подтверждение. Городской камуфляж на них смотрелся теперь несколько нелепо. Кто поумнее, присыпался листьями, остальные остались так.

Минут через двадцать подоспел «научный корпус» и бесшумно и быстро начал разворачивать свою аппаратуру. Пока мы приходили в себя, ребята в оцеплении уже успели выловить в лесу с десяток местных жителей и с дюжину каких-то типов, сказавшихся уфологами. И те и другие были одинаково бородаты и поддаты, только уфологи ещё вдобавок были с девками и с гитарами. Всех их, без сортировки, вежливо спровадили подальше и в сопровождении троих спецназовцев изолировали где-то за рекой.

Приборы тихо пискали, мерцали экранчиками и показывали циферки. Научники восторженно переговаривались, поправляли очки, рассуждали о полях и информационных потоках и вводили результаты наблюдения в ноутбук. Майор, оборудовавший себе штабное лежбище в овражке, наблюдал за событиями на поляне в огромный бинокль.

— Плохо дело, — мрачно сообщил он нам, когда мы трое подползли ближе. — Не иначе, они там что-то затевают.

— Так они же ничего не делают! — резонно возразил Кабанчик.

— То-то и оно! Чего они могут ждать?

— Корабль, чего ж ещё? — предположил я. — Поставьте себя на их место: явка провалена, объявлена эвакуация. Если они не хотят уничтожать развед-модули, единственный выход — перепрофилировать их.

— А у тебя голова варит, — с уважением признал майор. — Надо будет хоть одну захватить живьём, чтобы в ней ребята покопались. Те, из магазина — так, болванки. Куклы. Что-то вроде калькулятора. Вот этих бы зацапать… Эх, спугнём.

— Так накройте всю малину скопом, пока они здесь! — кровожадно зашептал Денисыч.

— Не имею права. Окажись среди этих, — майор кивнул на поляну, — хоть одна настоящая бабка, с меня голову снимут.

Мы переглянулись и поскребли затылки. Майор был прав: наверняка среди андроидов затесались несколько вполне нормальных бабушек, привлечённых всеобщим исходом. Такова уж женская натура с ее неистребимым любопытством.

Между тем потихоньку смеркалось. Лежать становилось холодно. Все уже привыкли к тишине, как вдруг ребята-аналитики заволновались. Сразу с трёх сторон к майору поползли гонцы и что-то зашептали ему на ухо. Сан Саныч вздрогнул, вытаращился в небо, потом достал из кобуры пистолет и передёрнул затвор.

— Амба, парни, — сказал он. — Похоже, что-то надвигается: у ребят на приборах какая-то галиматья. Рассредоточьтесь по кустам и не отсвечивайте. Ваше дело — смотреть в оба, чтобы вас не увидели. Ну, с Богом! — Он размашисто перекрестился и обернулся к лежащему рядом сержанту: — Коняев! Объявить всем постам: план «Икс три ноля», готовность номер один.

«Старушки» на поляне медленно выстраивались в круг и замирали с задранными к небу головами. Немногие сновавшие между ними (видимо, настоящие) бабушки тоже стали беспокоиться, передвижения их по поляне сделались совсем уж беспорядочными.

Как только что-то сдвинулось, Денисыч сразу ответвился, плюхнулся в пожухлую траву и, извиваясь словно уж, исчез в зарослях. Мы с Кабанчиком, оставшись вдвоём, вооружились штурмовым биноклем с фотоумножителем и залегли в кустах.

— Зараза, — пожаловался мне Серёга и отложил бинокль, — аж трясёт всего. Ни черта не разглядеть.

Он расстегнул молнию на куртке, залез во внутренний карман и вытащил чекушку пермской «Ласковой» с рысёнком на зелёной этикетке. Среди продвинутого молодняка такие бутылочки иронически зовутся «демоверсия».

— Где взял? — поражённо спросил я.

— Пока в Кишерти пиво брали, затарился. — Кабанчик присосался к горлышку, сделал пару добрых глотков и протянул бутылку мне: — Хочешь?

— Не надо, может? — Я покосился в медленно темнеющее небо.

— Да ладно, чего уж, — отмахнулся Серёга. — Кто знает, может, это в последний раз…

— Типун тебе на язык!

После трёх дней обильных возлияний водка показалась мне практически безвкусной. Ладно хоть помогла расслабиться. Во всяком случае, волнение ушло. Мелькнула запоздалая в своей нелепости мысль: «Вот, опаньки, и уволился с работы».

— Не боишься?

— Нет, — ответил я, с каким-то равнодушием оглядывая бабок на поляне. — Я, можно сказать, всю жизнь мечтал пришельцев встретить. Только не думал, что так глупо с ними познакомлюсь.

— А вот, к примеру, если они предложат тебе с собой лететь, ты согласишься?

— Сразу. Не раздумывая.

— Ну и дурак.

Кабанчик поискал, куда бы швырнуть пустую бутылку, и вдруг дёрнул меня за рукав.

— Смотри! — ахнул он и потыкал в небо загипсованным мизинцем.

Я задрал башку и онемел.

Из облаков, из фиолетового марева сгущающихся сумерек на поляну спускался корабль. Корабль пришельцев. Я понял это сразу, и здесь не требовалось никаких объяснений: просто ничем, кроме корабля пришельцев, эта штука быть не могла и не хотела.

Не знаю почему, но раньше, думая об инопланетянах, я всякий раз представлял себе летающую тарелку — две такие здоровенные суповые миски донцами наружу. И непременно серебристую, с оконцами, иллюминаторами, прожекторами, антеннами… И чтоб на ножках. Что поделаешь! Наверно, это был стереотип, вынесенный мной из голливудских фильмов, ну там — «И. Ти.», «Звёздные войны», близкие контакты какого-то там рода…

Так вот. Знайте, что всё это — полная чепуха.

Во-первых, космический корабль пришельцев оказался шаром. Гладким, идеально круглым шаром диаметром с хорошую многоэтажку; этакая маленькая планетка. На Земле таких летательных аппаратов ещё не создали, это точно, так что вы сами можете решить, вру я вам или не вру.

Во-вторых, корабль был чёрным. Чёрным, как застывший вар, как хорошо начищенный сапог. Я даже не смогу сказать поэтому, что он собою представлял — какой-то аппарат, живое существо или сгусток силовых полей. Он весь как бы являл собой одну большую каплю, вдруг сорвавшуюся вниз с ночного неба и теперь достигшую земли.

Ну и в-третьих, не было в нём, как в известной детской загадке, «ни окон ни дверей» (не знаю, правда, как насчёт людей). И уж конечно — никаких антенн. От этого корабль, впрочем, совершенно ничего не терял и даже смотрелся как-то внушительнее, что ли…

Вы только не подумайте чего. Это я сейчас сижу такой спокойный и уверенный в себе, рассказываю вам, что мы с Кабанчиком увидели. А в тот момент мы совершенно перестали соображать. Исполинский чёрный шар снижался безо всяких звуков, очень мягко, очень плавно и при этом ужасно быстро рос. Был момент, когда мне показалось, что он нас вот-вот накроет и раздавит. Поляна для него была явно мала. Кабы не выпитая водка, мы бы непременно бросились бежать не разбирая дороги, а так — остались на местах.

Часть старушек разом охнула и подалась назад. Кто мог вприпрыжку побежал на край поляны. По кустам пронеслось шевеление — спецназовцы готовились к захвату.

И тут произошло странное.

Я не знаю, чем всё дальнейшее можно объяснить. Впоследствии я не раз размышлял, что у пришельцев должен быть на этот случай отработан механизм работы во внештатных ситуациях, когда корабль могут обнаружить люди вроде нас. Наверное, это было поле или какой-то газ. Если газ, то никакого цвета или запаха я не заметил и не ощутил. Впрочем, что это я — какой в сумерках цвет… Как бы там ни было, а только бегущие к кустам старушки зашатались и одна за другой осели в высокую траву. А молодой спецназовец, лежавший в соседней с нами ложбинке и до этого невозмутимо щупавший воздух коротким стволом своего «Абакана», вдруг ткнулся мордой в землю, выронил оружие и обмяк. В кустах опять задвигались, раздалось несколько команд, потом вдруг затрещали ветки — и всё стихло. Где-то впереди, как чёрный гриб, мелькнула среди трав денисовская шляпа, но потом исчезла и она. Мы с Кабаном переглянулись, совершенно ничего не понимая, потом развернулись обратно лицом к поляне и продолжили наблюдение.

«Старушки» загружались на корабль. Садиться чёрный шар не стал, вместо этого завис буквально в нескольких метрах над землёй. Старушечьи фигуры с тросточками мелькали в воздухе и быстро исчезали в чреве корабля. Было их, наверно, штук триста. Ни люков, ни подъёмников, ни каких-нибудь лучей мы не заметили. За считаные минуты все «кибербабки» без суеты и спешки были приняты на борт, зловещий чёрный шар несколько секунд помедлил, словно разворачивался, а затем исчез в ночном небе так же быстро и бесшумно, как и появился.

— Ни хрена себе… — пробормотал Кабан.

Это были первые слова, произнесённые на поляне за всё время эвакуации.

Дальше была тишина.

Как оказалось, чёрная громада вырубила всех. И бабушки (те, настоящие, которых оказалось штук примерно двадцать — двадцать пять), и все спецназовцы, и парни от науки со своей аппаратурой, и майор, и даже несгибаемый Денисыч, — все валялись без сознания. Сначала мы с Кабанчиком перепугались, с пьяных глаз подумав, будто всех поубивало, но потом они постепенно стали приходить в себя, и мы успокоились.

Майор рвал и метал. Он построил своих людей и долго потрясал кулаками перед строем, обещая показать всем кузькину мать и небо в алмазах за то, что никто не догадался захватить противогазы. (Впрочем, думается мне, они здесь вряд ли помогли бы — пришельцы явно применили какое-то психотронное оружие, что-то вроде широко направленного излучателя.) Гэбисты нервно переглядывались и молча сносили разнос. По крайней мере, хорошо ещё, что оружия никто из них не потерял.

Стайку оставшихся перепуганных старушек под конвоем отправили обратно в Пермь, предварительно допросив и прозондировав моим плеером на предмет излучения радиоволн. Плеер, кстати говоря, оказался единственным работающим прибором. Аналитики бесновались и рвали на себе волосы: у них оказались стёрты все записи в видеокамерах, сожжён ресивер спутниковой связи, а на жёстком диске ноутбука исчезло даже форматирование. Хипповатого вида косматого парня — единственного из них, кто по студенческой привычке конспектировал всё происходящее в блокнот, — едва не затискали и не зацеловали до смерти. Теперь это были их единственные данные.

Однако больше всех комплексовал Денисыч, который, по его словам, уже вплотную подобрался к кораблю и только около него вырубился окончательно.

— Эх дык, как же это я оплошал! — сетовал он. — Ещё б чуть-чуть, и я бы точно пару бабушек там повязал!

Получалось, что из всех свидетелей посадки корабля в сознании всё это время оставались только мы с Кабанчиком. Но пока все пребывали в беспамятстве, мы посовещались и решили никому о том не говорить.

Позже я не раз пытался вспомнить, восстановить в памяти события того дня и понять, что именно произошло, почему на нас с Серёгой не подействовала техника пришельцев. И всякий раз я приходил к одному-единственному выводу: просто мы с Серёгой были… пьяны. Да-да, пьяны, и в этом-то всё дело, пьяны глубоко и безобразно, до потери равновесия, как душевного, так и телесного. По-видимому, какие-то активные каналы в наших мозгах были заблокированы спиртным, и излучение (или что у них там) нас не затронуло. С тех пор я часто думаю, что, может быть, недаром все эти летающие блюдца наблюдают чаще всего какие-нибудь алкоголики, наркоманы, бомжи и слабоумные, свидетельствам которых всё равно потом никто не верит.

Было сильное желание поделиться своими мыслями с Сан Санычем или с учёными. Но я промолчал.

Прошёл месяц.

Мы встретились с Кабанчиком в одно из воскресений, снова в парке возле оперного театра. После всего пережитого как-то не хотелось ворошить воспоминания. Нас затаскали по комиссиям, допрашивали, переспрашивали, и ладно хоть не били и не вкалывали всякой гадости. Злосчастный гастроном неделю простоял закрытый и опечатанный. В народе гулял упорный слух о тайных махинациях, растрате и банкротстве. Потом магазин открыли вновь, уже с другими продавцами, но на это никто не обратил внимания. Мы с Кабанчиком ходить туда теперь не то чтобы побаивались, но и особой охоты тоже не испытывали.

Кабан сидел на лавочке, курил, пил пиво и жевал резинку. Как он ухитрялся всё это проделывать одновременно, я ума не приложу. Он устроился на новую работу — не то плотником, не то столяром в какой-то институт. Платили там немного, зато работа была спокойнее. Серёга пребывал в прекрасном настроении, я тоже. Мы уже выпили по две бутылочки любимого «Смиховского», и даже лёгкий снег теперь не мог испортить нам хорошего расположения духа.

— Наверное, ты прав, — сказал Кабан, когда я поделился с ним догадками насчёт оружия пришельцев. — Так оно, наверное, и было. Нет, но это ж надо! Не возьми я тогда ту дурацкую бутылку, валяться бы нам там вместе со всеми. А так хоть есть что вспомнить. Вот что получается, когда слишком сильно над чем-то задумываешься. Что-то холодно, — поёжился он. — Может, пойдём?

— Пошли, — согласился я, поставил пустую бутылку под лавку и полез в карман за плеером.

Мы поднялись и двинулись вниз по проспекту Ленина. Снег посыпал сильнее. Прохожие кутались в воротники. Мимо грохотали трамваи, с мокрым шорохом неслись автомобили и автобусы, обдавая нас ледяными брызгами. Кроссовки ощутимо промокли. На носу была зима. Бабушки попадались навстречу часто, но теперь я уже не отводил глаз при взгляде на их лица. Паранойя прошла. Это были нормальные, обыкновенные живые старушки, чьи-то бабушки и мамы, и не стоило их ни бояться, ни подозревать.

— А всё-таки жаль, что они улетели… — Кабан мечтательно посмотрел в пасмурное небо. — Как-то я не так себе всё это представлял — контакт, инопланетяне…

— Ну, улетели они или нет, это ещё бабушка надвое сказала, — хмыкнул я, вставляя в уши наушники. — Зачем им улетать? Все модули же целы. Подновят, наденут новые личины, перепрограммируют и выпустят опять. Не знаю, правда, в качестве кого. Но — выпустят, это уж точно. Мы ведь только одну такую «нишу» разобрали, в которой можно спрятаться, а может, есть ещё… Чёрт, что-то не ловится ни хрена. — Я покрутил колёсико настройки. — Помехи, что ли…

— Погода, — философски бросил Кабанчик. — В такую хмарь завсегда радио не пашет.

Остановились мы у ЦУМа. Завидев, что Серёга сунул в зубы сигарету, стоявшая чуть поодаль девчонка в золотистом дутике с эмблемой «Золотой Явы» проворно подбежала к нам, заулыбалась и замахала лапкой с зажатой в ней такой же золотистой сигаретной пачкой.

— Здравствуйте! — защебетала она. — Вы курите?

— Курю. — Кабан расплылся в приглашающей улыбке. — А что, не видно?

— А случайно не «Яву»?

— Её.

— Тогда у нас для вас специальное предложение. Мы проводим рекламную акцию: если в вашей пачке «Золотой Явы» осталось больше десяти сигарет, мы можем её забрать и дать взамен вот эту, целую. Согласны?

Всё это время я дул в наушники и мрачно ковырялся в плеере, потом мне это надоело, я выключил хрипящий и стрекочущий приёмник и достал из сумки затёртую кассету с Майком Олдфилдом. Старый добрый Майк мне был сейчас необходим как воздух для успокоения нервов. А моей «соньке» после всего пережитого, похоже, требовался капремонт.

Кабан тем временем закончил разговор, распечатал свеженькую пачку трофейных сигарет, подкурил и сладко затянулся.

Девушка повернулась ко мне:

— А вы не курите?

— Нет, — мрачно ответил я.

— Жаль, очень жаль! Тогда до свидания.

Она сунула в карман початую Серёгину пачку, задорно улыбнулась и, жужжа сервомоторчиками, бойко побежала к стоявшему возле обочины микроавтобусу.

2

Соловья байками

Когда в нашу сеть попалась стерлядь, я немного воспрял духом.

А когда попалась вторая, настроение моё и вовсе выправилось. Жизнь, что называется, налаживалась.

Стерлядь — это вам не хухры-мухры, это не какой-нибудь пескарь, окунишка или даже налим. Стерлядь — это вещь. Уху стерляжью пробовали? Нет? Полжизни потеряли. Конечно, ловля стерляди на Белой как бы запрещена, но что делать, если она сама такая дура, эта стерлядь? У нас же сеть, а не какой-нибудь там браконьерский самолов (а в бытность свою рыбинспектором я навидался их достаточно, могу сравнивать). При всём при этом, популяцию мы как бы и не подрывали: промышлять опасно только молодь, а наши трофеи были с руку взрослого величиной — сантиметров восемьдесят. Мечта!

К тому же и ловили мы не на продажу — мы просто хотели есть.

Дико и до ужаса.

Как всегда, всё затеял Серёга. Отпуска мы свои подгадали, чтобы вместе, оба были без подруг, и оба равным образом хотели выбраться куда-нибудь подальше и на подольше. Денег, однако, на хорошую поездку не хватало. Была альтернатива выехать куда-нибудь на Каму и весь месяц просидеть с удочками на берегу, но её Кабан с негодованием отверг.

— Чего мне Кама? — распинался он. — Чего я там не видел, на Каме? Я её и так каждый день вижу. Комарьё, болота, рыбалки приличной нет, вода плохая, выпить нечего…

В общем, он меня отговорил. И правильно, наверное, отговорил. А вот дальше мне его не следовало слушать.

Дело в том, что с недавних пор Кабанчик бредил мотоциклами. Точнее, не мотоциклами, а «байками», как принято их называть в продвинутой среде. Случилось так, что прошлой осенью в Пермь закатилась банда байкеров из Питера или Москвы. Средняя такая банда, человек двадцать пять. Закатилась как бы на фестиваль Rock-Line, который с треском обломился, и, от разочарования и чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, занялась террором местных полицаев. А именно — разделилась на три группы и две ночи куролесила на пермских улицах. Две ночи Пермь стояла на ушах, все гибэдэдэшники валились с ног. Кто знает, тот поймёт: хороший «раздетый» «харлей» не в состоянии догнать ни одна милицейская техника. Ментам оставалось только упирать на знание городских проулков, но банд было три, и они их всё время путали. К тому же в каждую затесались трое-четверо местных — в основном, девчонок. И среди них Кабанчик. Серёга попал туда случайно. Погоняло у одного из рокеров было — Кабан (он и выглядел соответствующе — этакий шкаф в чёрной коже, с вот таким пузом и бородой лопатой, из-под которой, когда парень ухмылялся, поблёскивали нижние клыки). Серёга потусовался с ними, что-то спел, сыграл, потом стали знакомиться: «Ты кто?» — «Кабан. А ты?» — «А я — Кабанчик!» Хохма всем понравилась, и Серёгу взяли с собой. Город он знал преотлично, две ночи не слезал с седла, и, когда летучий эскадрон полночных ангелов исчез из города в дыму и грохоте бензинового выхлопа, ещё недели три-четыре бредил байками и ни о чём другом не хотел разговаривать. В квартире у него теперь все стены были увешаны китайскими плакатами с изображением «Харлеев», на кожаных спинах которых принимали зазывные позы грудастые девицы в микроскопических бикини. Более того, Серёга нахватался каких-то глупых шуток и вставлял их в разговоре к месту и не к месту.

— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? — риторически спрашивал он и сам же отвечал: — У «харлея» не бывает родителей!

Или:

— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? Толстого «харлея» не стыдно показать друзьям!

Ну что тут сказать?

Именно тогда Серёга и загорелся идеей раздобыть мотоцикл или два и вместе с кем-нибудь отправиться куда подальше. Так сказать, странствовать. Например, со мной. И например, на реку Белую, которая в Башкортостане. Где рыбалка, мёд и дешёвый бензин.

Серёга — байкер… Умереть, не встать! Ниже меня на голову, субтильный, с обесцвеченными перекисью волосами ёжиком, он больше походил на сильно высохшего Эминема. Дюжину пудов железа, коими является «харлей», он не в состоянии был бы даже поставить на колёса, случись ему упасть. Правда, водительские права у него были.

Чёрт меня дёрнул согласиться.

В Башкирии я уже бывал — была у нас такая экспедиция. Я проехал этот край вдоль, поперёк и по диагонали, так что заблудиться мы были не должны. Мы разжились хорошей картой, некоторой суммой денег и двумя канистрами бензина, распланировали время на два месяца вперёд и приступили к сборам. Серёга обещал достать мотоцикл, я взялся раздобыть палатки, спальники и прочие топорики и котелки. Маршрут разрабатывать не стали, положившись на случай и на вдохновение.

Сперва и впрямь всё пошло не так уж плохо. Пресловутый «байк», который Кабанчик одолжил у приятеля, оказался старым добротным, защитного цвета «Уралом» с коляской — машиной надёжной, устойчивой и за то особенно любимой населением одноимённого края. Надёжнее мог быть только грузовой «Муравей», но тут уже взыграло Серёгино самолюбие.

— Лучше уж сразу тогда — мотоблок, — мрачно сказал он, когда я заикнулся об этом.

Солнечным июльским утром мы выехали из города и взяли курс на юго-восток. Серёга, в крагах, в кожаной куртке-косухе и нелепой обшарпанной яйцеобразной каске, вёл, а я сидел позади, весь в камуфляже и в танковом шлеме. Картина получалась ещё та. Было жарко, и вскоре я перебрался в коляску, где и угнездился поверх спальников. Автомагнитолу нам заменила старая Серёгина «Аэлита»; мы слушали «Арию», «Нирвану», «Айрон Мэйден» и «Дорз» и два дня неторопливо катили по шоссе, любуясь видами.

Сложности появились день на третий, когда мы забрались в окрестности Стерлитамака, и сложности забавного характера: нам захотелось пива.

Быть в Башкирии и не отведать местного «Шихана» может только убеждённый трезвенник. Мы таковыми не были и в первые же сутки надрались как черти. Ехать после этого куда-то было совершенно немыслимо, мы встали лагерем у речки, развели костёр и всю ночь прорассуждали на тему, как это так получается, что в Америке байкеры ухитряются и пить, и ездить одновременно, а у нас нельзя. Сошлись на том, что у них там «чуть-чуть» не считается. На следующий день, опухшие и не выспавшиеся, мы не смогли удержаться, чтоб не пропустить ещё по бутылочке, после чего всё-таки взгромоздились в седло и двинули дальше. Медленно, как два нарика из анекдота. Вечером повторили процедуру. Как ни странно, ни один патруль нас не притормозил и мы никуда не врезались, но Кабан спьяну намудрил с коробкой передач, пожёг сцепление и запорол один цилиндр. Двигатель стал стучаться и чихать, мы еле дотянули до Кармаскалы и там заглохли окончательно. Мотоцикл пришлось разобрать. Весь чёрный от смазки, Серёга долго, с матом, ковырялся в его металлических потрохах, после чего заявил, что надо менять кольца и растачивать цилиндры, а иначе всё погубим окончательно.

Мы дотолкали несчастный драндулет до ближайшей ремонтной мастерской, где нас ободрали как липку на лыко, потом мы забрали с собой палатку и спальники, подсчитали наличность и приуныли: денег оставалось только на бензин, чтобы не застрять здесь навсегда. При взгляде на бесчисленные нефтяные насосы кажется, что в Башкирии, как в том палиндроме — «Низ неба бензин»: ткни пальцем в землю — нефть пойдёт. На самом деле это, конечно, не так. Бензин здесь и взаправду намного дешевле, чем в Перми, но всё же не бесплатный, как хотелось бы. Ждать было около недели. Мы почесали в затылках, решили, что нет худа без добра и что теперь можно отрываться на пиве без опаски, закупили на оставшиеся деньги три ящика «Президентского» и встали лагерем в излучине реки.

Вот и весь наш отдых.

Не знаю, что бы с нами стало, если б я по старой памяти не положил на дно коляски свою старую донную сеть. Продукты скоро кончились, а удочкой много не нарыбачишь. А соловья, как известно, байками не кормят. Моё прошлогоднее удостоверение инспектора рыбоохраны ещё действовало, (правда, не здесь, но, если что, я надеялся отбрехаться). Мы притопили сеть в ямине, а ящики — на мелководье, раздобыли луковицу и две картошки, и на вторую ночь наши труды были вознаграждены.

Две стерляди лежали в лопухах и шевелили жабрами. Рыбалка здесь и впрямь была что надо. Даже ерши, и те на Белой с ладонь величиной и больше похожи на окуней, а уж стерлядь… Серёга раздувал костёр, а я сидел на берегу, довольно щурился и обсыхал после водных процедур. Прошлым утром на место нашей ночёвки приплелось огромное стадо коров, одна из которых сожрала мои плавки, которые сушились на ветке. Теперь за сетью приходилось лазать прямо так, в штанах. Благо, на местном солнышке одежда сохла быстро, а богатый улов примирил меня с двухдневной голодовкой.

— Сколько сварим? — подошёл с ведром Кабанчик.

— Набирай полное, — уверенно распорядился я.

— С ума сошёл? Ведро ухи! Много будет.

— Съешь всё разом и попросишь добавки, — пообещал я ему. — Ты, балбес, ещё не знаешь, что такое настоящая стерляжья уха. Набирай.

Серёга с сомнением покачал головой, но послушно забрался в воду и зачерпнул с середины реки. Белая была здесь удивительно узкой и мелкой. Чуть выше по течению, посередине русла выступал узкий и недлинный островок, усыпанный белёсыми окатышами камней и высохшими створками перловиц. На нашей стороне росли ольховник и ивы. Противоположный берег представлял собой высокий каменистый откос — примерно метров сорок, совершенно белый, похожий на вывернутую из земли большую кость. Наверху кустились какие-то заросли. Красиво было — до оторопи. Кабан тоже впечатлился. Ещё вчера он, ободрав ладони и колени, таки залез на самый крутояр, долго восхищённо вертел головой и цокал языком, кричал мне оттуда: «Вот она, красота-то, оказывается, где!», потом подобрал на островке на память камень покрасивее и сунул его в боковой карман. Косуха у него немедленно перекосилась, на все сто теперь оправдывая своё название. Так он и ходил.

С ведра закапало в огонь, зашипело. Начало закипать. День шёл на спад, в кустах уже нудело комарьё. На обратном пути Серёга прихватил две охладившиеся бутылки (все этикетки с них мы предусмотрительно соскребли, чтобы их не унесло течением и не демаскировало тайник). Пиво растравило аппетит. Мы определили в дело одну из стерлядей, вторую упаковали в мешок с крапивой и спрятали в кустах, заправили варево лаврушкой, солью и душистым перцем, и меньше чем через полчаса получили целое ведро ухи с классическим янтарным жиром поверху. Запахи над поляной поплыли умопомрачительные. Мы подсели ближе, вооружились мисками и ложками и тут вдруг услыхали шум автомобильного мотора.

Точнее — двух моторов.

Ехали сюда.

Мы переглянулись. Как ни хотелось нам есть, сперва надо было разобраться, кого там принесло. Серёга с головой залез в палатку и зашуршал деньгами, а я переложил поближе удостоверение и подальше — мешок с рыбой.

Меньше чем через минуту на дороге показались визитёры: шикарная «четырёхсотая» «БМВ» и вслед за нею — кремового цвета «уазик»-«буханка» (судя по замазанному на дверях кресту — бывшая карета «скорой помощи»). Дорога была раздолбанная, в выбоинах, водитель иномарки вёл машину медленно, опасаясь повредить кардан. «Уазик» держался в кильватере. Наконец они доехали до нас, остановились и распахнули дверцы.

У меня отвисла челюсть, когда из «бэхи» полезли «новые башкиры». Это я для себя так их окрестил, ибо на «нового русского» они походили как две капли, за исключением одной детали. (Не той. Сейчас поймёте, какой.) Экипировку каждого составляли: традиционный малиновый пиджак, белая рубашка, галстук, веерные пальцы с массивными золотыми «гайками» и… болотные сапоги, раскатанные вверх по самое не могу. Было их двое. Один — примерно с Кабанчика ростом, но такой же в ширину, головастый, кудрявый с проседью, с обаятельным круглым лицом под цвет пиджака, держался по-хозяйски уверенно. Другой был полная ему противоположность — с прямыми волосами, худой, высокий, голенастый, как цапля. Лицо его, узкое, скуластое и остроносое, почти без подбородка, походило на щучью морду. У одного фамилия оказалась Баев. У другого — Боев.

— Давно сидим? — поздоровался мордатый.

— Не очень, — в тон ему отозвался я, уже смекая, что придётся убираться. — А что?

— Так, ничего. Мы примостимся тут?

Я удивился.

— Примощайтесь… То есть э-э… моститесь… В общем, присаживайтесь.

И я демонстративно передвинулся, слегка освобождая место у костра, и кивнул на ведро.

— Вот и ладно. — «Щучья морда» Боева обернулась к «уазику»: — Степаныч! Разгружай.

То ли мой камуфляж на них так подействовал, то ли стерлядь, которую мы так безнаказанно и нагло изловили, а только прогонять нас не решились. Или не захотели. Я воспрянул духом и приготовился смотреть, что будет дальше.

Из «уазика» вылез мужичок — обыкновенный водила лет сорока, вылез и стал вытаскивать наружу сумки, тюки и даже чемоданы. Вынул две большие коробки из-под сахара, наполненные берёзовым углём. В двух других зазвякали бутылки. Мы с Серёгой переглянулись. Напоследок все трое распахнули задние дверцы машины и с натугой, пятясь, вытащили длинный раскладной мангал. Наконец приготовления более-менее закончились, нувориши сбросили пиджаки, стянули галстуки и подсели к костру. Шофёр насыпал в мангал сушняка для затравки, поджёг и вынул связку шампуров.

— Ну, будем знакомы. — Толстяк протянул мне широченную ладонь. — Меня зовут Ренат, это Руслан, а это, — он кивнул на шофёра «уазика», — Иван Степаныч. А вас?

Я назвался.

— Кабан, — сказал Кабан. — То есть Сергей, — торопливо поправился он, завидев удивлённые физиономии собеседников. — Это фамилия у меня такая — Кабанов.

— Ага. Чем занимаетесь?

— Так, — я неопределённо помахал прутиком. — Ездим, смотрим… Исследуем.

— Учёные, значит? Студенты небось?

— Вроде того.

Рядом с палаткой лежали весы, линейка, ванночка и скальпель, которые я предусмотрительно туда подбросил, так что легенда эта Баева и Боева вполне устроила.

— Как рыбалка?

— Не очень. — Я кивнул на ведро: — Вот всё, что поймали. Если вы сюда на шашлыки, то долго сидеть придётся.

— Ничего, у нас с собой. Будете?

Мы переглянулись.

— Можно, — как бы делая одолжение, согласился я. — Тогда уж и вы… — Я кивнул на ведро.

— Да уж, не откажемся! — крякнул Ренат. — Полдня ехали. Вот что. Давайте-ка за встречу.

Он слазил в коробку, вытащил оттуда бутылку, с хрустом свинтил колпачок и разлил водку по кружкам. Одной не хватило, но Серёга достал из кармана складной стаканчик, тряхнул им, и всё «устаканилось». Пока поспевали шашлыки, мы угостились ухой, которая оказалась выше всяких похвал. Кабанчик выкушал сто пятьдесят граммов водки, захлебал ухой и окосел. У меня тоже в голове зашумело. Варево в ведёрке быстро убывало.

Костёр, как известно, сближает. В городе этот Баев или Боев на нас бы даже не взглянул, что называется «тупеем не кивнул», а здесь — гляди, сидим, беседуем как люди. Дул ветерок, светили звёзды, от мангала шёл тягучий ровный жар. Что-то неразборчиво тянул про виски-бар Джим Моррисон из «Аэлиты». Даже «бумер» на заднем плане вроде бы как не мешал.

Выяснилось, что Баев не раз бывал в Перми.

— Хороший город, — признал он, облизывая короткие сильные пальцы. — У меня там брат живёт. Район у вас там ещё такой, с названием чудным, не то «Разболтай», не то «Раздолбай»…

— Разгуляй?

— Точно! У него квартира где-то там. А вы где живёте?

— Мы? Мы как бы так… от института…

Заспорили про рыбу.

— Вот ты рыбак, — кипятился Баев. — Вот ты скажи мне, на что лучше стерлядь ловить? Что она ест?

— Ракушек ест, — пьяно отбрыкивался я, — которые на дне. По дну елозит, мордой ворошит.

— А я вот слыхал, будто она плавает ночью кверху брюхом и мошек лопает.

— Чепуха! — подпрыгивал я. — Быть того не может! Какие мухи? У неё же рот нижний!

— Нижний не нижний, а научная книга была, между прочим.

— Да ерунда всё это! Не бывает такого.

— Что ли, я вру?

— Ты не врёшь. Книга врёт!

Уха кончилась. Уже будучи на дружеской ноге со всеми, я слазал в кусты и достал мешок со второй рыбиной. Жабры у стерляди всё ещё шевелились.

— О! — закричал, довольный, Баев. — Я же говорил, что у вас там ещё припрятано! Давай её, эта, в котёл. Степаныч! Тащи картошку.

Кабанчик вытащил из бокового кармана куртки нож и принялся разделывать рыбу, а я принёс воды в ведре и снырял за пивом.

Вторая уха поспела вместе с шашлыками.

Пустых бутылок быстро прибывало. Пили всё больше, спорили всё громче, руки разводили всё шире. В середине ночи мне вдруг стукнуло залезть на островок, я потащил с собою кого-то — Боева или Баева, я уже не помню. Там мы долго ползали на четвереньках, а я ворошил камни и тыкал собеседнику в лицо пустые половинки раковин.

— Одни перловицы! — кричал я. — Ни одной беззубки! Разве так бывает?

— Ну и чего? Может быть, они вообще тут не водятся, безумки эти…

— Как не водятся! Как это не водятся! — Я нырял по пояс в воду, ощупью нашаривал на дне какие-то ракушки, раскрывал их и показывал. — Смотри: беззубка! А эта… О-па — снова беззубка! Беззубка ведь?

— Беззубка, — пьяно соглашался Баев (или Боев).

— А где тогда ракушки? Ракушки где? А?

Вдоль по поверхности воды туда-сюда шныряли стерляди, козыряли белым брюхом и харчили насекомых. Нижним ртом. Впрочем, в этом я уже не очень уверен. Мы прокутили в дым всю ночь и половину утра, а с восходом солнца завалились спать, причём Баев и Боев — к нам в палатку, а я и Кабан почему-то — в «уазик», к Степанычу. В «уазике» у них были газовый баллон и плита, которую зажигали на ночь для тепла. Помню, мы забрались туда и долго хлопали себя по карманам в поисках спичек. Вчера весь день царила такая жара, что у Кабанчика взорвалась его одноразовая зажигалка, по недосмотру оставленная в палатке; красные кусочки плексигласа разлетелись там по всем углам. Он прикуривал теперь от кировских спичек с жёлтой этикеткой, купленных в ларьке. Спички были странные, с огромными головками, они секунд пять шипели и искрили перед тем, как загореться, а потом взрывались, как пиропатрон.

— Не спички, а какое-то КЦ! — всякий раз возмущался Кабанчик.

Но к середине ночи кончились и они. Серёге это надоело, он выудил из кармана никелированную бензиновую «Зиппо», некоторое время с удивлением на неё смотрел, потом пожал плечами, с характерным звуком щёлкнул крышечкой, поджёг газ и повалился на матрацы.

Я последовал его примеру.

Наутро мой многострадальный организм, прочищенный казанским алкоголем, отказался просыпаться наотрез. Болело всё. Я кое-как пришёл в себя, продрал глаза, на четвереньках выбрался из недр «уазика» и поплёлся к реке. День обещал быть солнечным и ясным, а пока серело утро, было холодно и сыро, по кустам и отмелям скользил туман. Часы показывали шесть — почему-то я всегда после пьяного загула просыпаюсь рано.

Кабанчик, как ни странно, был уже на ногах, сидел на берегу, задумчиво смотрел перед собой в одну точку, черпал кружкой из реки и мелкими глотками пил сырую воду.

— Отравишься, — хрипло напророчил я. — В этой воде какой только дряни не плавает. Подхватишь дизентерию, а мне отвечать.

Кабанчик только отмахнулся:

— Бактерии в спирту не живут…

— Не бактерии, а амёбы. За пивом бы снырял, если совсем невмоготу.

— Ну, ты оптимист, — усмехнулся он. — Думаешь, пиво ещё осталось?

— А разве нет?

Кабан посмотрел на меня как-то странно.

— Ты что, правда ничего не помнишь?

— Нет, а что?

— Ну, ты даёшь! Вчера же сам последнюю бутылку выловил. Ещё ругался, что, мол, мало взяли.

Ответить мне на это было нечего. Я почесал затылок и поплёлся раздувать костёр.

Где-то в глубине палатки затрезвонил сотовый. Под трель мобильника наружу выполз Баев, облачённый в красный пиджак и синие семейные трусы, достал трубку, нажал на отзыв, раздражённо крикнул: «Да!», сосредоточенно прослушал всё, что ему сказали, буркнул: «Понял», растолкал своего компаньона, вытащил из палатки брюки и, прыгая на одной ноге, принялся одеваться.

— Утро доброе, — поздоровался я.

— А, это вы. — Он наконец-то нас заметил. — Ладно, ребята, посидели и будет. Спасибо за компанию. Хорошего понемножку. Сами понимаете — дела, дела… Водку будете?

— С утра? — опешил Кабан и покосился на распечатанный картонный ящик.

— Да нет. Мы уезжаем сейчас, не везти же её обратно… Да вставай же, эй! — Он раздражённо пнул ногой палатку. Внутри заворочались, полог откинулся, и наружу выглянула щучья морда Боева. — Буди Степаныча. Давай-давай поехали; Митяй звонил — там сделка обрывается, через три часа нас ждут.

В пятнадцать минут все трое собрались, покидали вещи в багажник, опустошили и загрузили обратно мангал, сдёрнули в котелок с шампуров холодные остатки шашлыков, пожали нам протянутые руки и уехали так же неожиданно и быстро, как вчера появились. А мы, оторопелые, остались на поляне. Вчерашняя ночь казалась сном, приятным, но с плохим концом.

Впрочем, это как посмотреть.

Кабанчик посмотрел на меня, я — на Кабанчика.

— Что будем делать? — спросил меня Серёга.

Вопрос на самом деле был чисто риторическим. Что делать двоим мужикам со вторника до пятницы, когда у них пол-ящика водки, котелок вчерашних шашлыков, одна (1) буханка хлеба, прорва времени и ноль копеек денег?

— Ты не одинок, Кабан, в своём стремлении нажраться, — торжественно признался я. — Только давай чуть позже, ладно? Хоть лагерь приведём в порядок… сети соберём…

— Ну давай хоть по маленькой! Трубы же горят…

Разлили. Выпили. Заели шашлыками. Кабанчик крякнул одобрительно, залез в боковой карман куртки, достал оттуда огромную расчёску и стал причёсываться, очевидно рассудив, что приведение в порядок лагеря надо начинать с себя, как завещал Экзюпери. Затем извлёк на свет пачку «Примы», измятую, как портянка, отыскал несломанную сигарету и долго чиркал спичками, громко чертыхаясь всякий раз, когда творение кировчан шипело и плевалось, прежде чем зажечься и погаснуть.

— Возьми зажигалку, — посоветовал я.

— Издеваешься?

— И не думал. Ты забыл? Вчера же сам плиту в машине «Зиппой» поджигал.

— Плиту? В машине? Я? — Кабанчик недоверчиво уставился на меня, потом на злосчастный коробок. — Ты что плетёшь?! Откуда у меня «Зиппо»? Она две моих месячных зарплаты стоит.

Теперь рассердился уже я.

— Не знаю, сколько месячных она стоит, — процедил я сквозь зубы, — но я сам вчера видел. Посмотри в кармане.

Тут очередная спичка вдруг зажглась, чем Кабанчик поспешил воспользоваться, а в голове у меня родилась и теперь тыкалась носом в поисках выхода одна странная мысль.

Куртка на Кабанчике была, как я уже упоминал, коротенькой косухой рокера, карманы у неё были — только чтоб ладоням поместиться. Между тем вчера (я видел сам) Кабанчик запихал в один из них булыжник с островка, а после доставал оттуда — раз за разом — то складной стакан, то нож, то зажигалку, а сейчас вот выволок расчёску. Расчёска была большая, массажная, с ручкой. После прошлогодней истории с бабушками я уже ничему не удивлялся, но сейчас спина у меня начала холодеть.

— Кабан, — позвал я с интонациями озадаченного Голлума.

— А? — встрепенулся он.

— Что у тебя в карманах?!

— В карманах? Я не знаю. Что там может быть? Бечёвка или пусто. А чего?

— Ты камень подобрал вчера. Куда положил?

— Вот сюда, — Серёга сунул руку в тот карман, куда чуть раньше положил расчёску, нашарил что-то внутри, переменился в лице и вытащил… зажигалку.

Ту самую. «Зиппо».

Вытащил — и обалдело на неё уставился.

— Она? — спросил он.

Я сглотнул. В горле у меня всё пересохло, и причиной тому был не только сушняк.

— Она-то она, — признал я. — Только это не того… не зажигалка.

— Почему? — Кабан откинул крышечку и крутанул колёсико; вспыхнул язычок бензинового пламени. — Вон, работает…

— Ты только что расчёску доставал. Зелёную такую. Помнишь?

— Ну, доставал.

— Куда положил?

Теперь и до Серёги стала помаленьку доходить необычность ситуации. Он вывернул карман, но не нашёл там ни вчерашнего булыжника, ни сегодняшней расчёски. И вообще ничего не нашёл, даже дырки, только крошки хлеба вперемешку с табаком.

В других карманах тоже оказалось пусто.

— Бред какой-то, — признал он. — А я её точно доставал?

— Посмотрись в зеркало.

— А точно оттуда?

— Да точно, точно.

— Ну, тогда я не знаю… — Серёга снова щёлкнул зажигалкой и уставился на огонёк.

— Знаешь, что? — Я встал. — Давай проведём эксперимент. Положи её обратно и попробуй вытащить что-нибудь другое.

— Что?

— Не знаю что. — Меня уже несло. — Что хочешь! Расчёску, ножик… что угодно. Давай.

Кабан послушно опустил зажигалку обратно в карман, с минуту посидел, сосредотачиваясь, и полез туда опять.

Признаться, я не ожидал, что у него получится, но когда и впрямь ничего не произошло, пал духом — к моему великому разочарованию, зажигалка осталась зажигалкой.

— Вот видишь, — наставительно сказал Кабан. — Ты что-то перепутал. Наверное, её мне Баев подарил. Или Боев…

Однако было поздно — мною уже овладел демон-испытатель. Мысли теснились в голове.

— Попробуем ещё раз, — скомандовал я. — Сосредоточься. На счёт «три». Вытаскивай. Раз… два… три!

Кабанчик вздохнул с видом «что взять с дурака», полез в карман и вынул… зажигалку.

Я зажмурился и с силой потёр виски. Во рту был привкус медной пуговицы. Голова кружилась.

— Что-то тут не так, — признал я.

— Брось дурачиться. Пошли лучше дров наберём — холодно.

— Нет, погоди. Ты просто не можешь расслабиться. Наверное, это потому, что ты вчера был пьяный, а сегодня… Сидеть! — рявкнул я, заметив, что Кабанчик сунул зажигалку в карман и вознамерился отправиться по своим делам. — Ну-ка, передай мне бутылку…

Я набулькал полстакана, для чистоты эксперимента причастился сам из горлышка и протянул Кабанчику:

— Пей.

Тот было заартачился, но я оказался настойчивей. Первый стакан пошёл тяжело, дальше было легче. После каждой новой порции мы выжидали минут пять, после чего повторяли эксперимент. Серёга лез в карман и с тупым упорством раз за разом доставал оттуда зажигалку. Это я теперь понимаю, что он подсознательно просто не желал с ней расставаться — кому охота, скажите на милость, променять элитную бензиновую «Зиппо» на какую-то дурацкую расчёску, пусть даже массажную? После четвёртого или пятого дринка я уже и сам не верил в успех. Мы разговорились. И вдруг Кабан, заболтавшись, совершенно машинально полез в карман и вытащил — о нет, не зажигалку, — вытащил он авторучку. Но это дела не меняло — результат был достигнут. Он повертел её в руках, нажал на кнопку и только потом сообразил, что произошло.

Мы оба замерли, не веря своим глазам, и с минуту сидели неподвижно.

— Сработало! — завопил я и вскочил, опрокинув бутылку. — Давай ещё!

Дальше всё пошло как по маслу. Серёга прятал получившийся предмет в карман и после, по моему велению, по своему хотению, доставал оттуда что-нибудь другое. Мы даже не пытались подыскать какого-либо объяснения происходящему. Воодушевлённые удачей, мы просто пропускали стакан за стаканом, и странный камень, подобранный вчера на острове Кабанчиком, свободно превращался у него в кармане во что угодно, приблизительно подходящее по массе и объёму. Я тоже попробовал, но у меня ничего не получилось, сколько я ни пытался. А Серёга без усилий доставал какие-то стаканы, ложки, зажигалку, перочинные ножи и, разумеется, расчёски.

Я всегда подозревал, что Кабан по пьяни становится как бы немножко экстрасенсом. Сейчас эти предположения подтверждались. Впрочем, были и неудачи. Например, наручные часы, которые он «сотворил» подобным образом, наотрез отказались идти.

— Это потому, что я не знаю, как устроены часы, — сказал Серёга, пряча их в карман. — Про ложку знаю, как устроена, про ножик тоже. И про зажигалку знаю. Про часы — не знаю…

— Стоп, — наконец сказал я, поймав себя на том, что откупориваю вторую бутылку. Выпили мы с Кабаном уже порядочно, первый восторг прошёл, пора было остановиться и подумать. — Стоп-стоп… А чего это он так во всё превращается? Откуда он вообще тут взялся? Он один такой? Или…

Я не договорил. Мы с Серёгой ошалело поглядели друг на друга, бросили стаканы и бутылку и прямо так, не разуваясь, сбежали вниз с откоса и по мелководью кинулись на островок.

Конечно, камень оказался такой не один. Не сказать чтобы их было много, но, наверное, каждый третий или четвёртый обладал способностью к трансформации.

— Слушай, сколько их тут, этих!.. — восторгался Кабан, ползая по островку и набивая карманы, как самоубийца, который собирается прыгнуть с моста. — Это ж их во что угодно можно превратить! Сколько вещей наделать можно… А? Ты как считаешь?

— Не знаю, не знаю… — Я скептически покачал головой. Сердце колотилось как бешеное, в голове шумело, всё происходящее опять казалось сном, и просыпаться не хотелось. — Ты же сам сказал, что у тебя получается только то, в чём ты понимаешь толк. А ты во многом понимаешь толк?

— Ну… — замялся Серёга.

— Вот тебе и «ну». Давай хоть соберём, что нашли, пока другие не пронюхали. Это же великое открытие! Нам за него Нобелевскую премию должны дать. Это, наверное, какой-то особый минерал, который во что угодно превращаться может.

— Ага. Кабанит. Только в Башкирии водится…

— Почему бы нет? Должно же быть этому хоть какое-то объяснение!

— Постой, — остановил меня Серёга. Глаза его загорелись. — Я понимаю!

— Что ты понимаешь?

— Толк понимаю! В мотоциклах.

— А… — кивнул я. — Ну, так они, то есть он в карман не влезет.

— Ничего, я так… — Кабанчик торопливо вытряхивал булыжники обратно из карманов, из-за пазухи и даже, кажется, из рукавов. — Я глаза закрою… Только ты смотри, чтобы я раньше времени их не открыл, потом скомандуешь, хорошо?

Мне сделалось не по себе.

— Серёга!..

— Ничего, ничего… — Кабан уже насыпал и сгрёб со стороны внушительную горку щебня и теперь вставал перед камнями на колени, словно Тамерлан из рекламного ролика. — Попытка — не пытка… Значит, так. — Он закрыл глаза руками. — Я хочу… байк! — (Тут его голос дрогнул и охрип.) — Да, байк! «Харлей»! Настоящий! Как у того парня, который меня возил… Нет, лучше!

Он умолк, закусил губу и хрипло задышал. Я приготовился внимать и наблюдать.

Сначала ничего не произошло.

Потом в куче камней возникло некоторое шевеление. Я невольно попятился — картина и впрямь была жутковатой, будто кто-то огромный, живой и преисполненный скрытой силы вдруг очнулся там и заворочался, пытаясь вылезти наружу. Я не верил своим глазам.

Фильм «Терминатор II» смотрели? Помните, как Роберт Патрик отливался в человека, будто в форму? То же самое происходило на моих глазах, только «отливался» не человек, а мотоцикл. Земля под ногами шевелилась, горб посредине островка рос и набухал, лишние камушки с тихим шорохом осыпались обратно. Постепенно проступали очертания. Оформились колёса. Выгнулся двумя рогами руль. Раздулся бензобак. Заблестели хромом фары, спицы и амортизаторы. Чёрной кожей залоснились сиденья. Прошло меньше минуты, а передо мной уже стоял внушительный тяжёлый мотоцикл, настоящий «Харлей-Дэвидсон», абсолютно новый, чёрный с хромом, без единого пятнышка грязи или ржавчины.

Я сглотнул. Кабан и впрямь знал толк в байках…

— Уже? — спросил Серёга, не выдержав продолжительности моего молчания.

— А?! — нервно дёрнулся я.

— Можно открывать?

— Открывай!

Кабан открыл глаза, секунд пять таращился на мотоцикл, не в силах поверить своему счастью, затем с диким воплем бросился к нему и чуть не рухнул вместе с ним на камни.

Я кинулся помогать.

Наверное, мы потеряли головы — а кто бы их не потерял на нашем месте? Мы прыгали вокруг новорожденного «харлея», хохотали, обнимались и плясали гопака по колено в воде. Мы сбегали за водкой. Мы походили на двух сумасшедших, особенно Кабан. Взошло солнце, все фары, отражатели и хромированные детали мотоцикла заблестели, как зеркало. Мы наконец успокоились, ухватились за руль с двух сторон и покатили стальное чудовище вверх по течению, где как бы намечался брод. Весу в идолище оказалось килограммов двести, мы еле вкатили его вверх по крутому глинистому откосу. Здесь мы смогли отдышаться и разглядеть Серёгино творение получше.

Фантазия у Кабана оказалась будь здоров — байк получился навороченным, «раздетым», то есть без крыльев и прочей машинной косметики, облегчённый для большей скорости, с галогеновыми фарами, с двумя багажными отделениями сзади. Бензобак был каким-то хитрым способом расписан под кабанью голову, причём одна из фар (центральная) служила как бы пятаком. Клыки были как настоящие. В баке плескался бензин, а счётчик километража показывал заветные «400» — несмотря на новенькие покрышки, мотоцикл был обкатан.

Кабанчику тут же загорелось его испытать.

— Садись. — Он уселся за руль, застегнул под горло молнию на куртке и приглашающим жестом похлопал по сиденью позади себя.

— С ума сошёл? — осведомился я. — После того как ты так налакался…

— Да где тут разгоняться, где? Будто мы позавчера не ездили такие же…

— Так то — с коляской…

— Ну уж извини! Коляску я творить не буду. «Харлей» с коляской — это извращение. Нас засмеют. Мы так, чуток прокатимся, только отъедем пару километров — и всё. Садись.

— Погоди, я палатку соберу…

Сборы заняли едва ли полчаса. Палатка с лёгкостью вошла в один багажник, «Аэлита», котелок, шашлыки и бутылки — в другой, я напялил свой танковый шлемак и взгромоздился сзади. Посадка у «харлея» оказалась низкая, сидеть было удобно. Мотоцикл казался безопасным.

— Заводить? — обернулся Кабан.

— Заводи!

Серёга повернул ключ стартёра. Признаться, я не верил, что из этого что-то получится, и опять просчитался — байк завёлся с полуоборота, плюнул дымом из обеих труб и заработал ровно, мощно, лёгкой дрожью хорошо сбалансированного мотора. Серёга снова обернулся и ощерился в улыбке.

— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? — крикнул он. — Прежде чем забираться на «харлея», не обязательно принимать душ!

Кабан захохотал, врубил вторую и ударил по газам:

— Поехали!

Разумеется, вскоре Серёге надоело трюхать по просёлку, да и я был не в восторге. Тряска, как известно, не способствует пищеварению, тем паче после возлияний. Новорожденный мотоцикл был тяжёл, проваливался в старые колдобины всей массой. Разогнаться не удавалось. Кабанчик оглянулся, взглядом указал мне на дорогу: «Ну? Махнём?» Поколебавшись, я кивнул, и вскоре под колёсами зашуршала серая лента асфальта. Кабан прибавил газу, и «харлей» резво покатил на запад. Ветерок приятно овевал лицо, я помаленьку стал трезветь, и мысли мои потекли в другом направлении.

Что, собственно, происходило?

Кратко говоря, мы обнаружили некое загадочное место, где водятся загадочные… гм, загадочные камни, которые под воздействием человеческого сознания загадочным образом могут превращаться во всё что угодно.

Ну или почти во всё.

М-да. Слишком много загадок… Ну, положим, это и в самом деле так (а я до сих пор не мог до конца поверить в происходящее). Может, это и вправду неизвестный минерал. Но почему никто до нас не нашёл этого места? Как действует сам механизм трансформации? Что служит первоначальным импульсом? Мысли? Биотоки? Подсознание?

Откуда эти камни взялись, наконец?

За этими размышлениями я не сразу заметил, что Серёга сбросил скорость и принял к обочине, а там и вовсе остановился. Я выглянул из-за его спины и нос к носу столкнулся с двумя инспекторами ГИБДД. Рядом, замаскированная в кустах, казала рыло синеполосная «Daewoo», на капоте которой мирно возлежал обшарпанный тубус радара.

Инспекторы злорадно ухмылялись.

Чёрт! Я сдвинул шлем на затылок. Мы всё-таки влипли. Как говорится: «Недолго музыка играла». А всё Кабан с его дурацким нетерпением.

ГИБлое Дело Дорога…

В голову ничего не приходило. Если бы Кабан при виде поста додумался свернуть в лесок и там превратить наш байк во что-нибудь безобидное, мы бы выкрутились без особых проблем. Но чтобы Серёга отказался от «харлея» — не бывать такому, я Серёгу знаю. Да и леса вокруг не наблюдалось. Даже кустов.

Ближний из инспекторов (который помоложе) важным образом приблизился, лениво тронул козырёк и сделал неопределённое движение полосатым жезлом, словно хотел огреть Кабанчика по почкам, но на полпути передумал. Рефлекс, однако…

— Лейтенант Соловей, — представился он. — Предъявите документы.

То ли смешная фамилия была причиной, то ли хмель ещё не выветрился у меня из головы, но я почему-то прыснул и не очень удачно замаскировал смех под кашель. Инспектор с неудовольствием покосился на меня, мол, с пассажира что возьмёшь, и выжидательно взглянул на Кабана. Серёга с глупым видом шарил по карманам.

— Документы, — нетерпеливо повторил милиционер. — И сойдите с мотоцикла.

— Это байк, — сказал Кабан.

Повеяло спиртзаводом — Серёга всё-таки основательно наклюкался. Лейтенант потянул носом. Глаза его злорадно заблестели.

— Сойдите с мотоцикла! — снова потребовал он и заглянул нам в тыл. — Почему ездите без номера?

— Обкатка, — бухнул Кабан, достал пачку сигарет, вытряхнул одну и сунул в зубы.

Инспектор сделал знак коллеге, тот отлепился от машины и вразвалочку направился к нам. Наставник, подумал я. Вон какое пузо наел. Учит молодого денежки стрелять. Это же целая наука! Как в том анекдоте: «Пасётся скотина на асфальте — и толстеет». Башкортостан — земля богатая, а инспектора всегда найдут, к чему придраться. «У вас тут лебёдка на машине, а в техпаспорте не значится». Ну и тому подобное…

— Заглушите мотор! — теряя терпение, потребовал первый. — И слезьте с машины. Отвечайте по существу!

— У нас автопробег, — Кабанчик шарил по карманам. — Биробиджан — Москва — Хабаровск.

— Автопробег? — Лейтенант Соловей поднял бровь и посмотрел на дорогу. — А где остальные машины?

— Отстали. В Стерлитамаке задержались, у нас там выступление…

Я опять хихикнул. Кабанчик врал вдохновенно, убедительно, уходя корнями до таких глубин, таких грунтовых вод — куда там саксаулу. В принципе ему вполне бы можно было и поверить, не будь он подшофе. С ним всегда так: несёт какую-нибудь чушь — верят, а скажет святую правду — нет. Вкручивает всем, что он двоюродный брат покойного Курта Кобэйна, — верят. Говорит, что он профессиональный крысолов, — не верят!

Даже когда соответствующий диплом покажет, всё равно не верят.

Лейтенант Соловей сердито посмотрел на меня.

— Документы, — сказал он. — И техпаспорт.

— А? Сейчас, сейчас…

Второй инспектор потихоньку приближался. Я слегка оторопел. Кабанчик явно что-то замышлял, а в этом состоянии от него можно было ждать чего угодно. Я легонько ткнул его кулаком под лопатку. Тот лишь повёл плечами, щёлкнул зажигалкой и невозмутимо прикурил.

— Где ваш номерной знак?

— Да есть там номер, есть, — раздражённо бросил Серёга. — Посмотри ещё раз, если в первый не увидел.

Начинавший злиться лейтенант скривился, но всё-таки посмотрел. Лицо его удивлённо вытянулось. Я обернулся вместе с ним — и тоже опешил. Кабанчик продолжал чудить: номер и впрямь имел место быть, и номер ничего себе, всем номерам номер:

В 666 АД 59/RUS

— Погасите сигарету! — рявкнул, наливаясь кровью, лейтенант и вынул из кармана трубку. — Ну-ка, дыхните сюда.

Кабан щелчком отбросил сигарету, наклонился к трубке, выдохнул так, что прибор зашкалило, потом показал постовому средний палец и дал по газам.

Не будь у сиденья высокой спинки, я бы просто выпал на дорогу — «харлей» на мгновение даже встал на дыбы. Но обошлось. И прежде чем гаишники успели что-нибудь сообразить, мы уже мчали, набирая скорость, вдаль по шоссе. В зеркальце было видно, как милиционеры втиснулись в машину, включили мигалку, сирену и покатили за нами следом.

— Ты с ума сошёл! — закричал я, стуча Кабанчику по каске. — Тормози! Дался тебе этот байк!

— У тебя есть деньги? — прокричал он сквозь рёв мотора. — Я что, по-твоему, дурак — штраф платить? Не дрейфь, прорвёмся!

— Догонят!

— Нас? — хохотнул Кабан. — Пускай попробуют! Знаешь, чем «харлей» лучше девушки?

— Чем? — тупо спросил я.

— На девушке от ментов не удерёшь!

Я захохотал, представив, как Кабан, верхом на какой-то девице, галопом удирает от милиции, и мне резко полегчало. На душе стало веселей.

Дело определённо пахло сумасшествием… А впрочем, warum бы nicht?

«Харлей» набирал скорость. Ограничительные столбики пообочь дороги сливались в две белые полосы. Милиция безбожно отставала, несмотря на все мигалки и сирены. Всё напоминало попытку пуделя догнать борзую — шуму много, а толку ни на грош. Я боялся только, как бы те не начали стрелять, но в машине тоже, видимо, сидели не дураки. Вообще, по инструкции погони запрещены во избежание ДТП. Это только в голливудских боевиках или старых совковых кинофильмах десяток машин может битый час гоняться за одной по всему городу, круша и ломая всё на своём пути, а в жизни есть другие способы. «Скорпион», например, — такая, знаете, лента с шипами для перекрытия дороги. И если бы Кабан не вёл себя так нагло и развязно, а просто проехал мимо, на нас бы махнули рукой. Ну проехал и проехал. Максимум, что сделали бы, — сообщили о нас следующему посту. «Харлей» всё-таки не вездеход, по просёлку на нём особо не поездишь, ему дорога нужна, шоссе… А там уже бы озаботились и приняли меры к задержанию. А так, видимо, Серёге не на шутку удалось их раздраконить. У нас вряд ли получилось бы удрать, сыграла на руку Серёгина расслабленность. Да и потом, хороший байк на холостом ходу шумит обманчиво негромко, это вам не простецкий «Восход» или «Минск», и даже не «Ява» с их двухтактным «дрын-дын-дын»… «Харлей» вообще не часто встретишь на наших дорогах, а встретив, трудно поверить, что этот стальной слон способен сорваться с места и в считаные секунды набрать сумасшедшую скорость.

А он способен…

Почему нас вообще остановили? Ехали мы спокойно, правил не нарушали. Наверное, сработала ментовская логика: богатый мотоцикл — богатый владелец, а значит, есть чем голодному милиционеру поживиться. Не объяснять же им, что они ошиблись…

Ментовская машина неуверенно держалась позади, всё больше отставая, и вскоре скрылась за извивами дороги. Я покрепче ухватил Серёгу за талию и доверился его чутью. Дорога летела под колёса. Из-за спины Кабанчика не виден был спидометр, но 150–170 мы определённо выжимали.

Мне доводилось ездить в своей жизни на различных мотоциклах. «Восходы», «Явы», «Уралы»… Был даже один «БМВ», на котором мне однажды дали прокатиться. Мощная машина, надо вам сказать, был этот «БМВ», но даже он не шёл ни в какое сравнение с чудовищем, которое сейчас пожирало расстояние между Стерлитамаком и Пермью. И дело даже, наверное, не в том, что это был «Харлей-Дэвидсон», скорей наоборот: «харлеем» ЭТО не было. Просто загадочный трансформер делал, что хотел Кабанчик, а хотел он удрать. Сейчас я думаю, что если бы Кабан хотел выжать двести километров, то «харлей» под нами без особого напряга выдал бы и двести, и триста, и все триста тридцать, а там, глядишь, убрал шасси и полетел. Но, по счастью, это только у меня мозги без тормозов, а у Кабанчика так далеко фантазия не заходила.

М-да, хорошо, что эта штука подчиняется не мне, а Серёге…

Происходящее неприятным образом напомнило мне одну историю. Однажды в Глазове мне предлагали купить «хонду», шоссейник, удивительно дёшево. Я тогда был при деньгах и чуть не согласился (уж больно хороша была машина), да меня отговорил Денисыч. «С ума сошёл? — осведомился он, услыхав про моё намерение. — Знаю я эту „хонду“. На ней же семь крестов!» В принципе разбиться на мотоцикле — раз плюнуть. Но байк, на котором гробанулись семеро хозяев, это, знаете ли, уже не смешно. Желание приобрести смертоносный агрегат у меня сразу пропало. А года три года спустя другой мой приятель спрашивал совета у меня, мол, не купить ли ему «хонду» из Ижевска? Славный мотоцикл, и недорого. «Это какую? — спросил я тогда. — С семью крестами?» — «Почему с семью? — удивился тот. — С восемью…»

Было страшно. И жутко. И почему-то весело. Мой танковый шлем хлопал ушами на ветру, сердце колотилось в груди, голова, несмотря на опьянение, была до жути ясная. Хотелось смеяться. Милиционеры потерялись где-то сзади.

Кабан покрутил настройку радиоприёмника (в мотоцикле был радиоприёмник, я уже упоминал? нет? тогда упоминаю) и нащупал какую-то радиостанцию. Из встроенных динамиков зазвучала музыка:

My little girl

Drive anywhere

Do what you want

I don’t care

Tonight…

He удивлюсь, если загадочный приёмник тоже подстроился под Кабана и сам нашёл подходящую музыку — Серёга любит «Депеш Мод». Да и песня была в тему, ничего такая, быстрая… Я бы, правда, выбрал что-нибудь попроще, более родное, наше, да и «Маленькая девушка» там была несколько некстати, но на худой конец сгодилось и это. Кабанчик вёл машину артистически, низко наклоняя байк на поворотах и пижонски выставляя колено к земле. Виражи были такие крутые, что дымились покрышки, а на асфальте оставались чёрные полосы следов.

Sweet little girl

I prefer

You behind the wheel

And me the passenger

Drive…[7]

Водители попутных машин не успевали понять, что происходит, когда мы, в грохоте и треске, проносились мимо, оставив позади только сизое облако дыма и отголоски завываний Дэвида Гэхана. Что же касается встречных, то они, по-моему, нас вообще не успевали заметить. Я уже и сам с трудом соображал, и когда впереди показался очередной (судя по всему, заранее предупреждённый) пост гаишников, а Серёга для рисовки малость сбросил скорость, я швырнул им на обочину пустую бутылку и с укоризной погрозил пальцем. Хотел кулаком, но в последний момент постеснялся.

Остановиться мы, естественно, и не подумали.

Километр за километром ложились под колёса. По счастью, Серёга довольно хорошо знал дорогу. Мы ни разу не заблудились, да и многочисленные указатели помогли. Я уже потерял счёт километрам и постам ДПС. А менты, надо сказать, переполошились не на шутку. В нас только что не стреляли. Всё-таки мотоцикл — это не автомобиль. Не раз я думал, что если скрываться от кого-нибудь в городе, то лучше мотоцикла ничего не найти. Классного мотоциклиста в условиях города задержать практически невозможно. Три или четыре машины пробовали ринуться в погоню, — видно, ждали в засаде, — но безнадёжно отстали. Дорогу кое-где перекрыли. Три раза Кабан проскакивал по обочине, один раз — по соседнему просёлку; мне оставалось только изумляться его лихости. На одном посту серые фуражки ухитрились краном выдвинуть на проезжую часть три здоровенных бетонных блока и теперь злорадно поджидали нас, уже приготовив дубинки, наручники, смирительные рубашки и огнетушители (там были ещё пожарная машина, правда, почему-то с раздвижной лестницей, и «скорая»), Кабан лишь крикнул, обернувшись; «Ноги подними!», и мотоцикл, не снижая скорости, влетел в оставшуюся полуметровую щель меж двух блоков — только глушители царапнули бетон. Милиционеры, совершенно обалдевшие, разинув рты остались глазеть нам вослед.

Без малого суточный перегон наш мотоцикл одолел за пять часов. Я даже начал чуть подрёмывать, но, впрочем, быстро просыпался: езда на мотоцикле — хлопотное дело, требующее участия не только рулевого, но и пассажира, и хоть центр тяжести у «харлея» расположен низко, всё равно приходится работать корпусом на поворотах. Упаси бог заснуть. Серёга помаленьку протрезвел и лихачил уже не так оголтело, как раньше. Родные дороги всё сильней напоминали о себе — асфальт всё чаще пестрел старыми выбоинами, разметка то и дело прерывалась, придорожные указатели синели всё привычнее. Мы помаленьку приближались к Перми.

Неладное я заметил не сразу, хотя ещё когда мы проезжали Дюртюли, я вдруг почувствовал, что сидеть мне стало как-то… ну, неудобно, что ли. Некомфортно. Сначала я списал всё это на усталость и похмелье, но потом подумал, что, когда спинка сиденья всё сильнее прижимает меня к Серёгиной спине, а мой колени поднимаются всё выше и вот-вот коснутся ушей, то ни усталость, ни спиртное уже ни при чём. И когда мы проезжали пригороды Перми, последние мои сомнения исчезли окончательно.

Мотоцикл уменьшался.

Нет, на темп движения это никак не повлияло — скорость оставалось прежней, колёса крутились так же быстро, но когда я бросил взгляд на них, от былых шестнадцати дюймов осталось от силы десять-двенадцать. Ситуация становилась критической. Кабанчик, видимо, тоже что-то заподозрил, но, когда я пытался кричать ему на ухо о своём открытии, отмахивался от меня, как от комара, и мрачно давил на газ. Ладно, хоть приёмник выключил…

Моя вина. Серёга, это всё-таки Серёга, — что с него взять? — байкер. А вот мне стоило подумать об этом раньше. В природе, как известно, ничего никуда не девается и ничего не возникает ниоткуда. Чем бы ни был странный агрегат, который мы оседлали, он должен на чём-то работать, где-то брать энергию. На заправку мы не заезжали, а того запаса топлива, которое плескалось при отъезде в бензобаке, не хватило бы и до Стерлитамака: сами понимаете — «харлей», это ведь даже не «Урал», это почти автомобиль, только на двух колёсах, и несчастными пятью литрами тут не обойдёшься… В общем, наш байк пожирал себя со скоростью, прямо пропорциональной уменьшению размеров. Потом я много думал об этом. Если бы Кабанчик напрямую перегонял материю в энергию, это было бы ещё полбеды — мы доехали бы до Перми и не чихнули, но разве ж он до этого додумается? В его понимании топливом мог быть только бензин. Поэтому он просто желал, чтобы бак был полон. Выходило, что наш мотоцикл сам, с огромными затратами энергии творил из себя бензин, а уж его — сжигал, как положено нормальному мотоциклу. Когда мы миновали элеватор, наш «харлей» размерами уже напоминал декоративный мотороллер с колёсами чуть больше банки от селёдки. Бензобак заметно выдался вперёд, нарисованная на нём кабанья морда нависала над дорогой и тянула книзу. Сотрудники ГИБДД на двух последних постах на подъездах к городу даже не обратили на нас особого внимания, видно, уже получили сообщение о крупном мотоцикле и не хотели отвлекаться на мелкую дичь. Ещё немного — и усидеть на карликовом байке вдвоём стало совершенно невозможно, началась чистейшая эквилибристика. Кабанчик задёргал рулём, зашаркал подошвами, мы запетляли, чуть-чуть не дотянули до конечной остановки «шестого» трамвая, свернули на обочину, в дикий и запущенный газон, и повалились под кусты цветущего шиповника, куда-то в пыль и лопухи.

Мотор заглох. Серёга высвободил ногу из-под мотоцикла, снял шлем, оглушительно чихнул, размазал пыль под носом рукавом кожаной куртки и грустно посмотрел на бренные останки нашего «харлея».

— Приехали, — со вздохом констатировал он совершенно трезвым голосом. — А какой был мотоцикл! Мечта. Как думаешь, отчего это с ним?..

— Откуда мне знать? — буркнул я, поднимаясь и отряхивая пыль.

Раскалившийся алюминий цилиндров тихонько потрескивал. Мы уселись на траву. Я стянул с башки осточертевший танковый шлемак, пригладил вспотевшие волосы и теперь, прищурясь, разглядывал садящееся солнце. Серёга закурил. Свидетелей нашего позорного «Another one bites the Dust»[8] оказалось немного, да и те уже ушли или уехали. До Серёгиного дома оставалось три или четыре трамвайные остановки — минут тридцать ходьбы. Можно было отдохнуть. Пятичасовое ралли вымотало нас до предела, и когда, с воем сирен и фиолетовым сверканием мигалок, мимо пролетела кавалькада милицейских автокаров, мы даже не пошевелились. Впрочем, и те не взглянули на сидящих на обочине двух дураков. Наверное, они до сей поры теряются от этого бесследного исчезновения загадочных башкирских лихачей. Мотоцикл за это время вроде как ещё уменьшился и стал совершенно незаметен среди лопухов и высокой травы.

— Включи хоть радио, что ли, — попросил я.

Серёга протянул руку за спину, нащупал там приёмник и щёлкнул выключателем. Полились тягучие звуки «Wild Roses»[9]. Песня уже заканчивалась, вот отшептала свой куплет тонкоголосая Кайли, после чего вступил Ник Кейв:

On the last day I took her where, the wild roses grow.

And she lay on the bank, the wind light as a thief.

And I kissed her goodbye, said, «All beauty must die».

And lent down, and planted a rose between her teeth…[10]

Песня как нельзя лучше соответствовала моменту. Я покосился на цветущий шиповник, почесал исцарапанные руки, с завистью покосился на кабанскую косуху и вздохнул:

— Пошли домой.

— Ко мне? — встрепенулся Серёга.

— Ну не ко мне же…

Кряхтя и охая, мы разогнули ноги, подняли наш минибайк и покатили его вдоль трамвайных путей.

— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? — вдруг спросил меня Серёга.

— Нет, — ворчливо отозвался я.

— Он никогда не скажет тебе: «Дорогой, знаешь, у нас будет маленький, „харлейчик“!»

Мы шли по улице и хохотали самым неприличным образом.

Дни шли своим чередом. Прошла, наверно, целая неделя со времени нашего безумного мотопробега, Серёга занял денег, съездил до Башкортостана, вызволил из автомастерской реанимированный «Урал» и безо всяких эксцессов доехал на нём до Перми, где возвратил приятелю. На вопрос, как дорога, Кабанчик проворчал что-то невразумительное, стащил ботинки, не переодеваясь повалился на кровать и отвернулся к стене. Я всё понял без слов. Тому, кто посидел за рулём такого чуда, как наш волшебный байк, любая поездка на «Урале» или ещё на чём-нибудь подобном причиняет почти физическую боль. Тот, кто летал, не сможет ползать. Я не стал его тревожить — без того забот хватало.

Ближе к следующим выходным в наш институт вдруг завалился Баев, приволок большой балык копчёной стерляди, такую же большую банку тёмного отборного лесного мёда и ящик водки. Он приехал в Пермь по делам, на собственной машине, а я, как оказалось, оставил ему во время достопамятного кутежа свой адрес. Впрочем, все от этого только выиграли — институту вновь в который раз задерживали зарплату, и мы сидели без еды. Выпить всё зараз нам так и так не удалось бы, я позвонил Денисычу и Кабану, и пару дней мы медленно и очень пристойно кутили в обществе друзей и избранных сотрудников, размышляя о природе, о поэзии, о мотоциклах и о бренности всего сущего. Мы с Кабаном старались говорить поменьше, опасаясь ненароком обмолвиться — мало ли, как оно там в Башкирии отзовётся… Фил был посвящён в подробности нашего путешествия, но тоже молчал.

Вопрос неожиданно поднял сам Баев.

— А знаете, парни, — вдруг сказал он, зажевав очередную рюмку водки тоненьким прозрачным ломтем балыка, — я вот одного взять в толк не могу. Вы тот остров помните?

— Какой остров?

— Да остров же! Посереди реки. Ну, помнишь, ты ещё меня туда потащил среди ночи ракушек смотреть?

Баев смотрел мне в глаза. Я покивал:

— Помню. А что?

— Ездил я туда. Уже потом, на прошлой неделе.

— И что там?

— Ничего там. Нет его.

— То есть как это нет? — опешил я. — Вода прибыла?

— Да нет, не прибыла. Обычная вода, даже немного спала. Последние ж две недели жарко было, страсть, вот Белая и обмелела. Скалы, ивы — всё на месте. А островка того нет, будто его и вовсе не было. Я даже сперва подумал, что мы не на то место попали. Потом, смотрю — костёр, бутылки… То самое, факт. А островка нет.

— Может, его увезли? — предположил я. — Подогнали экскаватор (там же мелко) и сгрузили всё на щебень…

— Да не похоже. Колея бы осталась. Не знаете, чего там?

Мы помотали головами. Кабанчик мрачно разлил остатки водки. Баев пить отказался и вскоре ушёл спать на мою кровать, а мы остались.

— Я там был, — сказал Кабан, дождавшись его ухода. — Потом, когда за мотоциклом ездил. Думал, вдруг получится второй «харлей» наколдовать… И ничего не нашёл. Тоже подумал, что вода прибыла. Все камни на берегу перебрал, две бутылки водки выпил… Без толку.

Он махнул рукой, залпом опрокинул свой стакан и потянулся за закуской.

— Слушай, — вдруг обернулся ко мне Денисов.

— Да?

— А ты сам-то что об этом думаешь?

Я пожал плечами:

— Ничего не думаю. Не знаю. Если рассуждать логично, мы нашли какую-то штуковину, какую-то субстанцию, которая способна принимать любую форму, управляемую э-э… ну, скажем, силой мысли. Биотоками или ещё чем-то подобным. Здесь на молекулярном уровне изменения, а может, даже на атомарном. Я понятия не имею, что это и откуда оно там. — Я выпил рюмку и поёжился. — Знаешь, Фил, — признался я, — честно говоря, сейчас мне даже немного страшно об этом говорить. Тогда как-то по фиг было, а сейчас вспомню — и не по себе становится.

— Почему же её раньше никто не нашёл?

— Находили, наверное. Только когда я попробовал тот булыган во что-то превратить, у меня ничего не получилось. Да и у Серёги тоже не сразу вышло, а лишь когда он хорошенько надрался, всё завертелось… Там ещё что-нибудь осталось?

— Есть ещё…

— Разливай.

— Эх, жаль меня с вами не было! — посетовал Фил. — Ну хорошо. Допустим, ты прав. А островок-то куда подевался?

— Да понятия не имею.

Задребезжал дверной звонок. Мы переглянулись, потом одновременно посмотрели на часы. Стрелки помаленьку подбирались к часу ночи.

— Кого там принесло? — спросил я как бы про себя, вставая с кресла. — Вроде наши уже дома…

Звонок повторился. Я встал и поплёлся к двери.

— Кто?

— Открывайте, — раздался уверенный голос. — Милиция.

Я похолодел, однако открывать пока не торопился. Мало ли кто чего скажет…

— Какая ещё милиция? — Я сделал знак Кабанчику и Филу, чтобы подошли поближе. — Здесь институт.

— Милицейская милиция, — добродушно отозвались с той стороны. — Давайте открывайте. Дело есть.

За крепость бронедвери я ручался. Но спорить и перечить милиции (если только это действительно была милиция) что-то не особенно хотелось. Мало ли что, может, им позвонить срочно надо, а в окрестных автоматах гопота все трубки оборвала.

— А у нас ключей нет, — нашёлся Кабанчик. — Мы здесь только сторожим. Завтра приходите.

— Открывай, Кабанов, не дури. — Добродушие из голоса медленно, но верно улетучивалось, нотки обретали звон металла. — Не узнал, что ли? Я это. Там Денисыч с вами или нет?

Фил отстранил меня и шагнул вперёд.

— Сан Саныч, ты, что ли? — позвал он.

— Я. Скажи этим дуракам, чтоб открыли. Холодно же, мать их…

Я отбросил засов. На пороге, слабо освещённый маленькой привратной лампочкой, стоял Сан Саныч собственной персоной. Майор спецгруппы «Тэта» по борьбе с внеземными вторженцами был без формы, хоть и в привычном камуфляже. В руке у него была синяя капроновая авоська, распираемая какими-то колбасами, сырами, хлебом и латунным проблеском консервных банок. Майор был один. Судя по всему, визит был неофициальный.

Сан Саныч шагнул через порог, протягивая руку:

— Ну, здравствуйте. Как вы тут?

— Нормально. — Фил с почтением пожал широкую протянутую длань. — Здорово, майор.

Тот усмехнулся:

— Был майор, да весь вышел. Подполковник.

— О! — вразнобой заголосили мы. — Железно! Круто! Поздравляем!

— Ага. Так что повысили меня. А всё через вас, через бабушек тех.

— Так ты чего, отец, — развязно поинтересовался у него Кабан, — никак звезду обмыть пришёл?

— Звезду мы на работе уже обмыли и высушили, — отрезал он. — Я по делу к вам. Пройду?

Я, нерешительно помедлив, отступил.

— Ну проходи… те.

— Это чья там тачка такая на входе?

— «Бэха»-то? — Я выглянул наружу. — Да дядьки одного, с Башкирии. Заехал в гости. А что? Припарковал не там? Так здесь как будто не запрещена стоянка…

— Нет, со стоянкой всё в порядке. — Сан Саныч уже проследовал в холл и теперь расставлял на столе принесённую снедь. — Что я, гаишник, что ли, за парковками следить? За кого ты меня принимаешь?

В холле царила атмосфера тяжёлого бомжатника, мне даже как-то неудобно стало. Всё-таки не кто-нибудь пришёл, а подполковник ФСБ, особый агент, почти Фокс Малдер, инопланетян по долгу службы ловит, а тут — колбасные обрезки, фантики, пустые бутылки, консервные банки, балык на газетке… Газетка сама тоже какая-то подозрительная — «Сокол Жириновского»…

Фил приподнял бутылку:

— Водку будете?

— Потом. — Сан Саныч уселся на заскрипевший стул. — Всё потом. Сначала вы мне лучше про ваш башкирский поход расскажите.

Мы переглянулись.

— Э-э… какой ещё поход? — тупо спросил я.

— Не притворяйся дурачком. Тот самый, ваш поход. На мотоцикле.

Я молчал. Кабанчик тоже как-то разом онемел. Сан Саныч выждал две минуты, потом полез за пазуху, вынул оттуда пачку сложенных вчетверо листов бумаги, отпечатанных на принтере, плюнул на палец и перевернул первую страницу.

— Значит, так, — сказал он. — В июле вы на Белую отправились. На «Урале». Так?

— Ну, так, — нехотя признал я.

— Правый цилиндр у вас полетел? В Стерлитамаке в мастерскую за ремонтом вы обращались?

— Ну, мы.

— Обратно, когда на «харлее» драпали, — тоже ваша работа?

— Ну, наша. Только мы не на «харлее»…

— Какой «харлей»? — поддакнул Кабанчик. — Не было «харлея».

Майор (простите — подполковник) сдвинул брови. Вёл он себя уверенно, будто не сидел в лаборатории, а находился у себя в допросной комнате. На миг мне показалось, что даже рука его ищет настольную лампу — посветить нам в глаза.

— Только не надо меня байками кормить! — предупредил он. — Я вам не лейтенант Соловей, у меня всё запротоколировано. Хотите очной ставки? Чтоб вас опознали? Так я могу. — Мы помотали головами. — То-то же. Думаете, нахулиганили, смылись — и сразу всё, конец? А про номера забыли? Про свидетелей забыли? Про гибэдэдэшников тоже забыли? Вам повезло, что я неофициально…

Фил давно притих в своём глубоком кресле и теперь, тихонько жуя стерляжью спинку, с неподдельным интересом наблюдал за развитием беседы. На столе блестела этикеткой нераскрытая бутылка — теперь нам было уже не до выпивки.

— Ну, так и будем отпираться? Давайте рассказывайте всё как было.

Мы с Кабаном опять переглянулись и поняли одно: нам не поверят.

— Не поверите, — ответил я.

— Почему не поверю? Поверю. Ты рассказывай, не запирайся.

— Да говорим же — не поверите, — хмуро подтвердил Кабанчик.

— После бабушек во всё поверю, — пригрозил Сан Саныч. — Даже если вы мне скажете, что вы этот мотопед из глины слепили. Ну?

Я глубоко вздохнул и начал свой рассказ. Сан Саныч всё внимательно выслушал, лишь несколько раз недоверчиво поднял бровь, когда я описывал «рождение» мотоцикла и наш последующий дикий гон по направлению к Перми, налил себе рюмашку, выпил, зажевал кружочком колбасы и потянул к себе кипу печатных листов.

— Значит, так. — Он покопался и вытащил один. — Я почему пришёл: была наводка ПВО. Я сразу смекнул, что там дело нечисто. Как раз по нашей части, а тут ещё вы… В общем, на следующий день после вашей гулянки, примерно в девятнадцать тридцать — девятнадцать тридцать пять, в районе реки Белой близ Карламана был зафиксирован низколетящий крупный, плохо засекаемый радаром неопознанный объект. Похоже на американский бомбардировщик «B2», который «стелс», только размерами раз в десять больше… Так вот. С близлежащего военного аэродрома было поднято звено перехватчиков «Су-27», однако визуального контакта не состоялось — объект от преследования уклонился, буквально в считаные секунды перекрыл две звуковых без громкого преодоления барьера, свечой ушёл в небо и пропал с экранов… Вот такие дела. Ну? Что скажете?

— Это не мы! — забожился Кабан. — Точно не мы! Мы, конечно, гнали, но чтобы две звуковых… Не, две звуковых мы никак не могли!

— Я не о том! — поморщился Сан Саныч. — Что вы скажете об этой штуке, которая улетела? Откуда она могла там взяться?

— Да откуда угодно могла…

— А этот ваш драндулет? Он тоже «откуда угодно» взялся? То-то. Про корабль не спрашиваю — вряд ли у вас хватило бы ума сварганить такое. Но мне вот какая штука сейчас в голову пришла: не мог ли тот мотоцикл быть частью… чего-то большего?

— Например, космического корабля? — внезапно догадался я.

— А что, — Кабан потёр небритый подбородок, — это бы всё объясняло. Такая штука из неизвестного материала. Когда она нужна, она корабль. А когда не нужна — пшик!..

— …Россыпь камней, — закончил я за него. — Да, это была бы идеальная маскировка. Надо только знать тому, кто этими «камнями» пользуется, как устроен корабль, и всё. Никто бы ничего не заподозрил, если бы не мы. Точнее, если б не Серёга… А Баев — помните? — как раз ведь и говорил, что островок куда-то пропал!

— Баев? — вскинулся Сан Саныч. — Кто такой Баев? Какой островок?

— Да так, один тип… — Я благоразумно умолчал, что упомянутый тип сейчас храпит в соседней комнате на гостевом диванчике, даже не сняв малинового пиджака. — А островок — тот самый островок, где мы «харлей» лепили. Он ведь пропал потом.

— Координаты помните?

— Островка? Ну, помним…

Как могли, мы с Кабаном набросали примерный план и указали, где был злосчастный островок.

— Так. — Сан Саныч уложил бумаги обратно в карман. — Ну что же… ладно. Видно, мы повязаны с вами пока, раз меня второй раз судьба с вами сталкивает. Бабушки, ваш мотоцикл — всё это звенья одной цепочки. Теперь, по крайней мере, ясно, где и как базируются их корабли. Значит, так: слушайте сюда. Из города я вам пока, в ближайший месяц, уезжать не советую. Когда понадобитесь, вас вызовут, но думаю, и так справимся. Если что, я вас найду. Нет, но надо же… Куда «харлей»-то хоть девали?

— Да никуда не девали, — погрустнел Кабанчик. — Сам он это… как бы сморщился. Усох. Пока до дому докатили, от него одни колёса остались. Мы его в кустах спрятали, потом вернулись, а там одни валуны и трава. Может, нашёл кто, а может, он сам под валун замаскировался.

— Место можете показать?

— Да нет там его, уж можете поверить…

— Да уж, была б такая возможность, ты бы этот свой байк из-под земли достал, — усмехнулся подполковник. — Эх, молодо-зелено… Ладно. Обойдёмся устным нагоняем. Чтобы больше этого не повторялось, поняли? — Он легонько постучал кулаком по столу и погрозил нам пальцем. — Никаких больше гонок, никаких полётов над гнездом кукушки, никакой травли гибэдэдэшников, понятно? А то ишь чего удумали — по всей дороге постовую службу на уши поставили! Ну ладно, посошок — и я побёг.

— Куда вы на ночь глядя?

— Ничего, меня машина ждёт… Денисыч! Проснись! Давай наливай.

Фил разлил, мы выпили, после чего Сан Саныч подобрал свои бумажки и ушёл так же неожиданно, как и появился. Дверь за ним закрылась. Под окнами с другой стороны дома зафырчал мотор, сверкнули фары, и всё стихло.

— Ну и дела. — Фил почесал затылок. — А может, он прав? Если всё и вправду так? Откололи вы кусочек от летающей тарелки, сляпали себе байк… А, Кабан? Что скажешь?

Он махнул рукой.

— Если бы я знал…

Мы прошли обратно в холл, угрюмо разместились в креслах. Пить не хотелось. Есть тоже не хотелось. Сна не было ни в одном глазу. По телевизору поймали было «Муз-ТВ», но гнали там такую дрянь, что мы поскорее вырубили звук, оставив лишь картинку. Некоторое время мы сидели молча, глядя на дёргающихся в пляске девок и каких-то сопляков, которые с чего-то вдруг решили, что они музыканты. Кабан меланхолично шарил по карманам.

— Слышь, ребята, — вдруг окликнул нас Денисыч. — Вы и вправду «харлея» потеряли или просто заливаете Сан Санычу, чтоб он его не отобрал? А?

Я в нерешительности посмотрел на Кабана, Кабанчик — на меня.

— Покажи ему, — сказал я.

Кабан со вздохом полез в карман и выставил на стол малюсенькую — сантиметров пятнадцать длиной — копию «харлея». Все пропорции были в точности соблюдены, моделька была выполнена с исключительной тщательностью, всё было на месте вплоть до мельчайших деталей, и даже кабанья морда, как ни в чём не бывало, красовалась на миниатюрном бензобаке. Денисыч протянул к «харлею» руку, глянул на Серёгу: «Можно?» Тот кивнул и отвернулся.

Фил осторожно взвесил мотоцикл на ладони, булавкой включил и выключил фары, покрутил колёса, поднёс к уху и потряс, проверяя, есть ли что в баке. Поставил обратно.

— Это… он?

Кабан кивнул.

— И это всё, что от него осталось?

— Не рви душу, Фил! — огрызнулся Серёга. — И так тошно. — Он мечтательно уставился вверх, на потолок, и тоскливо вздохнул. — Какой был байк! Какой был байк! Мечта…

— А ты не пробовал э-э… превратить это во что-нибудь полезное?

— Пробовал… — грустно отмахнулся Серёга, посмотрел на меня и умолк.

— Мы каждый раз теперь, когда с ним пьянствуем, ставим перед собой эту штуку и пытаемся чего-нибудь с ней сделать, — пояснил я. — Но это всё, что нам удалось.

— Что же в ней полезного? Конечно, он как настоящий, но не будешь же ты ездить на такой букашке!

Кабан вместо ответа раздобыл из куртки пачку «Примы», вытащил и размял одну сигаретину, потом взял со стола уменьшенную копию «харлея» и нажал там на что-то в районе багажника. Щёлкнуло. Из бензобака выскочил маленький огонёк, Кабанчик прикурил и поставил «модельку» обратно. Выпустил дым.

— Если я в чём-то разбираюсь, так это в мотоциклах, — сказал он.

— В зажигалках ты разбираешься…

— Сам дурак… Там ещё радиоприёмник есть, — как-то некстати добавил Кабан. — Только батарейки очень уж быстро садятся.

Я бросил взгляд на часы.

— Ого! Народ, уже полчетвёртого. Давайте спать, что ли…

Фил долго молчал.

— Дураки вы оба, — сказал он наконец. — Всякий раз вам что-то необыкновенное на голову сваливается, а вы ни сном ни духом… Только и можете… А, что с вами разговаривать!..

В дверях Кабан остановился.

— Знаешь, чем «харлей» лучше девушки? — спросил он у меня.

— Отстань, — отмахнулся я. — Задолбал.

— Нет, всё-таки знаешь?

— Отстань, говорю! Не знаю и знать не хочу.

— Даже самый отъявленный моралист не против, если у тебя больше одного «харлея».

Я остановился как громом поражённый. Обернулся.

— Так ты…

Кабанчик прижал палец к губам и заговорщически подмигнул.

Вот такая история. Вроде всё кончилось, а я всё хожу и думаю: что, если следующим летом прихватить с собой Серёгу и поездить с ним по кое-каким местам? Очень подозрительным, кстати говоря, местам…

И ещё… Вы случайно не знаете, как устроен космический корабль?

3

Волка ноги

Ленка позвонила в ночь, когда я пнул ежа.

Верней, я пнул ежа в ту ночь, когда позвонила Ленка. То есть, конечно, не пнул, а так, отшвырнул ногой, чтоб не мешал. Что называется поддел… Впрочем, кто кого поддел, это ещё вопрос. Ёж к осени матереет, колючий становится, ужас, наступишь — мало не покажется. Мне, во всяком случае, не показалось.

Так. Вижу, придётся пояснять. Начинаю сначала.

Я в тот раз заночевал у Серёги. Бывает так: зашёл с джин-тоником и засиделся. Было холодно, ближе к вечеру и вовсе хлынул дождь, Серёга выделил мне раскладушку и матрас, и я решил остаться. А ночью, в половине третьего, вдруг затрезвонил телефон — настырно, громко, резкими междугородними звонками. Кабанчик спал как мёртвый, а телефон всё звонил и звонил. Я ворочался с боку на бок, наконец не выдержал, поднялся, завернулся в простыню и поплёлся отвечать.

Коридор в Серёгиной квартире узкий, тёмный и ужасно захламлённый, свет в нём включается где-то у входной двери, луна в окошко светит кое-как, естественно, ни хрена не видно. Я лишь успел заметить, как под ногами у меня заметалось что-то маленькое, решил, что это кошка (у Серёги дома два котёнка), и поддел её ногой, чтоб ненароком не наступить. А это оказался ёж! То есть это я потом узнал, что это ёж, а в тот момент просто ничего не понял. Шёл я босой, поэтому завыл и рухнул как подкошенный, впотьмах уронил на себя прислонённую к стене кроватную сетку и некоторое время беспомощно барахтался под ней, а проклятая зверюга атаковала меня то слева, то справа, то откуда-то снизу, пока в итоге не удрала на кухню.

Знатный ёж. Противотанковый, не иначе.

Телефон продолжал звонить. Ругаясь шёпотом, я наконец освободился, дохромал до телефона и сорвал трубку. Наверное, так индейцы сдирали скальпы с бледнолицых — одним движением и сразу; аппарат чуть на пол не упал.

— Да! — крикнул я, скребя исколотую ногу. — Алло!

— Серёжка, ты? — отозвался женский голос.

— Нет, не я, — недружелюбно буркнул я. — Сергей спит. Позвать?

— Не надо, — нисколечко не смутились на том конце провода. — Это я, Ленка!

— Какая ещё Ленка?

— Рогозина.

Звонили откуда-то издалека. Пауза между фразами была огромная — секунды полторы, можно было физически ощутить, как слова летят с орбиты через спутник. Мгновение я соображал, что к чему. Потом вдруг до меня дошло: Ленка!!!

Я так и сел, где стоял.

Ленка — историк и этнограф. По совместительству немножко археолог. Живёт на Чукотке, там и родилась. Ужасно интересный человек, Я с ней познакомился, когда на северах работал; очень мы тогда сдружились. Переписывались, конечно, но звонить друг другу как-то не решались.

— Ленка? Сумасшедшая… Слушай, а это правда ты? Как ты меня… Впрочем, что я говорю — я ж сам тебе Серёгин телефон дал… Ты откуда звонишь?

В трубке раздался смех.

— С Чукотки, откуда ж ещё? Сколько у вас там сейчас?

— Чего «сколько»? — не понял я. — Градусов, что ли?

— Времени сколько!

— Ах, времени… Полтретьего.

— Тогда понятно, отчего ты так тормозишь. Я приезжаю послезавтра. Встретите меня?

— Встретим… Погоди! Когда встречать? Ты каким рейсом летишь? Не клади трубку! Погоди! Алло!

Ленкин голос снова рассыпался смехом.

— Я поездом, — сообщила она, — «Кама», восьмой вагон. Я завтра экзамен в Москве сдаю, а после — сразу к вам. Так встретите?

— Конечно! Ждём!

— Вот и хорошо. Увидимся!

И она повесила трубку.

Некоторое время я неподвижно сидел и слушал короткие гудки. Ёж на кухне громко топал, рылся в кошачьей миске и пыхтел как паровоз. Наконец я совсем проснулся, ощупью двинулся в комнату и растолкал Кабанчика.

— Ленка в Пермь приезжает, — сообщил я.

— Какая Ленка?

— Рогозина. Только что звонила.

— Которая с Чукотки, что ли? — осведомился Серёга, зевая до хруста в челюстях.

— Она самая…

— Ну и дура, — проворчал он. — Чем звонить, лучше бы икры прислала баночку по почте за такие деньги… Чего тут смотреть-то осенью? Нет чтоб летом приехать… И ты тоже дурак. Будить-то зачем? Это ты там грохотал в коридоре?

— Я. Я на ежа наступил. У тебя откуда ёж?

— В парке вчера подобрал. — С этими словами Кабанчик повернулся на другой бок и тотчас захрапел.

Я не придумал ничего лучшего, кроме как последовать его примеру: улёгся и тоже попытался заснуть.

Трезвость — норма жизни. Это аксиома.

Истина — в вине. Тоже, между прочим, аксиома.

Первая вроде бы звучит благоразумнее, зато вторая проверена временем.

К моменту когда Ленка надумала ехать в Пермь, мы с Серёгой уже почти бросили пить. Вернее, если быть точным, я бросил, а Кабанчик — нет. Оба мы где-то устроились, работали, даже получали какие-то деньги. Изредка заглядывали друг к другу. Кабанчик совсем запутался в своих переживаниях, проблемах и женщинах, ходил только с работы и на работу, питался вьетнамской лапшой, пивом и кабачковой икрой и на все попытки вытащить его из этого состояния лишь мрачно огрызался. А осень выдалась на удивление хорошая — тёплая, сухая, очень яркая. Хотелось куда-то выбраться, развеяться, но не было ни повода, ни времени, ни денег. И тут Ленка: сразу всё в одном флаконе.

С утра Кабанчик был уже вполне вменяем. Он выхлебал чайник воды, осведомился, правда ли, что приезжает Ленка, или это ему только приснилось, выяснил, что правда, и забегал по квартире.

Холостяцкое жилище — душераздирающее зрелище: карниз упал, на полу пыль, на потолке паутина, на столе лимонные корки и переполненная пепельница. Тут и там, как стреляные гильзы, косточки от фиников. Мы вооружились вениками, навели относительную чистоту, сбросили в мусоропровод всё, чему не смогли найти применения, спрятали подальше порнографические компакт-диски, на чём, собственно, вся уборка и закончилась. Стали разрабатывать план мероприятий. Ну а чего в Перми смотреть? Руины долгостроя возле городской администрации? Или обычные места паломничества свадебных кортежей — памятник серпу на Первой Вышке, фонтан перед драмтеатром и танк у Дома офицеров, — их, что ли? На реке уже холодно, так что прогулка по набережной тоже отменялась… Куда ещё в Перми можно девушку сводить? В театр? В кино? В ресторан?

Чушь какая…

— Давай в зоопарк сводим, — предложил я. — В зоопарке интересно.

— Интересно, когда это там было интересно? Да и холодно уже.

— Тогда в акватеррариум. Змей посмотрим, рыбок, крокодила. У меня там друг работает, Сашка Райзберг. Расскажет, покажет…

— Можно ещё на выставку сходить, где камни.

— Это куда? Какие камни? В палеонтологический музей, что ли?

— Биолух несчастный… — Кабанчик поперхнулся сигаретным дымом. — С ума сошёл? Поделочные камни! Цацки всякие. Бабы это любят.

— Тогда уж лучше в галерею… Камни у нас в любом магазине. Да и чего там смотреть? «Селенит, кальцит, ангидрит», — передразнил я их рекламный слоган.

— Ещё змеевик есть…

— Змеевик? Это который в самогонном аппарате?

— Блин! Это камень такой!

— Но всё равно, — отмахнулся я, — их только подмастерьям дают обрабатывать, а те и рады стараться. На полках одни подсвечники, ёжики да пасхальные яйца. А хороший камень и работа стоят ой как дорого.

Однако в первый же день все планы полетели к чёрту: мы с Серёгой совсем забыли, что «Кама» прибывает в шесть вечера. Её в Перми даже так и прозвали: «Кама с вечера». Про какую-то программу, культурную или некультурную, думать уже поздно — после поезда человек мечтает только о горячей ванне, нормальной еде и твёрдой земле под ногами.

Ленка здорово изменилась. Я запомнил её длинноволосой застенчивой девушкой в очках и был изрядно удивлён, когда после долгого ожидания меня окликнула какая-то незнакомка. Во-первых, Ленка похудела. Во-вторых, подстриглась под мальчишку. А в-третьих, сменила очки на контактные линзы, отчего её взгляд стал каким-то наглым и растерянным одновременно. Я, впрочем, тоже был хорош — отпустил бороду и забыл человека предупредить, а Ленка полчаса ходила вкруг да около, присматриваясь. Мы пообнимались, похватали её вещи и, недолго думая, поехали к Кабанчику, который обещал ей выделить отдельную комнату.

— Сестра в отпуск уехала, — пояснил он. — Ты надолго?

— Дней на пять.

С Кабаном одна проблема — дома у него хроническая нехватка еды, в холодильнике лежат обычно только соль и макароны (иногда ещё водка, почему-то всегда початая). Мы зашли в гастроном, купили сыра с колбасой, каких-то печений, шоколадок… Разорились, короче. Естественно, взяли вина и много-много разных йогуртов и фруктов: Ленка на своей Чукотке стосковалась по дешёвым витаминам. Дома накрыли стол, разговорились. В основном, говорила Ленка, показывала снимки, зарисовки. Мы тоже не остались в долгу. Рассказывала Лена замечательно, а уж как слушала… После третьей бутылки нас с Серёгой тоже стало тянуть на откровенность — захотелось похвастаться своими героическими похождениями, — ну, помните, про бабушек и мотоциклы эти… Не решились. Вместо этого заспорили сначала о камнях, потом вдруг почему-то о пещерах. Камни, как оказалось, Ленка любила до самозабвения, пещеры — не очень.

— Во! — Кабанчик хлопнул себя по лбу так, что остался красный отпечаток. — Как же мы раньше не додумались! Съездим в Кунгур — там же пещера эта… ледяная, Кунгурская. Самое то! Поехали, а?

— Можно, — неуверенно согласился я. Идея и впрямь была неплоха. — Почему бы нет?

Ленка, однако, предложение встретила без особого энтузиазма.

— Да чего я там не видела? — пожала она плечами. — У нас на Чукотке в каждом посёлке ледник в сопке вырублен.

— Д-для чего?

— Для мяса. Некоторые очень большие, просто громадные. Тоже, в общем, пещера. Лёд и лёд. Чего на него смотреть?

— Не скажи, не скажи! — Кабанчик подался вперёд, опрокинул стакан и с пьяной многозначительностью покачал пальцем у Ленки перед носом. — Я там, помню, в детстве был. Обалденно красиво! Гроты, сосульки, озёра…

Он распинался перед ней минут примерно пять, всё больше впадая в пьяную патетику, и вертел руками, обрисовывая в воздухе какие-то гроты-сосульки, пока Лене не наскучило. Она зевнула, отодвинула тарелку и решительно встала из-за стола.

— Ладно, — сказала она, — давайте спать. А то у меня с этими часовыми поясами всё перепуталось, устала, как не знаю кто… Серёж, где комната?

Я спьяну не сразу понял, о каких поясах она говорит: мне представилось что-то вроде громадных наручных часов на длинном ремешке, которые носят на поясе. Пока я соображал, что к чему, Серёга уже всё Лене показал, отбуксировал ей в комнату оба чемодана и теперь порывался лично постелить ей постель.

— Там бельё в шкафу, на полке, — бубнил он, — я сейчас покажу где…

— Спасибо, я найду. Спокойной ночи!

Она вытолкала Серёгу в коридор и прикрыла за ним дверь.

Мы кое-как собрали и свалили в раковину грязную посуду и тоже стали располагаться на ночлег. Я долго путался в холодных трубках раскладушки, куда-то падал, что-то ронял, пока наконец не улёгся.

— Свет гаси, — пробубнил Серёга из-под одеяла.

Я погасил. Лёг опять. Услышал, как Ленка выбралась в ванную и пустила воду и как Серёга ворочается и скрипит матрасными пружинами. (Между нами, Кабанчик западает на всех девушек, и Ленка — не исключение.)

— Классная девчонка, — сказал он куда-то в темноту. — Скажи, ведь правда классная?

— Угу.

— Жаль, что она так ненадолго. Скажи, ведь правда жаль?

— Угу.

— А вот если бы…

— Спи, а то подушкой задушу, — пообещал я, и Серёга послушно затих.

Я уже основательно задремал, когда из коридора вдруг донёсся истошный женский визг — настоящий первобытный вопль ужаса. Хмель слетел с меня вместе с одеялом, я вскочил в чём был, заметался, схватил в темноте что-то тяжёлое (как оказалось, гантель) и ринулся в коридор на помощь.

И остолбенел.

Прямо на меня, распространяя мертвенно-бледное зелёное сияние, ползло какое-то чудовище. Впрочем, какое там «ползло»! Бежало, топало, неслось, загребая когтистыми лапами! И не сказать чтоб оно было уж очень большим, просто выскочило так неожиданно! И этот его свет… Я просто голову потерял. Навек запомню эту картину. Было видно, как Ленка в ночной рубашке, с зубной щёткой в руке и полотенцем в другой, медленно сползает на пол по стене. Я заорал, подпрыгнул, попытался ткнуть тварюгу гантелью, промахнулся и упал. Чудо проскочило у меня между ног и удрало на кухню.

В таком виде Серёга нас и застал, когда наконец добрался до выключателя. Ленка лежала без чувств. Зато меня они переполняли.

— Ну, ты, сволочь, — мрачно сказал я, — ты чем ежа покрасил?!

— Кра… краской… — растерянно ответил он, обалдело таращась на Ленкино тело. — А что?

— Что? Я тебе сейчас покажу «что»! Какой «кра-краской»?!

— Светящейся… ну этой, как её… люминесцентной. — Кабанчик сделал неопределённый жест руками и пояснил: — Чтоб в темноте не наступить. Да ты не бойся, — сбивчиво затараторил он, — у меня их целый маркеров набор, они безвредные, мне дядька из Америки привёз. Пахнут и светятся…

— Ты у меня сейчас сам запахнешь и засветишься! — Я морщась встал, отпнул гантель и двинулся к Ленке. — Так же заикой можно стать! Ну-ка, помоги…

Вдвоём мы аккуратно перенесли пострадавшую гостью в кровать, привели в чувство и успокоили как могли. Серёга даже изловил и приволок в дуршлаге ежа, чтоб показать: «Видишь? Ничего страшного». Ёж фыркал и сворачивался в шар. Иглы были щедро, от души намазаны ядовитой зеленью фломастерных чернил. Ленка выпила вина, расслабилась и немного успокоилась. Даже решилась погладить зверюгу.

— Колючий какой… Как ты его изловил?

— А я вантузом…

Инцидент был исчерпан. Все разошлись по комнатам, Ленка заперлась. Ежа водворили в аквариум. Всю ночь поганая тварь светилась в темноте, скреблась и шуршала бумагой. Уснул я только под утро, да и то ненадолго.

На следующий день проснулись рано, и, как оказалось, совершенно напрасно: с самого утра зарядил дождь. Небо затянуло от края до края, настроение было безнадёжно испорчено. Пермь город такой: вроде асфальт кругом проложен, но стоит пройти хотя бы маленькому дождичку, как весь город становится ужасно грязным. Весной здесь почти Венеция. Вероятно, виной тому глины вокруг — земля тут плохо впитывает влагу. В общем, слякотно и противно.

Мы сидели на кухне, пили чай и уныло смотрели в окно.

— Прогуляться, что ли? — задумчиво скребя затылок, спросил Серёга. — До магазина, а?

Вопрос был чисто риторическим. Идти никуда не хотелось, даже в галерею, не то что в магазин. Продолжать вчерашнее не было ни смысла, ни желания.

— Слушайте, — вдруг сказала Лена, — а эта пещера… кенгуровская… она где?

— Откуда мне знать? — Кабанчик пожал плечами. — В Австралии, наверное. Они же там вроде живут.

— Кто?!

— Ну эти… кенгуру.

Доходило до нас медленно. Кабан после вчерашнего, похоже, ничего не помнил.

— Кунгурская, — пришёл на помощь я. — Она называется: «Кунгурская ледяная». Нет, недалеко. Два часа на электричке. Хочешь съездить?

— Можно бы… Всё равно делать нечего, не сидеть же дома.

— Тогда надо торопиться. Утренние электрички мы уже пропустили, осталась одна или две, а если потом ещё возвращаться… Впрочем, я могу Димке позвонить Наумкину — он там работает.

— В пещере, что ли?

— Ну. Экскурсоводом. У него и остановимся. Устраивает тебя такой вариант?

— Звони, — решилась Ленка. — Всё равно день пропадает.

До Димки удалось дозвониться на удивление быстро.

— Отчего бы нет? — хмыкнул он в ответ на нашу просьбу. — Приезжайте. Как раз туристов нет, мешать никто не будет.

— А чего туристов-то нет? — насторожился я.

— Так… Не сезон. Учебный год начался, да и вообще…

— Палатку брать?

— На фига? Лучше оденьтесь потеплее.

Пока Серёга с Леной гремели посудой на кухне и паковали дорожную сумку, я поразмыслил и решил позвонить ещё и Денисычу. Просто так, чтоб предупредить — мол, едем туда-то и тогда-то, не теряйте нас. Фил оказался дома, молча выслушал меня и вдруг заявил:

— Я с вами.

— Это ещё зачем? — опешил я.

— Зачем, зачем… Надо. У меня Маха к подруге на выходные уехала, съезжу с вами, проветрюсь, а то сто лет из дому не выбирался. Опять же за вами присмотрю, если что.

— А чего за нами присматривать? Там и так с нами Наумкин будет…

Фил на это только фыркнул и повесил трубку.

— Денисыч с нами едет, — объявил я, входя в комнату.

Кабанчик только отмахнулся: «Лишним не будет». Ленка поинтересовалась, кто такой Денисыч, и сразу забыла об этом. Вообще, после того, как мы решились ехать, оба они стали очень деятельными и понимали друг друга с полуслова. Лена раздобыла хлеба и оставшихся колбасных обрезков и теперь сооружала бутерброды; Серёга рылся в шифоньере, отыскивая одежду. Мне домой ехать было тоже не с руки, я обошёлся так. У Ленки в багаже нашлись зелёные камуфляжные брюки и добротные ботинки — сразу чувствовалось, что в девушке дремлет опытный бродяга.

Фил заявился через полчаса, одетый в длинный плащ и свою неизменную шляпу. Он опять отпустил усы и стал похож на молодого Михаила Боярского. В одной руке он держал открытую бутылку пива, в другой — большую и, видимо, тяжёлую сумку, в которой что-то стеклянно звякало.

— Что там? — с неодобрением осведомился я.

— Гражданский долг. — Фил подмигнул и так приложился к бутылке, словно хотел откусить у неё горлышко.

— Куда столько?

— Пригодится. На сколько едем?

— Дня на два…

— Вот видишь, а ты ещё спрашиваешь, — довольно крякнул он. — Давненько я не лазал по пещерам… О, да у вас гости! — (Это Ленка выглянула из кухни.) Фил торопливо затолкал пустую бутылку под обувную полку, снял шляпу и церемонно раскланялся. — Алексей, — представился он.

— Лена, — ответила она. — А я думала, что «Фил» — это от «Филипп».

— Ну уж нет, — вспыхнул он. — Только не это! Это прозвище такое. Просто — прозвище.

С приходом Денисыча все сборы как-то очень быстро закончились. Мы подхватили сумки, выкатились на улицу, загрузились в троллейбус и через полчаса уже стояли на вокзале.

— Берём на Кордонскую, — решил за всех Фил, потоптавшись возле пригородного расписания. — Она ближе всего. Серёга! Вы чего там застряли? Идите сюда.

Кабанчик с Ленкой, подталкивая друг дружку локтями, бойко обсуждали рекламную тумбу — новомодный плоский стенд с подсветкой — в последнее время их понатыкали буквально везде и всюду. Однако вместо рекламы сигарет или какого-нибудь банка сейчас там был большой плакат с фотографией рыженькой девочки. Подпись под ним гласила: «Катя, 15 лет. Ходит по модным магазинам. Делает то, что нравится. Выдумывает. Не курит».

— О как! — восхитился Серёга. — Ты поглянь! Им надо было ещё приписать снизу: «Характер нордический. Не женат».

— Так это ж девушка!

— Тогда: «Не замужем», — нисколько не смутившись, исправился Кабан. Склонил набок голову. — «Делает то, что нравится»… Интересно… Лен! — обернулся он к нашей спутнице. — Ты делаешь то, что нравится?

— Кому нравится? — невозмутимо спросила она.

— Вот! — Серёга торжествующе воздел в небо палец. — Вот осторожный человек! Молодец, Лен, правильно мыслишь. Не то что эти дураки, которые рекламу пишут.

— Судя по всему, это объявление о знакомстве, — вмешался я.

— Пожалуй… А где телефон?

Шёл дождь. Рекламная тумба промокла, плакат покрылся длинными потёками, отчего миловидное в общем лицо девушки казалось изъеденным червями. До электрички оставался час. Серёга мухой улетел к ларькам и вскоре прискакал обратно, звякая бутылками с пивом, с мороженым в руке.

— Лен, хочешь? — протянул он ей пачку эскимо.

— Да не люблю я, — поморщилась она.

— Ты попробуй, это «Умка», эскимо в шоколаде. Хорошая штука.

Лена развернула обёртку. Задумчиво откусила кусок. Потянулась поправить очки, но вспомнила про контактные линзы и опустила руку.

— Не понимаю, — сказала она, рассматривая жизнерадостного медвежонка на синей обёртке, — при чём тут Умка?

— А что? — насторожились мы.

— «Умка» по-чукотски означает — «взрослый белый медведь-самец», — наставительно пояснила она. — А тут — мороженое… мультики ещё эти… Не понимаю.

— А ещё певица есть такая Умка, в Москве, — невпопад сказал я. — Да не обращай ты внимания, ешь. Просто у нас никто не знает, что это значит, а мультик про медвежонка видели все. И потом, если «умка», значит, вроде как «умный». Звучит похоже.

— Слушай, — вдруг вскинулся Серёга, — ты же изучала все эти чукотские культуры… Расскажи что-нибудь! Всегда мечтал послушать.

— А чего рассказать?

— Ну, я не знаю… Загадку загадай какую-нибудь.

— Хорошо. Слушайте: «Грызёт-грызёт, а жирным не становится». Что это?

— Тоска! — крикнул Серёга так поспешно, что облился пивом.

Я только крякнул: у кого чего болит…

Лена покачала головой: «Неправильно».

Мы гадали долго (Ленка успела съесть всё эскимо), но так и не додумались до правильного ответа. Оказалось, это топор.

Мы прогулялись по «Саду камней»; все скамейки были мокрыми, сесть мы не решились и примостились под большой облетевшей лиственницей. Рядом оказалась урна, на которой по трафарету была сделана надпись: «МУД РЭП». Что сие означало, было загадкой, но Серёга проникся этим слоганом и теперь громко восхищался городскими службами.

— Прогрессивные ребята! Это они правильно написали, — говорил он, глядя в серое небо и баюкая в руке початую бутылку. — Так им, рэперам, и надо.

— А при чём тут рэперы? — удивилась Ленка.

— Как при чём? Написано же… Туда их, в урны, значит, мудаков…

— Да чем тебе рэп-то не угодил?

— А всем! — Серёга сел на своего любимого конька. — Бандитский стиль как был, так и остался. Негритянские блатные частушки, вот что такое ваш рэп.

— Он такой же «наш», как и твой… — проворчал я. — Между прочим, панки твои любимые тоже не сахар.

— Ты что! — едва не поперхнулся он. — Панки — они просто анархисты. По крайней мере, друг в дружку не стреляют. А эти без ствола на улицу не выходят. Вон, в Штатах каждый месяц разборки. И вообще при чём тут панки? Я блюз люблю.

— А блюз, значит, тебе не бандитский…

— Ну ты скажешь! — Серёга повращал глазами. — Блюз — это же стон души. Блюз, это когда хорошему человеку плохо.

— А рэп? — спросил я.

— Рэп? — Серёга на мгновение задумался и вдруг нашёлся: — Рэп, это когда плохому человеку хорошо!

Серёга всё-таки экстремист. Я тоже, признаться, рэп не очень-то люблю, но чтоб гонять и ненавидеть — до такого пока не доходило. Люди вообще плохо понимают друг друга, и почему-то именно музыка служит главным камнем преткновения, разделяя поколения, классы и культурные прослойки. Помню, когда я был ещё мальчишкой, у меня была пластинка немцев «Pudhys» — стопроцентных хиппов из ГДР, заигранная до дыр. Пели парни на немецком, и стоило мне её поставить, как мои родители принимались орать: «Выключи сейчас же этих фашистов!» Ну мама с папой — это всё-таки святое плюс с поправкой на их поколение, побитое войной, я их могу понять. Но Серёга-то чего лютует? К слову сказать, неплохую музыку играли эти «Пудис», и стихи у них были хорошие, но популярными за пределами родной соцлагерной Германии они так и не стали. А немецкий язык на мировую сцену вернули как раз таки идейные нацисты из «Rammstein» и мистики из «Lacrimosa», вся Америка на ушах стояла, да и Россия тоже стояла. И ничего, никто не спорил, не орал. Да, много странностей принесла нам эпоха диктатуры покемонов и телепузиков. В общем, не поймёшь, чего народу хочется — то ли конституции, то ли севрюжины с хреном… В общем, я толкнул речугу на эту тему, все как-то задумались и до самого отправления больше не произнесли ни слова.

Народу в электричке было мало, удалось сесть всем. Двери гулко хлопнули, пантограф выбил синюю искру из проводов, и электричка двинулась вперёд со всеми остановками. Уже на третьей начали подсаживаться люди, и вскоре в вагоне стало не продохнуть. Кабанчика с Ленкой прижало друг к дружке, Фила тоже сдавили с двух сторон. Меня оттеснили к окну. Было жарко, Денисыч помаленьку стал клевать носом. Серёга что-то шептал Ленке на ухо, а меня, как всегда бывает после нескольких бутылок, пробило на размышления. Я после пива нехороший становлюсь — всё время мрачный сижу, засыпаю. Иногда кидаюсь на людей — не с кулаками, а так, поговорить. Думаю много. Мозг становится на «автоподгрузку», как это дело называет Фил. Так и сейчас. Я сонно моргал и глядел в окно — на пробегающие мимо поля, перелески и посёлки с покосившимися серыми заборами, с теплицами в обрывках белой парниковой плёнки, с чернеющими грядками, и соответственно с этим текли и мысли в моей голове.

На Урале осень чёрная. Вообще, если строго разобраться, у нас лето как осень. Как в том анекдоте: «А чего это ты такой незагорелый? У вас в Перми что, в этом году лета не было?» — «Почему не было? Было. Только я в тот день болел». Недаром у пермяков и коми в календаре только два летних месяца — июнь и июль, а август значится уже как осень. Не знаю, может, где в средней полосе, в Центральном Черноземье осень долго остаётся «золотая», а у нас всё облетает быстро и как-то неправильно. Потому, что сразу. Вчера ещё были зелёные листья, а послезавтра — фьють — и только голые ветви торчат. Да ещё ёлки с соснами. Те хоть и зелёные, но зелень у них какая-то… злорадная, что ли. Мол, летом вы нас задвинули, зато теперь — нате, получите дубль два. С тундрой не сравнить — на Крайнем Севере осень хоть и быстрая, но яркая. Если с самолёта смотреть, то будто ржавый лист железа измяли и на землю бросили — красное, жёлтое, зелёное, серое…

А собственно, чего это вдруг Ленка к нам прикатила? Чего ей на своей Чукотке не сиделось? Вообще, разве так делается? Позвонила за два дня до приезда, сказала, что экзамен сдаст — и сразу к нам. Какой экзамен? Что она там успела сдать за один день? Какие вообще могут быть экзамены осенью? У неё что, переэкзаменовка, что ли? Непонятно. Или это я стал таким подозрительным после всех тех бабушек и прочего?

Я покосился на Ленку с Кабанчиком. Ленка как Ленка. И Кабанчик как Кабанчик. В смысле — реагирует нормально. Была бы она роботом, фиг-два бы он к ней так откровенно клеился… В чём, в чём, а в чутье Серёги я, по крайней мере пока, ещё уверен. Я усмехнулся своему отражению в вагонном стекле. Да, расшатали нервы, жабы… До сих пор, когда мимо Центрального гастронома иду, невольно голову в плечи втягиваю, как черепаха, — а ну как шарахнет чего или выскочит кто. Был бы я курящим, вышел в тамбур подымить, глядишь, нервишки успокоил бы, а так… Хотел к Филу в сумку залезть, пока он спит, да тоже не рискнул: электричка, знаете ли, — раздавишь бутылочку, а удобства во дворе. А двора, как говорится, нету.

Да нет, решил я наконец, напрасно я разнервничался. Я же сам вчера в пещеру ехать предложил, а Ленка согласилась. Дождь ещё этот… А приехала… Да мало ли, зачем приехала! Просто проведать приехала. Меня, между прочим. Много ли вообще людей найдётся, ради которых на Урал человек аж с Чукотки прилетит? Есть повод гордиться.

Так, убивая время в меру сил, способностей и степени опьянения, мы прибыли в Кунгур, едва не проспав свою платформу — дали знать о себе вчерашние посиделки. Все клевали носами, даже я. Хорошо, хоть Димка встретил нас на станции, как обещал. Димыч заявился в новой бороде, я даже не сразу его узнал, хотя вообще он мало изменился.

— У, как вас много! — удивился он. — Ты же сказал, что вас трое.

— А нас четверо. Ну что, сперва к тебе, потом в пещеру или сперва в пещеру? Время позволяет?

— Время что угодно позволяет. Куда торопиться? У меня машина. Горючее взяли?

Фил всё понял правильно и многозначительно похлопал по сумке.

Димка поднял бровь:

— Так за чем же дело стало? Вперёд!

Машина, на наше счастье, оказалась пассажирским «рафиком». Влезли все. С Филом Димыч был знаком, с Кабанчиком тоже проблем не возникло. А вот с Ленкой как-то вдруг не завязалось. Какая-то между ними проскочила искра, неприязнь какая-то возникла. Я не обратил внимания — ну мало ли что. Бывает. Когда мы вышли из вагона, она была ещё вполне разговорчивой, но на заднее сиденье втиснулась уже бука букой — подняла воротник, распустила рукава свитера и всю дорогу до пещеры молча таращилась в потное стекло, игнорируя на наши вопросы.

— Хорошо, что надумали ехать, — вертя баранку, приговаривал Димыч. — Летом жара, тёплые вещи с собой тащить приходится, а сейчас всё на себе.

— Зимой, наверное, ещё лучше.

— Нет, зимой раздеваться приходится… Впрочем, можно и так. Лет семь назад зима тёплая была и снежная, гора протекла, несколько гротов затопило, да ещё пещера выстудилась плохо, не промёрзла. Самые красивые гроты чуть не погибли, «Бриллиантовый» растаял, еле спасли. Всё потом заново намораживали.

— Чем?

— Рефрижератором. Зато в гроте «Вышка», там, где выходной туннель пробит, прошлой зимой такого наморозило — дворец!

— А долго мы там проходим? — неожиданно осведомилась Ленка.

— Да сколько надо, столько и проходим. С экскурсоводом если, то часа полтора всё дело занимает. А сейчас торопиться некуда, сядем, отметим… Есть у меня там одно заветное местечко возле озерца…

Дорога сделала очередной поворот, и впереди замаячили здания туристских корпусов.

— А вот и «Сталагмит», — прокомментировал Димка. — Мы там останавливаться не будем, сразу на террасу — и вперёд. Все готовы? Никому по делу не надо? А то там нельзя.

— Что, туалетов нет?

— Закрыты. Не сезон.

— Опаньки! Тогда останови.

Выбрались в кусты. Ленка отказалась.

— Слушай, а ты кем здесь? — спросил Кабанчик Димку, возвращаясь. — Я вот тоже думаю увольняться. Надоело, понимаешь, деревяшки строгать… Ты что, говорят, туристов водишь?

— Ну.

— Ага… А не скучно? Каждый день одно и то же.

Димыч пожал плечами.

— А чего скучать? Ходи, рассказывай. Волка ноги кормят. Я ещё лаборантом в стационаре на полставки. Я ведь раньше в заповеднике работал, а тут хотя бы деньги платят нормальные. У тебя образование есть?

— В смысле — высшее? Нет.

— Гм… Впрочем, ладно, оставь телефон. Будут места, я позвоню. Ну, двинули!

И первым вышел из машины.

Вход в пещеру прятался у подножия горы — бетонный бункер и ворота в постиндустриальном стиле. Такие больше бы пристали какому-нибудь заводу эпохи развитого социализма. Я уже забыл, как они выглядят, так давно я здесь не был. Далёкая осенняя река выглядела серой, неприглядной и совершенно нереальной, как с другой планеты. Всякий раз суровая красота этого места застаёт меня врасплох.

Ёжась от сырого холодка, мы миновали массивную дверь на входе. Димыч щёлкнул выключателем. Загорелись лампы, осветив длинный бетонированный туннель, пробитый прямо в толще скалы. В дальнем конце, под потолком белели кружева ледяных кристаллов. В лицо дохнуло холодом.

— Слушай, — спросил опять у Димки Серёга, — а чего это в ней так холодно и лёд всё время, а? В других пещерах разве так же?

— Нет, ты что, — рассеянно ответил тот, возясь с дверным замком. — Она одна такая в России. А может, даже в мире одна. Ледяные залы есть ещё — в Крыму, в Туркмении, но чтобы столько, такого нет нигде. Понимаешь, здесь необычная система туннелей: зимой тяга идёт внутрь пещеры, летом — наружу. А выходов много. Карст, известняки вокруг, река недалеко, воздух влажный, вот лёд и намораживает… Блин, опять ключ заело. Чёртов замок — сто раз говорил начальству, чтоб заменили! Да вы не стойте, — оглянулся он, — идите вперёд, здесь одна дорога. В «Бриллиантовом» подождите, осмотритесь, я вас догоню.

Бежать по пещере галопом — дело глупое и несуразное: всю красоту пропустишь (это если пещера «окультуренная», вроде этой). Про дикие я вообще не говорю… А впрочем, много ли в Кунгурской пещере той культуры? Километра полтора из шести известных и бог знает скольких ещё неразведанных. Дальняя часть до сих пор закрыта, там только спелеологи лазают да академики из стационара. Прямо как у Стругацких — Зона Зоной.

Димка постарался на славу, как для полноценной экскурсии — везде горела разноцветная иллюминация. Мы прошли «Бриллиантовый», полюбовались ледяными сталактитами в «Крестовом» и долго ахали в «Полярном», стены которого, покрытые густой бахромой сросшихся кристаллов, светились под прожекторами, словно северное сияние. Даже Ленка восхитилась.

— Здорово! — сказала она. — Совсем как у нас после южака.

— Это что, — отозвался Димка. — Сейчас уже подтаяло. Вы в конце зимы приходите, когда новые намёрзнут! Пошли дальше, я вам «Вышку» покажу.

Мы миновали гроты «Данте» и «Руины» — хаотические нагромождения каменных глыб; названия здесь говорили сами за себя, и задержались в «Вышке», где лёд на потолке и стенах принял самые причудливые и невероятные формы. Зрелище действительно было потрясающее, за это следовало выпить. К этой мысли все пришли как-то одновременно, но первым среагировал Фил — когда мы к нему обернулись, он уже распаковал сумку и вынул бутылку «Смирновской» и стаканчики. Все разлили, добавили льда и в торжественной тишине пещеры причастились. Здесь даже сейчас ощущалась сильная тяга где-то по низам, все ёжились и притопывали ногами.

— Хороший лёд, — уважительно сказал Денисыч, разглядывая свой стаканчик на просвет. Это были его первые слова с того момента, как он переступил порог пещеры, до этого он лишь мрачно молчал и глядел по сторонам.

— А то! — поддакнул ему Димка. — Вода-то почти дистиллированная. Чуток кальция, конечно, есть, но это ерунда.

Последнюю остановку сделали в «гроте Романтиков». Подсвеченное сверху подземное озеро колдовски мерцало под низким сводом. Мы расположились на камнях и стали распаковывать провизию. Заговорили как-то разом. Выпили. Запили водичкой из озера, зажевали бутербродами. Повторили процедуру.

— А знаете, — сказал вдруг Серёга, — мы здесь совсем как древние люди. Сидим в пещере, как эти… неандертальцы. Ничего не поменялось.

— Ага, — ехидно усмехнулся Денисыч, — совсем ничего. Та же водка, те же лампы…

— Ну, я не это имел в виду! — замахал руками он. — Просто подумалось: вот сидели они так же около этого озера, ели какого-нибудь… мамонта печёного. Если нас одеть в шкуры и костёр развести — всё то же самое будет.

— Да уж. Тебе ещё пару стаканов — и тебя от неандертальца не отличишь.

— Ну, есть они тут мамонта не ели, а вот мясо хранили стопудово.

— А кстати, свет не погаснет? — вдруг забеспокоился Кабанчик.

— Нет, только если я погашу, — успокоил его Димка. — У меня с собой свечи есть. Если хотите, можно прямо сейчас зажечь. Нет? Тогда потом. Так, о чём я… А, да! Есть здесь такая девушка-экскурсовод, Ирина. Недели две назад мы с ней водили группу пятиклассников. И разыграли их. Витька — ещё один наш сотрудник — вывернул наизнанку шубу, надел резиновую маску гориллы, подкрался к Ирке, сцапал её и уволок к озеру. Та, естественно, кричит, отбивается… В общем, он погрузил её в лодку, сел за вёсла и ну грести… Визгу было!

— А ты чего?

— А я им вслед из духового пистолета стрелял.

Уж было собрались сфотографироваться, но Ленка вдруг объявила, что ей надо отлучиться.

— Ну вот, я же предупреждал, — с неудовольствием отметил Димыч. — Надо было снаружи. Где теперь? Иди туда, вон за те камни. Там что-то вроде коридорчика…

— Ладно. Как-нибудь разберусь, — сердито буркнула она.

— Фонарик возьми.

Она кивнула, взяла, поднялась и ушла. Где-то за поворотом под её ногой стукнул камешек. Все разом притихли.

— Холодно здесь, — невпопад сказал я.

— И сыро, — добавил Фил.

— Как бы чего не случилось, — пробормотал Кабанчик.

— Что с ней сделается? Давай, Фил, разливай.

Мы посидели ещё немного. Потом ещё немного. Потом ещё. Наконец до всех помаленьку стало доходить, что прошло уже минут пятнадцать или даже двадцать, а Ленка до сих пор не вернулась.

— Что за чёрт? — удивился Димка. — Чего она там копается? Эй! Лена!

Некоторое время мы её звали. Эхо гуляло по пещере, но и только. Ответа не было. Мы переглянулись, поставили стаканы и направились в том направлении, куда ушла наша гостья.

За камнями начинался узкий проход с гирляндами свисающих ледовых сталактитов, словно сверху свесили огромную массажную расчёску с белыми зубьями. Здесь едва хватало места, чтоб разминуться двоим, мы шли гуськом и светили фонариками. Ответвления, если и были, то короткие и почти все оканчивались тупиками. По пути нам встретилось несколько закутков, но ни в одном из них Ленки не обнаружилось. Наконец мы уткнулись в глухую стену и долго стояли, молча на неё таращась. Деться отсюда было решительно некуда.

— Стена, — глупо сказал Серёга и гулко сглотнул.

Все переглянулись.

— А где Ленка-то?

Ответом нам было молчание.

Случись подобное в кино или в романе, герои непременно бы задумались, собрались, взяли себя в руки и разработали план поисков. В общем, начали бы как-нибудь действовать. Так вот, ни фига подобного! Сначала мы наорали друг на друга. Как следует наорали, до хрипоты. Естественно, не помогло. Сильнее всех негодовал Кабанчик: зачем, мол, отпустили девушку одну (должно быть, хмель совсем затуманил ему мозги). Мы крутили пальцем у виска и огрызались на него со всех сторон. Один лишь Фил молчал, меланхолично разглядывая стены, и, когда все выдохлись, спокойно сказал:

— А ведь придётся искать. Деваться-то нам некуда.

Все замолкли и посмотрели на Димку.

— Наумыч, выручай, — потребовал я, — на тебя вся надежда. Ты всё-таки здесь работаешь, все закоулки должен знать… Где она?!

— Откуда мне знать? — развёл руками он. — Свернула куда-нибудь. Пещера большая. Если в глубину, можно долго бродить… Да не волнуйтесь вы так! Лампы горят, в пещере их издалека видать. Если она не дура, то побродит и придёт. Сюда много ходов выходит.

— Ей послезавтра улетать.

— А может, она ко входу вернулась? — предположил Серёжка.

Все примолкли, переваривая эту мысль.

— Зачем? — осведомился я.

— Ну, плохо стало… запомнила дорогу и вернулась… Я не знаю зачем!

— Сколько у нас фонариков? — прервал нас Димка.

— Два.

— Значит, на две группы мы можем разделиться. Ищем лужу…

— Какую лужу? — спросил Кабанчик.

— Какую, какую… — мрачно пробормотал Наумкин. — Такую! Зачем-то же она отошла… В общем, ищем. Потом будем думать, что делать дальше. Всё. Делимся. Кто со мной?

— Я, — сказал Фил.

Бочком-бочком мы вернулись обратно.

— Я свет не буду гасить, — сказал Димка, упаковывая сумку. — Не заблудитесь? А то вот нате, держите. — Он протянул нам палочку школьного мела.

— У меня фломастер есть, — сказал Кабанчик, — этот… фул… флур… Светящийся.

— А, хорошо, — покивал Дима, на ходу копаясь в своей сумке. — Вы только там не очень малюйте и всякую похабень не пишите — стены не казённые… Если чего такое найду потом — сам убью! Вам на батарейках или с динамкой?

— Чего?

— Фонарь! Чего…

— Ну уж нет, своё динамо крутите сами. На батарейках давай.

— Как хотите.

Мы прошли ещё пару поворотов, и путь нам опять преградила стена. Мы были уверены, что не сбились с пути — даже коридор был какой-то знакомый, и всё же прохода не было.

— А где проход-то? — почти одновременно спросили все и посмотрели друг на друга.

И тут погас свет.

Ну мы опять друг на дружку наорали. Фонарики светили жёлто и неровно, суетливо выхватывая из темноты одну перекошенную физиономию за другой, отчего казалось, что в закутке нас не четверо, а больше. Что делать, было решительно неясно.

— Влопались! — подвёл итог Денисыч.

— А может, это просто не та развилка? — с надеждой спросил Серёжка.

— Та, та. Вон мой окурок лежит.

— Но мы решительно не могли нигде неправильно свернуть — мы же всё время прямо шли… — Димка поправил очки, приблизился к стене едва ли не в упор и стал её рассматривать.

Некоторое время все в молчании ожидали результата.

— Ну? Что там, Сусанин?

— Стена как стена, — ответил Димыч. — Никаких следов подвижки.

— Стены не двигаются, — философски сказал я.

— Это дома они не двигаются, а в горах ещё как!

— Но не бесшумно же. Обвала не было. Кто-нибудь слышал шум? Нет. Так что, это просто мы перебрали и не туда зашли. Давайте поищем ещё.

— Этого не может быть, чтоб не туда! — выпрямился Димка. — Я здесь не первый год посетителей вожу. Всякое бывало, но чтобы вот так, в двух шагах… В общем, надо осмотреться. Если что — пойдём назад по проводам. Теперь всем надо держаться вместе, — предупредил он сурово, — разделяться нам никак нельзя.

— Ну… дык!

Однако поиски не дали ничего. Хоть со светом, хоть без, выхода поблизости не наблюдалось. Мы облюбовали более-менее широкий коридор и расположились отдохнуть. Я посмотрел на часы и присвистнул в изумлении: оказалось, мы блуждаем в пещере уже четыре с половиной часа. Круто… Не зря спелеологи говорят, что под землёй часов не наблюдают.

Кабанчик наконец начал трезветь и рассердился всерьёз.

— Где выход? — кричал он, наскакивая на Наумыча. — Ты не проводник, ты полупроводник! Или вообще — диэлектрик! Куда ты нас завёл?!

Димка вяло отбивался. Чувствовалось, он тоже растерян.

Провода мы тоже не нашли.

— Ладно, чего орать, — подвёл итог Денисыч. — Хватит попусту бродить. Засели крепко, как минимум на день. Давайте отдохнём, что ли. Поедим заодно. Сколько у нас с собой провизии?

Оказалось, почти все оставили сумки у озера. Только Фил прихватил свою да Димка не захотел расстаться с рюкзаком. Распаковали скарб. Продуктов оказалось — кот наплакал: пара банок тушёнки, булка хлеба, сколько-то пачек китайской лапши, упаковка бульонных кубиков и двенадцать бутылок водки. Одна — початая.

Лапшу Димка сразу отложил в сторонку:

— Её разогревать надо, а я у меня горючки нет. Кто ж знал, что так получится.

— Эх, вы, — снисходительно бросил Фил, вытаскивая зажигалку, — чтоб вы без меня делали.

— Много ты на ней согреешь, — скептически хмыкнул Кабанчик.

Денисыч встопорщил усы.

— Много не много, а кружку вскипячу. Это же «Зиппо», её для того и создали, чтоб не только прикурить… Говорят, американцы во Вторую мировую на ней в окопах чай заваривали. Вот и проверим.

Он щёлкнул крышкой. Выскочило пламя.

— Эй, погаси, — потребовал Наумкин. — Бензин же зря выгорает.

— Ничего, у меня ещё есть. Я в дорогу без заправки не хожу.

— Неизвестно, сколько нам тут сидеть. Если что, на свечах разогреем.

— Огонь, — это, конечно, хорошо, — вмешался я, — а вот о воде кто-нибудь подумал? Всухую, что ли, грызть эту лапшу?

Все умолкли.

— Можно и всухую, — неуверенно сказал Кабанчик. — Или лёд растопить.

Положение становилось всё более неприятным. Мы поели тушёнки, запили это дело водкой и двинулись дальше.

Блуждание в пещерах — занятие малоприятное. Наверно, спелеологи в этом находят какой-то кайф. Но блуждать под землёй вот так, как мы, не пожелаю и врагу. В детстве все зачитывались Марком Твеном. Его Том Сойер, помнится, тоже лазал по пещерам со своей подружкой, играл в разбойников, клады какие-то искал… Помню, когда я был мальчишкой, нас с друзьями тоже хлебом не корми, дай залезть в какую-нибудь пещеру. Обычно это были старые шахты — в моём родном городе их было не так уж мало. Но большинство из них давно обрушилось, проходы не шли в глубь горы дальше двух десятков метров. Почти всегда виднелся свет от входа. Мы любили лазать ночью, тогда можно было вообразить, что ты глубоко в настоящей пещере. Было немного не по себе — жутко интересно и в то же время страшновато, воображение рисовало самые различные картины, нередко такие, что все с воплями и визгом выскакивали наружу, разбивая коленки, теряя кепки, фонарики и сандалии. Но это в детстве. Здесь же была настоящая тьма и глубина. По счастью, было довольно сухо, однако очень холодно. Пока идёшь, ещё ничего, но стоит остановиться, липкий сырой холодок начинает заползать за шиворот и в рукава. Я впервые стал задумываться, как мы проведём ночь без спальников и одеял. Как ни крути, экскурсия — это одно, а долговременный поход — совсем другое.

Следующие несколько часов для нас слились в одно нескончаемое блуждание по каменным туннелям. Несколько раз мы слышали шум капающей воды, но всякий раз слух нас обманывал. Димка пытался набросать в блокноте план пещеры, но путался, сбивался, словно стены в самом деле двигались. Я уже ничего не соображал и только механически переставлял ноги. Водка туманила мозг, мысли разбегались. Сколько мы брели так, я сейчас даже не скажу — я почти не глядел на часы. И лишь когда мы решились сделать большой привал на отдых и ночлег, события вдруг стремительно полетели вперёд.

Здесь вы должны мне поверить. Я и так вам рассказал много странного, но на этом месте даже меня временами одолевают сомнения, что из произошедшего было на самом деле, а что — только пригрезилось. Потом мы сравнивали свои воспоминания, но так и не пришли к единому мнению.

Мы уселись в круг, оставили гореть только одну свечу из Димкиного запаса и принялись за еду. По счастью, за время своих блужданий мы набрели на маленький грот, где капала вода (там, кстати, и остановились), и набрали четыре кружки. Денисовской зажигалкой подогрели лапшу (получилось и в самом деле неплохо), потом снова пропустили грамм по двести и теперь угрюмо молчали. Фил с Серёгой достали сигареты — запас их был невелик, и оба целый день терпели. Сизый дым стлался в свете свечи, слоистый, как халва, сквозь него всё казалось зыбким и нереальным.

— Ну что, — подвёл итог Димка, — давайте спать, что ли. Гасите свет.

Фил согласно кивнул и потянулся к свече, как вдруг Серёга поднял руку.

— Погоди. Кто это там?

Все встрепенулись:

— Где?

— Вон там. — Серёга разогнал рукой табачный дым и указал в глубину галереи. Все вытянули шеи, всматриваясь в темноту. Однако сколько я ни таращил глаза, ничего не увидел. Лучи фонариков бестолково плясали по серому камню. Стена как стена.

— Никого там нет, — выдохнул я.

Все задвигались.

— Но я видел… двое или трое…

— Показалось.

— Эй! Кто там? — крикнул на всякий случай Фил. Эхо заметалось под сводами пещеры. — Вылезай, мы тебя видели!

Все захихикали. Никто, однако, не откликнулся.

— Да нет там никого.

— Пойду проверю. — Серёга с сомнением покачал головой, взял один из фонариков, встал и направился в темноту. Димка вскочил:

— Я с тобой!

В тот момент я и почуял неладное. Что-то такое пробежало по спине, в лицо будто дохнуло холодом, волосы шевельнулись на затылке. Я раскрыл рот, но крикнуть не успел: фонарик в руке Кабанчика дрогнул и упал, вокруг заметались тени, и в узком пространстве каменного коридора вспыхнула потасовка. Фил бросился на помощь, я — за ним. Кабанчик уже лежал, Димыч молча отбивался, нанося удары в темноте. Не было слышно иных звуков, кроме ругани и пыхтения дерущихся. Какая-то фигура гибко метнулась ко мне, мелькнула в световом круге, — я только и успел, облапить бегущего, — и мы повалились на камни. Некоторое время мы боролись, потом я получил удар в живот, от которого у меня перехватило дыхание, мой противник вырвался и исчез в темноте. Кто-то промчался вслед за ним — я едва успел прикрыть голову руками, чтобы на неё, не дай бог, не наступили, и наступила тишина.

— Что это было?

Голос принадлежал Кабанчику. Никто ему не ответил. Все поднимались, с кряхтением потирая бока. На ногах остался один лишь Димка.

— Рюкзаки тут?

И сумка, и рюкзак оказались на месте. Кто-то подобрал фонарик. Кабанчик суетливо зажигал спичку за спичкой и что-то искал на полу. Вдруг он сдавленно охнул и замахал рукой.

— Эй, идите сюда!

Все кинулись к нему и потрясённо сгрудились в молчании за его спиной.

— Глядите — Ленка!

На камне в коридоре и в самом деле сидела Ленка, живая и на вид вполне невредимая, только перемазанная с головы до ног известковой белой глиной. Фонарики светили ей в лицо и отражались в стёклышках очков; Ленка щурилась и мигала, как сова. Сейчас, когда сидела, она казалась девушкой-подростком, худой и голенастой. Мы все опешили, только позади ползал на коленках Фил и тихо чертыхался: он потерял зажигалку.

— Ты чего в очках? — нелепо спросил я, нарушая молчание. — Линзы потеряла?

Ленка помотала головой.

— Грязно здесь, а воды нет, — сказала она. — Я подумала, так будет лучше.

— У тебя всё нормально? — деловито спросил Кабанчик, опустился на четвереньки и заглянул ей в глаза. — Эти паршивцы тебя… э-э… ничего тебе не сделали?

— Кто они вообще такие? — Фил наконец отыскал зажигалку и присоединился к нам. — Откуда взялись? Ты их знаешь?

Ленка, чуть помедлив, помотала головой, очевидно сразу отвечая на все три вопроса.

— Скорей всего, спелеки-любители, — ответил за неё Димыч. Его всё ещё слегка трясло от перевозбужденья, он тоже был весь в грязи, очки сбились набок, глаза сверкали, борода взъерошилась и торчала во все стороны. — Им тут запрещается лазать официально, так они, гады, в боковые выходы наладились…

— Для любителей они чересчур хорошо дрались, — мрачно сказал Фил.

Я мысленно крякнул — я-то думал, мне просто показалось. Но у Фила разряд плюс школа фехтования на саблях, а у меня только три полузабытых университетских года самбо. Что меня одолели — это и понятно, и естественно, но что Денисыча — это да, это показатель.

Димка поправил очки.

— Ну, может, в карате они профессионалы, а в спелеологии — точно любители.

— С чего ты взял? — ядовито поинтересовался Фил.

— А где снаряжение?

— У нас, между прочим, тоже его нет. А ты, между прочим, как бы профессионал. Экскурсовод несчастный!

Они уже почти кричали. В густом, одновременно холодном и влажном воздухе пещеры эхо гулко прыгало от стены к стене, казалось, голоса бьются где-то в черепе. Я поморщился.

— Да тише вы. Дайте Ленке сказать.

Наступила тишина. Ленка хлюпнула носом. Подняла на нас большие, увеличенные стёклами глаза.

— Мальчики, — тихо сказала она, — это я во всём виновата. Я вам не сказала… не хотела…

— Ты лучше молчи пока, приходи в себя, — попытался успокоить её Кабанчик. Рука его полезла к Ленкиной коленке. — Пить хочешь? — Он засуетился и стал распаковывать Димкин рюкзак. — Сейчас… сейчас… чёрт, где тут у меня… Пацаны, достаньте водки!

— Ты погоди, пусть она сперва расскажет, что было. А то эти люди…

— Это не люди, — тихо сказала Ленка и умолкла.

И все умолкли.

— А кто? — спросил Димка.

— Пришельцы.

Димка хмыкнул, хохотнул и обернулся к нам, ища поддержки, не нашёл её и осёкся: все трое были убийственно серьёзны. Фил медленно накручивал колпачок на бутылку.

— Та-ак, — сказал он. — Скалли больше не наливаем… Вы, трое! Держите оба коридора. Чтоб ни одна мышь не проползла! Возьмите там в сумке у меня ножи десантные. А ты, — он снова обернулся к Лене, — давай рассказывай. И ничего не пропускай.

Рассказ не занял много времени. Даже если Ленка что-то пропустила, картина вырисовывалась вполне понятная. Если вкратце, в какой-то мере Ленка работала на этих типов. Её просто попросили к нам приехать, вытащить из города куда-нибудь поближе к кунгурской пещере, а остальное от неё уже не зависело. Ей обещали, что всё будет хорошо и нас не тронут, только на недельку «изолируют от общества». Когда мы сами заикнулись про Кунгур, Ленка не поверила своим ушам — такой удачи она не ожидала.

— Мы на раскопках были, — говорила она, — мезолит копали. Ну и наткнулись на какие-то странные следы. Культура вроде бы чукотская — стоянки, всё такое прочее, круги от яранг… там со времён палеолита мало что изменилось. Но что-то было не то. Стали мы к сопкам подбираться и наткнулись… Ну, в общем, мы сперва подумали, что это старый ледник, потом — что это что-то вроде кургана, только во льду, а потом поняли, что нет. Там… Понимаете, там звери.

— Звери? — встрепенулся я. — Какие звери?

— Замороженные. Мамонты, носороги какие-то, быки, мастодонты… Я в этом не разбираюсь. Мы там чуть с ума все не сошли, забегали, кто-то даже радиограмму в Академию наук успел отправить. Они, правда, сейчас почти без финансирования, но обещали прислать человека. А потом… Потом эти пришли. Мы сперва решили, что это и есть академики — они ночью приехали, на вездеходе. Посидели с нами, поговорили, а потом одна девушка (а с ними девушка была) отвела меня в сторонку за рукав и разъяснила… что к чему.

— И ты поверила, — хмыкнул Фил.

— На моём месте кто угодно бы поверил, — дрожащим голосом сказала Ленка. — Она показала мне… она мне такое показала — я чуть в обморок не хлопнулась! Она сказала, чтоб я никому не говорила, потому что всё равно никто не поверит. А в Академию наук они уже другую телеграмму послали, мол, извините, пошутили тут какие-то местные. Там часто так. Даже если не шутят, всё равно — бывает, вымоет из берега какого-нибудь носорога волосатого, так пока его обнаружат, пока сообщат куда надо, пока суд да дело, он бух в реку — и на дно. А там ищи-свищи. На Великой, помню, находили, на Танюрере, на Омолоне… А над Усть-Белой, между прочим, часто тарелки видели. Ну, не тарелки, а что-то такое, не наше. Я сама видела, ещё когда в школу ходила. Ночь, луна, а она низко так спустилась, что в окошки людей видно было. Издалека — такие же, как мы, а вблизи… ну, не такие.

— А какие?

— Они мне не сказали, но знаешь… у них глаза мерцают, будто серебристым чем-то. Не по-человечьи. Они от каких-то ночных зверей произошли, вы понимаете? Вот…

— И что?

— Да ничего. Ушла она, та девчонка. Пообещала потом со мной на связь в городе выйти. Я её спросила, когда и зачем это им, а она сказала, ещё не время. Я отвернулась, оборачиваюсь — нет её. И вездеход ихний уехал. Я — в лагерь, говорю, когда курган копать будем, а они на меня: «Какой курган?». Я рассказываю, меня на смех подняли, иди, говорят, проспись, меньше в тундре гулять надо… — Ленка шмыгнула носом, поправила очки и обвела нас беспомощным взглядом. — Ничего не помнят, представляете? Вездеход помнят, — да, говорят, приезжал — чукчи с соседнего озера, рыбу ловили, заглянули на огонёк. Там и в самом деле озеро недалеко, Эльгыгытгын, большое такое, почти весь год подо льдом, там когда-то метеорит упал. Я ничего им говорить не стала. Всю ночь не спала и следующую тоже места себе не находила. То боюсь, то, наоборот, как бы радуюсь. Хожу как на пружинах вся. Потом уж и сама верить в это перестала. А через месяц — мы тогда уже в город приехали — эти мне позвонили и сказали, чтобы я… ну, что вы…

Она умолкла.

— Что — мы? — мрачно спросил я. — Ну? Что они тебе наплели?

— Что вы тут натворили что-то нехорошее. Ты и Серёга. Из-за этого вообще что-то ужасное может случиться. Они не объяснили что.

— Может, это не они звонили?

— Они, они. Я сразу ту девушку узнала. У неё выговор такой, будто ей губные согласные произносить трудно.

— Эк ты их! «Губные согласные»…

— Я же этнограф, я в таких делах разбираться обязана.

— И ты согласилась им помочь, — подытожил Фил.

— Я… — Она замялась. — Я будто во сне сделалась. Всё соображаю, а делаю… Ну, как бы не то делаю, что хочу. Знаете, бывает так: творишь во сне какую-то нелепицу, а там на всё находится объяснение. Как заколдованная, чесслово. Ответила им: «Да», взяла отгулы на работе — у меня за полевой сезон дней двадцать накопилось, и пошла заказывать билет на материк. А потом, когда приехала, уже думаю, что так и надо, всё хорошо. В пещере зашла за угол, там эти. Двое. Больше ничего не помню. Знаете, у них, по-моему, тут стены двигаются…

— Ага!!! — торжествующе вскричал Наумкин. — Я же говорил вам, говорил, а вы не верили! Не мог я заблудиться, не мог! Не может быть, чтоб мы так близко от выхода заблудились! Это озеро…

— Постой, угомонись, — осадил его Фил. — Дело-то серьёзное. Как их двигать, мы не знаем, и если эти гады захотят, то нас тут запросто задавят… Блин, попали как индюк на Рождество!

— На День благодарения, — поправил его я.

— Какая разница! — отмахнулся он. — Как они их двигали, ты не помнишь? — Ленка помотала головой. — Плохо. Какие хоть они из себя?

— Худые такие, высокие. Всегда в чёрном, или это у них форма такая. Лица узкие, серые какие-то.

— Неприметные?

— Да нет, на самом деле какие-то серые, кожа как пеплом присыпана. Или это мне в темноте так показалось? Не знаю, в общем. И глаза… Ну, это видно, а рассказывать не получается.

Мы переглянулись.

— Почему вы ей верите? — спросил Наумкин.

— Потому что, — сказал как отрезал Фил. — Есть резон, вот и верим.

— Почему мы должны ей верить? — всё равно продолжал напирать наш неудавшийся Сусанин. — Неизвестно, что она сама придумала, что ей просто померещилось, а что ей эти в башку напихали. Если они вообще есть, эти пришельцы… Она у вас часом не под кайфом?

— Убью, — пообещал ему Кабанчик. Ленкину ладошку он уже уверенно держал в своих руках.

— А чего? Сейчас бывает. Как они в пещеру попали? Люди здесь не первую сотню лет ползают — здесь ещё Ермак со своими дружинниками останавливался, — а ничего подобного не видели. И потом, если они такие крутые, эти пришельцы, чего они нас тут за жабры не возьмут?

Ленка долго всматривалась в наши лица, всем по очереди, так долго, что нам стало не по себе.

— Знаете, — наконец сказала она, — я не уверена, но, по-моему, они кого-то из вас боятся.

Ленкины слова повергли всех в какое-то беспредметное возбуждение, отягощённое лёгким ступором. Никто не знал, что говорить и что делать, все молчали и не двигались. Ленка сидела на рюкзаке, как кукла на чайнике. Фил подогрел воды, сунул ей кружку в руки, и теперь она маленькими глотками отхлёбывала тёпловатый чай. Я стоял и размышлял.

Ленке я поверил сразу — уж больно чётко всё рассказанное ею укладывалось в недавние события. Мы действительно могли чем-то крепко «иноприлетянам» насолить. Чем, в настоящий момент было неважно — меня занимало другое: почему именно Кунгурская пещера, чем она пришельцам так глянулась? Ведь нас хотели вытащить именно сюда. Если у них тут постоянная база… сомнительно, конечно, но чем чёрт не шутит. На Урале пещер множество, есть они и в горных районах, и в степных (в Чесменском, например). Многие известны широко — Кизеловская, Капова пещера на Южном Урале или Смолинская в Свердловской области… Но больших пещер на Урале нет. Их вообще у нас нет: ни в России, ни бывшем СССР. И Кунгурская в этом смысле ничем не лучше прочих, и уж конечно не больше. Хотя, как сказать… Была такая история — однажды в пещеру впустили собаку, и выбралась она оттуда только через несколько дней, в тридцати километрах от входа. Мне вспомнился Ленкин рассказ. Ледяная сопка. Как там? «Мамонты, мастодонты»… Лёд… Ага! Кунгурская пещера ведь тоже ледяная. Уж не могильник ли здесь? Такой же, как на Севере?

Я почувствовал, как у меня начинает захватывать дух. Гипотеза показалась мне вполне реальной. В самом деле, почему нет? Все эти кристаллы, сосульки — микроклимат микроклиматом, но постоянная минусовая температура в течение всего года, это, знаете ли, вызывает подозрение. Что, если в глубине пещеры установлены криогенераторы? Правда, по логике вещей, тогда всё должно быть наоборот — должен быть выход лишнего тепла, как в агрегате холодильника. Но, во-первых, мало ли на каком принципе работает установка пришельцев, а во-вторых, где он, этот «агрегат»! Горячих источников в области нет, но, может, где-то есть тёплые. А верхние коридоры пещеры… ну это может быть такой переходник, воздухофильтр…

Я крякнул. Чёртова фантастика! Не успеешь мысль как следует продумать, а она уже кучей других обросла. Может, я прав, а может, и нет — какая разница? Надо выбираться отсюда. Ленке вроде обещали, что нас подержат-подержат да отпустят… но мало ли что они пообещали!

Спать не хотелось.

— Попробуем как-то выбраться, — высказался за всех Денисыч. — Даже если не выберемся, дня три протянем, а потом нас искать начнут. Не местные, так милиция. Я, перед тем как уйти, майору позвонил… точнее, подполковнику. Как чувствовал, что влипнем. Он обещал «держать» ситуацию. Теперь, когда мы этих так спугнули, и мы и они начеку. Пойдём искать туннель наверх, авось раза с третьего-четвёртого выбредем.

— Есть другое предложение, — немедленно отозвался я. — Пойдём вниз.

— Это ещё зачем?!

Делиться своими соображениями насчёт подземного «суперморозильника» я не спешил — мало ли что. Но резон поступать так всё равно был.

— У нас вода кончается. Водка, конечно, вещь хорошая, энергетическая, но ещё денёк — и нас сушняк задавит. Оставим метки на стене, чтобы вернуться, а сами спустимся. Мы ещё не пробовали спускаться. Туннели вниз нам часто попадались.

— Ох, что-то мне твой взгляд не нравится, — подозрительно прищурился на меня Лёшка. — Ты к чему клонишь? Надеешься ещё раз с ними встретиться?

— И это тоже, — кивнул я. — Хочется, знаешь ли, прижать их в тихом месте к тёплой стенке. Если нас водят за нос, надо обследовать дикую часть пещеры. Чем естественнее стены, тем меньше шансов, что они их могут двигать. Эти ребята у меня давно напрашиваются на откровенный разговор.

— Вы тоже хороши.

— Ну, дык… — ухмыльнулся Кабанчик.

Фил обвёл всех испытующим взглядом.

— У кого-нибудь есть ещё оружие? — спросил он. — Нож или пистолет какой-нибудь газовый?

— Откуда… — начал было Серёга, но Димка уже рылся в рюкзаке. На свет появился длинноствольный духовой пистолет — укороченный вариант пневматической винтовки, из какой стреляют в тире, и коробка патронов.

— Вот, — сказал, выпрямляясь, наш гид. — Я из него тогда по Кинг-Конгу стрелял… Ну, помните, я рассказывал?

Фил молча взял пистолет, переломил его, заглянул в ствол, сложил обратно, щёлкнул курком и так же молча кивнул: «Годится». Лена непонимающе переводила взгляд с меня на Серёгу и обратно. Отставила пустую кружку и зябко обхватила колени.

— Ребята, а вы чего им сделали?

Серёга раскрыл было рот, но Фил незаметно толкнул его локтем, и он заткнулся.

— Чего-чего… — сказал он. — Много будешь знать, скоро состаришься. Спи. Нам сейчас всем поспать надо. Завтра расскажем. На вот, лучше съешь. И вы тоже съешьте.

Он достал пузырёк с витаминами, вытряхнул каждому по таблетке и скомандовал отбой.

«Спать на камне — почки гробить» — старая туристская мудрость. Мы вытряхнули из сумок донца, газеты, запасную одежду, подложили рухлядь под себя и сгрудились в кучу, потеснее прижавшись друг к дружке. В тревожном забытьи мы просидели-пролежали оставшиеся полночи. Выспаться мне не удалось. Гулко храпел Димка, Кабанчик о чём-то шептался с Ленкой. Фил то и дело доставал из брючного кармана старинные часы с двойной крышкой, смотрел который час, вздыхал и с громким щелчком их захлопывал. От Ленкиных волос мягко пахло ромашкой. Один раз я проснулся, словно от толчка, и увидел, как из темноты выглянула большая крыса. Некоторое время она нюхала воздух, нервно вздрагивая усиками, потом, видимо, решила не рисковать и без эксцессов удалилась. В подставленную кружку с потолка размеренно и тихо капала вода.

В семь утра денисовский хронометр затарахтел. Все, как могли, привели себя в относительный порядок, разделили накопившуюся за ночь воду и двинулись в дальнейший путь. Коридор с глинистым полом, на котором кое-где выступали камни, имел наклон, и все не сговариваясь двинулись вниз. Ток воздуха не ощущался. Кабанчик то и дело черкал своим фломастером по стенам. Через пару часов снова стали попадаться небольшие залы и гроты, на потолке замерцали сталактиты. Наумыч приободрился.

— Сталактиты, это хорошо, — сообщил он. — Сталактиты, это значит, что поблизости вода, а в потолке трещины…

— …и потолок скоро рухнет нам на головы, — мрачно закончил за него Кабан. — Шагай, Сусанин.

Через несколько шагов Фил, шедший впереди, остановился и помахал фонариком.

— Здесь щель, — объявил он. — Коридор уходит вниз.

— Отвесно?

— Нет, но круто. У нас есть верёвка?

— Сколько-то метров есть…

— Доставай. И мыло тоже.

— Шутки у тебя! — фыркнул Димка, но верёвку достал.

Фил обвязался, влез в дыру и долго там шуршал, светя фонариком. Вылез он оттуда весь в царапинах и в глине, без шляпы, но довольный.

— Там другой коридор, — объявил он, выпутываясь из верёвочной обвязки. — Идёт под углом к нашему. Очень сырой, даже со стен капает… Что решаем?

После недолгого совещания решили спускаться. Возвращаться всё равно не имело смысла. По пути встретились ещё два-три ответвления. Пол был скользким, все перемазались до ушей, а Ленка крепко ушиблась, когда заскользила вниз по склону.

— О, — сказал Димыч, поправляя заляпанные глиной очки, — а здесь и впрямь вода. А знаете, я, похоже, здесь был. Очень давно, правда. Вот эти сталактиты на стене — очень запоминающаяся форма. Определённо был!

— Отсюда есть выход?

— Есть. Мы только что через него вошли. Кажется, я смогу вспомнить.

В углу отсвечивало серебром небольшое озерцо. Мы торопливо напились воды, так что от холода заломило зубы, организовали очажок из трёх камней, зажгли свечи и поставили кипятиться чай. На всякий случай заполнили все бутылки из-под водки, которых у нас скопилось уже штук десять.

— А народ ещё спрашивает, почему я всегда покупаю водку с винтовой головкой, — съехидничал Фил, закуривая по такому случаю внеплановую сигарету. — Ну что, привал?

— Продолжаем праздновать?

— Праздновать не праздновать, а подкрепиться не мешает. Доставайте провизию.

В общем, мы на радостях перекусили и перепили. Время у нас ещё было, бессонная ночь отдавалась тяжестью в висках. Решили отдохнуть. Меня же опять стали одолевать различные мысли.

Воздух в гроте, несмотря на влажные стены, был сухой и приятный, свежий, как после грозы. Белёсая неровная стеклянистая масса сталактитов в северном углу мягко мерцала в темноте. Я заинтересовался, встал и подошёл к ним поближе. Погасил свечу и некоторое время всматривался в темноту. В воздухе витал слабый запах озона.

— Серёга, — позвал я. — Серёга, отлепись от Ленки! Дело есть. Иди сюда. Ты хорошо себя чувствуешь?

— В каком смысле? — опешил он.

— В прямом. Можешь ещё выпить?

— Наливай… Погоди, погоди. А зачем?

— Есть идея. Помнишь мотоцикл? У тебя, когда ты пьяный, мозги как-то по-другому работают. Наливать тебе не буду, просто хочу удостовериться, что ты уже «хороший», но ещё соображаешь. Осмотрись. Ничего не видишь подозрительного?

Кабанчик послушно огляделся.

— Вроде нет.

— Сталактиты видишь? Вон там, у стены. Они светятся.

— Это фонарик светит.

— Да нет, фонарик тут ни при чём, они сами светятся. Смотри. — Я выключил свет. — Как твой фломастер. Скорее всего, они радиоактивные… Да не бойся ты, — рассмеялся я, когда Кабанчик испуганно рванулся в сторону, — сильных доз не схватишь.

— Отчего такое?

— Кто знает! — Я пожал плечами. — С водой в пещеры могут попадать тяжёлые изотопы углерода или ещё чего-нибудь такое. В сталактитах образуется соль, потом светится. Я слыхал о таком или где-то читал, но никак не думал, что подобное может встретиться у нас. Осмотри-ка ещё раз эту стенку.

Кабанчик несколько секунд молча таращился в камень и водил фонариком.

— Ну, осмотрел, — неуверенно сказал он. — Ничего такого. Стена как стена. Светится разве.

— Держи. — Я протянул ему стакан, подождал, потом спросил: — А теперь?

— И теперь ничего. Хотя постой… Нет, показалось.

Я потёр лоб. Не то чтобы я на что-то надеялся, но всё же. Собственно, почему именно эта стена? Я и сам не знал. Почему, почему… Интуиция! На этот счёт у меня было несколько теорий. Например, что мы с Серёгой — экстрасенсы «парные»: я — чувствующий, он — действующий. Отчасти это подкреплялось тем, что догадки в наших приключениях обычно принадлежали мне, а действия — Серёге. Надо было только стронуть с места этот лежачий камень, дальше Кабанчик «покатится» сам.

— У тебя «харлей» с собой? — спросил я.

— Вот он. — Серёга помахал фонариком. — Он у меня всегда с собой. Я его на время… в это самое… в одну сплошную фару. А то темно.

— Понял. Зря ты так, он же садится. — Я пошарил по карманам, вынул завалявшийся там аварийный коробок спичек из неприкосновенного запаса и отдал его Кабанчику. — Возьми. От них пока прикуривай и ими же свети, а твоя машинка нам сейчас понадобится. Попробуй превратить ее во что-нибудь.

— Во что?

— Блин! — Я замахал руками. — Ну что ты за человек?! Почему мне всё за тебя придумывать надо? Где ты прятался, когда на небесах раздавали мозги? Пьяный валялся? Во что хочешь преврати! На, соберись. — Я налил ещё полстакана водки и протянул ему. — Соберись, соберись. И подумай, что нам сейчас больше всего нужно.

— Что-что… — Кабанчик залпом замахнул стакан и занюхал рукавом. — Выход нам нужен. Дверь нужна. И что с того? Я же не Алиса в Зазеркалье, расти-сжиматься по желанию не умею. И ты не Алиса. И Ленка тоже не Алиса. Даже если я эту штукенцию в дверь переплавлю, на хрена… Ой…

Он вдруг умолк. Я поднял взгляд, посмотрел на Серёгу, потом на стену и почувствовал, как у меня отвисает челюсть.

Сталактиты медленно плавились и изменялись, текли, как белый воск по свечке, формируя из себя высокий, узкий, вытянутый прямоугольник. Не прошло и минуты, как перед нами в каменной стене образовалась стильного дизайна бронедверь, окрашенная в цвет слоновой кости, с аккуратным косяком, глазком, звонком и номером «13».

Кабан икнул и выронил стакан.

Пока мы с Серёгой упражнялись в расширении сознания, остальные мало обращали на нас внимания. Но появление загадочной Двери (я так и буду называть её с большой буквы — Дверь, — должен же я её как-то называть) не могло остаться незамеченным. Все побросали свои дела и в молчаливом изумлении сгрудились у нас за спиной. Серёга стоял и ошеломлённо вертел пальцем настройку радиоприёмника. В принципе поймать что-то под землёй невозможно, но Кабанчик со своим «харлеем» порой творил чудеса. Наконец Серёга наткнулся на какую-то волну. Из крохотного динамика сквозь шум помех послышался зыбкий наплыв клавишных, и вкрадчивый, какой-то летаргический голос солиста затянул:

Много дивного на свете,

Стоит дверь лишь распахнуть.

Подойдите ближе, дети,

Я вам что-то расскажу.

Сердце у меня заколотилось, а по спине торжественным маршем прошлись мурашки. Прошлись со вкусом, строевым, побатальонно, на одного линейного дистанции, — руки по швам, равнение на мавзолей. «Пикник» в приёмнике продолжал гипнотически звенеть стальными струнами, Эдик Шклярский распинался вовсю:

Жили здесь двое — горячая кровь,

Неосторожно играли в любовь.

Что-то следов их никак не найти,

Видно, с живыми им не по пути.

С каждым днём тише негромкий мой шаг,

А сердце — как клетка, где птицей бьётся душа.

Вижу, как идёт навстречу

Кто-то в белом и с косой.

Все мы гости в этом мире…

Пора домой![11]

Мурашки на моей спине закончили печатать шаг и потянули бронетехнику. Я передёрнулся. Кажется, на сей раз мы с Серёгой влипли во что-то действительно серьёзное.

— Ни хрена себе, — выразил общее мнение Димка. — Гм. Интересно, откуда это здесь? Не может быть, чтоб вот так, без нашего ведома… Может, КГБ?

— ФСБ, — машинально поправил его Денисыч. — Кабан, выключи свою шарманку! Нет, на наших не похоже. Чего им тут делать? Это какие-то «новые русские» балуются. Наверное, просто подземный ход с чьей-то дачи.

— Нет, — сказала Ленка, нервно поводя плечами. — Это они.

Сказала она так, что все сразу поняли, о ком идёт речь.

— Открывай, — скомандовал я Серёге.

— Чем? — опешил он.

— Чем хочешь открывай, ты же её как бы создал… Попробуй «харлеем».

Серёга неуверенно покосился на дверь, потом на фонарик в руке и потянулся к кнопке звонка.

— Может, лучше позвоним?

— Нет, лучше не надо. — Денисыч перехватил его руку на полпути и мягко, но решительно опустил: теперь он ощущал себя в своей стихии. — Пока преимущество неожиданности на нашей стороне, мы на шаг впереди. Открывай.

— Я не уверен… Ладно, попробую.

Серёга погасил фонарь, нагнулся над замком, с минутку чем-то там поковырял, и Дверь с неожиданной лёгкостью отворилась. Не было ни лязга замка, ни сигнала тревоги, даже петли не заскрипели. Денисыч нахлобучил шляпу, из-за чего сразу стал похож на Индиану Джонса, вынул пистолет, затоптал окурок и жестом скомандовал остальным: вперёд. В две минуты мы собрались, упаковали сумки, глотнули напоследок воды из озерца и шагнули в распахнутый зев загадочного туннеля.

За Дверью оказался прямой коридор, полого уходящий в обе стороны, направо и налево. Мы подкинули монетку и решили двигаться по ответвлению, уходящему вниз. Уклон был небольшой, ступеньки отсутствовали. Пол оказался ровный и шероховатый, ноги не скользили. Световые лучи метались в темноте, потом на стенах через равные промежутки стали попадаться широкие, матово светящиеся полосы. Я потрогал одну из них и не ощутил под пальцами ничего похожего на светильник: стена как стена, словно полосу просто нарисовали Серёгиным фломастером. Свет был совершенно холодный. Я хмыкнул. Если коридор, как и Дверь, был создан воображением Кабанчика, в этом не было ничего удивительного. Но если нет, тогда…

Под потолком ощущался встречный ток холодного воздуха, несильный и ровный; Димка, топавший сразу за мной, то и дело нервно принюхивался и фыркал. Сколько мы так прошагали, не смогу сказать, когда шедший впереди Фил вдруг остановился и поднял руку. Мы встали тоже. Коридор делал резкий поворот, за которым взгляду открылся большой зал, явно искусственного происхождения, неярко освещённый всё теми же загадочными полосками. Неоновые отсветы ложились на лица моих спутников, делая их похожими на киношных вурдалаков.

Помещение было забито до самого потолка (а до него было метров десять), сам потолок и стены покрывал тонкий слой пушистой синеватой изморози. Откуда-то тихо сочился пар. Длинный проход терялся в полутьме. Всюду, насколько хватал глаз, сомкнутыми рядами громоздились непонятного назначения округлые сооружения, похожие не то на гигантские лабораторные автоклавы, не то на железнодорожные цистерны; у многих были прозрачные стенки.

Фил ковбойским жестом поправил на себе шляпу стволом пистолета и хмыкнул: однако…

— Здесь лучше держаться вместе, — сказал он, обернувшись, — а то, неровен час, кто-нибудь заблудится. А вот кричать тут не надо бы.

Я почувствовал, как Ленка трогает меня за рукав.

— Там было так же, — сказала она.

Ни камер, ни людей поблизости не наблюдалось, и мы осторожно двинулись вперёд.

С колотящимся сердцем я шёл вдоль огромных криотанков, за прозрачными стенами которых спали — поодиночке и целыми стаями — непробудным сном животные и растения давно ушедших эпох. Сначала я останавливался у каждого второго смотрового стекла, прилипал к нему лицом и подолгу всматривался в синеватую глубину. Происходящее казалось сном, кошмарным, но при этом жутко интересным, — о таком потом жалеешь, что проснулся. Взгляд выхватывал из полутьмы то трилобита, то наутилуса, то ортоцераса, третичных аммонитов, ниммулитов и эвриптерид, ракоскорпионов и мечехвостов, панцирную рыбу (кажется, это был птераспис, но я не уверен), поздних кистепёрых рипидистий, более ранних акантодов и совсем уж древних круглоротых — всё, что человек видел доселе только на рисунках или в отпечатках из осадочных пород… Помню, я застыл и долго рассматривал хищного семиметрового дунклеостеуса, пока Ленка не оттащила меня от витрины. Гигантский музей был нескончаем. Наверное, где-то хранились танки или контейнеры с самыми примитивными водорослями и радиоляриями, да и вообще…

— Бургессия белла… — бормотал я. — Виваксия… Леанхоилия…

— Не ругайся, — с пьяной прямотой осадил меня Серёга.

— Я не ругаюсь… Ой, канадаспис! Глядите, это же канадаспис! Господи, сколько их тут…

Табличек не было. Не было вообще никаких надписей. Знакомые по книжкам названия всплывали в моей голове, как сквозь туман, я даже и не подозревал, что ещё помню их. Лена была права — в гигантском морозильнике были собраны образцы почти всех видов, населявших Землю на протяжении миллионов лет, от насекомых и рыб до рептилий и млекопитающих. Когда мы дошли до отсека с динозаврами, я совсем потерял голову. И было отчего! Помню, меня тянули за руку, как ребёнка в детсаду, а я шёл — будто плыл по воздуху, и дико вертел головой. Впрочем, остальные чувствовали себя не лучше. Триас, юра, мел и пермь — да, особенно пермь — были представлены здесь во всей своей красе.

— Игуанодон, — благоговейно шептал я, — аллозавр… майязавр… трицератопс… текодоны… прокомпосогнат…

— Как ты всё это помнишь? — поразился Димка.

— Не знаю… Слушайте, тут у них, наверное, и млекопитающие есть!

Но до млекопитающих нам дойти было не суждено — как мы ни крались, как ни соблюдали осторожность, видимо, это зрелище всё-таки вскружило нам головы. На охрану (или это был патруль?) мы нарвались совершенно неожиданно — Серёга как раз остановился прикурить. Вроде поворотов не было, и четыре человека в чёрном возникли словно ниоткуда — и тоже остановились, поражённые.

Прежде чем я успел хоть что-то сказать, Фил сделал стойку и навёл на них пистолет.

— Стоять! — скомандовал он. — Руки за голову! Кто вы такие?

Четвёрка не отреагировала. Один что-то отрывисто сказал другому, и все четверо двинулись вперёд. Теперь я мог разглядеть их подробнее. Ленка очень верно описала их — худые, тонкие, высокие, все в чёрном, с острыми прижатыми ушами, с сероватой кожей — внешность скорее киношных вампиров, чем пришельцев-инопланетян. Мне стало не по себе.

— Люди, спокойно, — с лёгким акцентом сказал крайний из них, — мы не причиним вреда. Уберите оружие. Сядьте, пожалуйста…

Денисыч осклабился, пистолет в его руке глухо щёлкнул, говоривший вздрогнул и прянул назад. Маленькая жестяная пулька, даже залитая свинцом, вряд ли причинила ему какой-то вред, и через мгновение все четверо бросились в атаку. Действовали они профессионально, слаженно и ловко, и в итоге быть нам пленёнными и битыми, но тут тишину разорвал истошный женский визг, оборвавшийся так же внезапно, как и возник. Все замерли. Вопреки здравому смыслу, я оглянулся — и чуть не рухнул в обморок: Ленка лежала позади, и видимо, без чувств, а на меня…

На меня опять мчалось чудовище — зубастое, четвероногое, обросшее густой белёсой шерстью, похожее одновременно и на волка, и на небольшого медведя. На нём почему-то были штаны и куртка, а на узкой зубастой морде неуместно и решительно блестели Димкины очки.

Кабан заорал, подпрыгнул, замахал руками, как стрекоза крыльями, словно хотел взлететь, и бросился прямиком в объятия инопланетянину. Ударил его, и тот вдруг тоже закричал — высоким диким воем, уходящим в ультразвук, схватился за руку, развернулся и с нетопыриной грацией помчался вдоль по коридору долгими прыжками, высоко подбрасывая ноги. Остальные трое, позабыв про нас, устремились за ним и растворились во тьме, преследуемые по пятам загадочным зверем. И не успели мы опомниться и мало-мальски понять, что произошло, как опять оказались одни.

Я бросился приводить в себя Ленку. На воду она не отреагировала, я вздохнул и трясущимися руками полез в денисовскую сумку за спиртным.

— К-кошмар! — сказал Кабанчик, поднимаясь на ноги. — Вы т-т… Вы тоже зверя видели? — Мы закивали. — Что это было? И откуда?

— Понятия не имею, — признался я. — Знаешь, на миг мне показалось…

Фил не дал мне договорить.

— Ты чем его ударил? — спросил он Серёгу.

— Спичкой.

— Чем?!

— Спичкой, — простодушно повторил тот. — А чего? Что в руке было, тем и ткнул. А он как взвоет… Кто это был? Пришельцы?

— Тебе лучше знать. Дай-ка мне коробок.

Денисыч оглядел его внимательно со всех сторон, перебрал все спички по одной и чуть ли не обнюхал каждую, потом вздохнул и передал их мне.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Может, ты на это сможешь что-то сказать?

Я повертел спички в руках. Коробок как коробок. Самые обыкновенные спички. Кировские, «Красная звезда». Я их всегда покупаю — других в нашем магазине не продают. На полустёртой жёлтой этикетке расположенная кругом надпись: «Спички от производителя», чуть выше ещё одна: «Покупаем спичечную осину».

Стоп-стоп! Я наморщил лоб. Осина…

— Слушайте, — обернулся я к своим спутникам, — а те ребята вам случайно не показались похожими на вампиров?

— А при чём тут вампиры? — спросил Серёга.

— Не знаю, но… Осина ведь подействовала. Надо бы у Димки спросить. Димка где?

В коридоре на полу обнаружился Димкин рюкзак и его же ботинки с носками внутри. Чуть поодаль валялась вязаная шапочка с кривой эмблемой «adidas». Больше не было ничего. Всё это, однако, только подтверждало мою догадку.

— Так выходит… Димка оборотень, что ли? — Кабанчик ошеломлённо оглядывал нас по очереди.

— Выходит, что так…

— Дикость какая… — Серёга передёрнулся. — Я, кажется, сейчас с ума сойду. Что вообще происходит? Во что вы меня впутали?

— По-моему, это ты нас впутал. И не ори, возьми себя в руки: перед Ленкой неудобно. На вот, лучше выпей. — Я протянул ему початую бутылку.

Лена к тому времени уже вполне пришла в себя и теперь испуганно оглядывалась, вцепившись в мою руку, как в спасательный круг. Объяснять я ей ничего не решился. И без того было ясно, что мы крепко вляпались, а остальное было за гранью моего разумения.

Мы сели в круг, уже не обращая внимания на саркофаги с доисторическими тварями, и принялись решать, что делать. Фил высыпал себе на колени весь запас наличных спичек и теперь затачивал их и обматывал у основания изолентой, подгоняя под ружейный ствол.

— Мыслю так, — сказал он, закуривая сигарету. Посмотрел на обгоревшую спичку в руке и добавил её к остальным. — Димка, даже если он монстр, на нашей стороне. А эти быстро не вернутся или вернутся, но с подкреплением. Надо уходить, пока не поздно.

— Ещё чего! А Димку, что, бросать?

— Да не бросать! — поморщился он. — Если он жив, то сам о себе позаботится. А если нет, то…

Все замерли. Из глубины коридора послышались шаги и лёгкий цокот когтей. В темноте обрисовался приземистый силуэт, синевато блеснули очки. Пока мы соображали, что делать, оборетень вышел на свет целиком и уселся в коридоре, виновато глядя в нашу сторону. Выглядел он странновато. Во всяком случае, классифицировать его вот так, с налёту, я бы не решился. Был он поджарый, словно волк, с широкой мохнатой спиной, с большущими лапами и ходил по-медвежьи, вразвалку. И на нём действительно были Димкина куртка и очки (штаны где-то потерялись). По массе он тоже вполне соответствовал нашему пропавшему другу, да и в морде прослеживалось некоторое сходство. Последние сомнения рассеялись, но что теперь делать, было совершенно непонятно.

Фил прочистил горло.

— Димыч, это ты? — неуверенно позвал он и поманил рукой: — Иди к нам. Иди, иди, не обидим.

В звериных глазах за бифокальными стёклами перекосившихся очков как будто заблестело понимание. Наверное, речь человеческую наш друг теперь распознавать не мог, но где-то в его памяти осталось осознание того, что мы не враги, да и тон у Денисыча был вполне дружелюбный. Так или иначе, зверь помедлил и двинулся к нам. Все остались сидеть как сидели. Была в этой сцене какая-то загадочная торжественность, непонятная благость, какой-то дух того момента, когда в доисторические времена первый волк сделал шаг навстречу пещерному человеку, становясь первой собакой.

Волкомедведь приблизился, потянул носом воздух и зарычал на пистолет. Фил сунул оружие за пояс, протянул руку и почесал Димке за ушами:

— Хороший… хороший… Не догнал, да? Не догна-ал… Ну ничего. — Он поправил на псине очки. — Мы им ещё покажем.

Всё это очень походило на известную картину «Мы с Мухтаром на границе». Впечатление бредовости происходящего усиливалось на глазах.

— Наверное, как раз его пришельцы и боялись, — глубокомысленно изрек Кабан. — Выходит, это не враки, все эти истории про вурдалаков и оборотней?

— В здешнем районе, — счёл нужным вмешаться я, — в деревнях бытуют рассказы про оборотней. Мне приятели рассказывали, филологи-фольклористы. В Суксуне, в Кукуштане, в кое-каких других коми-пермяцких сёлах, особенно в староверских. Ещё с дореволюционных времён. Якобы тут этих оборотней даже несколько семей вполне легально жили. Их, кстати, не столько боялись, сколько уважали. Если встречали в лесу в диком облике, кланялись, прощения просили. Вогулы называли их «этэнгу». Считалось, они защищают людей от «злых духов ночи» — не помню, как это по-пермски. Иногда им даже молились как родовому тотему. Лен! Ты видела, как он переменился?

— Нет, он сзади шёл… — Она вдруг посерьёзнела. — Постой. Как, ты говоришь, его фамилия?

— Чья? Димкина? Наумкин. А что?

Оборотень при звуке своего имени встрепенулся и повёл ушами, словно узнавая, но больше никак не отреагировал.

— Если это читать на чукотский манер, — задумчиво проговорила Ленка, — это будет звучать скорее как «Наумкын». Допустим, если «умка» по-чукотски — «взрослый белый медведь», а суффикс «ын» в чукотском языке означает несовершенную форму настоящего времени, то получается… получится… гм…

— Получается что-то вроде «медведеющий», — закончил я за неё.

— Точно! — закричал Кабан. — Всё сходится! Это Димка. Напился до звериного облика!

— Всё это, конечно, хорошо, — прервал наш научный диспут практичный Фил, — но что мы будем делать теперь с таким счастьем? Кто нас наружу выведет? Вот он, что ли? — указал он на нашего четвероногого спутника.

Все замолчали.

— А что, если у него чутьё хорошее, почему бы нет? — резонно сказал я. — Эй! Димка! Выведешь нас наружу?

Зверь непонимающе уставился на меня.

— Не выведет, — вздохнула Ленка. — Видишь: не понимает.

— Как-то он диковато выглядит, — задумчиво царапая подбородок, сказал Кабанчик. — Эти очки… Может, хоть куртку с него снимем?

— Куртку не надо, а вот очки и впрямь, пожалуй, лишние, с его-то чутьём. Фил, сними их, что ли… У тебя получится. А то ещё раскокает, объясняй ему потом, когда обратно превратится.

— А он может? В смысле — обратно.

— Может, наверное… Блин, хоть бы предупредил, что ли, а то здрасьте-пожалуйста: бах, и на тебе — волчара. Ленку напугал… А кстати, хорошая мысль! — Денисыч встрепенулся. — Если он за нас, это такой козырь! Серёга, дай фломастер.

— А зачем тебе?

— Давай, давай. Увидишь.

Фил, явно нашедший с Димкиной душой какие-то загадочные точки соприкосновения, снял с фломастера колпачок и принялся разрисовывать собачью морду флуоресцентными чернилами. Через несколько минут и без того неласковый облик зверя скрылся под зловещей зеленовато светящейся маской.

Фил отступил на шаг и критически осмотрел своё творение.

— Ну-ка, пройдись, — скомандовал он.

Наумыч прошёлся. Зрелище было не для слабонервных.

— Мара-азм… — Серёга обхватил голову руками. — Мало мне было ежа! Собака Баскервилей-2!

— Теперь его кто хочешь испугается.

— Я его и так боюсь! А что он ест?

— Кто? Оборотень? Да уж, наверно, не цветочки с ягодками…

— Но он же, наверное, голодный! — Серёга бурно зажестикулировал. — А у нас только и осталось что банка тушёнки да водки бутылка! А он… столько энергии… Да он же всех нас покусает! Не-ет, надо срочно выбираться отсюда!

Кабанчик был в двух шагах от паники и теперь готовился утянуть в эту пропасть остальных. Все кричали, оборотень бегал вокруг, светил размалёванной мордой и гавкал. Надо было срочно что-то делать. Мы с Филом кое-как успокоили обоих и, посовещавшись, решили вернуться к Двери. Впереди пустили Димку — в его теперешнем обличье это показалось нам самым разумным. Замыкал шествие Фил. Вновь справа и слева потянулись ряды гигантских танков с живыми «консервами», я шёл, и в голове у меня потихоньку начали роиться мысли.

Зачем кому-то понадобился этот гигантский скотомогильник? Во всём должен быть какой-то логический смысл. Так не бывает, чтобы его не было. Без логики на свете только женщины жить могут, ага, — закатят истерику, хлопнутся в обморок, а потом смотришь, а они уже всё приняли как должное и преспокойно живут себе дальше. Истерики я никому не обещаю, но вот принять как должное… Нет уж, дудки! Если кто-то изучает нашу планету, нашу флору/фауну и нашу, так сказать, цивилизацию, я хочу знать, зачем он это делает и как.

Особенно — как.

Итак, начнём с начала. Изучают нас не одну тысячу лет, это понятно: вон их сколько тут скопилось. Это на миллионы тянет. Допустим, кто-то собирает образцы и консервирует здесь… А что потом? Судя по всему, эти туши и тела вряд ли отсюда вывозят. Что же они, изучают их на месте, что ли? Так это ж какой штат учёных нужен! Целого университета мало. Или они просто берут биопробы, генный материал, а остальное бросают? Тогда зачем хранить всё это, ради чего, как говорят в Одессе, тратиться на деньги?

И вообще, они живут здесь постоянно или прилетают время от времени?

Чем мы ухитрились им насолить? Непонятно.

Возле Двери нас поджидал сюрприз. Точнее, не возле Двери, поскольку Двери больше не было. В общем, само её отстутствие и оказалось для нас сюрпризом. Мы озадаченно уставились на стену. Возникающие и исчезающие как по мановению волшебной палочки проходы и туннели начали нас раздражать.

— Чёрт, да сколько же можно! — сердито возмутился Денисыч.

Остальные ждали, сгрудившись за его спиной.

— Дальше пойдём или как? — спросил Серёга.

И в этот момент где-то под потолком ожил невидимый динамик. Все вздрогнули.

— Граждане земляне, — с лёгким акцентом произнёс приятный женский голос. — Вы окружены. Сопротивление бесполезно и принесёт вам только ненужный вред. Мы не желаем зла. Предлагаю вступить в переговоры.

— Вступают в партию, а переговоры ведутся, — хмуро оборвал её Денисыч. — Ты сперва скажи, что вы задумали? Что вообще здесь творится? Кто ты такая, чтобы мы с тобой разговаривали?

— Ихана Ки Сайя, — так или похоже прозвучало из-под потолка. Звук «х» в первом имени прозвучал мягко, с горловым придыханием; чужой язык походил на финский. — Старший… старший… Как это по-русски?.. — Говорившая замешкалась, потом нашлась: — Старший модульный офицер-ксенолог.

— Чё? — растерянно переспросил Кабан. — А это ещё чё такое?

— Бить будут, — мрачно сказал я и популярно разъяснил: — Специалист по чужакам.

— А мы разве чужаки?

Я застонал. Кабанчик сегодня явно перебрал.

— Для неё — чужаки, — терпеливо разъяснил я. — А теперь молчи и не мешай.

Фил сдвинул шляпу на затылок и достал пистолет.

— А какой резон нам с тобой говорить?

Наумыч разразился хриплым лаем и суматошно забегал от стены к стене. В тесном коридоре заметалось эхо.

Голос озадаченно умолк.

— Это кто там гавкает? — несколько неуверенно спросил он после паузы.

— С тобой, свинья, — задравши голову, крикнул Фил в потолок, — не гавкает, а разговаривает капитан Федеральной службы безопасности Денисов! Ты выйдешь или нет? Иначе мы сейчас… споим Серёге пол-литру и всё тут на хрен оторвём!

Голос молчал.

— Ну?

— Хорошо, — сказал голос. — Хорошо, я выйду. Придержите зверя, иначе нам придётся его ликвидировать. Я сейчас к вам поднимусь.

Некоторое время мы, пыхтя и сталкиваясь, ловили и успокаивали Димку-оборотня, потом безуспешно пытались повязать его собственной курткой.

— А я и не знал, что ты капитан, — невпопад сказал я Филу, придерживая бьющие задние ноги волка.

— И не должен был знать, — пробурчал Фил в ответ. — Какой я, к лешему, капитан? Это я так, для солидности… Чёрт, из чего бы ошейник сделать?

Придавленный к полу Димка предостерегающе зарычал. Лена испуганно пискнула и проворно спряталась у меня за спиной.

— Лёша, миленький, — выглянула она оттуда, — ты только держи его, я его боюсь!

— Я сам боюсь, но надо ж что-то делать… Кабан! Ну-ка, снимай штаны.

— Ещё чего! — возмутился он. — Сам снимай!

— Снимай, кому говорю! У меня руки заняты. Намордник делать будем.

Серёга нехотя расстегнул ремень и потянул с себя джинсы.

— Отвернитесь.

— Нашёл время стесняться. Давай сюда.

Протестующему оборотню кое-как обмотали морду и голову и затянули ремень. Ума не приложу, как он позволил над собой такое проделать. То ли Фил обладал каким-то особенным природным магнетизмом, то ли они просто друг другу доверяли.

Шаги послышались минут через пятнадцать, затем в коридоре показался тонкий чёрный силуэт, заметил нас и двинулся навстречу.

— Стоять! — скомандовал Денисыч.

Фигура неуверенно замедлила шаг, потом замерла.

— Я парламентёр, не надо в меня стрелять, — сказала она и медленно раздвинула в стороны руки, демонстрируя отсутствие оружия. — Я уполномочена экипажем вести переговоры. Среди вас есть девушка по имени Елена?

— Есть. — Ленка высунула мордочку из-за денисовского плеча. — Это я. Что вам нужно?

— Вы должны меня помнить. Мы встречались на раскопках. Я могу подойти?

— Только не делайте резких движений, — предупредил её Фил. — У меня в пистолете осина, и я не промахнусь.

Неизвестно было, причинит ли осина вред инопланетянке, Фил блефовал, но это подействовало.

— Я не буду, — пообещала она. — Держите зверя, он очень не любит нашего запаха.

В ближайшем рассмотрении фигура действительно оказалась девушкой, на вид лет двадцати пяти, но похожая на девочку-подростка. Худая, очень стройная, почти без бёдер, с сероватой кожей, волосами цвета воронова крыла, острыми ушками и огромными, совершенно анимэшными глазами, ну просто готовый персонаж для японского комикса.

— Здравствуйте.

— Здрассе… — неуверенно сказал за всех Кабанчик и попытался сделать реверанс. Без штанов, в трусах в цветочек, он смотрелся несколько карикатурно.

Оборотень зарычал.

— Вы — вампиры? — взял я быка за рога.

Ихана повернула голову ко мне.

— Нас иногда называют так в вашей мифологии, — с оттенком грусти сказала она. — Увы, необоснованно. Хотя наш способ питания соответствует описанному, на человека мы обычно не нападаем. Обо всех имевших место прецедентах было доложено вверх по инстанции. — Она вздохнула. — К сожалению, мне всего тридцать ваших лет, и в прошлых экспедициях я не участвовала.

Повисла пауза.

— Вы хорошо говорите по-русски, — сказал я, чтоб хоть что-нибудь сказать.

— Спасибо. Я специалист по контактам с людьми, знать ваш язык — моя обязанность. Мы с вами даже знакомы. С вами и вашим другом. Собственно, у меня именно к вам разговор.

— Я чего не понимаю, — пробормотал Серёга, — так это то, что я ничего не понимаю. Вы что, к нам домой прийти не могли? Хоть бы позвонили, что ли. У меня телефон есть.

— Увы, — грустно сказала инопланетянка, — мы не могли. Время не терпит, а переговоры могли зайти в тупик. Вы были нужны нам во что бы то ни стало в самые ближайшие дни. Я попросила вашу подругу. Я надеюсь, она меня извинит…

Лена зарделась, смущённо сняла и протёрла очки.

— Да ладно… А в чём дело?

Честно говоря, мне было не по себе. Когда тобой интересуются инопланетяне, это уже как-то неприятно. Но когда — вампиры, это, знаете ли, совсем труба. Фил держал её на мушке, Димка рвался с поводка и показывал зубы, но всё равно я похолодел.

— В нашей программе исследований произошли непредвиденные сбои. Проще говоря, она срывается, и срывается из-за вас.

— Не понимаю…

Ихана вздохнула. Шевельнула руками, сказала: «Пройдёмте», развернулась и пошла вниз по коридору, откуда мы пришли. Мы двинулись следом. Димка с Филом снова замыкали шествие.

— Ты ей веришь? — спросил меня Фил, уже, по-видимому, безоговорочно признавая за мной инициативу.

— У нас нет другого выхода, — ответил я. — Если даже они засуетились, значит, в самом деле происходит что-то из ряда вон. Давайте поспешим.

— А зачем вампиры носят чёрные плащи? — спросил Серёга.

Он шёл за инопланетянкой след в след, шатался и время от времени шумно чесал свои голые, пупырчатые от холода ноги.

— Что вы имеете в виду? — наморщив лоб, спросила она, потом посветлела. — А! Поняла. Это стандартный защитный комплект. От солнечных лучей. Мы находимся в зоне эвакуации, в любую минуту может возникнуть необходимость выхода на поверхность. Мои люди нервничают.

— Так, значит, это правда, что вы не можете появляться днём? — вмешался я.

— Совершенно так. Не можем. Если нас по какой-то причине застаёт рассвет, ожоги могут быть тяжёлыми. Даже ночью бывает опасно — был случай, когда один молодой член экипажа перегулял и схватил лунный удар. Если поблизости нет катера или убежища, надежда только на плащ. Кстати, мы поэтому и применяем роботов для сбора информации.

— Мы вам, наверное, очень досадили…

Ихана повернула голову. Блеснули глазищи.

— Да. Мы не смогли предвидеть возможность спонтанной пеленгации. Обычно люди не обращают внимания на такие мелочи. Вы либо исключительно внимательны, либо вам просто повезло.

Я не нашёлся что ответить и только сухо поклонился.

Мы снова вышли в зал с криотанками. Мне показалось, там стало теплее; я так и не понял, то ли мы разогрелись от быстрой ходьбы, то ли что-то стряслось с машинерией. Гул вентиляторов тяжёлым эхом отдавался под сводчатыми потолками, пол под ногами ощутимо вибрировал. Синее свечение делало темноту вокруг холодной и зловещей. Я сглотнул и услышал, как Фил сзади нервно шуршит полой плаща, нашаривая то ли нож, то ли сигареты. Ихана снова оглянулась, и я вздрогнул: гибкая шея свободно позволяла девушке поворачивать голову на 180 градусов. Зрелище было ничего себе.

— Я попрошу поосторожнее с оружием, — сказала она. — Убить вы меня не убьёте, но неприятностей причините достаточно. У Халалиса — раненного вами члена экипажа, общая интоксикация, он по меньшей мере на неделю выбыл из строя, а он второй навигатор.

— Экие вы хрупкие, однако, — хмыкнул Фил. — Ничего, поправится. На вас так плохо действует осина?

— И осина, и все тополевые вообще, — сухо сказала девушка. — Летом в ваших городах пребывание становится совершенно невыносимым, особенно когда летит пух. Вам очень повезло, что вы оказались ТАК вооружены. Халалис — чемпион корабля по яупалу, в честной рукопашной у вас не было бы ни единого шанса.

Денисыч фыркнул:

— Это ещё надо посмотреть, что стоит этот ваш яупал против карате!

— А вы что, через неделю уже улетаете? — спросила Лена инопланетянку.

— Нет, не через неделю, — покачала головой та, и следующей фразой убила всех наповал: — Отлёт назначен на сегодня.

Она остановилась. Замерли и мы.

— Мне нужно многое вам объяснить, но у меня нет времени, — начала Ихана. — Вы знакомы с теорией нестабильности пространства?

— В общих чертах, — уклончиво сказал я. Не хотелось признаваться в собственном невежестве.

— Странно. Должны бы знать, это довольно просто. Ваш земной учёный Эйнштейн уже открыл её основные постулаты… Или он открыл теорию относительности? Ну ладно, не важно, не будем об этом. Видите эти ёмкости? — Она повела рукой. — Как вы уже могли догадаться, мы исследуем вашу планету несколько миллионов лет, если смотреть с вашей стороны.

— Вы такая древняя раса?

— Нет, дело тут в другом. Если исследовать отдельно каждую звёздную систему, никакой жизни не хватит. Мы изучаем сразу целый сектор Галактики. Наша экспедиция создана недавно, примерно тридцать лет тому назад по вашему летоисчислению.

— Вы прокалываете пространство! — осенило меня. — Здорово! Значит, это всё-таки возможно?

— Не спешите с выводами, всё не так просто, — жестом остановила меня наш гид. — «Прокол пространства», как вы выразились, слишком дорог, расход энергии возрастает прямо пропорционально массе. Базовый корабль совершает Большой Прыжок раз в несколько лет, а в остальное время идёт в космосе на релятивистских скоростях. Время в статичных мирах течёт быстрее, чем на борту корабля. На планетах работают только автоматические сверхсветовые зонды-сборщики, проводят отлов образцов флоры и фауны, монтируют криогенные установки…

— А вы что тогда здесь делаете?

— Последнее время, с появлением и становленем Homo как вида, примерно раз в триста лет на Землю регулярно отправляется этнографическая партия для сбора информации. Видите ли, человеческая цивилизация представляет весьма… ну, скажем так, своеобразный путь развития. Мы никогда с таким не сталкивались. Вы очень… — Она посмотрела на Денисыча и прищёлкнула пальцами. — Очень… Как это по-русски?.. Очень милитаризованы для вегетарианцев.

Фил покраснел (вернее — потемнел в синем свете ламп), но пистолет не убрал.

— Могли бы и заявить о себе, — сказал он. — С вашей техникой вам нечего бояться.

— Мы подумываем об этом, — серьёзно сказала Ихана. — Лет через триста, в следующее посещение мы, возможно, так и сделаем, а пока прогнозисты не рекомендуют. Но давайте ближе к делу. Через несколько часов прибудет транспортный корабль. Уже запущена программа малой расконсервации — видите ли, в переохлаждённом состоянии биологические существа на углеродной основе становятся нетранспортабельны… Но мы не сможем обеспечить общий контакт кораблей и настройку связи.

— Почему? — Я поднял бровь.

Ихана сердито покосилась на Серёгу — тот сразу как-то сжался в своей куртке и трусах и постарался сделаться понезаметнее. Про таких говорят: чует кошка, чьё мясо съела…

— Транспортный модуль не приспособлен для вхождения в атмосферу обитаемых планет. Он просто разрушит озоновый слой, вызовет бури и глобальные цунами и окончательно демаскирует наше присутствие. Мы и так наделали ошибок, боюсь, меня после этого понизят в должности.

— К чёрту должность! — рявкнул я. — У вас должен быть малый корабль, челнок, на котором вы сюда прибыли, даже не один. Что вы ходите вокруг да около? Что у вас стряслось?

Денисыч из-за спины одобрительно показал мне большой палец: так держать! Ихана растерянно заморгала своими огромными глазами. Внутри у меня что-то ухнуло: всё-таки было в ней что-то завораживающее. На миг перед нами предстала не наделённый властью офицер-ксенолог, а просто уставшая девушка, причём весьма очаровательная. Если все вампиры такие, становится понятно, отчего про них ходят такие противоречивые легенды, в которых они предстают то ужасными, то безумно прекрасными.

— У нас есть корабль, — тихо сказала она. — Вернее, у нас был корабль. Сейчас он недееспособен. Вы и ваш друг случайно обнаружили его и каким-то образом демонтировали основную навигационную систему. Но это ещё не всё. Разрушены стабилизаторы потока планетарных двигателей, выведены из строя установка поглощения радарных волн, оружейные модули и ещё многое другое. Бортовые системы пошли вразнос. Мы… Мы не можем улететь.

— Чушь какая… — Я нахмурил лоб. — Как такое могло произойти? Или те бабушки…

Ихана покачала головой.

— Разведмодули тут ни при чём, — сказала она и снова посмотрела на Серёгу. — У вашего друга редкая способность управлять молекулярными структурами напрямую, без конвертерных систем. Иначе говоря, он без приборов взламывает старую программу и составляет новую. Мы так и не смогли понять, как это происходит. Нужна совершенно невероятная концентрация сознания, чтобы заставить человеческий мозг работать в таком режиме. Существует один шанс против четырёх миллиардов, что подобные свойства спонтанно присущи живому организму. В общем, вы преобразовали наномодули систем корабля в наземные транспортные средства на жидком топливе. Мы не можем их найти.

— Что? — поперхнулся я. — Вы хотите сказать, что наш «харлей»…

Ихана кивнула.

— Мы очень просим вас вернуть их нам. Иначе могут быть большие неприятности.

— А вы не очень-то нас пугайте, — осклабился Фил. — Мы тоже не вчера с печки слезли. Если вы нас тут прибьёте, то ничего не узнаете. Не лучше ли обратиться за помощью нормально, без угроз?

— Вы меня не поняли, — мягко отстранилась она. — Неприятности будут у нас. Скорее всего, нам придётся остаться здесь навсегда. Мы можем впасть в гибернацию — для нас это не составит труда, но тогда мы… — Она грустно усмехнулась. — Я уж, во всяком случае, точно не увижу ни родных, ни друзей.

Все обернулись к Кабану, даже оборотень.

— А чего я-то? — отступая в темноту, вскричал Серёга. — Я знал? Я знал, да? Разбросали технику где попало! Буржуи! Колхозники! Уж и взять нельзя!

Я закряхтел. Ну Серёга… «Невероятная концентрация! Невероятная концентрация!» Пить надо меньше! Концентрация… Впрочем, я тоже хорош. Ясно же было, что подобные вещи на дороге не валяются. Дело пахло большим скандалом. Карманной моделью мотоцикла тут ничего не объяснишь.

— Ну вот что, пролетарий, — решительно шагнул я к нему, — отвечай как на духу: сколько ты наклепал мотоциклов?

— Во… во… — Кабанчик поперхнулся и закашлялся.

— Скока-скока? — не расслышал я. — Восемь?

Не переставая кашлять, он замотал головой. Я похолодел.

— Восемьдесят, что ли?!!

Серёга опять помотал головой.

— Восемнадцать, — наконец сказал он.

Немудрено, что островок исчез!

— И где они сейчас?

Серёга отступал всё дальше, пока наконец не оказался прижатым к стенке саркофага. В глазах его клубилась пьяная муть.

— Нет! Нет! — Он закрылся руками. — Не дам! Не подходи! Последнее отнять хотите? Где я потом?.. У меня и так ничего не осталось, так ещё и это!

Серёга напрягся, закрыл глаза, замер и сжал кулаки.

Послышался неясный гул. Прозрачная стена за его спиной зашевелилась, потекла неровными складками и вдруг стала стремительно менять структуру и цвет. Я поспешно отскочил назад. Зазвенели тревожные звонки, над головами у нас что-то лопнуло, и в потолок, сразу в нескольких местах, со свистом ударили зеленоватые струи фреона. В воздухе закружились мелкие колючие снежинки, потекла вода. Саркофаг с какими-то лепидодендронами постепенно сжимался, оседал, будто из него выпускали воздух; боковая стенка рухнула, и на бетонный пол с грохотом посыпались чешуйчатые древесные стволы. Я поднял взгляд и наконец понял, что задумал наш друг.

Полупрозрачный, с ртутным блеском материал постепенно обтекал Кабанчика со всех сторон, формируя не то артиллерийское гнездо, не то броневую коробку тяжёлого танка «Т-80». Пушка, во всяком случае, была, торчала, словно нос у Буратино. На большее у Серёги, видимо, фантазии не хватило, хотя в замкнутом пространстве пещеры даже это было чересчур.

— Кабан, не дури! — закричал Денисыч. — У тебя совсем кофейник съехал? Брось пушку!

— Не подходите! — угрожающе набычился Серёга. — Я выстрелю!

Он стоял там, чуть согнув в коленях голые волосатые ноги, мокрый и взъерошенный, как выдра, с синяком под глазом, весь в клубах фреонового дыма, словно рок-звезда на сцене. Зрелище было — куда там Майклу Джексону. Башня танка над его головой неприятно шевелила пушкой. Все прянули назад. Оборотень дико заскулил, поджал хвост и полез прятаться под ноги Филу. Я замер: если у Серёги хватит дурости выстрелить, всем придут кранты, включая самого Кабанчика. И дело даже не в снарядах: в замкнутом пространстве грохот просто порвёт нам перепонки.

— Что происходит? — перекрикивая рёв, обернулся я к нашей провожатой.

— Наномодули! — испуганно крикнула Ихана. — Он перестраивает структуру саркофага!

— Так заблокируйте эту структуру!

— Я не могу! — Ихана затрясла головой. — Я не могу: там старая программа… Конфликт версий… Белое Пламя, образцы… Что творится, что творится!

Она сбилась и залопотала на своём языке. Едва соображая, что делаю, я схватил девушку за плечи, развернул лицом к себе и стал трясти.

— Сделайте что-нибудь, вы же офицер! — крикнул я ей в лицо. — У вас есть оружие?

— Нет… Вы же сами просили, чтобы я вышла без оружия…

— Идиотка! Кто ж в такой момент слушает неприятеля? Блин! — Я топнул ногой. — Блин, блин!!! Пока он пьян, мы ничего не сможем сделать! Надо бежать!

Корабельный офицер-ксенолог Ихана Ки Сайя непонимающе захлопала глазами:

— Пьян? Вы хотите сказать, что его способности…

— Да! Да! Он может всё это творить, только если напьётся как следует! Блин, что же делать? Что делать?! Фил! Дай пистолет!

— Погодите. — Ихана жестом остановила и его, и меня. — Погодите. Дайте мне подумать…

Мгновение инопланетянка медлила, собираясь с силами, потом мягко, но решительно высвободилась из моей хватки и лёгким шагом направилась к распоясавшемуся Серёге. Тот замер, не мигая следя за её приближением. Танк ещё не успел как следует оформиться, выглядел оплывшим, как декоративная свеча, лобовая броня козырьком нависала над Кабанчиком, но спереди ещё всё было открыто. Ихана, гипнотически покачивая бёдрами, приблизилась к нашему другу вплотную, положила руки Серёжке на шею, наклонила голову и… приникла к его губам в затяжном поцелуе. Все замерли. Было видно, как Серёга сначала выпучил глаза, потом въехал в ситуацию, замычал и суетливо зашарил руками. Ствол у танка беспомощно обвис. Оборотень залаял, Фил восхищённо присвистнул, Ленка за моей спиной начала смущённо покашливать. Я стоял ступой и уже совсем ничего не понимал. Конечно, на какое-то время Кабанчика можно отвлечь таким манёвром, но далыпе-то что? Она что, надеялась, что после этого он настолько проникнется ею, что сдастся без боя?

Свист и шипение вытекающего газа помаленьку стихали, тревожные звонки тоже смолкли, дурацкие брёвна перестали падать. Некоторое время странная парочка стояла так, потом Ихана отлепилась от Кабанчика и отошла. Серёга остался стоять возле недостроенного танка, ошеломлённо хлопая глазами. Изо рта его стекала тоненькая струйка крови, но, похоже, наш друг её не замечал и только машинально облизывался. А девушка уже шла к нам. Признаться, теперь я с некоторым страхом наблюдал за её приближением.

— Что ты… Что вы с ним сделали?

— Ничего особенного, просто укусила, — ответила она и провела по губам острым язычком. — Извините, но у меня не было другого выхода. Ваш друг теперь избавлен от привязанности к питью этилового спирта. Если он примет его внутрь, у него сразу наступит аллергическая реакция.

— Что?! В смысле… Вы хотите сказать, что…

— Понимаете, — терпеливо пояснила Ихана, — мы же всё-таки вампиры. В нашей слюне содержится вещество, которое действует на людей как антиалкогольный гипотоксин.

Она посмотрела на меня и смущённо опустила взгляд.

Кабан уже сгибался пополам, а через мгновение вообще упал на четвереньки. Его начало тошнить.

Фил смотрел на Ихану едва не с суеверным ужасом.

— Теперь я понимаю, почему люди во все века вас так ненавидели! — потрясённо сказал он.

Я ошарашенно таращился на инопланетянку.

— Хотите, я и вас укушу? — несколько неуверенно предложила она, истолковав мой взгляд по-своему. — Это не больно.

— Нет! Нет! — замахал руками я. — Мне это совершенно ни к чему! Э-э… Большое спасибо. Вы действовали э-э… очень решительно.

— Я очень боялась, — призналась она.

— Я тоже, — в свою очередь признался я и смерил взглядом ладную фигурку девушки. — А знаете, — сказал я, — у наших народов много общего. Но, по-моему, ваши аналитики правы: контактировать нам с вами, пожалуй, и в самом деле рановато.

— Полностью с вами согласна, — широко улыбнулась, на мгновение показав свои белые иглообразные клыки.

Я гулко сглотнул и отвернулся.

Протрезвевший Кабанчик раскололся в десять минут. Раскололся, раскаялся и вообще выглядел до ужаса расстроенным и трезвым. Ихана связалась со своими, вокруг сразу забегали люди (наверное, точней будет сказать: «забегали вампиры»), ликвидируя последствия аварии и очень нервируя нашего оборотня. Как только Серёга сообщил, в каких местах он спрятал технику, туда вылетели эвакуационные бригады, и через пару часов в пещеру стали поступать мотоциклы, мотоциклы; у меня в глазах зарябило от хромированных труб, рулей, кожаных сёдел и разноцветных бензобаков. Это был какой-то мотоциклетный фетишизм, оставалось только поражаться Серёгиному воображению. Кроме «харлеев» там были два шоссейных «БМВ», «сузуки», «кавасаки» и какие-то совсем уже тяжёлые восьмицилиндровые монстры, названия которых я не знал. Последним агрегатом за № 18 был роскошный трайк[12] «хонда» Gold Wing, похожий больше на какой-то недоделанный автомобиль. Страшно подумать, до каких высот мотостроения добрался бы Кабан, не перегони пришельцы вовремя останки корабля на другую стоянку!

Как проходила эвакуация, я, честно говоря, не знаю — что-то шуршало, гудело, потолок пещеры, похоже, раскрывался-закрывался, ибо время от времени сильно тянуло сквозняком. Работать пришельцы предпочитали в темноте. Мы все были здорово измотаны и потому расположились в дальнем уголке, где было оборудовано что-то вроде комнаты отдыха. Там было тепло и сухо, нам принесли чая и бутербродов. Ленка сразу заснула, калачиком свернувшись на узком диваничке; Фил, хоть и тоже клевал носом, то и дело вскидывал голову и настороженно стрелял глазами из-под надвинутой шляпы; Серёга мрачно сидел в уголке, трогал время от времени распухшую нижнюю губу, курил, поглядывал на длинный ряд мотоциклов и тяжко вздыхал, пока их наконец не утащили прочь. Джинсы ему вернули. Димыч лежал под денисовским креслом, опустив раскрашенную морду на вытянутые передние лапы, и угрюмо следил, что творится вокруг.

— Загадочное существо, — произнесла Ихана, глядя на него. — Нам так и не удалось заполучить ни одного экземпляра.

— Не смогли поймать?

— Смогли. Несколько наших сотрудников едва не погибли при этом. Но изучение на месте результатов не дало, а исследовательский кодекс запрещает вывозить разумных.

— Как он превращается? Как вообще такое может быть возможным?

— Тоже что-то вроде наномодулей, только биологической природы. Нестабильная коллоидная система. Мы подозреваем, что ключом в началу трансформации для них является запах.

— Ваш?

— И наш в том числе. Есть гипотеза, что они были созданы искусственно для какой-то определённой цели, но вот для какой — нам неизвестно. Возможно, тоже для сбора информации, ещё в доисторические времена. Подобный механизм очень сильно способствует выживанию в первобытных условиях. Возможно, мы не единственные исследователи на вашей планете.

Нестерпимо хотелось спать. Я плеснул себе ещё чая из большого серебристого термоса и некоторое время смотрел, как пенка от сахара закручивается на поверхности в спираль, словно маленькая галактика.

— Послушайте, э-э… Ихана, — сказал я, — зачем вы это делаете? Зачем вам это? Не вывозите их, этих животных, эти растения. Оставьте нам. Хотя бы половину. Хотя бы треть. Вам же не трудно, а у нас учёные от радости с ума сойдут.

— А вам это зачем? — вопросом на вопрос ответила девушка.

Я замялся.

— Ну, не знаю… Будем изучать. Уточним классификацию, таксономию, разберёмся с эволюционной лестницей. Организуем заповедник где-нибудь на островах, восстановим исчезнувшие виды — мамонта, дронта… тилацина, стеллерову корову…

Она покачала головой:

— Вы рассуждаете, как наивный идеалист. Люди, подобные вам, на Земле никакой власти не имеют. Боюсь, ничего не удастся. Ваш вид разрушает окружающую среду с пугающей скоростью, а наука до сих пор направлена сугубо в утилитарное русло. Зачем вам наш биобанк? Вы только-только начали баловаться с самым примитивным клонированием, а во главу угла уже поставили не восстановление исчезнувших видов, не проблему пищевых ресурсов, а выращивание искусственных людей и донорских органов.

— А это плохо?

— Само по себе нет, но этот путь ведёт в тупик и вызовет в обществе этический дисбаланс. У вас и так перенаселение. А ваши аппараты власти всё больше довлеют над личностью. Вы стали слишком агрессивны. Знания, подобные нашим, могут вызвать настоящий взрыв. Отчасти из-за этого мы вынуждены эвакуировать хранилище.

Я помолчал.

— Будет война?

Ихана пожала плечами:

— Она у вас никогда не прекращалась.

Я потупился. Взболтал в своей кружке остатки чая. Вздохнул:

— Наверное, мы во Вселенной одни такие дураки.

Девушка посмотрела на меня, и в её огромных глазах мне померещилось сочувствие.

— К сожалению, не одни.

Глаза мои слипались. Денисыч с Кабанчиком уже откровенно дрыхли, оборотень под креслом тоже стал сладко посапывать. Узкое, пугающее и вместе с тем какое-то нечеловечески-изящное лицо инопланетной девушки расплывалось у меня перед глазами. Я зевнул.

— Не думайте о плохом, — глухо, словно издалека, сказал её голос. — Всё в ваших руках. Может быть, лет через триста, если вы к нашему следующему приходу ещё не уничтожите свою цивилизацию, мы поможем вам кое-что восстановить.

— Вы ведь… вы ведь сразу могли нас усыпить и вытянуть информацию, — сонно пробормотал я. — Вы ведь вампиры, вы умеете вводить в транс… Тогда, на той поляне с бабушками, вы же усыпили всех… и Ленке тоже внушили… Я прав? Зачем тогда было… всё это?

Ихана приблизилась, — я почувствовал её холодную и узкую ладонь на своём лбу, с усилием приоткрыл отяжелевшие веки, поймал взгляд девушки и почувствовал, что тону в её огромных глазах.

— Я ксенолог, — мягко сказал она. — Людовед. Мне интересно человеческое поведение. К тому же вы мне понравились. Вы — и ваш друг тоже. Вы нестандартно мыслите, с вами интересно иметь дело.

— Пользы от этой нестандартности… — пробурчал я, в основном чтобы скрыть накатившее смущение. — Кстати, о друге: а Серёга после укуса не того… не станет вампиром?

— Конечно нет! — Я впервые услышал от Иханы что-то похожее на смех. — Вы же понимаете, что это было бы нелепо. Я уже объясняла: его организм теперь просто не переносит алкоголя — и всё. Других последствий… Впрочем, постойте, — она прищёлкнула пальцами, — я кое-что вспомнила. Кажется, один побочный эффект всё-таки есть. У вашего друга резко увеличится… как это по-русски… Влечение?.. Мужская сила?..

— Потенция?! — вскричал я. Потрясение от сказанного ею чуть не заставило меня проснуться.

— А! Точно. Она самая.

— И намного?

— Вообще-то специальные исследования не проводились, но… — Она неопределённо повела рукой и закончила: — Исходя из своего личного опыта, я думаю, раз примерно в пять-шесть.

— Насколько, насколько?!! — ахнул я. — И это навсегда? И ничего нельзя исправить?

Ихана покачала головой:

— Боюсь, что нет.

Тишина давила ватой. Проваливаясь в сон, я едва успел осмыслить услышанное.

Бедный Серёга…

Больше я ничего не помню. Очнулся я, только когда где-то наверху прогремел взрыв и в опустевший зал пещеры с потолка посыпались затянутые в чёрное десантники.

Вот так всё это и завершилось. Грустно, но, может, оно и к лучшему. Я много раз потом пытался вспомнить, что было после, но сумбур, царивший у меня в голове, не даёт восстановить дальнейшие события. Больше всех нагорело Денисычу; тот стоял с виноватым видом, слушал, как его распекал подполковник, и согласно кивал на все замечания. В пещере не осталось и следа инопланетной техники — пришельцы эвакуировали всё подчистую, на полу обнаружились только Димкины штаны. С Ленкой всё-таки приключилась небольшая истерика, вызванная больше тем самым взрывом, чем общением с пришельцами. Серёга всё никак не мог прийти в себя после сообщения, что теперь ему волей-неволей придётся вести здоровый, но несколько несознательный образ жизни… Впрочем, самое главное я ему в тот день сказать поостерёгся — а ну как не выдержал бы и заболел от удивления.

А я…

А что — я? Что мне было им рассказывать после услышанного от Иханы? Передо мной стояли сильные, мужественные люди, которые в отличие от меня, слабака, знали, что надо делать и куда идти, кого поднять на щит, а кого замочить в сортире, люди, которые служили власти и прогрессу и которые вот уже тридцать лет, не спрашивая, силком тащили меня в своё Светлое Будущее. Мне было противно. Честно говоря, я больше всего жалел, что не улетел с пришельцами, хотя, наверное, меня бы не взяли. Я молчал при даче показаний. Я сказал, что ничего не помню. Мне поверили.

В общем, пополам она нам стала, прогулка по этому… парку Пермского периода.

Но больше всех был потрясён случившимся Димка. Хотя его-то как раз вполне можно понять: шёл себе, шёл человек, а потом вдруг очнулся где-то под креслом, с размалёванным лицом, весь пропахший псиной, без очков и без штанов, и долго не мог понять, что с ним произошло. Впрочем, ничего удивительного — после хорошей пьянки случается ещё и не такое. Смущался он страшно, просто не знал, куда себя деть. Очки мы ему отдали, штаны тоже, но душевное спокойствие к нему так и не вернулось.

— Ребята, что со мной было-то? — всё время спрашивал он. — Что я делал-то вчера?

— Что-что… — философски хмыкал в усы Денисов. — Ничего особенного. А что не помнишь, так это бывает… А вообще, Димыч, пора тебе с выпивкой завязывать.

С тех пор прошёл почти год. Жизнь течёт своим чередом. Ленка уехала на Чукотку, пишет письма, иногда приезжает на какой-нибудь фестиваль. Димка по-прежнему работает экскурсоводом в пещере, но шутить с посетителями после случившегося как-то больше не решается. Подполковник Холодков стал полковником. Фил переехал в Глазов; говорят, его тоже повысили.

Серёга теперь полный абстинент. Пьёт только воду, и то разбавленную. Устроился на новую работу — теперь он фотомодель, на нём в салоне красоты причёски отрабатывают. Я часто захожу к нему. Мы пьём крепкий чай, смотрим на небо и разговариваем о разных вещах. Сидим мы обычно на кухне: комната у него завалена глушителями, хромированными патрубками, амортизаторами, пружинами и прочими железками; Серёга собирает мотоцикл, на этот раз самый обычный, хотя тоже «Харлей-Дэвидсон» модели Indien Spirit. В принципе Кабанчик его уже почти собрал и теперь ломает голову, как его вытащить на улицу с девятого этажа — эта слоняра не проходит ни в коридор, ни в лифт, а разбирать его обратно он не решается. Чай у Серёги всегда немного отдаёт машинным маслом. Стены, где не висят постеры с мотоциклами, облеплены плакатами с изображением Сэйлор Мун — глазастой длинноногой школьницы в матроске из японского мультсериала: после всего произошедшего Серёжка здорово подсел на анимэ. На самом почётном месте у него висит плакат, где эта Сэйлор Мун, в чём мама родила, сидит верхом на мотоцикле. Когда начинает темнеть, я обычно собираюсь и ухожу: ночевать я у Серёги как-то больше не решаюсь.

А ежа мы сдали в зоопарк.

6.10.2000 — 22.12.2001

Пермь

РАССКАЗЫ

Гнев Господень

Общеизвестен факт, что боги никогда не умирают.

Менее известен факт, что все боги когда-то рождаются.

И уж совсем неизвестен тот факт, что лучше бы уж они умирали. Тонкую грань взаимодействия между духовным излучением верующих на земле и самочувствием божества на небесах всегда трудно отследить, и всё же она есть. И нет для бога судьбы худшей, чем судьба потерять своих поклонников.

А переходят верующие, как уже нетрудно догадаться, к другому богу.

Зевс был в гневе, что само по себе уже о многом говорит. Не надо быть провидцем, чтоб понять, что все на вершине Олимпа ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом. Лишь Аполлон, красавец с тысячью лиц, способный принимать любой облик и ведавший законами красоты, рисковал находиться подле верховного божества, что, впрочем, ему было проделать не так уж сложно в силу своей специализации.

Ходили слухи, что родившийся совсем недавно какой-то новый бог уже успел переманить к себе изрядную часть прихожан и продолжает пополнять свою паству, чем, вероятно, и вызван был упадок былого величия древних богов.

— Ну что за бред! — наконец высказался Зевс. — Чего им не хватало? Что мы забыли, чему еще они могли бы поклоняться? Небеса? Есть! Воды? Тоже есть! Ремёсла? Красота? Война? Торговля? Что же сделал этот выскочка, чтобы завоевать такую популярность? Ума не приложу!

— Стоит ли беспокоиться? — как бы вскользь заметил Аполлон. — Такие, как он, появлялись и раньше. Ну и где они теперь? Влачат нищенское существование на задворках небес!

— Глупец! — громыхнул Зевс. — Именно этим я и отличаюсь от тебя, что ты не смотришь в будущее дальше чем на один день! Нас ждёт точно такая же судьба, если мы не выясним, в чём заключается дело на сей раз!

— В таком случае, — поспешно согласился он, — есть смысл подождать Гермеса.

Гермес, крылоногий бог торговцев и воров, был откомандирован на землю именно с целью разузнать все подробности. Гонца ждали с минуты на минуту. Наконец он явился, пыльный и запыхавшийся.

— Какие вести ты принёс? — спросил Зевс.

— О Зевс! — выдохнул Гермес. — Я говорил со многими людьми, мужчинами и женщинами, стариками и детьми, с нищими и с королями!..

— К делу! Ты выяснил, чем он их привлёк?

— О да! Он просто их… пожалел!

— И только? — хохотнул было Аполлон, но в тот же миг услышал стон Зевса, а через секунду и сам понял, что первый бог, который был добр к людям, обречён на победу, а старым богам грозит плесень и запустение.

Добрым Зевс быть не умел.

Заразилка

Работу завершили ближе к полуночи. Во всяком случае, за окном давно уже стемнело. Павел бросил взгляд на улицу, вывел время на экран, пару мгновений тупо пялился на возникшие на мониторе цифры 00:17, затем зевнул и вернулся в рабочий режим. На экране длинным столбцом замаячили строчки программы.

— Любуешься? — Виктор отхлебнул кофе из пластикового стаканчика. Стаканчик был с трещинкой, чёрный кофе капнул на белый халат. Виктор потёр пятно пальцем и недовольно поморщился. Поднял взгляд на монитор. Его очки в тонкой хромированной оправе двумя блестящими овалами отразились на экране. — Когда запускать будешь?

— Не гони коней, — вяло отмахнулся Павел, — тут одной доработки месяца на два, если не больше.

— Ну, это ты загнул. Два месяца, скажешь тоже!

— Ну почему же… Глядишь, к осени и управимся.

— К осени? — хмыкнул Виктор. — Ну-ну. Самое время.

Он снял очки, потёр покрасневшие глаза и наклонился к монитору. Потянулся к клавиатуре:

— Можно?

— Пожалуйста. — Павел крутанулся на вращающемся стуле и откатился в сторону. — Только, ради бога, ничего не трогай и не меняй.

Виктор фыркнул:

— Обижаешь! Что я, маленький, что ли? Гм… Гм… — Клавиши отрывисто щёлкали под пальцами, структуры вируса сменяли на экране одна другую. — Ну и методы у тебя! Половину операций я даже близко не понимаю… Вот эту, например.

— Стараемся, — усмехнулся Павел.

— Он рабочий? В смысле — действует?

— Как тебе сказать… — Павел встал, снял халат и повесил его на гвоздик. Разыскал на столе ещё чистый, неиспользованный стаканчик и нацедил себе через бумажный фильтр остывшего кофе. — В принципе, уже да. Осталось только сбросить его в сеть — и процесс пойдёт.

Кофе по старой памяти заваривали в большой стеклянной колбе. Институту уже второй год задерживали зарплату, и к работе уже никто не относился всерьёз, так что можно было вполне официально притащить сюда кофейник или даже кофеварку, не опасаясь, что кто-нибудь из начальства нагрянет в лабораторию с проверкой, но… Привычка.

Да и денег нет.

Экран старенького «Пентиума» матово мерцал. Виктор с трудом оторвал от него взгляд.

— А не боишься, что тебя поймают?

— У меня знакомый там. Запутает следы, не подкопаешься. Хотя определённый риск, конечно, есть… Главное, ты молчи.

— Да я-то само собой… А что он делает?

— Да то же, что и раньше. Это усовершенствованная модель. На базе «Джонга». Выводит всё из строя. Надёжная штука, китайская, с гарантией. Я с ней полгода возился. Правда, можно потом вылечить. А что ты хочешь? Я же тебе не маньяк какой-нибудь! — внезапно вспылил он, отхлебнул из стаканчика и закончил фразу на несколько неожиданной ноте: — Всегда надо оставлять пути к отступлению.

Он подошёл и встал у окна. Виктор видел теперь только его спину и высокий, коротко стриженный затылок. Медленно проехала машина, свет фар прошёлся по стене и потолку.

— Слушай, — несколько неловко начал Виктор.

— Ну.

— На хрена ты этим занимаешься? Ну, вирусы вот эти.

Павел пожал плечами:

— Чёрт его знает… Я как-то об этом не думал. Сначала как бы из озорства, что ли… Самоутвердиться хотелось, наверное, мол, могу! А после — просто зло взяло. Ну что с меня взять? Учился десять лет, потом ещё пять… Диплом с отличием. А как жил на свои несчастные сто двадцать, так и живу. И бизнесмена из меня не выйдет. Раньше, может, и нужен был кому, но не теперь… Так что, со зла, наверное. — Он обернулся и присел на подоконник. — Вот, думаю, как сделаю да как отлажу, испытаю, запущу, ух они там все забегают! А бог даст, так и до Штатов доберётся. Опять же для мозгов гимнастика.

— Ну, делал бы чего полезное! Ехал бы вон в те же Штаты…

— На кой? Таких, как я, там — пруд пруди. Возраст опять же не тот, лет бы на десять пораньше. А теперь — ни известности, ни денег. Да и мама у меня больная, куда я её повезу? Ну ладно. — Павел смял опустевший стаканчик и спрыгнул с подоконника. — Пошли. А то скоро вахту закроют, опять до утра ждать придётся.

— Ну подождём…

— Ага! Знаю я тебя. Опять всю ночь в «Prince of Poverty Line» прогоняешь. Пошли.

Он выключил машину и направился к двери. Виктор помедлил, надел пальто и направился следом.

— Как думаешь его назвать? — спросил он, выходя.

Павел вяло отмахнулся, сосредоточенно ковыряя ключом в замочной скважине:

— А, не всё ли равно. Сами как-нибудь назовут. Пошли.

— Иногда мне кажется, что ты всё-таки чудовище.

Павел поднял взгляд.

— А что, разве я спорю? — усмехнулся он.

И выключил свет.

Пару месяцев спустя очередная ежегодная эпидемия гриппа охватила Азию, а после Азии — Европу и Америку. Новый штамм вируса учёные назвали «Сычуань», не без оснований предполагая, что возник он именно в этой китайской провинции, хотя возник-то он совершенно в другом месте.

Впрочем, они были не так уж и не правы: сеть водоснабжения там действительно была куда доступнее других.

Зверики

(Седьмая душа)

Джеку Вэнсу

Эпсолианцы шли двумя рядами, скованные гравибоксами, низко опустив плечи и едва переставляя ноги. Обнажённые, поставленные в пары без разбору — самцы и самки, старики и молодняк, взрослые и детёныши. Шли в утилизацию. Кости пойдут на удобрения, мясо — на продукты, кожа, волосы и зубы — на какие-нибудь поделки… Оджикута смотрел на них с высоты шестого уровня тюремных камер, смотрел сквозь призму толстого стекла, через переплетение силиконовых подушек, через мерцание силового поля, и всё равно ему казалось, что он видит каждое лицо. Он смотрел и молчал. Гравибоксы вдоль дорожек гудели низко, на самом пороге слышимости, временами Оджикуте казалось, что это эпсолианцы поют одну нескончаемую медленную Песню Смерти. Но они шли молча — сотни, тысячи, не в силах даже поднять головы. Ч’крха — тонкокостные, с бледной кожей и узкими лицами, похожие на грустных ангелов, стояли вдоль дорожек с симбионтами в руках, следя, чтобы никто не сделал шага в сторону. Крылья их нервозно шевелились. Симбионты (фактически живые нервные стрекала; Оджикута всё никак не мог припомнить их названия) матово мерцали, вспыхивали и гасли, как гирлянда ламп на празднике.

Оджикута смотрел.

Эпсолианцы. Зверики.

Последнее сопротивление.

Он отошёл бы от окна, жрец Оджикута, Подающий Слово. Он отошёл бы, чтоб не видеть этих лиц, этих погасших глаз, этих смешных безволосых плеч. У всех биоблокадой заглушили чувство страха и реальности, но всё равно почти все самки плакали водой. Он отошёл бы от окна, но было некуда — вся его камера представляла собою полностью прозрачный куб три на три шага, и, отвернувшись, Оджикута бы увидел то же самое, только со спины. Да, со спины — именно две вереницы розовых эпсолианских спин, бредущих вдаль и исчезающих в нигде, в воротах утилизатора. В этом было что-то безысходное, ужасное, нелепое и злое. Он не хотел смотреть туда. Зрелище бредущих навстречу ему эпсолианцев опять напомнило какой-то нелепый грустный праздник.

Оджикута молча смотрел и задавался единственным вопросом: знали они, на что шли, когда поднимали восстание? Знали ли? Когда тяжёлые крейсера ч’крха смяли в десяти боях непобедимую армаду Ясинидов, когда после двухмесячной осады и тяжёлых продолжительных боёв, сперва в системе, потом на орбитали, в атмосфере, на поверхности, в воде и под землёй четыре планеты атроксов были уничтожены, а пять — покорены, когда дом Ясинидов подписал капитуляцию, знали ли они — рабы, прислуга, фактически домашние животные, неспособные на что-то большее, — что их ждёт пасть утилизатора? Что их нелепый бунт был обречён с самого начала? Рабов не трогают — хорошие рабы всегда нужны, но бешеных животных убивают. Эпсолианцы подняли восстание по всей планете, убивали захватчиков, прятались в канализациях и коммуникационных туннелях разрушенных городов, травили ядами систему водоопреснения, даже подорвали пару кораблей ч’крха. Но они были обречены. Это знали все, кроме них самих. Один отряд сумел поднять корабль и даже выйти в космос, что было совсем уже невероятно. Ходили слухи, что руководил захватом принц Омаджеган, с которым была горстка преданных сторонников и около тысячи эпсолианцев из обслуги старого дворца в Мепхахаджале, и тогда многое становилось понятным. Что сталось с этим кораблём и с принцем (если он действительно участвовал в этом), было неизвестно — к тому времени почти все боевые станции и системы слежения атроксов были уничтожены или заблокированы. Во всяком случае, ч’крха объявили, что корабль уничтожен.

Эпсолианцы шли. А Оджикута стоял и вспоминал всё, что он знал об этих существах. Захваченные во время ещё первых вылазок атроксов в глубокий космос, совсем безмозглые дикари, они лишились собственной планеты и истории, привыкли, изменились генетически. Покладистые слуги и действительно домашние животные. Дети называли их «зверики». Их иногда любили, особенно самок, чистоплотных, от природы заботливых, но не особо замечали. В меру смышлёные, в меру покладистые. В меру.

«Нам теперь придётся привыкать быть на их месте, — с равнодушием подумал Оджикута. — Мы узнаем, каково это — тупеть и деградировать, спускаясь по ступенькам лестницы истории, становясь рабами и домашними животными. Конечно, я утрирую, но всё же мы всегда теперь будем подчинёнными и угнетёнными. Как они».

Жрец вдруг задумался. Были ли эпсолианцы угнетёнными? Оджикута не мог дать ответа на этот вопрос. Честно говоря, он до сих пор не был уверен, есть ли у этих существ настоящий разум, или только инстинкты, рефлексы и привязанности.

Эпсолианцы шли. Гудели гравигенераторы. Помаргивали матовой гирляндой симбионты. Никто не пытался сбежать. Небо, исчерченное инверсионными следами боевых катеров, было серым, как свинец. Близился вечер. Конца процессии не наблюдалось. Оджикуте вспомнились слова эпсолианциев, основной их слоган: «Мы — в вас». Это были немногие слова, которые они были способны и понять, и заучить. Да, они были в них, среди них и для них, для атроксов, эти зверики, эти голые смешные существа, лишённые разума и шерсти. И сейчас их вели на убой.

Жрец опустился на колени, положил свои заросшие густым благородным мехом руки ладонями на пол и прикрыл глаза. С ним не было ни урта, ни перчаток, ни кадильницы, ни тазика с песком, ни кисточки для ушей, ни чаши с омовениями, никаких других предметов отправления культа. Впрочем, Всевышний не обидится. Если он так разгневался на их народ, он не заметит мелких нарушений. Оджикута помедлил и принялся делать то, чему был обучен, что он умел делать лучше всего, — молиться.

— Господи, — шептал он, — упокой эпсолианцев, этих детей, упокой их Первую душу, дай ей хлеба, и мёда, и мяса, и молока, дай ей пищи и вод, чтобы не терзал её голод и жажда, чтобы сытость вошла в дом их Первой души. Упокой, Господи, их Вторую душу, дай ей сладкого сна и удобных лежанок, дай ей тёплых одеял и меха в головах, отгони от неё кровососов, чтоб не мучили они их, злые, и чтобы сон наполнил дом их Второй души. Упокой, Господи, их Третью душу, дай ей добрых игр и развлечений, дай ей много ярких бусин и цветных камушков, много ленточек, красивой одежды и всяческих забав, чтобы радость игры вошла в дом их Третьей души. Упокой, Господи, их Четвёртую душу, дай ей друга, если это она, и дай ей подругу, если это он, чтобы радость слияния и единения трогала тело и сердце их в доме Четвёртой души. Упокой, Господи, их Пятую душу, дай ей дом, дай потомство и надели её заботой, чтоб она могла понять, зачем живёт и что ей стоит хранить, беречь и любить, чтобы радость отражения себя в себе вошла в дом их Пятой души. Упокой, Господи, их Шестую душу, дай ей счастье осознания Тебя в том, как Ты есть, бо Ты есть Свет и никакой в Тебе нет Тьмы, бо Ты есть Благо, а не Зло. Упокой, Господи, их Седьмую душу…

Молитва оборвалась. Оджикута умолк. Открыл глаза.

По верованиям атроксов, Седьмой души эпсолианцы были лишены.

Оджикута поднял взгляд в темнеющее небо, туда, где сквозь прозрачные полы и потолки тюремных клеток разноцветными булавочными уколами проглядывали звёзды. Звёздное небо. Небо Эпсола. «Из-за них, — подумал Оджикута, — из-за этих звериков мы так и не смогли стать эпсолианцами. Это они были и остались ими, а мы до конца остались детьми старой Атры…» Эпсолианцы стали пленниками на своей родной планете, их не истребили, но приручили, так и не дав развиться в разумных. Атроксов вполне устраивало подобное положение дел. Имели право они так поступить или не имели, не ему было решать, не Оджикуте, скромному жрецу, Подающему Слово. Да и в любом случае, теперь было уже поздно.

Интересно, за кого они бились в последнем бою? За себя, за хозяев или — за свою планету?

Оджикуте вдруг захотелось поверить, что корабль принца Омаджегана не погиб, что он скрылся от погони, затерялся в необъятных безднах космоса. И может быть, эпсолианцам посчастливится найти другую, чистую планету где-нибудь на окраине Галактики, где Омаджеган сможет посадить корабль, и где они начнут другую жизнь, и где ни подлые захватчики ч’крха, ни варионцы, ни йехитта, ни другие, и даже — сами атроксы, не найдут их никогда.

Никогда-никогда.

Он опустил глаза. Эпсолианцы шли, и Оджикута против воли зашептал опять. Он уже не подавал чужие Слова, он творил новую, последнюю свою молитву, которую каждый священник должен сотворить хотя бы раз, если он действительно хочет разговаривать с Богом и быть услышанным. Он говорил, и слёзы, как слова из губ, сочились из закрытых глаз его.

— Упокой, Господи, их Седьмую душу, — говорил он тихо. — Дай ей бесконечный зуд познания, дай, но никогда не утоляй его. Дай ей возможность это познанное применить и претворить. Дай ей познать всю радость бытия и дай познать всю горечь осознания сей радости. Дай ей познания глубин, высот и дали бесконечности, дай ей силу быть собой и укрепи в победах над стихией и врагами. Дай им возможность снова стать людьми, этим зверикам, этим рабам, которые оказались честнее, смелее и крепче хозяев. Дай вечный непокой в извечном беспокойстве, чтобы радость познавания укрепила сердце их Седьмой души. Дай понимания и честности перед собой, дай веры и любви к себе и ближнему, кто не такой, как ты, дай доброты и милосердия!

Дай разума, которого мы все, наверно, были лишены…

9.07–10.07.2001

Пермь

Иван-дурилка

Лихорадочно хлопая крыльями, Горыныч стремительно пикировал к лесу. Мешал боковой ветер, правым крылом приходилось загребать сильнее, чем левым, и с непривычки вскоре заболело плечо.

— Левее, левее бери! — время от времени покрикивала Правая голова — большая любительница ничего не делать и давать советы.

— Заткнись! — коротко приказала Главная, и в эту секунду, заложив крутой вираж, не смогла сориентироваться. Годы и близорукость сделали своё дело, и появившееся прямо по курсу раскидистое дерево было замечено всеми слишком поздно.

— Атас!!! — запоздало вскрикнула Правая, и в тот же миг Змей со всего лёту влепился в толстый корявый ствол. Сверху градом посыпались жухлые осенние листья, сучья всевозможных форм и размеров и гигантское количество желудей.

Левая голова, застрявшая в развилке мощных ветвей, выплюнула кусок коры, скосила глаза и мрачно констатировала:

— Дуб.

Змей Горыныч медленно встал, раздвинув ветви, высвободил застрявшую Левую голову и, кряхтя и потирая ушибленные места, тяжелым неспешным шагом направился в глубь леса.

— Опять шандарахнулись, — со злостью бормотала Левая голова. — Когда-нибудь ты всех нас угробишь! Где ты прятался, когда на небе раздавали мозги?

— Будет ворчать-то, — хмуро огрызнулась Средняя. — Ну упали, ну стукнулись… с кем не бывает? Подумаешь, дуба дали… Забыл, как лет сорок назад в грозу нас громом треснуло? И — ничего, живём…

— Тебе хорошо рассуждать!.. — Когтистая лапа осторожно ощупала подбородок, после чего Левая голова продолжила: — А я тогда, между прочим, неделю без памяти провалялся.

— Во-во! — оживилась Правая. — Неделю мы тебя под мышкой таскали, измучились оба. На лавку положишь — бац! — упал ирод, грохот на всю избу… Яга опять же недовольна была. А… — Осёкшись на полуслове, Правая голова толкнула носом Главную, после чего обе некоторое время пристально вглядывались в Левую. Затем хором спросили: — Утка где?

— Ут… Какая утка? — всполошилась пострадавшая голова и тут же спохватилась: — Ах, утка! Кажись, того… проглотил.

Потоптавшись на месте, Змей Горыныч сел на землю, и между головами началась ожесточенная перебранка.

— А ну пусти! Пусти, кому г’рю!

— Чё ты разорался-то, чё, а?

— Нет, а ты кто такой?

— Только без рук!

— Чего беситесь, всё равно брюхо-то одно…

— А ты ва-ще молчи!

— Нет, змеи добрые, вы только посмотрите, а! Как охотиться, так у него, вишь ли, голова кружится, а вот пожрать на дармовщинку…

— Ну не заметил я, не заметил! Сами тоже хороши. Трахнулись об дерево, у меня аж искры из глаз. Открываю глаза — нет утки. Может, я её и не глотал вовсе, может, лежит она сейчас там, под деревом спокойненько…

Это соображение на некоторое время ввергло Змея в размышления. Несколько минут он сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям, наконец Правая голова вздохнула и пробормотала:

— Нет, кажется, он её всё-таки проглотил. А может, и нет…

— Гм! — неуверенно согласилась Средняя.

— Чё делать будем?

— Возвращаться надобно, — резюмировала Правая, и Змей, тяжело топая, направился обратно к месту катастрофы.

Несколько раз обойдя вокруг пострадавшего дуба и безо всякой надежды поворошив ногою палую листву, он почесал живот, и Средняя голова сказала:

— Всё же съел… Что Яге скажем?

Левая голова, виновато потупившись, покосилась на остальных:

— Может, соврём, что ничего не попалось?

— Ну уж нет! — вспылила Средняя. — Айда к реке. Натягаем старухе на уху — авось не осерчает.

Две крайние головы поспешно закивали, соглашаясь.

— Кто снаружи? — спросила Правая и тут же с азартом заявила: — Чур, я первый!

— Я т-те дам первый! — разъярилась Средняя и погрозила Правой кулаком. — Жребий потянем.

Змей сорвал три веточки, размером с хорошую березку каждая, одну сломал пополам и воткнул все три до половины в землю.

— Короткая — снаружи, — объявила Средняя голова.

Короткую вытащила Правая.

— О! А чё я говорил!

— Дуракам везет, — хмуро пробормотала Левая.

Добравшись до речки, Змей потрогал воду ногой, поёжился, поплескал под мышками, с шумом погрузился целиком и занялся рыболовством — две головы под водой хватали всю подвернувшуюся рыбу, а третья торчала снаружи и глубоко дышала за троих. Время от времени на поверхности появлялась одна из голов с трепещущей рыбиной в зубах и швыряла добычу на берег. Наконец из воды вынырнула Левая голова, сжимая в пасти огромного осетра.

— М-м-м? — вопросительно промычала она.

Правая голова, склонившись на длинной шее, придирчиво осмотрела трофей и кивнула:

— Сойдёт.

Пыхтя и отдуваясь, Змей вылез на песок. Левая голова с шумом высморкалась.

— Вечно я бозле губания броздужаюсь, — гнусаво посетовала она.

Собрав пойманную рыбу в охапку, Горыныч углубился в густые прибрежные заросли и вскоре исчез в лесных сумерках.

Едва он скрылся, на опустевший берег, крадучись, выбрался заросший бородой детина в кольчужной рубахе поверх кафтана, заржавленном гранёном шишаке и с массивным мечом на старом кожаном поясе. Его руки в кольчужных рукавицах судорожно сжимали голову коня, который бился, испуганно храпел и пятился назад.

Поглядев из-под ладони Змею вослед, мужик довольно крякнул, поправил меч и гордо выпятил грудь.

— Вот он, аспид! — хрипло сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вот он, змей! Ну, таперича держись!

Взгромоздившись в седло, мужик ткнул коня каблуками в живот и медленно въехал под зелёные лесные своды.

Уха из осетрины старуху Ягу немного умаслила, и Горыныч, облегчённо вздохнув, направился к своей пещере с охапкой свежей рыбы и бутылью домашней бабкиной бражки под мышкой.

— Горик! — Бабка высунулась в окошко, повела длинным крючковатым носом с волосатой бородавкой на кончике и, разглядев Змея, крикнула вслед: — Я сёдни кой-куда в гости собираюсь, так что раньше завтрева не жди!

— Ла-адно! — за всех ответила Средняя голова.

— Вот удружила, дура старая, — хмуро заметила на это Правая. — Куды ей в гости на старости лет? Ей-то что, а нам опять круглые сутки караулить…

— А ты не бузи, — строго заметила Средняя, — чай, не чужое стерегём. Своё, кровное.

— Да я чё, я ничё… Уж и сказать нельзя.

Потоптавшись у входа в пещеру, Змей попытался счистить с ног грязь, потом махнул рукой и полез так.

В небольшом каменном углублении навалена была внушительных размеров мусорная куча, состоявшая, в основном, из всевозможных птичьих перьев, сухого мха, прелой листвы и трав. Запустив лапу в самую глубину её, Змей вытащил круглое массивное яйцо и направился к выходу.

Безуспешно пытаясь просмотреть его на свет, он вертел яйцо так и сяк, прикладывал к уху всех трех голов поочередно, потом грустно вздохнул и сунул его обратно в кучу, после чего уселся у входа, подперев лапами две крайние головы. Средней голове, как всегда, подпорки не хватило, и она, присмотрев нагретый солнцем валун, примостилась на нём. Правая, подтянув к себе пузатую бутыль, зубами выдернула пробку и заглянула внутрь.

— Брага! — радостно объявила она и стала оглядываться в поисках посуды.

— Все сроки миновали, — мрачно заметила Левая. — Сколько ж ещё ждать?

— Это хорошо, что долго лежит, — заметила Правая. — Это значит, что сын будет.

— Дурак ты…

— Почему это — дурак? — обиделась Правая. — Примета есть такая. — Правая лапа проворно разливала содержимое бутыли по чашкам. — Третьим будешь?

— Н-ну… э-э-э…

— Да чё там, давай.

— Хы!..

Глиняные чашки стукнулись краями. Опустели. Вслепую нашарив рыбёшку, Правая голова сунула её в пасть и поморщилась, когда по горлу проскребли колючки.

— Ох!

— Эк тебя корёжить… — сочувственно покивала Средняя. — Окунишка попался?

— Он, проклятый…

Горка рыбы быстро уменьшалась.

Месяца четыре прошло с тех пор, как счастливая избранница Змея, Скарапея Аспидовна, в которой он души не чаял, выполнила свои супружеские обязанности и удалилась в Муромские леса. Хоть там изредка и пошаливали татары, всё же было поспокойнее, опять же не так голодно. А Змей, который на своем веку разменивал уже девятый десяток, остался охранять будущее потомство.

Старая знакомая, имени которой уже давно никто толком и не помнил и которую все звали просто Баба-Яга (хоть она и утверждала, что пришла сюда из древних мест и род свой ведет чуть ли не от греческих богов и богинь, а посему и звать ее надобно «Баба-Ягиня»), взялась подсобить, а то караулить драгоценную кучу сутки напролет кому в радость? Ночью Змей бодрствовал, сменяя головы на карауле, а днем пещеру охраняла бабуля. Горыныч в это время шатался по окрестным лесам, промышляя что бог пошлёт. Бог посылал то утицу, то зайчонка, а то и кабанчика, всякое бывало. Хватало и самому на прокорм и бабке за добро отплатить.

Так прошло всё это время.

Выпятив к небу сытый живот, Горыныч с довольным вздохом развалился на зеленой лужайке, подставляя вечернему солнышку то одно крыло, то другое, и постепенно его так разморило, что он с трудом стал воспринимать окружающее. Изба на курьих ножках, которую на время оставила хозяйка, сперва бесцельно бродила по опушке леса, попыхивая дымящейся трубой, потом решительно направилась в чащу и вскоре скрылась за деревьями. Ухнул филин. «Девять», — машинально отметила Средняя голова и, сонно потянувшись, лениво приоткрыла один глаз.

Левая и Правая головы сладко похрапывали, наверняка представляя себе во сне жаркие объятия ненаглядной своей супружницы…

А перед самым носом Змея, на сивом лобастом тяжеловозе сидел какой-то человек и остервенело таращил глаза. Конь бил копытом и храпел, испуганно роняя клочья пены с трясущихся губ. Звякая всевозможными железками и ругаясь вполголоса, мужик полез рукой куда-то за спину и извлёк на свет колчан со стрелами и лук.

— Померещится же спьяну… — пробормотала Средняя голова, про себя размышляя, что, пожалуй, пора будить сменщицу. — Эй, просыпайся! — толкнула она Правую.

— Что, уже обед? — не открывая глаз, слабым голосом пробормотала та.

— Уже, уже, — ответила Средняя. — Хорош дрыхнуть. Примай караул.

— Сейча-ас… — Правая голова зевнула, потянулась и, открыв глаза, с недоумением уставилась на человека. Затем поспешно толкнула уже задремавшую Среднюю.

— Ну что там ещё? — недовольно пробормотала та.

— А… э… вроде мужик… — неуверенно сказала Правая. Когтистый палец указал на конника, который трясущимися руками пытался наложить стрелу на тетиву. — Откуда он взялся?

— Что? Где? — Средняя открыла-таки глаза. — Это ты зачем палец? Ах, это… Это сон.

— Сон?! Чей?

— Ну, мой. И вообще, отстань, я спать хочу.

В этот момент стрела стукнулась о грудь Горыныча, отскочила и упала на траву. Хмель окончательно вылетел из Правой головы.

— Подъём!!! — взревела она.

Левая голова резко вскинулась и возмущённо зашипела, треснувшись макушкой в потолок пещеры.

— Что, гроза?! — спросонья заметалась она.

— Хуже… Вон, гляди.

Увешанный железяками детина к тому времени уже спрыгнул на землю, схватил копьё и, прикрываясь круглым деревянным щитом, стал приближаться, выкрикивая всякие междометия. Змей испуганно попятился и замахал обеими лапами.

— Мужик! Эй, мужик, ты чё, малость того, а? — Левая голова хотела покрутить пальцем у виска, но в суматохе попала себе в глаз и охнула от боли.

— Чё надо-то? — визгливо крикнула Правая. В минуты волнения она обычно непроизвольно переходила на фальцет.

Человек остановился, осторожно высунул из-за щита бородатую физиономию и, выставив для верности копьё, спросил:

— Змей?

— Ну, Змей, — согласилась Средняя голова. — А что?

— А где бабуля?

— Я за неё.

— Слышь, мужик, — подытожила Левая, — тебе чего?

Вояка некоторое время лихорадочно соображал, что сказать дальше.

— Ты, эта, как его… — сдвинув на лоб шишак, он почесал в затылке и наконец нашёлся. — Это ты, стало быть, за Марью-царевну выкуп требоваешь?

— Чего-о?! — Глаза у Правой головы, потеснив глазные щитки, от удивления полезли на лоб. — Вы… выкуп?

Головы переглянулись.

— Да я третий месяц дома сижу! — взорвалась Средняя, и Змей, тяжело переваливаясь, затопал вперёд. — Какая Марья? Какая царевна? Охренел, мужик, да?

— Не подходи! — взвизгнул он, прикрываясь щитом. — Изувечу! Не трожь! А-а-а!

Он швырнул копьё, промазал и лихорадочно потянул из ножен у седла меч. Конь, испуганно заржав, взвился на дыбы, с силой ударил в землю копытами и, взбрыкивая, понёсся к лесу.

— Стой! — всполошился мужик. — Тпру, кому говорю! Отдай меч, волчья сыть! Травяной мешок!

Прихрамывая и потрясая кулаками, он некоторое время носился за конём, оглашая поляну всяческими обидными прозвищами, пока наконец не выдохся и не остановился посреди лужайки, тяжело дыша. Снял шишак и вытер пот.

Средняя голова деликатно кашлянула, напоминая о своём присутствии. Мужик вздрогнул и оглянулся.

— Пуганём? — тихо шепнула ей на ухо Правая.

— На што? — отозвалась та.

— Чтоб неповадно было… Давай, ляпни чё-нь’ть, ты же умеешь.

— Кха-ха-ха! — прочистила горло Средняя и взревела на весь лес первое, что пришло на ум: — Конь — на обед, молодец — на ужин!!!

Шишак с колокольным звоном лёг на место. Левая голова, прыснув, залезла под мышку и затряслась там от беззвучного смеха. Мужик побледнел и выхватил нож.

— A-а, ножичек! — ехидно протянула Правая, и обе головы облизнулись с показной жадностью.

— Ну-ну… Ножичком…

— …ножичком, значит…

— …меня бить собрался?

— Отлезь! — рявкнул молодец, сорвал голос и сипло добавил: — Убью!

Из леса послышалось дикое ржание коня — видно, плутая в потемках, он наткнулся на логово бабкиной избы, а та спросонья напинала бедной кляче и сама в жуткой панике удрала поглубже в чащобу.

— Ой, не могу! — донеслось из-под мышки, и утирающая слезы Левая голова вынырнула наружу. — Ох, потешил… Ты кто хоть будешь-то, а?

Мужик отступил на шаг и взмахнул ножом.

— Ну, хватит, хватит, — примирительно сказала Средняя голова. — Ты это брось. Пошутили и будет. Я ведь, по правде сказать, и не крал никого. И чего ты сюда припёрся, никак в толк не возьму… Э-э… как там тебя?

— Иван, — хмуро сказал тот. — Можно — Ваня.

— И чего ж ты, Ваня, по лесам шляешься? Дело пытаешь аль от дела лытаешь?

— От дела лытаю… — грустно вздохнул он, почесал в затылке и, сорвав с головы шишак, так в сердцах им шваркнул оземь, что тот погнулся. — А, пропадай моя телега, все четыре колеса! Понимаешь, э-э… Змей… Ты ведь Змей?

— Да Змей, Змей…

— Понимаешь, Змей, все ходят по свету, хотят чего-то, славы себе ищут. Войн уж почитай лет пять никаких нет, а мне прославиться во как надо! Мечта у меня, понимаешь, на княжеской дочке жениться… Ну вот, понимаешь… и решил, понимаешь… это… А, да и так все ясно… Отпустил бы ты меня, а?

— Да я вроде тебя не держу… Вот только не суйся сюда больше, лады? Заповедное место. Ищи себе славы в других краях. Конь твой, кстати, где-то рядом бегает. Волков бабка поизвела, к утру покличешь — прискачет. Лошади нашего духу боятся.

— Эт’точно… — угрюмо закивал Иван, замялся, смущённо огляделся по сторонам и, понизив голос, заговорщически зашептал: — Слышь, друг! А может, ты мне кого присоветуешь? Я б его ухлопал — глядишь, и мне слава, и тебе польза. Бабу-Ягу там или Кощея Бессмертного. А?

— Ягу не трожь, — сердито сказала Средняя голова. — Да и если Змеев где увидишь — тоже не лезь. А не то под землёй найду да там и оставлю. А Кощей помер намедни.

— Ишь ты! — поразился горе-вояка. — Как ето? Как ето помер? Не могёт такого быть! Он же бессмертный!

— Ни лешего ты не смыслишь в наших колдовских делах. Кощей — он и есть Кощей. Сволота одна. Из вас он вышел, из людей. Ал… хи… Тьфу! Ал-хи-ми-ей да магией всякого колдовства поднабрался. Вреднючий был — страсть! Сущий бес. Его окрестная нежить так и прозвала: «Кощей — Бес Смертный». Помер он. Над златом зачах. Опыты какие-то с ним делал, ну и траванулся. А жаль — ты б мог его уложить… ежели, конечно, сам бы жив остался.

— А вот Соловей-разбойник… его как? Можно?

— А! Вот его можно, можно! — оживилась Левая голова, вспомнив, что оный вражина хозяйничает как раз в местах отдыха Скарапеи Аспидовны, и две другие головы согласно закивали. — Ентот гад, Соловей-хан со своими головорезами третий год в Муромских лесах никому проходу не даёт. Режет всех. Ты его излови, коли не добрались ещё до душегуба, — и дело с концом!

— Ага… Ну, звиняй. А то я ведь что? Я ведь, когда слух пошёл, что ты Марью увёл, я и решил её того… спасти. — Мужик вздохнул. — А вишь, как вышло. Оговор, видать. Так что, извиняй, Змей Тугарин, ежели что не так…

— Тугарин? — хором переспросили головы и переглянулись.

— Ты чё, мужик, совсем с ума сошёл? — осведомилась Правая. — Ты посмотри на меня: какой я тебе Тугарин?

Богатырь совсем опешил и теперь переводил взгляд с одной головы на другую.

— А… разве… нет?

— Конечно нет! Тугарин, он только по прозванью змей. А я — Горыныч! Горыныч я! Ты, когда через реку проезжал, указатель видел али не видел? Ясно ж написано — «р. Горынь». Какой я после этого Тугарин?

— Да не умею я читать… — машинально выдавил Иван и озадаченно поскрёб в затылке. — Бли-ин! — протянул он, и в глазах его как будто проступило понимание. — Так что же, получается, я обознался? Так, что ли?!

— Что ли, так, — подтвердил Змей Горыныч.

Детина вдруг схватился за голову и забегал по поляне, потрясая кулаками и время от времени пиная несчастный шишак.

— Дык что же это я! Как же это я! Ой, беда, беда, огорченье! Надыть, свернул не там… Ай-яй-яй… — Он остановился и топнул ногой. — Ведь уйдёт, уйдёт поганый!

Три головы с неподдельным интересом наблюдали за этой беготнёй.

— Эк его разбарабанило, болезного… — вслух посочувствовала Правая. — Эй, Вань! — окликнула она. — Чего разбегался? Остынь, охолони малость. Присядь, вон бражки выпей, а там решим что делать… Одна голова — хорошо, а три — лучше.

— Не до браги мне, Горыныч: Родина в опасности! — Витязь-недотёпа подобрал с земли шишак, стряхнул с него пыль, надел и горделиво напыжился. — Так что, извини, Змей, недосуг! Спешу!

— Тогда бывай здоров.

Иван развернулся и быстро зашагал по тропке, ведущей в лес. Змей некоторое время постоял, потом подумал, что не худо бы снова проверить яйцо, и направился в глубь пещеры.

В это утро на скорлупе появилась первая трещина.

Имярек

Их было двое.

Они вошли в дом ближе к вечеру, скользящим шагом, лёгким, как текучая вода, вошли уверенно — ни медленно, ни быстро, будто жили здесь давно, и я сразу заподозрил неладное. На меня они не обратили ни малейшего внимания.

Впрочем, как всегда.

Я разогнулся и вонзил топор в колоду, зачем-то вытер руки и неслышно двинулся за ними. Дрова могли и подождать.

В подъезде было сыро и темно. Витал там в воздухе какой-то терпкий запах, вяжущий, холодный, словно от гниющих листьев… Да, как от листьев или мха. «Как на болоте», — вдруг подумал я.

Болото… Мысли мои потекли быстрее, и я, удостоверившись в своей догадке, ускорил шаг.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Мысленно молясь, чтобы не скрипнули петли, я растворил её, вошёл в прихожую и там остановился. Гостиная была пуста. Неужели я ошибся? Нет, не может быть… Я заглянул на кухню, в ванную и только на пороге детской комнаты услышал голоса.

Ну конечно! Балкон!

Кляня себя за недогадливость, я снял ботинки и двинулся к балкону.

— …конечно, это непросто, но мы поможем. Мы научим тебя всему, — успел я уловить обрывок фразы. Голос пришельца журчал как ручей и гипнотически дурманил разум. Чёрт, я чуть было не опоздал!

— Но я не знаю… — сонным голосом ответила Она, — смогу ли я… и как… и зачем…

— Решайтесь, — хриплым баритоном сказал второй, как будто забурчало в сливе ванной (Болото, чёрт его дери!). — Лучше теперь, чем после. Всё равно вы рано или поздно будете с нами.

Сердце у меня ёкнуло. Я в несколько шагов преодолел расстояние до балкона (звуки заглушил ковёр), нагнулся резко, ухватил обоих за ноги и подтолкнул вперёд и вверх, благо стояли они, облокотившись на перила. Тюль взметнулся, словно два крыла, Она чуть вскрикнула в испуге, но я уже был рядом.

— Всё хорошо, — шептал я, перебирая в пальцах светлый шёлк её волос. — Ну, успокойся… успокойся. Всё хорошо… всё хорошо.

Сердце у неё билось, словно пойманная рыбка. Я посмотрел вниз. Упали удачно: одному разбило голову, второй, похоже, свернул себе шею. Два тела медленно таяли на солнце. Она моргала часто, непонимающе. Помотала головой, потянулась ладонями к вискам. Посмотрела на меня: «Что… что случилось?» — взглянула вниз и побледнела.

— Я… опять?

— Уже всё. — Я обнял её покрепче и вздохнул. — Всё.

— Кто это был? — сдавленно спросила Она, глядя, как исчезают с асфальта две неровные лужи. Хорошо, что сейчас лето — Снеговик тогда лежал до весны…

— Трудно сказать теперь, — уклончиво ответил я. — Наверное, Болото и Ручей.

— Ох… — Она побледнела. — Ну почему, почему они не хотят оставить меня в покое? Почему?!

Дитя воды, Она плакала легко, слёзы текли часто и свободно, унося с собою боль несовершённого, а я лишь гладил этот шелковистый водопад волос и молчал.

Впрочем, как всегда.

Можно ли в чём-то Её винить? То был инстинкт; противиться инстинкту трудно, подчиниться — приятно. Кто был прав? Я не знал. Но что мне делать в этом мире, где так много значат имена, что делать с женщиной по имени Река?

Наверное, то же, что и раньше. Попросту — беречь.

Ведь недаром моё имя — Берег…

Копилка

Звонок в дверь, настойчивый и долгий, медленно выталкивал меня в реальный мир из тёмного похмельного небытия. Я приоткрыл один глаз. Сглотнул. Мир был полон солнца, детских голосов, а также изжоги и головной боли; возвращаться мне в него ну совершенно не хотелось, я зарылся под подушку и постарался не обращать на шум внимания. В конце концов, когда-нибудь ему надоест стоять у двери.

Однако звонок продолжал трезвонить. Я сел, потёр лицо, подождал, пока не перестанет кружиться голова, после чего таки поплёлся открывать, на ходу натягивая майку.

— Иду! — крикнул я.

Звонок надрывался по-прежнему.

На часах была половина одиннадцатого. Если судить по моему «распорядку», то проснулся я не так уж поздно. Даже, можно сказать, рано. Расшвыривая пустые упаковки из-под «одноразовой» лапши, чипсов и прочей лабуды, я мимоходом запинал под диван пустую бутылку и наконец добрался до двери.

— Да иду же! — снова крикнул я, поскольку звонок не умолкал.

Вот чёрт! Кто бы это мог быть?

Дверных глазков я не признаю — уж очень их легко закрыть ладонью. Даже пальцем легко. Или, скажем, спрятаться у стенки, и хорошо, если ради шутки. А там попробуй догадайся, кто пришёл, а открывать-то всё равно придётся. По мне уж лучше старая добрая дверная цепочка. О-хо-хо…

Я в меру сил пригладил торчащие спросонья во все стороны вихры, набросил цепочку и открыл замок.

— Ну, кто там ещё?

Звонок умолк. За дверью был какой-то парень с чемоданом. Так себе парнишка, на вид лет двадцать. Не из наших, но одет нормально — джинсы, рубашка навыпуск. Рубашка тоже нормальная, в клетку. Никаких тебе балахонов, никаких бейсболок, выбритая морда, стрижка ни короткая, ни длинная. Встретишь такого на улице — не обратишь внимания, а после и не вспомнишь. В руках чемоданчик, знаете, из тех, что носят клерки — плоский такой. Очки под Джона Леннона. И улыбается, зараза.

— Привет.

И голос такой… Невзрачный такой голос.

— Привет, — недружелюбно буркнул я. — Ты кто такой?

— Прости, что разбудил, — он поправил очки, — но Майк мне посоветовал звонить подольше, а иначе ты не откроешь…

— Ну, чёрт с ним, — поморщился я, — открыл и открыл.

— Ты ведь Вендер? Тим Вендер?

— Ну, я Тим Вендер. Чего тебе?

— У меня здесь диски. — Он поднял чемоданчик. — Хочешь посмотреть? Мне сказали, что тебя это может заинтересовать.

Ах вот оно что… Ну конечно! Как же я сразу не допетрил: один из тех комми, которые ходят по квартирам и впаривают людям всякую туфту. Причём втридорога. Я почувствовал, что начинаю звереть. Нашёл кому пудрить мозги! Ох, Майк, ну доберусь я до тебя когда-нибудь с твоими шуточками…

— Ша, парень, — осадил я его и демонстративно похлопал себя по карманам. — Неприёмный день. Я ничего не покупаю: у меня голяк.

И попытался закрыть дверь. Он торопливо вклинил ногу между косяком и дверью. Я закряхтел. Профессионал, однако…

— Постой, — быстро заговорил он. — Мы можем поменяться. Майк сказал, что ты меняешь диски. У меня здесь неплохие вещи. В самом деле неплохие. Первые перепечатки, бутлеги. Итальянский концерт Стива Рэя Воэна… Живые «Роллинги» в Германии, неизданные «Битлз»…

Я замешкался. Да, знал подлец, на что давить… Если, конечно, не врёт.

— Хотя бы взгляни.

И смотрит, понимаешь, мне в глаза через свои очки. И взгляд такой… Как будто видит всё насквозь. И вот эти самые очки меня-то и добили. Я медленно вздохнул и отбросил цепочку.

— Ладно. Чёрт с тобой. Заходи.

Пока он в комнате свой чемодан раскладывал, я пустил в ванной воду, плеснул разок-другой в лицо и посмотрелся в зеркало. Да, ну и рожа у меня сегодня… Всем рожам рожа. Абсолютная. В смысле, после водки «Абсолют». Бутылочка пивка сейчас бы мне не помешала. Хотя, вообще-то, лучше бы не надо, тем паче если парень в самом деле принёс что-то стоящее, надо иметь на плечах трезвую башку. Пускай похмельную, но трезвую. Я тронул щетину на подбородке, хмыкнул, бриться не решился, вытер морду полотенцем и двинул в комнату.

Я уже настроился, что парень расположит на диване свой товар. На диване, потому что стол загромождали всякие журналы, грязные тарелки и развороченные потроха усилителя, который я вчера не допаял. А не допаял я его потому, что завалился Ларри с очередной бутылкой и очередной своей историей, мы загрузились, приняли на грудь, поставили «Сержанта Пеппера» и ушли в глубокий винт. Пёстрая коробочка из-под «Сержанта» всё ещё лежала раскрытая на проигрывателе — я так и не вытащил диск. Где меня носило ночью, я помнил смутно, но гитара была здесь, значит, поиграть мы так и не решились.

Парень между тем стоял посреди комнаты и осматривался. Мне даже как-то не по себе стало, так внимательно он всё разглядывал. Чего смотреть — квартира как квартира, не музей же. Дешёвая мебелирашка. Гитара с усилителем в углу, мой старый CD-плеер, неработающий телевизор да выгоревший постер старых «Пинк Флойд» с пирамидами на стене. Единственная гордость — стойка со «стекляшками», да и то там не все: те, что поценнее, я храню в шкафу. Бардак, конечно, и не прибрано, ну так с тех пор, как от меня ушла Мелинда, у меня всё валится из рук. И песни пишутся через одну, и выступать мы стали реже, и вообще. А тут ещё у друга начались проблемы…

— Ну, давай показывай, чего у тебя есть.

Парень оглянулся. Поправил очки. Странноватый был жест — очки он поправлял не указательным, а средним пальцем, будто бы показывал… ну, сами знаете, чего показывал. А он помедлил чуточку и говорит мне так:

— Перед тем как я раскрою чемодан, — говорит, — я должен кое-что тебе сказать.

Ну, начинается! Сперва забрался в квартиру, теперь ещё и в позу гад становится. Дурь у него там, что ли, в чемоданчике? Так я сегодня не настроен. Мне только обдолбаться сейчас не хватало для полного счастья.

— Ладно, — говорю, — валяй.

— Мой товар не из обычных. Может быть, тебя он удивит… Ну, в общем, ты сначала посмотри, потом можешь задавать любые вопросы. Я отвечу.

И щёлкает замком. Замок наборный, кодовый. Хороший чемоданчик. А внутри ряды компактов пластиком отсвечивают, разноцветные. Ну, я сунулся туда, лениво так по ряду пальчиками пробежался, один достал, другой… Вдруг чувствую — не то здесь что-то. А что не то, и сам не пойму. И тут достал я из этой стопки диск «битловского» «Сержанта», вертел, вертел его в руках, и вдруг у меня сердце как ёкнет — и вскачь… Поднимаю я глаза на парня, а он серьёзно так смотрит на меня через очки и ничего не говорит, а только на проигрыватель косится, ты, мол, поставь, поставь…

Тут объяснить, пожалуй, надо, а иначе не поймёте. У вас, наверно, тоже так бывает. Мечтаешь или сон такой приснится — ходишь ты, допустим, в магазине или там в развале у лотка, а там альбомы разные любимых музыкантов, притом названий куча, и все, как одно, незнакомые. И только хапнешь такой диск, только домой притащишь, как тут же просыпаешься. И злишься — блин, не успел послушать!

Так вот. Смотрю я, значит, в этот чемодан и ничего не понимаю. Вы скажете, подумаешь, мол «Клуб одиноких сердец», мол, тоже мне, раритет. Сперва и я так подумал. Но в том-то и дело, что альбом, который я держал в руках, был… двойным! Я как-то сразу это не сообразил. Почему — нетрудно догадаться. Когда повсюду царствовал винил, альбом «Оркестр Клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера» выпустили одинарным диском, а конверт сделали двойной, с огромным разворотом, где портреты всех «Битлов». А тут вдруг под одной обложкой — два компакта и половина песен вовсе незнакомые! «С тобой и без тебя» на диске нет, зато есть «Пенни Лейн» и «Земляничные поляны навсегда», какой-то «Блюз Сержанта Пеппера», «Рождественская песня» и ещё пяток, которых у Битлов нигде и никогда в природе не было, уж я-то знаю!

Доковылял я, как во сне, до проигрывателя, вытащил свой диск, поставил один из этих и первым делом запустил такую песню.

И в самом деле — «Битлз», притом какие «Битлз»! Золотая олдуха! На этикетку глянул: «Битое стекло» песенка называется, и как раз в том месте, где на альбоме мне всегда казалось, будто чего-то не хватает — сразу после «Риты-Метр». Джордж поёт, Джон с Полом подпевают. Клавиши, гитара, Ринго на тамтамах, и что-то там про Индию. Наверное, Джорджа заморочки. Звук неописуемый. Сижу я, слушаю, а сам думаю: вот сейчас проснусь, сейчас проснусь… Не хило хотя б мелодию запомнить…

Прогнать ещё раз, что ли?

Ущипнул себя. Глаза скосил. Башкой потряс. Нет, вроде не сплю.

И тут я как вскочу, как заору, на парня на того как наброшусь: «Откуда?!» А он так грустно смотрит на меня и улыбается. Потянулся к проигрывателю.

— Не выключай, — говорю, — пусть играет!

— Хорошо, — отвечает и садится прямо на пол. — Слушать объяснения будешь?

Я подумал и сел рядом с ним, поближе к чемоданчику.

— Буду.

Расселись мы, я чайничек поставил, крекеры достал. А «Битлы» поют…

Минут пятнадцать он телеги мне толкал. Подробно, обстоятельно. Видно, и в самом деле знал, о чём говорит. И постепенно картина начала проясняться.

По его рассказу выходило, что наша Вселенная состоит из многих миров, уложенных друг на дружку, навроде стопки блинчиков, и проткнутых вилкой, чтоб не расползлись. И весь наш мир, в котором мы живём и существуем, суть один такой вот «блинчик». Ну, это мы и сами понимаем, тоже иногда фантастику почитываем — параллельные миры и всё такое. Но мой утренний гость всерьёз утверждал, что придумал способ, как скользить по этой самой «вилке» вверх и вниз, из мира в мир, соорудил для этого машину и отправился путешествовать. А поскольку соседние миры похожи, но не очень, где-то отыскался мир, в котором «Битлз» не распадались, где-то — мир, в котором они всё-таки распались, но потом сошлись опять, а где-то мир, где полностью распались, но зато хоть Джона не убили. А поскольку парень оказался, как он выразился, «страшный меломан», то он, естественно, не удержался и стал собирать коллекцию таких вот «параллельных» альбомов.

Бред, думаю, а сам одним глазом на него смотрю, а другим в чемодан заглядываю. И вижу — не бред, и голова у меня от этого не то что кругом, а уже каким-то квадратом идёт. Рок-н-ролльным, которым в динамиках маккартниевская бас-гитара кружит. Смотрю, а там и в самом деле диски «Битлз». Альбомов тридцать, и это если ещё сольники каждого не считать. А иногда на корешке стоит не «The Beatles», как надо, а просто «Beatles» или «The Beetles». А иногда — «The Silver Beatles», «John Silver & The Beatles», «Long Johnny & The Moondogs» и даже почему-то — «Beat Legs». Но всё равно это Джон, Пол, Джордж и Ринго, в крайнем случае Джон, Пол, Джордж и Пит. И совершенно неизвестные альбомы, и «сорокапятки»… Один оформлен просто потрясающе, в каком-то ярком авангардном стиле: четыре их портрета под кубизм. Переворачиваю — так и есть! — «Дизайн обложки — Стюарт Сатклифф». Ё…

— Вот «Чёрный альбом», — комментирует тем временем мой незваный гость. — Его записали трое оставшихся «Битлов» в измерении «15», считая «вверх» от нас, когда погиб Джон Леннон. А это «Битлз возвращаются», с пятого «снизу»: они его писали, когда здесь был сделан «Пусть будет так». Йоко тогда объявила Джону, что беременна, и Пол под это дело уговорил его дать несколько концертов, и тот на радостях согласился. После они ругались, сходились, расходились, но уже нё так страшно, как здесь, у нас… Вот эти два диска — сольники Харрисона с Рави Шанкаром. А это «Молоко и мёд», только не тот, какой он вышел после смерти Леннона, а такой, каким должен был бы выйти. Здесь Леннону Гарри Брукер помогал…

Говорит он, а сам всё достаёт из чемодана диск за диском, альбом за альбомом. И ладно бы только «Битлз»! Как будто знал, зараза, что я люблю. Пять или шесть дисков «Цыганского оркестра» Джими Хендрикса. Тройной (и видимо, полный) вариант «Стены» «Пинк Флойд» и дюжина их же альбомов с Сидом Барреттом. Я не удержался и поставил один. Поставил — и застонал: ох господи, действительно ведь Сид — это его безумная гитара! В нашем мире они его выгнали после первого альбома, когда он спятил на кислоте, а тут… Вы слышали хоть одно нормальное соло Барретта после «Владений Астрономии»? А вот я слышал! И это, доложу я вам, такое соло!.. Дальше больше. Дженис — дисков пять. Игги Поп и «Студжиз» — какой-то альбом «Relax» — «Расслабься». (Каково! Представляете? У меня в голове тут же закрутились вывихнутые эштоновские соло, диск захотелось сразу схватить и послушать.) Марк Болан и «Ти Рекс» (уже не помню, сколько их там было, но много…), совместный сольник Джеггера с Маккартни (чума!), «Блэк Саббат» с Оззи навсегда, «Лед Зеппелин» живые и здоровые — «Восточный фронт», «Дневники негодяя», плюс ещё альбомов пять — и никакой ублюдочной «Коды». И даже — здрассьте-нате! — уж совсем недавняя покойная «Нирвана» — датированный прошлым годом «Белый альбом» и этим — «День безумия»…

Похоже, у меня сегодня тоже день безумия.

«Стоп! — вдруг думаю себе. — Какого ж лешего этому чуваку в таком разе надо от меня?»

— Ну хорошо, — говорю, — затея клёвая, хочу с тобой дружить. Но от меня-то ты что хочешь?

Только я вот так его спросил (а парень и ответить не успел), как тут же подцепил и вытащил ещё один компакт.

Вытащил и обмер. «The Venders» — «Just Do It».

Признаться, до этого момента я как-то не очень верил происходящему. Мало ли — собрали пару-тройку талантливых ребят, заделали дюжину песен под «Битлов», потом на каком-нибудь пиратском дискорезе сляпали компакт, подумаешь, фигня какая… Решили подшутить, в общем. При современных технологиях это раз плюнуть.

Но не над моей же группой!

Ну мы с ребятами тоже поигрываем… по клубам и гаражам. С полгода назад у нас как будто даже контракт наметился, да обломился — менеджер, который нас прибрал, попал в аварию и загремел в больницу, да так, что по сей день там валяется, как только жив остался. Мы сейчас засели в студии, да что-то не идёт, заморочки какие-то. А здесь… Ну просто всё, как мы задумывали, вплоть до обложки, где рулон туалетной бумаги с отпечатанным на нём портретом президента. Перевернул. «Стифф Рекордз», 60 минут, и наши морды на обратной стороне. 13 песен в общем списке плюс бонус-трек под занавес — мой вариант «The End» Джима Моррисона. Всё почти как на наших тэйпах-демонстрашках! Вот только не знаю, что за песня такая — «Пришелец» и что за Энни Белл на бэк-вокале. Но всё равно — как обухом по голове. Если «Стифф», значит, издали… Когда?!

— Когда?.. — только и смог я сказать. Чувствую: голос сел, руки трясутся, перед глазами пелена. Глотнул из чашки. — Где ты его нашёл?

— Я всё ждал, когда ты до него доберёшься, — говорит меж тем парнишка. Очки поправляет. — Я купил его на измерении «4», если двигаться отсюда «вверх». У них там Эдди ван Берн — ну, он ведь здешний менеджер ваш, да? — под мотоцикл не попал и устроил вам контракт и студию. Вот вы и записались.

Ну, я с низкого старта — к проигрывателю.

А парень мне в спину, ненавязчиво так:

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

Хочу ли я? Ещё бы!

А хотя, постой… В общем, ведь все песни мне и так известны (кроме разве что «Пришельца»), а если и у нас такая штука скоро выйдет, у меня таких компактов будет — слушай не хочу. А сейчас, за просто так если, это будто своровал. А на фига тогда?

Стою, компакт в руках трясётся, и снова думаю — зачем он это делает?

— Послушай, — говорю и оборачиваюсь, — ведь ты на этом, верно, жуткие бабули бьёшь. А у меня, кроме гитары и неподписанного контракта, нету ничего, даже девчонка моя от меня ушла. Ума не приложу, сколько ты за такие вещи можешь запросить. Чего ты хочешь?

— Видишь ли, Тим, — отвечает он. (Чёрт, а я ведь даже не спросил, как его зовут!) — Моя машина обходится мне дорого, уж слишком много потребляет энергии, запчастей и прочего. Вот я по разным измерениям музыкой и торгую. Я мог бы спекулировать на технологиях, возить туда-сюда открытия, но, видишь ли, открытия и так свершаются везде почти одновременно — научный базис разных измерений очень схож. И потом, ведь в большинстве своём они засекречены. А музыка — это нечто эфемерное, нечто такое, что творится по наитию, по озарению… Вот я и переправляю такие «озарения» из одного мира в другой, для избранных друзей. Своего рода элитарный клуб такой.

— Постой-постой, — говорю. — Это как же получается? Купишь альбом — а после его в ящик спрятать, так что ли? Ни тебе с друзьями заслушать, ни девчонке своей прокрутить? Нет, я так не хочу.

— А если подумать? — спрашивает он.

А если подумать…

А если подумать — хочу! Сил нет, как хочу всё это заиметь. Всё это вот, что он притаранил, и ещё много-много чего. Прямо хоть бей этого сукина сына по кумполу и отбирай чемодан — вот как хочу!

Ну, почесал я репу и руками развёл: не знаю, мол. А он вздохнул и снова в чемодан полез. И достаёт оттуда, из кармана в крышке (блин, я прям как чувствовал, что там ещё что-то есть!) — «Роллинг Стоуна» номер. Не свежий, правда, майский, но всё равно наверняка не наш. И мне протягивает: «На». А на обложке — снова мы и подпись: «„Вендерс“ — крах желаний?» Думаю, к чему бы это? Раскрываю. Так, где мы тут… Ага, вот: страница двадцать пять, одноимённая статья. Восторги, хит-парады, «…новые веяния…», «…дебют, неслыханный со времени „Дорз“», и прочие тыры-пыры… Однако… Стою я и чувствую, как моя физиономия против воли растягивается в улыбке до ушей, даже дальше. Мою гитару хвалят, песни тоже, причём «Закон и порядок», «Чикиту-поп» и «Просто сделай это» просто хвалят, а «Продажных» и «Поздно/Никогда» и вовсе превозносят до небес. Правда, чуть-чуть проехались по «Пришельцу», ругаются на «Бог-Отец & C°», но это уж как водится… Даже эпитет подобрали к нам: «Психоделический джаз-панк». Ё…

Чёрт, неужели нам и впрямь удалось сковырнуть всю эту танцевальную бодягу? Ведь не продохнуть же от них.

Стоп, стоп… А это что?

«…к сожалению, гибель Тима Вендера в апреле от передозировки героина поставила крест на дальнейшей карьере группы, которая, казалось, уже была готова занять место новых героев альтернативной музыки. Всё, что можно сказать по этому поводу, уже давно сказано, но тем не менее…»

Журнал выпал у меня из рук, и я ошалело плюхнулся на диван.

А парниша сложил так ручки на груди, смотрит на меня и говорит:

— Я объездил восемнадцать измерений в обе стороны — на большее моя машина пока не способна. Джими Хендрикс погиб в большинстве из них, но в двух ухитрился спрыгнуть с иглы, а в одном ширяется до сей поры, но тоже жив, как тут Джерри Гарсия из «Грэйтфул Дэд». Со старушкой Перл сложнее — Дженис умерла почти везде, только в одном мире выжила и не перестала петь. Полегче было с Ленноном — маньяк непредсказуем, но и сам Джон тоже хорош… Есть, например, мир, где он до сих пор живёт на ферме, с Йоко и пятью детьми, и носа оттуда не кажет. А в двух измерениях «Битлы» вообще не собрались.

— А как насчёт «Дорз»? — спрашиваю.

— Вот с Джимбо, — отвечает, — сложнее всего. Во всех мирах, где он не умер (а таких всего штуки три наберётся), он отошёл от музыки, обосновался в Париже и пишет стихи. Их и знает-то кучка интеллектуалов, но он всё равно доволен выше крыши. Марк Болан — тот вообще счастливчик, если так, конечно, можно сказать, — он хлопнулся на машине только в вашем мире, а в других живёт и процветает. Даже если не поёт — ведёт ток-шоу на TV, а в одном измерении заделался писателем-фантастом.

Тут шестерёнки у меня в голове приходят наконец в движение.

— А я… а мы?! — кричу. — А как же мы?!

А он качает головой.

— А вот тебя, Тим, нет в живых уже почти нигде. Вот только там, в измерении № 5, и… здесь. Но там, на пятом, как ты видишь, тебя уже тоже нет. Так что ширяйся дальше, если хочешь. Но только помни, что на твой новый диск у меня было заказов больше всего. Понял?

— Понял, — говорю. — А ты? Почему бы тебе не воспользоваться этой музыкой и самому не стать звездой?

— У меня слуха нет, — грустно отвечает он. — Совсем. К тому же в моём мире так никогда и не возник рок-н-ролл. Только джаз и блюз, да и тех в итоге затравили.

Ну помолчали мы. Встаёт он, собирает шмотки. Я даже протестовать не стал — до того мне вдруг сделалось не по себе. А он так оборачивается в дверях и говорит:

— Так вот, чего я тебе сказать хочу. Искать меня не надо. Останешься в живых и станешь побогаче — я сам тебя разыщу. Тогда поговорим всерьёз. А у меня есть, что тебе предложить.

— Да уж, — говорю, — это точно.

— Ну раз так, тогда прощай, а может, до свидания.

И ушёл. Хоть бы «Сержанта» для приличия оставил, что ли… Козёл.

Наверное, с полчаса я просидел на диване — заколдовал он меня, что ли? Потом встал и попёрся в ванную. Душ принял, чайку попил. Сижу. Думаю, что делать. И тут меня такое зло вдруг разобрало! Какого хрена, думаю, на кой мне это надо, даже если он вернётся, — диски под кроватью слушать?! Ведь если так, то и делать ничего не надо: поезди по мирам — и всё найдёшь, что хочется. Подумал я ещё немного, пошёл на кухню, залез под раковину, выволок пакетик с дурью и вывалил всё в унитаз. Подумал-подумал — и отправил туда же все колёса, и оставшиеся полбутылки виски тоже туда вылил. Ох, думаю, и поломает же меня денька через два-три… А, ладно, как-нибудь перетерплю. Не в первый раз.

Тут телефон затрезвонил. Я аж подпрыгнул. Поднимаю трубку: Вик.

— Тим, ты? — кричит. — Куда ты запропал?

— Да, — отвечаю, — приходил тут один придурок. Я его послал.

— У тебя чего голос дрожит? Послушай, у меня такая вещь написалась, тебе обязательно надо заценить! А ещё меня тут с девчонкой познакомили, девка — класс, поёт — закачаешься. Короче, давай брось грузиться и приходи. Придёшь?

— Приду, — говорю.

Пошёл я, включил гитару — пальцы так и прыгают — и стал играть.

Назло всё не так сделаю. «Пришелец» — ха! Я лучше напишу… И ребята у нас в группе всё-таки клёвые. Вик — басист божьей милостью, двоих стоит. Он даже ноты знает и всё время у меня соляк отбить стремится. Ну и пусть отбивает. Может, так оно даже лучше будет. «Психоделический джаз-панк» — тут явно без него не обошлось… А Уильям такие стихи пишет — отпад, зря я только с ним вчера поругался. Ну ничего, сегодня помирюсь. Чёрт, да мы ещё зададим им жару!

А Ларри — к лешему с его закидонами. Пускай пьёт один. Или пускай трезвеет, сволочь. Тогда поговорим.

А этот парень, путешественник который… никакой он получается в таком разе не коллекционер, а так… коллектор. Копилка. Пока не расколешь, на фиг она нужна?

И вот играю я так, и представляться мне вдруг стала эта самая наша Вселенная не как «блины», а как стопа компактов, на пруток нанизанных. А по прутку, вверх-вниз, шныряет таракан. И музыку ворует. Только музыка-то всё равно останется, а таракан подохнет, если только раньше не раздавят. Ведь раз есть способ, рано или поздно эти самые «миры» найдут ведь общую дорогу, и тогда…

А в общем, если честно, хрен с ним. Пускай приходит. Посидим, чайку попьём. А не придёт — так тоже ладно. Ведь если я эту музыку не напишу, никто её не напишет.

Я правильно думаю или нет? Правильно.

Ну и молчите в тряпочку.

Королевский гамбит

Король был стар.

Под стать ему был замок — высоченная громада, окружённая водой. Местами ров осыпался, крутые берега поросли травой и мхом, да и вообще он был уже не так глубок, как раньше. Весной на отмелях и под мостом, который мало кто теперь именовал подъёмным, давали представления молодые лягушачьи менестрели. Стены тоже знавали лучшие времена; неровные, замшелые, сейчас они пестрели светлыми заплатами — следами штурмов и осад минувших лет, а может быть, веков. Немного оставалось людей, которые помнили, кто им владел до Короля. Нагромождение башенок, зубцов и навесных бойниц стояло здесь давно, и только старые знамёна и штандарты в тронном зале хранили память о разбитых армиях, пленённых полководцах и о покорённых городах, но кто их спрашивал о том?

Никто.

Лишь моль и пауки.

А между тем когда-то (и притом не так давно) историю любого знамени, щита, любого гобелена замковые обитатели и челядь знали наизусть, успели выучить со слов Короля, чьи бесконечные рассказы о былых сражениях и подвигах успели всем набить оскомину.

Так мрачно размышлял Робер, ступая по холодным плитам пола тронного зала, неизменно приходя к одним и тем же, нелестным для его отца, выводам.

Король был стар.

И замок был стар.

Когда-то это было даже интересно. Робер невольно снова вспоминал себя мальчишкой. Он с братьями сидел на возвышении вторым — по левую руку от отца. Зал тогда был ярко освещён, за длинными столами пировали рыцари, играла музыка, вокруг смеялись, пели. Гончие собаки под столами грызлись за объедки. Много было пива и вина, красивых женщин, кто-то спорил, кто-то мирно спал, уткнувшись в блюдо головой, и вот тогда отец, подвыпив, принимался за свои рассказы, иногда подначиваемый друзьями и соратниками, а иногда — сам по себе. О, тогда отец казался ему чуть ли ни героем, равным богу, — так он увлекался, вспоминая каждый раз новые подробности, так загорались его глаза, так руки жаждали меча! Случалось, посылали в казематы, и в зал вводили пленников; бывало, что отец их миловал и даже отпускал, как, например, произошло на свадьбе сына. Да и потом были битвы, и Робер был их свидетелем, а после — и участником. В тех битвах был иной Король, отважный воин, полководец, лицо которого преображалось при запахе крови, а в чёрных волосах гнездился ветер, приносящий бурю. Но это случалось всё реже и реже: уже тогда мало кто решался бросить вызов Королю. Взрослели братья, выходили замуж сёстры. Умерла их мать — жена отца и королева. Годы брали своё. Менее всего отца теперь влекли пиры и развлечения. Он затворился в замке и почти не выходил, лишь изредка выезжал охотиться. Собаки разжирели от безделья и дремали целый день, большинство их псарь продал недавно герцогу де Ланнуа. Король об этом ничего не знал, его давно уже никто не принимал всерьёз; всем заправляла его старшая дочь Бригитта, державшая под каблуком и слуг, и мужа — молодого тщедушного аристократишку откуда-то с югов. Робер сестру не любил, но вынужден был с ней считаться, по крайней мере до тех пор, пока не огласят завещание Короля после смерти. Робер был старшим сыном, Бригитта — старшей дочерью. Здесь Робер невольно улыбнулся. Пусть так, но скоро всё изменится. Аристократишка-южанин попусту вертелся перед троном.

Кудель в их государстве не наследует.

Да, всё теперь было не так. Пустой и гулкий тронный зал был холоден и тих. Над головой маячили закопчённые дубовые стропила перекрытий. Трофейные знамёна свисали вдоль стены, как выпавшие языки у сонма висельников. Меж окнами, едва колеблемые сквозняком, горели факелы, лишь дальний угол зала освещал камин.

Трон без всяких церемоний был передвинут поближе к огню. Робер недовольно поморщился, но ничего не сказал — манеры отца всегда немного отдавали деревенщиной. Чувствовалось, что не родовая кровь, но меч и сила рук когда-то возвели его на трон, но об этом Робер предпочитал не думать. Отец и раньше-то не очень заботился о соблюдении этикета, а после смерти жены и вовсе наплевал на все приличия.

Ну ничего. Скоро всё будет совсем по-другому.

Король задумчиво смотрел на пламя. Оранжевые блики колыхались, выхватывая из темноты орлиный нос, скуластое лицо в морщинах, старый шрам на лбу и схваченные обручем седые волосы до плеч. Худые, жилистые кисти рук покоились на рукояти старого меча — отец опять принёс его сюда. На столике по правую руку от него стоял тяжёлый, чеканный кубок с подогретым вином. Несмотря на высокий рост, сейчас Король казался согбенным годами стариком.

Да, в общем, так оно и было.

Не дойдя до трона четырёх-пяти шагов, Робер остановился.

— Отец…

Король поднял взгляд, медленно обернулся к сыну.

— Уже пошли на штурм? — спросил он.

Слегка надтреснутый и дребезжащий, голос Короля ещё хранил оттенок былой силы, силы, которой безропотно повиновались полки, силы, от которой кровь замирала у врагов и злобных чародеев, силы…

«То прошлое, — сказал себе Робер. — Прошедшее. Давно».

— Нет, — произнёс он вслух. — Пока что нет.

Обветренные губы старца тронула улыбка. Король плотнее запахнулся в плащ и, казалось, сгорбился ещё сильнее.

— Они не двинутся до темноты, — задумчиво сказал он. — Осаду вечером не начинают. Они должны дождаться утра.

Принц предпочёл не отвечать.

— Я помню, — медленно проговорил Король. Глаза его сощурились, будто высматривая в пламени камина отблеск давних сражений. — Я помню, мы тогда стояли на стене… Я, Оливер и Ательстан. Тот замок… Да, когда на нас шли демоны с востока. Их вёл тогда лорд Геварт. С ним ещё был чародей по имени… По имени…

Он потряс головой, провёл ладонью по лицу и смолк. Рука легла обратно на эфес меча. Мелькнула ямка шрама с тыльной стороны ладони. Когда-то, очень давно, Король попал в плен и был распят. Но ему повезло. Он был тогда молод, проезжавшие мимо разбойники сняли его с креста, а после он сумел бежать. Историю об этом Робер слышал раз, наверное, двадцать. Принц стоял и терпеливо ждал, привычно отдаваясь своим мыслям и не слушая отца. Скоро, очень скоро всё здесь будет по-другому…

— Мелиадор! — вдруг глухо выкрикнул Король.

Робер невольно вздрогнул. Заморгал.

— Что-что?

— Его звали — Мелиадор, — повторил Король, глядя сыну в глаза. На лице его было явное облегчение. — Мелиадор… Он был очень сильный маг. Очень сильный. У нас был оберег, один на троих… Но даже тогда они не решились идти на приступ, пока не начался рассвет.

Робер кивнул:

— Я знаю. Ты рассказывал.

Старик многозначительно поднял палец.

— Никогда не повредит послушать лишний раз о прошлых битвах, — наставительно сказал он, блеснув глазами из-под дымчатой завесы седых волос. — Так ты распорядился выставить на стену арбалетчиков? — внезапно осведомился он.

— Да, отец.

— И факелы горят у катапульт?

— Да, — вновь ответил принц, стараясь, чтоб голос звучал как можно твёрже и уверенней — в последнее время старик сделался капризным и придирчивым.

— Это хорошо, — покивал Король, — это хорошо… Тогда нам надо ждать. Надо ждать.

Принц в последний раз взглянул на сгорбленного Короля — на ветхий плащ из меха горностая, на потемневший кубок, на старомодный широкий меч, затем вздохнул, отвесил по-военному быстрый поклон и зашагал обратно.

Всё складывалось лучше некуда, как он и задумывал. Их договор подписан, деньги из сокровищницы перекочевали в нужные руки. В урочный час преданные принцу люди откроют ворота и осаждающие ворвутся в крепость. Граф Эдвин сдержит обещание. Король, и без того зажившийся на этом свете, умрёт, а может, отречётся от престола в пользу сына. А может, отречётся, а потом — умрёт. Скорее всего, именно так, да.

А уж Робер потом сумеет как-нибудь договориться с соседями.

Губы принца скривились в усмешке, и он невольно ускорил шаг. Ох уж эти старые феодалы…

Рубашки, юбки, шемизетки, белые батистовые простыни и расшитые золотом тяжёлые бархатные платья — всё это шуршащим ворохом летело, падало в распахнутое нутро большого дорожного сундука, вперемешку с золотыми канделябрами, серебряной посудой, шкатулками из кости с притираниями, ароматами и всяческими прочими женскими штучками, необходимыми для наведения красоты.

— Бригитта, душа моя, ради бога, не бери с собой столько вещей! Мы не доедем до леса, нас поймают солдаты или ограбят разбойники на дороге!

Дородная светловолосая женщина, чьи действия сейчас, подобно урагану, как раз и опустошали маленькую комнату, фыркнула, развернулась на пятках и смерила мужа презрительным взглядом.

— Боже мой, опять ты за своё! — воскликнула она, заламывая руки. — Да хранит нас святой Дунстан, ну до чего ж ты глуп! Сколько раз можно повторять: мы не вернёмся в этот замок, как бы ни пошли дела. Считай, что я беру с собой своё приданое. Все эти деньги, золото, шелка — неужели ты хочешь, чтобы мы всё здесь бросили?

— Нет, но…

— Если ты дал деньги кому надо и ничего не забыл, то карета будет ждать нас в лесу, у Красной Скалы, у самого выхода на поверхность. Да и потом, мы же берём с собой слуг и охрану.

— Берём, конечно, — мрачно отозвался сидящий на кровати муж — худой и на удивление бледный для южанина человечек, испуганный и очень недовольный тем, что нелепый мезальянс привёл его в итоге в осаждённый замок. — Восемь человек!

— Куда ж нам больше-то, куда? Сам посуди: и граф, и все его вассалы, все окрестные бароны двинулись сюда, чтоб поучаствовать в осаде. У подземного хода не должно быть вовсе никого — о нём все забыли. Ах, как же хорошо, что я тогда взяла из сокровищницы то золото и те камни! Нам теперь без них никак. И слава богу, что мой отец, этот старый маразматик, ничего такого не заметил.

— По правде говоря, да, — признал её супруг. — Хотя, как он мог заметить, если не выходит из своих покоев по несколько недель кряду…

— Где мой плащ?

— Вон он, на зеркале.

— Закрой окно.

Плащ, отороченный куницей, немедленно последовал за прочим барахлом. Бригитта обернулась к мужу.

— Ну что ж ты всё ещё сидишь! — опять воскликнула она. — Уже темнеет. Скоро все уснут, а кто не спит, останутся на стенах. Лучшего момента, чтоб убраться отсюда, не придумать. Где твой сундучок?

— Я… — нерешительно втянул он голову в плечи. — Я уже взял… собрал всё, что хотел… и всё, что ты мне наказала взять. Но я хотел сказать… Бригги, может быть, не надо? Может быть, не будем уходить? Ведь ты же сама говорила, что замку… э-э-э… что Королю… Что твоему отцу и раньше приходилось держать осаду…

— О боже, ниспослал же ты мне муженька… Да когда ж то было! Он с тех пор уже не помнит, с какой стороны берутся за меч. Полаялся со всеми соседями, а у самого людей на три стены — и то не хватит! Я так и знала, так и знала, что рано или поздно всё этим кончится.

Муж внезапно переменился в лице.

— Слышишь? Шаги!

Бригитта с грохотом захлопнула сундук.

— Да хранит нас святой Этельберт! Скорее лезь в кровать!

Оба, как были одетыми, проворно влезли на кровать и задёрнули полог.

В дверь постучали.

— Кто там? — нарочито сонным голосом отозвалась Бригитта после третьего или четвёртого стука. — Что случилось?

— Госпожа, это я, — чуть слышно донеслось из-за двери, — Бриан де Клер. Откройте, всё готово. Я пришёл вас проводить.

— Ах, сэр Бриан, это вы! — Бригитта соскочила на пол с прытью, несоизмеримой с её дородной фигурой, и на цыпочках подбежала к двери. — Слава всевышнему, а то мы уже устали ждать!

Лязгнул засов.

Супруг Бригитты шумно задышал. Мысли его приняли привычное в последнее время и не совсем приятное направление. Бриан де Клер был очень недурён собой, обходителен, обучен этикету и даже иногда слагал стихи, коряво, но с огромным воодушевлением. Помимо этих качеств юный рыцарь хорошо владел мечом, а некоторое время назад ещё и объявил Бригитту своей дамой сердца. Всё это не без оснований заставляло её мужа предполагать, что где-то на макушке у него тихонько режутся рога, и, может быть, уже не первые. Тем не менее помощь молодого деятельного рыцаря могла прийтись весьма кстати, и потому достойный муж сдержал свой гнев и согласился, чтобы сэр Бриан составил им компанию в поспешном бегстве. Что касается Бригитты, то она каким-то образом сумела убедить сэра Бриана, что именно в этом и заключается истинный план Короля — отослать её с мужем куда-то далеко. Хотя, по правде говоря, и сам Бриан де Клер был не очень высокого мнения о своём сюзерене.

На мгновение рыцарь опустился на одно колено, тут же встал и шагнул к сундуку.

— Скорее, моя госпожа! Время не ждёт.

— Ах, я так волнуюсь, так волнуюсь!

— Не бойтесь, я буду с Вами. Эй, вы, там! Скорее! Выносите сундуки!

Он повернулся к её супругу и отвесил поклон:

— Прошу вас, милорд!

Четверо слуг проворно подхватили поклажу и немедля вышли вон, пыхтя и скособочившись под тяжестью сундуков. Бригитта с мужем и Бриан де Клер, закутавшись в накидки потеплей и изо всех сил стараясь не шуметь, двинулись по тёмным коридорам вслед за ними, спускаясь по щербатым лестницам всё ниже, ниже, туда, где в тишине и сумраке подвалов ждал своего часа вырытый давным-давно подземный ход.

У двери в тронный зал Бригитта на мгновение задержалась и, поколебавшись, заглянула внутрь. Король сидел недвижно у камина, передвинув трон едва не к самому огню; сидел и думал о чём-то своём, а может быть, дремал. В руках его был меч. Бригитта быстро перекрестилась, помедлила, затем решительно тронула сэра Бриана за плечо: «Вперёд».

Покрытая беловатым слизистым налётом дверь за бочками в подвале была не заперта. Бриан де Клер услужливо и быстро распахнул её, открыв взорам тёмный зев подземного туннеля. Дохнуло сыростью и хладом, пламя факелов затрепетало. Бригитта снова на мгновение заколебалась, не решаясь сделать первый шаг во тьму и неизвестность.

— Смелее, моя госпожа, — заметив её нерешительность, сказал Бриан де Клер. — Я проверял его два дня тому назад — свод крепкий, а туннель по-прежнему ведёт куда надо. Но чтобы совсем заверить Вас в его безопасности, я сам, с Вашего позволения, пойду вперёд.

С этими словами он пригнулся и, звеня кольчугой, шагнул под тёмные своды. Следом двинулись слуги с сундуками. Бригитта нерешительно оглянулась. Что-то кольнуло в сердце, может быть, воспоминания об отце? О том, как он держал её когда-то на коленях? Как он кружился с хохотом на травяной лужайке, подхватив под одну руку её, а под другую — жену? Как разгонял шлепками братьев-шалопаев, когда они ей досаждали в своих играх? Как привозил из странствий и походов платья, золото, шелка?

Она решительно встряхнула головой.

Всё это глупости и детский бред. В конце концов, она давно уже взрослая женщина и способна сама решить, что ей нужно, а что нет.

— Да хранит нас святая Варвара!

Она три раза перекрестилась и шагнула вперёд.

— Ансельм!

Голос Короля разнёсся по большому залу, эхо заметалось между стен. Некоторое время царила тишина, затем где-то далеко скрипнула дверь. Сквозняк ворвался в тронный зал, прошёлся вдоль стены. Те факелы, которые ещё горели, замерцали, зал наполнился тенями. Король пошевелился в нетерпении, вгляделся в темноту и крепче стиснул меч, будто увидел призрака.

— Ансельм, крапивное семя! Где ты там?

Послышались торопливые шаги. Пыхтя и припадая на одну ногу, мажордом спешил через весь зал к Королю.

— Иду, мой лорд, — крикнул он, — уже иду…

Остановился, отдуваясь:

— Что будет угодно Вашему Величеству?

Король перевёл взгляд на камин.

— Огня, — сказал, помедлив, он. — Распорядись, чтобы принесли ещё дров.

Переведя дыхание, толстяк Ансельм вытащил платок и вытер им потную лысину. Рука его дрожала.

— Осмелюсь доложить, мой лорд, — сказал он с явным облегчением, — но в этом нет необходимости: здесь, у камина, достаточный запас сухих поленьев. Конечно, если Вы настаиваете, я сейчас же прикажу…

Он умолк. Король помедлил, напрягая зрение, вздохнул и помотал головой, и в самом деле различив дрова, заботливо сложенные горкой справа от камина и потому не сразу замеченные им в темноте.

— Да… — вынужден был он признать. — Ты прав. Что ж, раз так, тогда принеси хотя бы вина. Мой кубок почти уже пуст.

— Сию минуту, мой лорд, — немедленно ответствовал Ансельм, подхватил кувшин и удалился.

Король поправил мантию. Задумался.

Ансельм в последние несколько лет был в замке сразу за всех. Смотрел за челядью, был мажордомом, виночерпием, секретарём, даже казначеем. Он был один из тех немногих, кому ещё доверял престарелый монарх и кто мог управляться с замковыми слугами, которым, по мнению Короля, в последнее время дали слишком много воли. Но тем не менее…

Давно прошло время, когда Король не то что сам пошёл бы и распорядился принести дров, но, скорее всего, обошёлся бы безо всякого камина и огня. Холод… Что молодому холод? Лишний повод посмеяться. Тёплый плащ, хорошая драка, разгоняющая кровь, вино и жаркая красотка на любовном ложе — вот и вся недолга. Но чем старше и старее Король становился, тем сильнее донимал его вползающий снаружи, настоящий, запредельный холод; холод, о котором он раньше не подозревал и против которого были бессильны огонь и вино, которое теперь приходилось пить подогретым. И, словно чувствуя это, Ансельм, и сам уже не молодой, захватывал себе всё больше власти. Ведь до чего дошло: теперь престарелый Король зовёт его просто даже для того, чтобы подбросить дров в камин…

Опять негромко проскрипела дверь, опять метнулись сквозняки и колыхнулись пыльные трофейные знамёна, опять по залу заметались тени. На краткое мгновение ожило и полыхнуло пламя в очаге, и Король с запоздалым раздражением вспомнил, что за размышлениями таки забыл о дровах. Ансельм всё понял, осторожно примостил на столике принесённый кувшин с вином и сам направился к камину. Через несколько минут пламя в очаге забушевало с новой силой. Мажордом помедлил. Обернулся к Королю.

— С позволения Вашего Величества, — сказал с поклоном он, — я нацедил из бочки красного, долины Фед, прошлогоднего урожая. Старая бочка пуста, я не хотел бы сцеживать подонки.

— И не надо, — медленно кивнул Король. — Сойдёт и это. Подогрей.

— Уже, мой лорд.

С ловкостью, выработанной многолетней практикой, Ансельм наклонил кувшин, наливая вино. Король протянул руку, сжал в ладони нагретое олово кубка. Терпкий аромат старого вина приятно щекотнул в ноздрях. Он приподнял кубок повыше, жалея, что тот не стеклянный, переложил меч из руки в руку и опять задумчиво уставился в огонь.

— Долина Фед, — произнёс он. — Да… А помнишь ли, Ансельм, вино десятилетней давности, которое мы пили после штурма замка барона Дирка? Что долина Фед… И то вино из старой бочки, которое закончилось, — даже оно не сравнится с тем, десятилетней выдержки. А какой был бой… И десяти таких бочонков не хватило бы, чтобы отпраздновать победу! Да…

Ансельм тактично промолчал. Возможно, это в самом деле было, и возможно, после штурма замка у барона Дирка нашлось в подвалах какое-то вино. Вот только он не помнил ни вина, ни замка, ни барона. Старик в последнее время часто заговаривался, путал даты, имена, и мажордом уже привык не обращать на это внимания.

Тем временем ностальгические воспоминания оставили Короля так же скоротечно, как и возникли. Вновь две тяжёлые складки залегли у рта, прямые линии спины сменились старческим изгибом. Кубок в его руке слегка подрагивал.

— Благодарю, — проговорил Король с нарочитой сухостью в голосе и сделал знак рукой, отсылая слугу. — Ты можешь идти. Ступай.

Мажордом поклонился как-то быстро и неловко, попятился, затем развернулся и направился к выходу из зала. Шаги его подкованных сапог звучали по плитам пола всё тише и тише, пока наконец не смолкли совсем. Дверь в этот раз он ухитрился закрыть совершенно без скрипа.

Лишь за дверью Ансельм осмелился остановиться, вынул из кармана скомканный платок и снова вытер лысину. Перекрестился истово, как только мог, и мелко зачастил по коридору. Нервы его были напряжены до предела, и, когда из темноты навстречу ему вдруг выступила тёмная фигура, он едва сдержался, чтоб не закричать.

— Ансельм! Иди сюда.

Мажордом с облегчением перевёл дух.

— Ваше Высочество, это вы! — Он оглянулся.

— Я, дурень ты этакий. Кто ж ещё? — принц Эрик, средний сын Короля, небрежно прислонился к стене и сложил руки на груди. Смерил мажордома взглядом. — Всё прошло нормально?

Высокий, гибкий, весь одетый в чёрное, вплоть до перчаток и сапог, принц Эрик походил на пантеру и стоял, загородив собой проход. В зрачках его играла темнота. Ансельм гулко сглотнул и оглянулся.

— О да, мой принц, если это можно назвать нормальным… Надеюсь только, что Господь простит нам это прегрешение.

— На твою долю грехов хватит и так, — мрачно оборвал его принц. — Вспомни хотя бы, сколько ты наворовал из отцовской сокровищницы.

— Мой принц, я, кажется, уже вам говорил…

— Короче. Ты подсыпал яд?

— Д-да, мой принц. Я думаю, через пару часов уже можно… забирать.

— Отлично, — ухмыльнулся принц. — Я знал, что ты меня не подведёшь. Тебе зачтётся… после.

Мажордом облизал пересохшие губы.

— Но… вы же обещали мне награду… Ваше Высочество! Вы обещали…

— Хочешь получить её прямо сейчас? — Эрик поднял бровь. — Ну, что же… Будь по-твоему.

Огонь блеснул на лезвии кинжала, мажордом издал сдавленный всхлип и бесформенным мешком осел по стенке на пол. Вытаращился на принца снизу вверх, будто хотел что-то сказать, два раза кашлянул кровавой струйкой и обмяк. Глаза его закатились. Из расслабленной ладони выпал и покатился по полу маленький блестящий предмет. Эрик нагнулся, лицо его исказила усмешка: то был флакончик из-под яда в оправе тусклого витого серебра. Ансельм так переволновался, что всё это время так и продержал его в руке. Принц неторопливо подобрал флакон и спрятал в карман, убедившись предварительно, что тот на самом деле пуст. Яд перекочевал в вино для Короля.

— Тебе конец, старый маразматик, — произнёс Эрик, глядя в пустоту. — А с остальными… С остальными разберёмся позже.

Рассветные лучи коснулись окон, на мгновение замешкались, потом ворвались розовым туда, где были выбиты цветные стёкла витражей. Упали на пол. Огонь в камине сделался тусклым и нечётким. Издалека снаружи донеслась холодная перекличка сигнальных горнов — войска под стенами трубили сбор. Король помедлил, выплеснул в огонь давно остывшее вино, поставил опустевший кубок на пол, встал и двинулся по лестнице наверх, неся перед собою старый меч. Он шёл в свои покои твёрдой поступью, прямой, как не ходил уже давно.

Доспехи ждали. Непривычно было облачаться без помощников, но отвлекать для этого людей со стен Король посчитал для себя унизительным. Латная пластина равномерной тяжестью легла на грудь, наручи привычно охватили плечи и запястья. Пальцы сами находили ремешки, застёжки, пряжки амуниции — неторопливо, обстоятельно, с многолетнею сноровкой старого бойца. Последним лёг на плечи Короля багровый плащ с гербом, расшитым золотым и синим.

Шлем и ножны от меча остались лежать у полога кровати.

На стенах царила напряжённая тишина — ни ругани, ни шуток. Бойцы рассредоточились по местам, в который раз проверяя амуницию, выглядывали с осторожностью промеж зубцов. В бойницах башен тлели фитили. Тихо булькала вода в больших котлах, поставленных на смазанные салом брёвна-рычаги. При появлении Короля все встали.

— К чёрту почести! — сказал Король, вступая на помост. — Следите лучше за врагом. Ательстан!

Старый, поседевший, стриженный под ёжик арбалетчик повернулся к Королю, привычно щуря левый глаз. Приветственно вскинул свободную руку.

— Я здесь, мой лорд.

— Я слышал трубы. Они… уже идут?

Он покачал головой:

— Уже нет. Часа полтора тому назад попробовали сунуться под южные ворота, но мы им всыпали. Теперь подтягивают войска сюда.

— Полтора часа? — Король нахмурился, провёл ладонью по лицу и вновь надел перчатку. — Боги, я, должно быть, всё же задремал… Я ничего не слышал. Почему ты не послал за мной?

— Я посчитал, что нет нужды отвлекать Вас ради такой мелкой стычки.

Светило набирало высоту. Поднимался ветер. Внизу под стенами опять запели горны. Войска перестроились и двинулись вперёд, штандарты и знамёна затрепетали на ветру. Ательстан со знанием дела посмотрел на них из-под ладони. Усмехнулся:

— Похоже, наших трофеев скоро прибавится.

Усмешка Ательстана не сулила ничего хорошего. Врагам. Старый друг, почти ровесник, несмотря на свои годы, бьющий латников из арбалета в глаз, в прорези забрала, он всегда последним отступал с поля любого боя. Король доверял ему безоговорочно и теперь почувствовал, как потеплело у него на сердце. Кровь быстрее побежала в жилах. Где-то в глубине души медленно, но верно разгоралось пламя предстоящей битвы — ощущение почти забытое и потому вдвойне приятное. Он вдруг снова ощутил себя прежним, молодым и сильным.

Таран ударил в створ ворот. Затенькали по камню стрелы. Всё пришло в движение. Захлопали арбалеты, взвились, прочерчивая небо чёрными хвостами, зажигательные бомбы. Король поднял свой меч. Ветер развевал его седые волосы как знамя, холодный ветер с гор, как много лет назад, когда эти волосы ещё были чёрные как смоль, развевали их ветра Киммерии и Аквилонии. Ательстан украдкой снова посмотрел на Короля и решил, что ничего ему не скажет. Королю сейчас совсем ни к чему было знать, как принц Робер с группкой преданных людей пытался отворить южные ворота, и не только пытался, но и отворил, перебив предварительно стражу… и сам пал от руки графа Эдвина. А уж потом Ательстан позаботился, чтобы люди графа Эдвина не продвинулись дальше ворот.

Взорванный подземный ход отрезал замок от мира. В лесу остались и Бригитта, и пришлый аристократишка-южанин, без лошадей, без кареты и, конечно же, без сундуков, а один весьма проворный юный рыцарь оказался первым, кто польстился на её сокровища.

У себя в покоях бился в корчах с синей пеной на губах принц Эрик, выл, сминая ком крахмальных простыней и проклиная старого слугу, который вылил яд совсем не в тот кубок, на который было указано.

А принц Эйнар — последний сын, которого поймали возле склада с порохом, когда он поджигал фитиль, теперь сидел в темнице, ожидая своей участи.

Это тоже не заслуживало того, чтобы сейчас об этом говорить. Кто вспомнит о них? Что вспомнится? Предательство — и больше ничего. А скорее всего, забудется и это.

Если поле боя останется за осаждёнными, ещё будет время, чтобы об этом рассказать. А если им сейчас суждено погибнуть, то они погибнут, как жили, и враги над павшими скажут с изумлением, не веря до конца себе: «Вот это были воины!»

Ательстан усмехнулся и поднял арбалет.

Войска пошли на приступ.

Ноябрь 1999 г.

Пермь

Крылья родины[13]

(Историческое военное обозрение 1262 г. № 8)

Уважаемые читатели!

Представляя вам нашу новую рубрику «Военно-исторический музей», мы хотим вспомнить славные страницы истории наших доблестных военно-воздушных сил. Почти три сотни лет прошло с тех пор, как наши предки начали приручать на западных болотах диких огненных ящериц, сначала просто как декоративных домашних животных, потом — как ловчих и охотничьих. Шло время. Эпоху суеверий, тёмные века сменило время возрождения, расцвет научной и магической работы, когда жизнь общества стремительно рванулась в будущее по пути прогресса. И наконец настал тот день, когда стараниями мастеров энтузиастов, магов-одиночек, пионеров генетики и селекции были выведены первые породы драконов, поднявших в небо человека. Это было время надежд и свершений, подвигов и неудач, когда полёт человеческого воображения обрёл наконец свои огненные крылья.

В этом смысле Шестидесятилетняя война стала важной вехой в становлении военной авиации. И если поначалу драконы применялись только для разведки с воздуха и передачи очень важных донесений, то когда вопрос господства в воздухе стал приоритетным, эта отрасль военной экономики получила дополнительный стимул к развитию. Именно тогда впервые появились первые тяжёлые драконы, способные поднять в небо груз, много больший, чем седок с поклажей; стало совершенствоваться оружие и защита. Тогда же было положено начало тактике воздушного боя и искусству высшего пилотажа. Почти полвека в противостоянии двух государств шлифовались огненные крылья Родины, которые и ныне гордо и несокрушимо стоят на страже мирных завоеваний. Естественно, мы не могли обойти стороной эту славную, трагическую и героическую эпоху. Серия статей, приуроченная к столетию со дня победы, — лишь первая часть большого исторического исследования, обзорный материал. Мы не можем рассказать здесь обо всех драконах, выведенных нашими учёными в период этой затянувшейся войны, не можем рассказать об экспериментальных образцах, о тех, которые инкубировались малым выводком, о тех, которые работали на мирных трассах, обеспечивая тыл. Но мы непременно расскажем, кто составлял основную ударную мощь наших ВВС, кто в те тяжёлые, безрадостные годы послужил оружием победы.

A-27 UO «Smoge»

История создания. В ходе начальных военных действий при штурме укреплённых районов потребовалась новая концепция многоцелевого дракона, который вначале кроме способности к перехвату мог бы атаковать также и наземные цели. В 1139 году император Мунг II Безжалостный объявил конкурс на выведение средних штурмовых драконов, которых планировалось использовать для огневой поддержки с воздуха. Конкурс выиграла лаборатория «Alien», которая и получила заказ на выведение опытных образцов и подготовку к запуску дракона в серийный выводок. Облёт первого опытного образца, получившего наименование А-27 «Смог», был осуществлён 15 сентября 1140 года, после чего штаб-квартира Государя заключила с лабораторией «Альен» контракт на обучение и поставку в войска первого боевого выводка из тридцати двух драконов.

Опытный образец имел скорость около 250 стайе в час, что мало для истребителя, но вполне достаточно для дракона войсковой поддержки. Были выведены три опытных образца и два покладистых дракона пробной серии («Белка» и «Стрелка»), которые впоследствии использовались как учебно-тренировочные, а первая боевая эскадрилья была организована в 1141 году.

Производство драконов для нужд сил авиаподдержки панцирной пехоты Дарлингтонии было закончено четыре года спустя. В общей сложности вылупилось четыре выводка общим количеством 122 дракона. Помимо Трапперной и Факельной кампаний участвовали в боевых действиях при обороне Параллиты, в рейдах на Офилию, а также в локальных конфликтах Аркано-Атанской войны. Именно на «Смоге» летал знаменитый впоследствии ас-драконьер Виллем Таракант. Впоследствии все оставшиеся в живых особи генерации «Смог» были сняты с вооружения и стерилизованы.

Вооружение. Стационарное вооружение А-27 «Смог» состоит из двух съёмных магазинных арбалетов «Единорог-2М» у оснований крыльев, двух кассет зажигательных бомб на внешней подвеске и стационарного головного биоогнемёта «БФГ-1000» в перегородке воздухозаборника. Были проведены эксперименты по использованию в качестве бомбового вооружения ульев с термитными пчёлами, но при резких эволюциях возникала опасность их самоактивации, и распространения этот вариант вооружения не получил.

Критерии вида. «Смог» представляет собой скомпонованный по классической схеме двукрылый орнитоптер с двуколенчатым крылом с удлинением 3,2, положительным углом 2 и отрицательным углом поперечного V 3°. Благодаря такому решению стало возможным производить угловые манёвры в вертикальной плоскости и использовать закрылки по всему размаху задней перепонки. В период разработки дракона наибольшей модификации подвергся корпус в плане бронирования — общий карапакс был значительно усилен, как и коробка головы, и блок подвижных панцирных щитков на шее и у основания хвоста.

Несмотря на ряд довольно эффективных войсковых операций, впоследствии «Смог» был признан неудачной моделью, ибо его создателями в жертву огневой мощи и бронированию были в значительной степени принесены интеллект и сообразительность. Так, например, в бою он частенько принимал за цель свой собственный хвост и принимался за ним гоняться, замыкаясь в кольцо, пока не падал на землю. При этом он отличался довольно высоким слуховым порогом, ибо действовать ему приходилось на передовой (иначе велика была бы опасность неадекватной реакции на близкие разрывы), и потому с трудом мог реагировать на команды седока. Вследствие этого в пилоты приходилось набирать исключительно отъявленных горлопанов. Попытки отдавать ему распоряжения с земли по громкоговорителю закончились ничем, поскольку все драконы отличались чрезвычайной тупостью и выполняли все манёвры одновременно. Кроме того, возникала непосредственная опасность перехвата противником управления эскадрильей.

Что касается брони, то эта разработка также была признана нерентабельной, вследствие применения противником модернизированных термитных пчёл — оружия скоростного, мощного, но характеризуемого малым радиусом действия и дальностью полёта. Проблема была решена путём выведения более скоростных драконов, для которых разработали специальный секционный бронежилет с экстренным отстрелом повреждённых секций. В итоге А-27 был снят с вооружения. Три экземпляра находятся в лётном зоопарке в Таперане, ещё один — личный экземпляр Виллема Тараканта, «Синяя стрела», геройски погибший и впоследствии отпрепарированный, — в музее боевой славы города Вонтам.

B-62 «Seraphim»

История создания. В ходе затянувшейся Третьей Болотной операции возникла настоятельная необходимость выведения тяжёлого дракона для нанесения дальних бомбовых ударов. Ассоциация магов-оружейников «Narvalys» в порядке частной инициативы вывела и предложила для поставки в войска опытный экземпляр сверхтяжёлого дракона BD-A3 с увеличенными дальностью полёта и грузоподъёмностью. После нескольких отказов и основательной доработки им удалось заинтересовать своим проектом военное ведомство короля Крига IV, сменившего на троне государя Мунга II. После продолжительных дебатов военные выделили необходимое количество средств на закладку выводкового гнезда. Стоимость программы была оценена в 1,3 миллионов серебряных марок (в сентябре 1151 года число заказанных образцов было увеличено до четырёх, а стоимость возросла до 1,91 миллионов марок). При этом предусматривалось, что в конце 1154 года будет начато стадное вылупление 95 боевых драконов с единичной ценой порядка 120 тысяч марок.

Первый опытный экземпляр, полученный от самки типового B-18 «Citadel» путём супермутации, был продемонстрирован высокой комиссии полгода спустя. В это же время выяснилось, что стоимость всей программы увеличится до 8 миллионов марок, а стоимость отдельной боевой особи — до 375 тысяч марок.

Испытания в аэродинамической трубе моделей больше чем 40 различных конфигураций продолжалось в течение 4 лет (22 тыс. драконо/часов трубных испытаний). Первый опытный образец был облётан 16 мая 1156 года. После очередного подсчёта действительных расходов военное казначейство самостоятельно сделало пересчёт стоимости программы, в результате чего обе суммы были уточнены и составили 20,5 миллиона и 700 тысяч марок соответственно. Это едва не поставило крест на всём предприятии, поскольку терпение Государя лопнуло окончательно, а война приняла затяжной характер. В конце 1156 года судьба проекта всё ещё оставалась неопределённой, что было связано не только с более чем десятикратным увеличением стоимости программы по сравнению с первоначальной, но и боевыми качествами дракона, которые ухудшались по мере продвижения работ. В результате смены руководства (путём усекновения голов старому) и приходу к власти молодых инициативных геномагов работы были форсированы, и в 1158 году, под кодовым обозначением «Серафим», дракон был запущен в серию.

В результате этих перипетий, однако, был создан один из наиболее совершенных видов боевых драконов, который состоял на вооружении более двадцати лет, а после окончания войны был перепрофилирован для нужд транспортной авиации.

Вооружение. Максимальная бомбовая нагрузка «Серафима» достигает 14 (позднее — 14,5) тонн. Бомбовое снаряжение разнообразной компоновки не позволяет перечислить здесь все варианты. В трёх подвесных корзинах «Серафим» мог нести бомбы зажигательного и замораживающего (ступорозного) действия в количестве до 50 штук. Предполагалось оборудовать каждый отсек барабанными выдвигаемыми блоками для пуска пороховых ракет SRAM (по 8 ракет на каждый блок), однако после печально известного инцидента при бомбардировке военной базы на скалах Рогнос, когда несколько драконов крупно покалечили друг дружку, от этой идеи пришлось отказаться. Основу бортового защитного вооружения составляли скорострельная шестиствольная картечница «Окучник-2» повышенного всемогущества с ленточным питанием, биоогнемёты «БФГ-1500» в количестве трёх штук и два спаренных турельных арбалета «Единорог-3D» на выносных консолях для обороны задней полусферы.

Критерии вида. «Серафим» представляет собой укрупнённый шестикрылый орнитоптер-низкоплан с наплывом и последовательным размещением маховых плоскостей, достигнутым путём экспериментального утроения исходного ДНК. В ходе лётных испытаний был произведён отказ от горизонтального хвостового оперения в пользу схемы «Летающее крыло». Вследствие этого был значительного увеличен практический потолок, а крейсерская скорость достигла 240 стайе в час. Угол отклонения несущих плоскостей в канале тангажа составляет 25° вверх и 70° вниз, а в канале крена ±90. Для полётов на малой высоте и в неспокойной атмосфере была применена активная система демпфирования кабины экипажа. Опытный экземпляр, снаряжённый кислородным оборудованием и дыхательными масками, достиг высоты в 10 стайе.

Из-за значительных перегрузок при выходе из пике хрящевые капсулы голов были модифицированы — усилена их прочность и упругость, а плотность околомозговой жидкости повышена до состояния тяжёлого геля. Однако в результате последней модернизации после успешного бомбометания «Серафимы» нередко приходили на базу с мёртвыми пилотами, поэтому стали использоваться в беспилотном варианте по принципу «Волчья стая» (пилот-координатор находился только на головном драконе). Последнее к тому же позволило значительно увеличить бомбовую нагрузку единичной особи. Сперва в кабинах предусматривалась возможность установки двух дополнительных кресел или койки для сна, но при переходе к беспилотному варианту было отдано предпочтение активной трёхголовой схеме с повышенным интеллектом. В дальнем рейде боковые головы выполняли функции навигатора и второго пилота, а при встрече с истребителями противника — воздушных стрелков (варианты с большим числом голов были отброшены на начальной стадии теоретической разработки во избежание ошибок при пилотаже и стрельбе). «Серафим» изначально проектировался как сверхдальний бомбардировщик, поэтому была предусмотрена возможность дозаправки в воздухе (в том числе — истребителями противника).

В результате за «Серафимами» закрепилась слава самых сварливых и прожорливых, но при этом — наиболее живучих особей тяжёлой авиации. Последнее качество особенно ярко проявило себя в ходе осады города Нод, когда за четыре первых месяца их применения система ПДО противника не смогла сбить ни одного «Серафима». Изменение приоритета в воздухе оказалось настолько сильным, что противостояние, тянувшееся без малого десять лет, было завершено в течение полугода. Вскоре были созданы службы реабилитации тяжелораненых драконов (вплоть до трансплантации оторванных голов), после чего в военной авиации распространился тезис о нечувствительности современных бомбовых драконов к атакам истребителей, а противоборствующие стороны спешно приступили к выведению новых, усиленных видов драконов-перехватчиков. Впоследствии «Серафимы» активно использовались в Первой и Второй Холодных войнах, в Тиберийском конфликте, в военных операциях «Буря в стакане», «Изольда-2» и «Харон», а также для подавления 17-го военного переворота в Западной Редании, обеспечивая дальние бомбардировки, высадку десанта, уничтожение законных и незаконных бандформирований в горных областях, транспортные операции и разведку. В боях за архипелаг «Жемчужные Отмели» особо отличился полк № 13 — «Три Мёртвые Головы», которому впоследствии было присвоено звание гвардейского с формулировкой «За полное уничтожение основной базы ВМФ противника — острова Заходящего Солнца». В ходе этой битвы был потоплен практически весь флот противника, включая двухсотсорокапушечный линкор «Крадущийся», два крейсера — «Беда» и «Незадача» — и боевой эскадренный дракононосец «Гордость Империи».

FY-207 «Sorwigolova»

История создания. Большие потери от налётов вражеской авиации заставили военные ведомства обратиться к идее лёгких и недорогих драконов-перехватчиков. Промышленность Объединённого Королевства приступила к испытаниям различных видов драконов (в этом ряду можно упомянуть «Грифон» и «Василиск» концерна «McLoud-Duncan», а также Y-33 «Шустр» фирмы «Летюг»). В результате, однако, предпочтение было отдано разработке ТОО ДГБ «Pavianavia Aircraft», которое представило проект одноместного дракона с рабочим именем «Зелёный Змей», который, однако, вследствие опечатки в документах военного ведомства проходил под грифом «Зелёный Змий».

Наибольшие трудности у разработчиков вызывала проблема увеличения скороподъёмности. Следует упомянуть, что контрольный пакет «Pavianavia» держали представители народа гномов, одновременно с тем занимавшие высокие должности в крупных металлургических и пивоваренных концернах, вследствие чего при компоновке был применён целый ряд нетрадиционных решений, как то: облегчённый несущий каркас, накопление в чешуе монокристаллов редкоземельных элементов, нестандартный профиль крыла и комбинированная двигательная установка.

В 1160 году были заказаны два опытных экземпляра, получившие название FY-207 «Сорвиголова». Испытания первого из них с обычным маховым крылом прошло 17 июня 1160 года, а 21 декабря начались полёты и с ракетным двигателем. Сложность состояла в том, что необходимость заправки дракона винным спиртом создавала трудности в поддержании постоянной боеготовности всего подразделения. В конце концов был выведен модифицированный вариант дракона, потреблявший смесь спирта с керосином. По небрежности информация об этом в испытательные части вовремя не поступила, и по ним прокатилась волна массовых отравлений лётного, пилотского и обслуживающего персонала.

В 1161 году «Pavianavia Aircraft» получила заказ на выведение 6 драконов для эксплуатационных испытаний (облёт первого из них состоялся 12 апреля 1162 года). Во время испытаний была достигнута расчётная скорость (в горизонтальном полёте равная примерно 900 стайе в час), а также установлено несколько мировых рекордов по скороподъёмности, высоте и заправке топливом на время. В процессе лётных испытаний произошли две катастрофы (в 1162 году — во время посадки и в 1163 году — во время взлёта), которые, по всей вероятности, повлияли на то, что запуск в массовую инкубацию был задержан ещё на два года, но в конце концов к ограниченной серийной инкубации вид был рекомендован.

Вооружение. Основные недоработки этого проекта проистекали из нежелания гномов работать с пасть-огнемётами биологического типа (гномы не являлись сильными биомеханиками, кроме того, считалось, что на высоких скоростях пасть лишний раз было разевать опасно). Дабы не снижать боеспособности, драконы типа «Сорвиголова» были вооружены лёгким ракетным комплексом класса «воздух — воздух» с магическим самонаведением (оружием экспериментальным, ненадёжным и вдобавок дорогим), а также собственным природным оружием — зубами и когтями, армированными мифрилом посредством бионапыления.

Критерии вида. «Сорвиголова» представляет собой орнитоптер с крылом малого удлинения, оснащённым пластинчатыми элеронами и закрылками. Профиль крыла имеет постоянную хорду 2,4 м и относительную толщину 3 %. При испытаниях было отмечено, что поперечная управляемость дракона лучше расчетной, потому передаточное отношение было уменьшено на 1/3, а затем и на 2/3. В конце концов элероны были сделаны неподвижными. Вследствие высоких температур, возникающих при работе маршевого двигателя, рулевые пластины хвоста были выполнены из металла съёмными и заменяемыми. Применение форсажной камеры привело к тому, что «Сорвиголова» стал первым боевым драконом, у которого значение тяги в момент старта превышало взлётный вес.

Двигательная установка выполнена по одноканальной схеме и представляет собой генетически модифицированный задний отдел кишечника, панцирный эпителий которого выстелен особыми безъядерными клетками, отслаивающимися по мере выгорания. В районе хвоста находится особая гальваническая железа, выполняющая функцию запальной свечи. В самом начале разработчиками всерьёз рассматривался вариант использования в качестве двигательной установки модифицированного огнемёта типа «БФГ-2000». При этом предполагалось использовать крыло равнозначного профиля, позволившего бы осуществлять предстартовый разгон хвостом вперёд, но от этой идеи пришлось отказаться, так как разворот на 180° на столь высоких скоростях был чреват потерей ориентации и вызвал бы недопустимые боковые перегрузки. В основании шеи установлена негерметичная кабина пилота, которая в экстренных случаях могла отделяться и стабилизироваться специальным парашютом. Шасси обеспечивает использование драконом неподготовленных посадочных площадок с травяным покрытием. Из-за шума при полёте впервые была применена система телефонной связи пилота с драконом.

Особых подвигов драконы этого вида не совершали, но честно несли боевую вахту в системе ПДО на стратегических объектах. Защиту городов им не доверили, поскольку излюбленным боевым приёмом у «Сорвиголов» был так называемый «глушак» — преодоление звукового барьера в непосредственной близости от цели. Противник получал контузию, от которой не спасали даже беруши и каска, но мирное население от этого страдало больше. Следует упомянуть, что противник предпринял попытку вывести аналогичный вид драконов на основе похищенного генетического материала и некоторое время успешно противостоял налётам фронтовой авиации. Положение спасли морально устаревшие драконы вида «Смог», которые из-за своей патологической глухоты были к звуковому удару совершенно нечувствительны.

F-220V (F/A-220V) «Shaman»

История создания. В 1156 году военное ведомство Его Величества Крига IV огласило требования к среднему дракону дальнего просачивания. Работы по его выведению авиаферма «McLoud-Duncan» начала 10 октября 1167 года, а первое лётное испытание было произведено 1 апреля 1168 года. За это время было выведено только два опытных экземпляра XF-128V, поскольку контракт был аннулирован по причине изменений оперативных концепций — командование посчитало, что драконы типа «Серафим» могут выполнять свои задачи без сопровождения. В этой обстановке ферма предприняла попытку спасти свою разработку, переобучив дракона для выполнения истребительно-бомбардировочных задач, перехвата и разведки. При этом взлётная масса возросла почти вдвое. После ряда совещаний военная комиссия сочла возможным подобное развитие событий и дала «добро» на расконсервацию проекта с намерением заменить им морально и физически устаревших драконов «Смог». Были выделены соответствующие средства, после чего ферма «McLoud-Duncan» приступила к выведению многоцелевого дракона, получившего обозначение F/A-220V «Шаман».

Основной проблемной при испытаниях, как ни странно, оказался необычайно высокий интеллект прототипа, связанный с высокой сложностью планируемых задач. Как правило, дракон не считался с мнением пилота, вступал в пререкания с начальством, нарушал субординацию, а при испытаниях в аэродинамической трубе калечил оборудование и нецензурно ругался. Тем не менее на полевых испытаниях «Шаман» показал неожиданно высокую эффективность, главным образом за счёт нестандартного поведения.

В 1169 году была выведена опытная стая драконов, которые незначительно отличались от экспериментальных образцов — на основании предыдущих испытаний были несколько изменены характеристики психической устойчивости и управляемости. Практически сразу после прибытия в войска драконы самопроизвольно «расслоились» согласно пристрастиям: уравновешенные особи, которых было меньшинство, подвизались на выполнении задач по боевому патрулированию и разведке, большая же часть вошла в состав диверсионных подразделений, выполнявших наиболее трудные поручения командования.

Вооружение. Этот дракон использовался в качестве дракона-перехватчика и истребителя-бомбардировщика. Планировалось также использовать его в качестве разведчика для длительных патрульных облётов. Основным оружием «Шаманов» всех модификаций является модифицированный горловой биоогнемёт «БФГ-1500» и холодное оружие в виде зубов, когтей и ошипованного хвостового оперения. Дракон имеет четыре узла внешних подвесок, на которых может нести до двух с половиной тонн бомбовой нагрузки, ракет, газовых зарядов или пропагандистских прокламаций. Особого упоминания достойна исключительная мощность голосовых связок, у отдельных экземпляров достигавшая 140 децибел. В варианте перехватчика мог стартовать с пружинной катапульты и нести до десяти пороховых ракет класса «воздух — воздух».

Критерии вида. «Шаман» представляет собой орнитоптер-среднеплан. Крыло малого удлинения со срезанными торцевыми частями не имеет аэродинамической или конической крутки. При относительно небольшой полётной массе имеет дальность полёта до 3000 стайе без дозаправки. В процессе испытаний был выявлен дефект — нежелательное засасывание воздуха в пространство между брюхом и хвостовой обечайкой, вследствие чего дракон не достигал расчётной скорости. После уменьшения размаха крыльев и модификации их передней кромки (применения щелевого уступа) этот дефект самоустранился. При попытках управления «Шаман» отличался нервозностью и гиперчувствительностью, в результате чего в большинстве войсковых операций имел неограниченную свободу действий.

Высокая живучесть, хорошая защищённость и особая тактика боя, практикуемая «Шаманами», привели к тому, что в войсках их прозвали «Летающими танками». В бою ими активно использовался высший пилотаж, оскорбительные жесты и словесная брань как орудие психической атаки, а когда противник открывал массированный зенитный огонь, «Шаманы» совершали экстренную посадку и шли в наземную атаку, для чего ими была разработана особая система рукопашного боя с применением когтей, зубов и хвостового оперения (несколько модифицированная, эта система до сей поры практикуется диверсионными драконами ATF «Aroch»).

Несмотря на высокую боевую эффективность, командование с трудом терпело существование диверсионных эскадрилий «Шаманов» у себя под боком. Как правило, такие подразделения отличались крайней невоздержанностью, дутой элитарностью и оголтелым гусарством. Их боевые заслуги ни в коей мере не умаляли их выходок. Обычно драконодромы «Шаманов» прикрывались эскадрильями «Сорвиголов», что провоцировало многочисленные случаи воровства и пьяные дебоши с последующим общевойсковым братанием, разрушением насестов и ангаров, воздушным мордобоем и стрельбой по всем движущимся мишеням. Документально подтверждён случай, когда два «Шамана» на спор перепили всю эскадрилью «Сорвиголов», захватили с собой бочку с выигрышем, но перепутали при взлёте направление и случайно пересекли линию фронта. Будучи обнаружены противником, оба не придумали ничего лучшего, кроме как притвориться двумя драконами сельскохозяйственной авиации, в результате чего над большим скоплением неприятельской пехоты были распылены четыре тонны неразбавленного спирта, что произвело эффект вакуумной бомбы. Оставшиеся в живых силы противника были полностью деморализованы, а готовящееся ими наступление на южном направлении — сорвано. Лишь это спасло обоих от военного трибунала. Командир подразделения «Шаманов» попытался выдать все их действия за некую заранее спланированную боевую операцию, но внятно объяснить её общий план не смог по причине затяжного похмелья. В итоге все трое отделались недельной гауптвахтой и правительственными наградами.

В рядах «Шаманов» часты были также самовольные отлучки, в результате которых в окрестных лётных подразделениях нередко появлялись самые необычные гибриды. С этим связан ещё один показательный случай: летом 1174 года агенты Военного ведомства раздобыли сведения, что противник активно ведёт работы над созданием нового вида сверхоружия — малогабаритных драконов-камикадзе, и группа «Шаманов» получила задание выкрасть образцы яиц. В этой беспрецедентной по дерзости операции приняли участие три элитные эскадрильи, однако вся акция едва не оказалась на грани срыва: при виде генетически модифицированной самки несколько молодых драконов совершенно потеряли голову и спровоцировали драку, в результате чего все яйца были подавлены, а лаборатория уничтожена. Опасаясь репрессий командования, «Шаманы» решили увлечь даму с собой (благо, та по своей природе отличалась чрезвычайной влюбчивостью), однако после возвращения на базу наотрез отказались выдать её командованию и спецам. В итоге в двух частях вспыхнул мятеж и около сорока боевых драконов вместе с интернированной драконицей с боем покинули территорию государства и исчезли в неизвестном направлении. Всё это окончательно переполнило чашу терпения генералитета, и оставшиеся подразделения «Шаманов» были принудительно передислоцированы. При этом двадцать три дракона последовали за своими мятежными собратьями, сорок пять предпочли переквалифицироваться в перехватчики, а восемнадцать наиболее отъявленных головорезов сбились в шайку и около года промышляли разбоем на границах между государствами, терроризируя деревни, хутора, торговые фактории и постоялые дворы. Покончить с этими отщепенцами удалось лишь три года спустя совместными усилиями обоих государств во время так называемого «Семидневного перемирия».

По данным последних научных экспедиций, недавно в безлюдных горных районах Северо-Западного плато были замечены группы неопознанных летающих драконов, предположительно — потомков тех самых исчезнувших «Шаманов». Все они отличаются характерным для «Шаманов» «ломаным» стилем пилотажа, виртуозно ругаются матом и упорно не желают идти на контакт. Есть предположение, что эти драконы основали там подобие собственного государства по типу республики. Как бы то ни было, все попытки исследователей-драконологов проникнуть туда неизменно оканчивались паническим бегством последних.

Помимо вышеперечисленного «Шаманы» навсегда вошли в историю благодаря своим певческим талантам. Среди них встречались настоящие мастера своего дела — одарённые композиторы-маршевики и поэты батальной тематики. Сводный Академический хор «Шаманов» неизменно срывал аплодисменты на показательных выступлениях Императорских Королевских ВВС, а в бою их грозное и слаженное пение наводило ужас на врага. Нельзя не упомянуть здесь такие, ныне ставшие классическими авиамарши, как «Мы драконы, мы летим», «Береги свой хвост, приятель», «Сорок градусов налево» и «Всё выше, выше и выше».

ATF «Aroch» — дракон для spec-ops.

История создания. В условиях, когда война начала принимать затяжной характер, особое значение приобрели диверсионные подразделения, для оснащения которых требовались соответствующие вспомогательные средства. Верховный штаб Его Величества огласил технические требования к лёгкому дракону, который должен был сочетать достоинства сложного и дорогого «Шамана» с дешевизной производства и простотой содержания. Новый дракон должен был обладать минимально возможной взлётной массой, отличной аэродинамикой и управляемостью при сравнительно коротком времени выведения. Для уменьшения стоимости работ в проекте использовались многочисленные решения, ранее опробованные на других драконах. Это позволило геномагам авиафермы «McLoud-Duncan» отказаться от статических испытаний и немедленно приступить к выведению опытных образцов. В результате уже к середине 1171 года дракон вида «Арох» был запущен в серийную инкубацию. Императорские Воздушные Силы заключили контракт на поставку в действующие войска 92 драконов. Лицензию на выведение получил концерн «SABACA» из сопредельного союзного государства Хохландия.

Критерии вида. «Арох» представляет собою удлинённый орнитоптер с крылом по схеме «чайка» без хвостового оперения, функцию которого отчасти выполняет гибкий хвост, отчасти — роговые элементы головы. Высоких лётно-технических характеристик удалось добиться посредством облегчения строения дракона (за счёт ликвидации брони, применения хрящевых тканей, миниатюризации органов и отказа от боевого огнемёта) и увеличения тяговооружённости. Впервые было применено так называемое «думающее крыло», необходимое для перемещения вверх-вниз без изменения угла атаки и вбок без виража. Оно обладало собственной нервной проводящей системой, обеспечивая практически рефлекторное реагирование на воздушные потоки. В итоге по скороподъёмности и разгонным характеристикам «Арох» превосходит всех драконов этого класса и обладает вдвое меньшим радиусом разворота. Можно также упомянуть такие специфические особенности «Арохов», как ультрагибкие мембраны крыльев для бесшумного полёта и зрение, смещённое в инфракрасную часть спектра.

Вооружение. В связи со специфичностью выполняемых операций, необходимостью бесшумного полёта с соблюдением светомаскировки решено было отказаться от биоогнемётов и других средств огневого и ударно-раздробляющего действия. Взамен была применена ещё одна оригинальная разработка: взяв за основу клетки эпителиальной выстилки желудка, учёные смоделировали особую ложечковую железу, вырабатывающую сильную неорганическую кислоту, которая могла скапливаться в гайморовых пазухах дракона, достигая там высоких концентраций. Разъедающее действие кислотной смеси компенсировалось соответствующей магической защитой, которой «Арохи» владели в совершенстве (хотя нередки были случаи, когда в подразделениях наблюдалась массовая изжога). Помимо этого, крыло на сгибах было оснащено выдвижными когтями, армированными мифрилом по системе Крюгера, однако функциональная пригодность их при встрече с истребителями противника, как выяснилось впоследствии, оказалась невелика.

Атака распылённой кислотой должна была уничтожать живую силу противника, а концентрированные заряды — выводить из строя здания и боевые укрепления. Неизвестно, кому первому пришла в голову мысль, что кислота может воспламеняться. Есть версия, что первым такой способ применил известный ас Фиг Сним, у которого при атаке случайно вывалилась из кармана зажигалка. Но и сам он, и его дракон по кличке Кислый Монк в тот раз вернулись на базу с сильными ожогами и внятно объяснить, что произошло, не смогли. Однако не прошло и месяца, как подобная практика получила широкое распространение в войсках. Сперва в качестве запального элемента использовались обыкновенные тлеющие фитили, но их ненадёжность и сложность в обращении заставили искать другие способы. Выход был найден совершенно неожиданно, когда одного из пилотов во время перекура осенила мысль обучить драконов курить табак. После двухнедельных испытаний и пилоты и драконы остановили свой выбор на трубках (папиросы и сигары не оправдали надежд — первые горели слишком быстро, вторые — сильно демаскировали драконов в темноте, были дороги и вызывали кашель). Попутно выявилось ещё одно преимущество подобного способа в виде экстренной постановки дымовой завесы.

В течение всего последнего периода Третьей Болотной войны подразделения «Арохов» успешно применялись для диверсионных акций, высадки десанта, освобождения заложников, разведки, ночных и точечных бомбометаний, а также для скрытного уничтожения расчётов ПДО противника перед наступлением основных войск. Юркие, бесшумные, почти неразличимые магическими ощущалами, они были незаменимы в узких горных ущельях и на улицах осаждённых городов. Одиннадцать пилотов и двадцать три дракона в ходе войны были представлены к высоким правительственным наградам, пять из них — посмертно. Особенно отличились пилот Уни Версам и его дракон по кличке Громобой, на родине которых ныне установлен бронзовый драконный бюст героев в натуральную величину.

Сложности заключались в том, что пристрастившиеся к курению драконы не желали изменять своей привычке даже на земле, и казначейству пришлось выделить из военного бюджета особую статью для постановки их подразделений на усиленное табачное довольствие. Вошедшие во вкус драконы требовали всё новых поставок дефицитных лёгких сортов — знаменитых «Кабана» и «Чёрный Адмирал», которые, по их утверждениям, горели в полёте особенно долго. В итоге эскадрильи «Арохов» всю войну с завидным постоянством снабжались лучшими сортами табака. На производстве запальных трубок специализировались две отдельные эскадрильи Королевских ВВС, постоянно конкурировавшие друг с другом.

Следует отметить, что «Арохи» по роду своей деятельности отличались живым, смекалистым умом, однако были исключительно привязчивы к своим пилотам и нередко (после гибели последних) впадали в глубокую депрессию, от которой спасались длительным запоем. Всё это вызывало нарекания со стороны лётного начальства, однако встречало и понимание. В итоге «беспилотники» на некоторое время переводились в расположение их дальних родственников — «Шаманов», где находили тёплый приём и сочувствие. Впрочем, «Шаманы» и сами были не прочь иногда наведаться к ним в гости, благо у «родственников» всегда можно было на дармовщинку разжиться хорошим табачком. Реабилитационный период длился около двух недель, после чего дракон, как правило, выбирал себе нового пилота и успешно возвращался в строй. К счастью для «Арохов», все повреждения в виде разрушенных насестов, прожжённых кислотой ангаров, случайные взрывы из-за курения на складах горючего и беспилотные набеги на соседние авиачасти списывались на похождения «Шаманов», чья репутация и до того была подмочена.

«Uboing-747»

История создания. В 1182 году, к моменту окончания военных действий, специалисты ДКБ «Narvalys» одни из первых обратили свой взор в сторону гражданской авиации. Большой опыт, накопленный ими в процессе создания драконов серий «Цитадель» и «Серафим», позволил им в кратчайшие сроки приступить к выведению драконов для пассажирских авиалиний дальних сообщений. Разработка получила наименование «Убоинг-747». По аэродинамической схеме он был во всём подобен ДБ «Серафим», но имел увеличенные взлётную массу и габариты, удлинённое крыло и повышенную ответственность за безопасность и плавность полёта. За основу была взята шестикрылая схема, превосходно зарекомендовавшая себя на практике. Опытный экземпляр был продемонстрирован Высочайшей комиссии 9 мая 1183 года на военном параде, приуроченном к годовщине окончания войны. После предварительных испытаний правительство субсидировало работы по окончательной доработке и запуску дракона в серию.

Вооружение. Оружия не несёт.

Критерии вида. «Убоинг-747» представляет собой укрупнённый, выполненный по схеме «бесхвостка» шестикрылый орнитоптер-низкоплан с оживальной основной несущей плоскостью и последовательным размещением крыльев. Для комфортабельной перевозки пассажиров была разработана специальная кабина на 48 посадочных мест, выполненная по схеме гибких арочных конструкций с утеплённой тентовой обтяжкой. Каркасы кресел представляли собой генетически модифицированную спинную чешую с мягкой обивкой (у более поздних разновидностей была предусмотрена опция анатомической подстройки кресел под фигуру пассажира). В состав экипажа входили: первый, второй и третий пилоты, дублирующие функции драконьих голов, маг-штурман для навигации в условиях плохой видимости и два стюарда (позднее — стюардессы). Для перевозки особо важных персон было разработано несколько вариантов спецкабин — «Люкс», «Авизо», «СВ», а также «Президент» — для королевского дракона, проходящего под грифом «Рейс № 1».

Первая инкубация экспериментального выводка состоялась в марте 1183 года. Поначалу услуги по воздушным перевозкам не вызвали особого энтузиазма, чему в немалой степени способствовали конструктивные недоработки, проявившие себя на начальной стадии эксплуатации (особые трудности были связаны с инстинктом «Серафима» заходить на посадку из пикирования, предварительно сбросив груз). Пришлось также срочно работать над ликвидацией системы дозаправки в воздухе, ибо нередки были случаи, когда драконы начинали гоняться за различными летающими объектами, совершенно не заботясь о безопасности и самочувствии пассажиров.

Однако недоверие народа не исчезло даже после устранения этих дефектов. Заинтересованное в развитии гражданской пассажирской авиации правительство предприняло крупномасштабную рекламную акцию, в ходе которой было создано несколько демонстрационных команд из правительственных чиновников различных ведомств с семьями, инвалидов войны и школьников начальных классов, и они в течение двух месяцев совершали показательные авиарейсы по маршруту: Столица — Райские острова — Син-Сити — Ярубашка — Лос-Кабанос, с залётом по пути во все крупные города.

При всей кажущейся простоте и рискованности этого замысла акция была тщательно спланирована — роль чиновников играли офицеры тайных служб и ВВС, а в качестве «детей» выступали переодетые молодые гномы из особого диверсионного отряда «Пороховая бочка» Третьей Отдельной парашютно-десантной дивизии имени Ф. Задержинского. Во время перелётов на некотором отдалении за «рекламными» драконами скрытно следовали два дракона типа «Серафим» в полном боевом камуфляже, с магами-спасателями на борту. В местах посадки в боевой готовности дежурили аварийные команды, замаскированные под военные оркестры, лоточников, бродячих музыкантов, иностранных туристов и представителей туземного населения. Там же, под видом цирковых балаганов и цыганских таборов, развёртывались полевые госпитали. В итоге акция имела крупный успех у всех слоёв населения, и менее чем через год регулярные авиарейсы стали нормой и начали приносить устойчивую прибыль.

В качестве курьёза можно упомянуть некоторые случаи из ныне рассекреченных военных документов того времени. Так, например, даже обещанный участвовавшим в акции гномам отпуск с последующим повышением не смог удержать их от амурных похождений в Син-Сити и Хамбурге. К чести диверсантов надо заметить, что они довольно удачно замаскировались под местных каменщиков и шахтёров. Лишь при отлёте некоторое недоумение народа вызывали нетвёрдая походка и помятые физиономии «школьников» и «школьниц», число которых к окончанию круиза почему-то увеличилось вдвое против начального. Ещё более нелепый случай произошёл, когда участники круиза пролетали над ВДБ, укомплектованной оставшимися на службе драконами-перехватчиками вида «Шаман», которые уже вторую неделю праздновали День авиации. В итоге они приняли «Убоинг» за новейший секретный бомбардировщик противника и вынудили его приземлиться. По счастью, вовремя подоспевшие «Серафимы» сопровождения сумели объяснить им, что к чему, и тем предотвратили назревавшую трагедию. Чтобы замять досадный инцидент, «Шаманы» спровоцировали пьянку, по окончании которой «Убоинг» взлететь уже не смог. Вся акция была поставлена на грань провала, но, к счастью, один из спасательных «Серафимов» оказался убеждённым трезвенником, а провинциальная публика подмены не заметила.

Увы, друзья, страницы нашего журнала не резиновые, и мы не смогли представить вам другие разработки наших геномагов, ДКБ и авиаферм тех времён. Остались в стороне F-27 «Legat» и F/A-34 «Aeromamba» — наши фронтовые лёгкие драконы, а также скоростной дракон бомбардировщик B-18 «Citadel». Не смог попасть сюда U-2AS — удивительный пример того, как безнадёжно устаревший ещё до начала войны учебно-тренировочный дракон снискал себе славу на фронтах как разведчик и ночной бомбардировщик-неслышимка, которого в войсках противника прозвали «Night Horror». Остался неописанным F4D-2 «Skywalker» — дракон подпалубной авиации, сыгравший неоценимую роль в охране морских караванов и береговых объектов. Не получили должного освещения и драконы сил противника, которые заслуживают отдельного разговора. Но мы надеемся, что это — лишь начало и разговор на эти и другие темы ещё продолжится на страницах нашего журнала.

В заключение хочется упомянуть военных консультантов: генерал-майора К. Педального, полковника О. фон Крышкина и служащих Военно-исторического музея г. Вонтам — лейтенанта авиаразведки М. Пауэрса и капитана диверсионной авиации в отставке М. Руста, оказавших неоценимую помощь в подготовке статьи.

Находилка

Уважаемые Маги, Бакалавры всех степеней и Посвященные!

Уважаемый совет!

Я попросил предоставить мне слово, чтобы рассказать вам о событиях чрезвычайной важности, происшедших в недавнее время. Возможно, кое-кто из вас уже осведомлён о них, но вряд ли имеет подробную информацию. Кроме того, вас наверняка озадачил один из вопросов повестки дня, выдвинутых сегодня на голосование… Но не будем торопить события.

Начну издалека. Примерно три года назад я взял на заметку одного из жителей своего района (не будем пока называть его имени, хотя вы и так догадываетесь, о ком идет речь). Как маг и член Совета с решающим голосом, я решил пока не сообщать о резкой концентрации магической ауры, произошедшей вследствие пробуждения скрытых способностей моего, так сказать, подопечного, и продолжил наблюдение за ним в одиночку. Тому способствовали два обстоятельства. Во-первых, молодому человеку исполнилось в прошлом месяце двадцать два года. Во-вторых, астрологический прогноз, сделанный вычислительным центром по моей личной просьбе, давал все основания утверждать, что появления нового Седьмого следует ожидать примерно в это время. Надо ли разъяснять, что столь позднее проявление магических способностей говорит о необычайной мощи скрытой силы? Разумеется, не надо.

Путём несложных вычислений я рассчитал его местонахождение и в течение нескольких недель вошёл к нему в доверие. Естественно, о своих способностях он даже не подозревал, и тем не менее они находили выход в различных гм… экстраординарных явлениях, с ним происходящих. В частности, к примеру, пресловутая «Чёрная Рука», в двадцатых числах сентября всполошившая весь город, была его рук делом. Прошу прощения за невольный каламбур (смех в зале). Рано или поздно он бы догадался, что является причиной, а что — следствием, а потому, исподволь подготовив его, я, если можно так выразиться, открыл ему глаза. Естественно, после короткого периода недоверия он понял, что к чему. Я уже решил, что всё в порядке, но не тут-то было.

Как и большинство Высоких Магов, мой новый знакомый немного мечтателен и рассеян, а потому в колдовской науке сразу не преуспел, хотя многое ему давалось легко. Он все время что-то путал, и не будь меня рядом, наделал бы массу бед и выдал себя с головой. Но не это главное. Стремясь поскорее миновать длительный (как он считал) период обучения, он каким-то чудом (может быть, действительно — чудом) раздобыл книгу «Откровений» Брикмелиуса…

Уважаемые маги, прошу успокоиться!

Я не знаю, откуда взялась эта… гм… копия. Во всяком случае, я провёл тщательную проверку и убедился, что все имеющиеся в нашем распоряжении семь экземпляров пребывают в целости и сохранности, а мой новый знакомый хранит на этот счёт упорное молчание.

Однако даже Обладающий Путем, и тот без подготовки не рискнет воспользоваться Книгой, ибо в придачу к Силе необходимы опыт и, конечно, здравый смысл, чего у нашего новичка, извиняюсь, маловато, а может быть, и вовсе нет. Но тот факт, что он вообще смог заполучить полный экземпляр «Откровений» уже свидетельствует о том, что он может с ним обращаться. Что он не замедлил сделать, возможно чисто интуитивно.

Да, я виноват, что не сообщил об этом сразу… но прошу учесть факт появления Книги, чего никто не мог предвидеть!

Во всем Мире только шестеро выбравших Путь (если не считать тех, кто ушел из жизни дальше). Для всеобщего равновесия требуется семеро, и в связи со смертью в прошлом году Алана МакХована я надеялся, что нашел замену. Тем более я, как один из оставшихся Шестерых, имел полное право решать.

Вы все, конечно, помните эти Пути и Идущих. Реки — Фермеров, дороги — Железнов, дома — Резников… ну и так далее. Я вижу, напоминать весь список нет необходимости.

Контролировать своего подопечного двадцать четыре часа в сутки в одиночку я, естественно, не мог, и произошло следующее. Имея привычку читать в трамвае, он решил опробовать новоприобретенную способность, а поскольку имел Книгу при себе, то не стал ждать и вывел Знак… где бы вы думали? Пальцем на заиндевелом стекле вагона!

Предвижу ваше возмущение и спешу напомнить, что сразу после содеянного, когда установился Контакт с остальными Шестью (не скажу, что это было приятно), он тут же раскаялся, но — увы! — трамвай уже сыграл роль «закрепителя» и изменить ничего нельзя. Теперь, до появления на свет нового Высокого Мага, достойного Семерки, мы вынуждены оставить всё как есть, а именно — способности нового Седьмого отныне и навсегда проявляются только в трамваях, точнее — на их стеклах. Возможно, ждать нам придётся несколько десятилетий.

А теперь позвольте подвести итог.

После всего случившегося перед нами встают следующие вопросы.

Первое. Предлагаю признать членом Семерки с обязательством завершения общеколдовского образования Михальского Андрея Владимировича, с включением его в состав Совета с совещательным голосом на правах исполнителя и секретаря.

Второе. В целях дальнейшего совершенствования магического искусства и во избежание массовой истерии среди обывателей предлагаю пока не выходить из подполья и свою деятельность по-прежнему открыто не афишировать.

Ну и наконец, третье. Поскольку на недавнем совещании в мэрии города был поставлен вопрос о ликвидации рельсового транспорта в жилых районах и замене его троллейбусами, необходимо развернуть среди жителей города массовую кампанию в защиту трамваев.

Кто — «за»? Единогласно.

А теперь прошу подавать свои предложения и аргументы в пользу трамвайного транспорта, которые мы могли бы предъявить господину мэру для обсуждения. Кому подавать? Гм… Я думаю, Андрей Владимирович не откажется заняться этим делом, ведь так? Отлично.

Разрешите на этом наше собрание объявить закрытым.

Нулевая степень

В трубке щёлкнуло, и негромкий женский голос произнёс:

— Служба психоконтроля слушает.

Максим от неожиданности чуть не уронил трубку, настолько странно это прозвучало. Мельком взглянув на жетон, который почему-то не провалился во чрево таксофона, он откашлялся и растерянно переспросил:

— Простите… кто?

— Служба психоконтроля, — терпеливо повторил голос. — Говорите.

— Извините, кажется, я ошибся номером…

Повесив трубку, Максим на секунду призадумался, затем снял её и набрал номер заново.

Ноль… Девять.

Потянулись томительные гудки — как всегда в справочную очередь. Максим поёжился. Было холодно. Сквозь заиндевевшие стекла телефонной будки жёлтыми пятнами светили фонари. В морозном вечернем небе мерцали звёзды. Тяжёлая карболитовая трубка уличного таксофона обжигала ухо. Наконец автомат сглотнул жетон.

— Справочная.

— Будьте добры, телефон кинотеатра «Искра».

— Триста восемнадцать восемьсот сорок, — скороговоркой отозвалась девушка.

Дозвонившись до кинотеатра и справившись о завтрашнем репертуаре, Максим поднял воротник шубы, подхватил сумку и направился к остановке. Трамваев, однако, не было. На заледеневшем пятачке у сквера Уральских Добровольцев зябко кутались в шарфы двое-трое запоздавших пассажиров. На дальнем перекрёстке лениво перемигивались жёлтыми огнями светофоры да изредка с лёгким шелестом проносились такси. Максим прошёлся туда-сюда. Взглянул на часы. 23:20.

Мысли его невольно вернулись к странному звонку.

Как можно ошибиться, набирая, чёрт возьми, двузначный номер? Пожалуй, никак, если не учитывать, что ошибка во второй цифре. Первая — ноль, сомнений нет. А на таком холоде немудрено и промахнуться.

Но в таком случае… возможны лишь два варианта!

Максим усмехнулся, но затем, поразмыслив, с изумлением пришёл к выводу, что никогда не придавал значения тому факту, что в списке срочных, «нулевых» телефонных служб имеются пробелы.

Трамвай всё не показывался, и Максим от нечего делать вернулся к телефонной будке.

Впрессованная в серую коробку таксофона четырьмя заклёпками, никелированная табличка сообщала:

БЕСПЛАТНО ВЫЗЫВАЮТСЯ:

ПОЖАРНАЯ ОХРАНА 01

МИЛИЦИЯ 02

СКОРАЯ ПОМОЩЬ 03

СЛУЖБА ГАЗА 04

Простые, легко запоминающиеся номера, которые можно быстро набрать при опасности. Порывшись в памяти, Максим вспомнил, что есть ещё справочная служба — «09» и междугородняя — «07». Как ни крути, оставалось ещё четыре номера.

Максим посмотрел, не идёт ли трамвай, стянул перчатку, снял трубку и, внутренне усмехаясь, набрал «08».

— Служба психоконтроля, — обыденно, как ни в чём не бывало, отозвался тот же голос.

Максим гулко глотнул.

— Э… здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Я бы хотел спросить… — не зная, с чего начать, пробормотал он, — какие услуги оказывает ваша служба?

— Извините, — резко, но корректно сказала девушка, — но обычно те, кто нам звонят, знают это. Контроль, наблюдение, изъятие, влэндиш, наконец… Не могу же я перечислять весь список! Что-нибудь ещё?

— Спасибо, нет…

— Кто дал вам наш телефон?

— Э-э-э…

— Кто дал вам наш телефон? — В голосе девушки зазвенели тревожные нотки, и Максим поспешил повесить трубку.

Остановка была по-прежнему тиха и малолюдна, и Максим, чувствуя себя расшалившимся школьником, набрал «06».

— Служба ликвидации слушает. — Голос был хриплым и глухим, будто говоривший был простужен.

Максим молчал, раздумывая, что сказать теперь.

— Служба ликвидации, — повторил голос, — говорите. Аллё! Вас не слышно…

Максим повесил трубку.

Ну и дела… Если, скажем, психоконтроль ещё мог быть придатком того же телефона доверия, то ЭТО уже не лезло ни в какие ворота. Служба ликвидации, надо же!

Чего они там ликвидируют?

На этом Максим думал закончить свои эксперименты, но теперь его разбирало любопытство, тем более что злополучный трамвай всё ещё плутал в лабиринте ночных улиц.

Максим глубоко вздохнул и набрал «05».

— Коммутатор контроля хаоса слушает, — немедленно отозвался безличный, лишённый всяких интонаций голос. — Желаете установить контакт?

— Простите? — неуверенно сказал Максим.

— Контроль хаоса на проводе, — невозмутимо продолжал далёкий голос. — Желаете установить контакт?

Максим торопливо бросил трубку на рычаг. Сердце его бешено стучало.

— Чёрт знает что! — в сердцах ругнулся он. Помедлил. Оставался ещё один номер, и глупо было останавливаться теперь. Искушение было слишком велико. Поколебавшись, Максим махнул рукой и стал набирать номер.

Ноль…

Трубка молчала, но не мёртвой тишиной, а дышащей, телефонной, наполненной чуть слышным шорохом и треском. Повинуясь какому-то странному импульсу, Максим ткнул замёрзшим пальцем в круглое окошечко нуля и ещё раз провернул прозрачный диск.

Пару секунд трубка безмолвствовала, затем вдруг как-то сразу, безо всяческих гудков, из ничего возник голос:

— Что, уже пора начинать?

Голос был низким, скрипучим, как скрежет несмазанных петель. Такому голосу могло быть и сто лет, и тысяча, и…

— Что вы сказали? — переспросил Максим.

— Пора начинать, я спрашиваю?! — прогрохотал голос, и Максим, уже совершенно ничего не соображая, машинально выдавил: «Да, пожалуй…» и умолк. В трубке раздался хриплый, злорадный смех, и воцарилась тишина. Максим надавил на рычаг, отпустил. Покрутил диск. Подул в микрофон. Бесполезно. Телефон не работал.

— Бред какой-то… — хмыкнул он, вышел из будки и, на ходу натягивая перчатку, направился к остановке. Руки его тряслись.

Из-за угла наконец-то блеснул свет — похоже, возвращался блудный трамвай. Нащупывая в кармане абонемент, Максим не мог отделаться от ощущения какой-то нереальности происходящего, словно в мире вдруг чего-то стало не хватать. Трамвай приближался, и, одновременно с жёлтым светом фар, над городом разливалось странное розовое зарево. Максим поднял взгляд и замер.

Он понял, чего именно теперь не хватало.

На тёмном куполе неба одна за другой гасли звёзды, а в самом его центре зловещим багровым оком разгоралась одна большая Звезда. Ушей Максима коснулся долгий и тягучий звук. Он ширился и рос, заполняя улицу, вселяя в душу беспокойство и тревогу.

Максим прислушался.

Пела труба.

Поварилка

Вчера, в 19:30, в районе Брайтон-Бич неизвестными был ограблен, а затем сожжён ресторан армянской кухни Джека Баграмяна. Преступникам удалось скрыться. Полиция пока не смогла напасть на след. Поиски продолжаются.

«Дейли Телеграф» 18.04.19.. г.

Милая леди, пожалуйста, не надо кричать! Уверяю вас, я не причиню никакого вреда. Что? Нет, нет, что вы, — никакой я не грабитель… Ну, если хотите, конечно, можете вызвать полицию, я не буду мешать. Да. Нет. Ну, скажем, представьте, что я вам снюсь. Что? Нет, я, конечно, могу всё объяснить, хотя трудновато будет, но я постараюсь. Э-э… можно присесть? Благодарю.

Уф! Чертовски устал… Трудно быть материальным. Вы не поверите, но за последние тридцать лет это первый раз, когда я снова во плоти. Что? При чем тут шутки, я серьёзно.

Что? Кто я такой? Ах да, виноват, забыл представиться. Мое имя Джеральд, я из клана МакХаффов. Ну да, конечно, в Шотландии. А вообще-то, я дух… Ну вот — опять то же самое… Что ж вы все так пугаетесь? Доказать? Леди, я же сказал вам, что сейчас я воплощён. Видите ли, это вообще длинная и запутанная история… Что я тут делаю? Ну, грубо говоря, пережидаю ночь. Ну да, конечно, вы правы, ночь — лучшее время для призраков, но я ведь уже говорил, что я сейчас во плоти! Как бы это объяснить… А, ладно.

По правде говоря, виноват во всём я. Хотя, если подумать, то не такой уж это большой грех — любопытство, тем более если живёшь на свете лет триста с хвостиком. Всенепременно хочется узнать что-нибудь новенькое. А вообще всё затеял давным-давно мой папа — Кортан МакХафф. Видите ли, мисс… Простите, нескромный вопрос: вы ведь не замужем? Да нет, просто так… Так вот, видите ли, мисс, триста лет тому назад времена были смутные, уж можете мне поверить, и вот однажды наше родовое э-э… гнездо, замок МакХаффов, осадили наши смертные враги — клан Мак… Ну, не будем о нём упоминать — о мёртвых или хорошо, или ничего. Что-то они там с дедушкой нашим не поделили, ну и ухлопали дедулю, а дальше пошло-поехало. Старые грехи, знаете ли — было и прошло. Мы и сами в те годы были не лучше. Так вот. Нас мало было, и, когда большинство защитников полегли, мой папаша, который, скажу вам по секрету, обучался магии где-то на юге Ирландии (странствовал он там в молодости, что ли… эти кельты, знаете, такие выдумщики!); так вот, мой папаша ухитрился сделать всех нас бесплотными. Ну, призрачными, что ли… чтобы нас не нашли. Кого это «нас»? А! Видите ли, мисс… как, кстати говоря, вас зовут? Очень приятно, а я — Джеральд. Так вот, мисс Джессика, в замке нас семеро — я сам, два моих младших братца — Ральф и Дик, две сестры — Марго и Гвен, папа и матушка… Сёстры? Сёстры старшие. Что? Да, разумеется, все — призраки. А что?

Беда в том, что папа так и не смог превратить нас обратно. В Шотландии, надо вам сказать, самые призрачные призраки в мире. Во всяком случае, снова стать человеком никто не смог. Мне потом говорили знакомые привидения, что это все из-за друида Аморгена Глуингела. Этот дур… извиняюсь, друид когда-то нашёл это заклинание, а противодействия подобрать не успел — то ли сам помер, то ли убили его, вот… Воплотиться-то можно, да не полностью или же на время. Я? Я — не полностью. «Как это, как это…» Очень просто: ночью я воплощён, а днём — сами понимаете, вот… Сколько мне лет? В каком смысле? А… Четырнадцать было.

Признаюсь честно, что призраком быть нелегко… первые двести лет. Потом привыкаешь. Даже интересно становится. Никаких тебе преград, летаешь, понимаете, по ночам — красиво так: звёзды, луна… совы какие-то ухают, ведьмы знакомые попадаются по пути… Жаль только, от замка далеко не улетишь.

Так вот. Замок наш почти разрушен, а так ничего, но вот недавно — лет сто тому назад, не больше, — повадились туда туристы. Ну, знаете, наверное, — дикая такая толпа с провожатыми из местных и всякими штуками увешанные, вроде как омела на дубу растёт — вот так же. И каждый непременно кусочек от замка отколоть хочет на память. Скоро весь уже растащат. Да еще гиды эти… дураки деревенские, а туда же: «Посмотрите налево — фамильная усыпальница клана МакХаффов!» — и указкою тычет. Да у нас сроду в замке не хоронили никого, вот!

Ну, кто-то когда-то и нас там видел, так что у замка слава теперь, мол, с привидениями замок. Нашли чему дивиться! — у нас там все окрестные замки такие, иные похлеще — и выше, и сохранились лучше, да и нашего брата в них побольше будет. Откуда? А, та же история, с заклинанием. Нет, вы не думайте, я не жалуюсь. Да и грех нам вообще жаловаться — нам, можно сказать, ещё повезло: мы всё-таки в компании, всей семьей, так сказать. А то вон, у этих, например, у МакЛаутов — есть там такой парнишка — Эрик МакЛаут, последний в роду, к Марго часто любит залетать. Глядишь, посватается лет через сорок-пятьдесят. Что? Как? Понятия не имею.

Да и туристы, по правде говоря, не очень-то нас и донимают. Озеро там у нас, длинное такое, Лох Лохам прозывается, берега у него высокие, скалистые, так вот, наш замок как раз на такой круче и стоит. Не всякий турист туда забраться рискнёт.

Итак, вылетаю я как-то ночью прогуляться — и в первом же коридоре натыкаюсь на какого-то толстого господина с во-от таким носом. На туриста вроде не похож. И что самое странное — не испугался он, когда меня увидел, то есть совсем не испугался. А я, кстати сказать, не ужинал в тот день, так стены сквозь меня о-го-го как просвечивали! А он пальцем поманил и говорит: а подлети-ка ты, друг любезный, поближе — я, наверное, как раз тебя ищу. Ну, я из интересу возьми и подлети. Говорю ему: чего, мол, надо? А он скривился весь да как гаркнет что-то такое путаное-перепутаное! Заклинание! Меня аж до дрожи пробрало, и вдруг чувствую — хоп! — снова я стал тяжелый такой и плотный, как бывало. Аж упал в коридоре с непривычки и затылком треснулся.

Лежу это я, звёздочки из глаз вытряхиваю, а он стоит надо мной, ухмыляется. Так-то, говорит, дела делаются! Я, говорит, господин такой-то, и фамилию называет — не то Бабаян, не то Багдасарян из Нью-Йорка, и замок этот теперь мне принадлежит — я, мол, его приобрёл. Место тут живописное, и если дорогу хорошую проложить вместо вашей дурацкой тропы, то на туристах такой бизнес можно сделать — чертям завидно станет. Так что ты, говорит, сынок, не упрямься и замок мне покажи. А то сторож тут у вас, даром что все зубы съел, — всё равно дурак дураком.

А надо вам сказать, мисс Джессика, что два человека в замке всё-таки живут — один-то сторож, его государство к нашему замку приставило, а о другом я как-нибудь потом вам расскажу. Так вот, когда он сторожа дураком обозвал, тут меня и проняло. Какой, говорю, я тебе сынок, свинья жирная! Я Джеральд, сын Кортана из клана МакХаффов, и не тебе тут командовать. А замок не продаётся, вот!

Ругаюсь, а сам гадаю, где он такие заклинания раздобыл? Тут все окрестные призраки их сотни лет ищут — и без толку. А тут ещё вдруг подумалось: мамочки родные! — это ж туристы теперь нас совсем с ума сведут!

Не бывать, говорю, этому; повернулся и пошёл. Да не тут-то было. Догнал он меня, хвать за руку и — щёлк! — что-то мне руку охватило. Глянул — браслет с цепочкой, и конец цепочки у этого Баласаняна в руках. И опять ухмыляется, гадина. Ты, со мной, говорит, не шути, давай показывай.

Ну, я смотрю — делать нечего. Повёл его по замку.

Часа три мы с ним бродили, а может, и больше. Он, смотрю, то следом идёт, то сбоку, то вперёд забегает и всё спрашивает без конца: а это что за дверца, а эта лесенка куда ведёт? Надоел он мне до чёртиков зелёных! Не представляю, как эти гиды там целую толпу таких идиотов водят. Ну, хожу это я, рассказываю: это то, а это сё. В старом подземелье был соблазн дверь на замок захлопнуть, так ведь самому пришлось бы остаться за компанию, а по мне уж лучше в воду головой, чем такая компания. Не захлопнул, в общем.

Заболтался я. Мимо нашей двери потайной шли, так я чуть сдуру не ляпнул с разгону: тут, мол, мы обитаем. Да будто сдержал кто: молчи, мол. Смекнул я тогда: не иначе, папаша мой где-то рядом, заинтересовался, значит, по стенам пробирается вслед за нами. Призраку ведь что воздух, что камень — всё равно. Я и сам частенько так лазал, не видно там внутри ни черта, только на слух и движешься, вот…

То ли глаза меня выдали, то ли ещё чего, а только остановился Балаганян этот — и ну стены обшаривать. Чуть только не обнюхал всё и, смотрю я, — все ближе к двери подбирается. Повернулся ко мне — глаза горят, ладони потные. Ага, говорит, призрачки, нашел я наконец гнездо ваше! Кто тут главный у вас, покажись, поговорить надо. Не о чем, говорю, нам с тобой разговаривать. А тот знай себе посмеивается. Эх, пацан, говорит, триста лет живёшь, дураком помрёшь. Я где только магии не обучался, меня просто так не обманешь. Давайте, говорит, амулет ваш, а не то всех по ветру рассею, от меня не скроетесь, да и некуда бежать вам — все вы, призраки, к одному месту прикованы, такая уж у вас судьба. Так что давай, мол, раскошеливайся. И всё цепочку дёргает. А сам, хоть и толстяк, но сильный, чтоб его…

А у папаши моего был, кстати говоря, амулет. Таких сейчас не делают — он со старых времён его берёг. Сильная вещь! И ведь в самом деле есть такие заклятия, что похуже смерти. Ну, думаю, что, если вправду этот Арбузарян знает пару штук?

Ну пока мы с ним ругались, еще часик прошёл. Не хотелось мне пружину тайную показывать. И только я уж согласился, тут меня как затрясёт всего! Рассвет, оказывается. Смотрю: браслет этот дурацкий, вместе с цепочкой, на пол — бряк, а я опять нормальный стал, лёгкий и прозрачный, такой, что любо-дорого глядеть, хоть сейчас в стену лезь.

Ну я и полез.

А в коридор с Бузаряном этим папаша мой выбрался разбираться.

Отец у меня даром что призрак — мужик что надо, да ещё и маг, каких поискать. Слышу — за стеной шум, крики, беготня. Не стерпел, выглянул и аж рот разинул. Ад и буря! — летит на меня этот самый Бульдозерян, только руки-ноги мелькают! Папка потом рассказывал: есть такие заклинания, ну, знаете, мисс Джессика, навроде магнита — с одного конца притянет, с другого оттолкнёт. Ну, отец его и применил, чтобы отталкивало. Сколько потом этот тип ни пытался к замку подойти — ни в какую! Неделю, наверное, не меньше, он возле замка кругами ходил, орал как мартовский кот: выйди, мол, Джеральд, я всё прощу. Видно, здорово ему наш амулетик нужен был. И откуда он только прознал про него? Кто-то из окрестных призраков разболтал, не иначе.

А заклинание его половинчатым оказалось, только ночью действовало. Отец его сразу распознал — он таких десятка полтора знает. Толку от них мало, но иногда могут пригодиться.

Домой вернулся — благодать! Я за ту ночь промёрз до костей, насморк схватил да кожу на запястье до крови стёр. Вот и судите сами, кем быть лучше.

Так, о чём бишь я? Ах да… Надо вам сказать, мисс Джессика, что кроме сторожа работает у нас в замке ещё один человек — повар. Обычно сторож по нашей просьбе его на стороне нанимает. Сторож у нас славный старикан и с семьей нашей очень дружен. А повару прежде всего тоже объясняют, что к чему. Редко кто отказывается, за хорошее-то вознаграждение. Знаете, мисс, у папаши моего в своё время много всякого добра было припрятано, даже за столько лет всё растащить не смогли.

Что? Нет, что вы, конечно, не боялись. Пускай бы рассказывали, думаете, им кто-то поверил бы?

Нет, саму по себе еду мы не едим, но вот духовную её часть… как бишь её… Помнится, лет семьдесят тому назад работал у нас повар-индус года два или три, словом таким красивым её называл… А! Вот, вспомнил! — «атман». Он потом на полученные деньги университет окончил. Оксфордский. А готовил как! Помню, такие пирожки пёк — пальчики оближешь. Ральф и Дик всё на сладкое налегают, что с них взять — пацанята, а папаша, тот всё больше на виски, на шотландское, очень он это дело любит и уважает. Причем не атман какой-нибудь, а именно само виски. Как-то это у него ловко получается. Он, говорит, нам сродни, тоже своего рода дух — Spiritus Vini прозывается. Напьётся, бывало, шатается по замку и песни распевает. Такой уж он, папаша мой Кортан. Вот…

Но есть одна загвоздка. Книга наша, с рецептами фамильными, кроме прочего папаше ещё и записной книжкой служила. Без неё всех этих блюд приготовить не удалось бы. Ну, повару её всякий раз и вручали. А в тот раз работал у нас некто Баграмян. Смекаете, мисс Джессика? Вот и мне тоже показалось, что схожи эти двое по прозванию. Так и вышло — видно, снюхались они. Не прошло и недели, как пропал он и книжку нашу поварскую-колдовскую с собой уволок.

Папаша чуть не лопнул от злости. Весь замок трясся. А уж меня как ругал, как ругал! Из-за тебя, говорит, теперь один сухой хлеб жевать будем. Ну, слово за слово, я тоже в долгу не остался. Неужели, говорю, ты ничего оттуда не помнишь. А он: не подобает, говорит, мне поварскими делами заниматься! В общем, решил я пойти и вернуть книгу. Отец заклятие подходящее подыскал, вроде того, половинистого. Ну, я и пошел. Днём летаю, ночью человеком брожу, прячусь где-то, чтоб обратно к замку не унесло. Если б вы знали, мисс Джессика, сколько я городов обыскал, пока сюда не добрался! Этот Баграмян, видимо, свою выгоду тоже поиметь захотел: ресторан фирменный открыл… Да вот, напротив вас, в окно виднеется. Рецепты наши, с магией которые, похоже, по вкусу здесь пришлись. Три дня книгу выкрасть пытаюсь, никак не получается: эти двое хитрые — наняли пару местных колдунов, каких-то вуду с косичками, и заклятиями меня отгоняют. Довели они меня! Знали бы вы, как я зол… Ну ничего, я до них еще доберусь, и уж тогда… Это там у вас, случаем, не спички? Да нет, просто так. Вот…

Что? Странно одет? Почему странно? Ну, килт, да… Что значит «никто уже не носит»? Ах, вот почему меня сразу узнают! Да, пожалуй, вы правы, мисс Джессика, об этом я как-то не подумал… Так лучше? А так? Ага. Ну, теперь они у меня попляшут!

Ого! Кажется, светает… Нет, дверь открывать не надо — зачем? Разумеется. Э-э… извините, что это там у вас в стакане? Молоко? Знаете, я был бы очень благодарен, если… Спасибо, мисс Джессика.

Ух, хорошо…

Ну вот, ночь переждал, пора и дело знать. Приезжайте, если будет время. Места у нас красивейшие, есть где отдохнуть. Адрес? Проще простого! Шотландия, Лох Лохам, замок МакХаффов.

Ну, мне пора.

Прощайте.

Оп!

Разломщики

Невысокий человек, с ног до головы закутанный в чёрный мягкий балахон по типу киношного «ниндзюцу», метнулся словно тень к конвертеру, затаился на миг, осторожно высунул голову и огляделся. Эту часть завода посещали редко, и теперь я невольно задумался почему. Людей здесь работало не больше, чем в других цехах, монотонный гул громадных механизмов очистной системы надёжно скрадывал шаги, а тусклое освещение с обилием теней давало простор для манёвра. Любой чувствовал себя здесь неуютно, то ли от резкого запаха химикалий, то ли оттого, что в этот цех вёл всего-навсего один коридор. Целью человека в чёрном был огромный агломератный конвертер. Чуть поодаль крутился барабанный грохот-дробилка. На какой-то миг человек заколебался, видимо выбирая, затем решительно направился к конвертеру.

Молодец, чёрт возьми… Я на его месте поступил бы так же.

Справа из стены торчали два проржавевших швеллера, будто нарочно приготовленные для него. Тень от охладителя падала как раз сюда. Человек примерился и одним коротким прыжком вскочил на них. Размышления не заняли и минуты. Порывшись в сумке, он извлёк отвёртку-тестер, кусачки и пломбёр, рукой, затянутой в перчатку, быстро вскрыл плоскую коробку распределителя и углубился в путаницу проводов. Схема там была стандартной, с двойной защитой, блокировкой и реле «Сешан/Дюссау». Конвейер, однако, не остановился, конвертер — тоже. Запечатав коробку, человек сложил обратно инструменты, спрыгнул, поправил респиратор и короткими перебежками двинулся к выходу. У турникета пауком взобрался под потолок, лавируя между лампами, добрался до люка и, уже закрывая его, услышал аварийные звонки, задержался на миг и исчез.

Чистая работа.

Я вздохнул, разогнулся и спрятал бинокль. Пора было линять и мне. Парень сработал на редкость профессионально, и всё бы ничего, когда б не одно обстоятельство.

Штатным разломщиком на этом комбинате был я.

Как всегда, вызов к директору на ковёр не сулил ничего хорошего, но на сей раз босс был уж очень мрачен.

— В чём дело, мистер Эшли? — с порога спросил я. — Недовольны новой секретаршей?

— Нет, — хмуро отозвался он, — вашей работой.

Я поднял бровь:

— Когда вы были ей довольны? Впрочем, простите. Итак, что на этот раз?

Порывшись в сейфе, босс выложил перед собой на стол тонкую папку и утопил пальцем кнопку селектора.

— Хэлен, — позвал он.

— Да, босс? — отозвался мелодичный женский голос.

— Ко мне никого не пускать. Если будут настаивать, скажите, что у меня совещание. Да! И сварите кофе, пожалуйста.

Селектор снова выдал вежливое: «Да, босс» — и умолк. Директор откинулся на спинку кресла и раскрыл папку.

— За последний месяц, — начал он, ослабив узел галстука, — случилось семь аварий.

Я не поверил своим ушам. Семь аварий!

Что-то тут было не так.

— Где? — профессионально осведомился я.

Директор достал распечатки отчётов:

— Конвейер на шестом участке, обрыв термопары в семнадцатом цехе, пробой дуговых сит на сортировке, лебёдка крана на погрузке, электродвигатель в насосной станции и элеватор на втором. Элеватор пришлось остановить.

— Круто. — Я присвистнул. — Могу ручаться за конвейер, лебёдку и мотор, который в аппаратной. Об остальном не знал до этого разговора.

— Слишком высокий процент, — буркнул директор. — Что ты можешь сказать по этому поводу?

— Могу. Это означает, что появился второй.

Кулак босса обрушился на стол.

— Но я не вызывал второго! Мне вполне хватало тебя. Откуда он взялся? Стив, ты должен разобраться в этом деле, а иначе за что я плачу тебе деньги?

— Но босс, — запротестовал было я, — как раз за то, чтобы…

— Знаю! — рявкнул он, налил в стакан воды и медленно выпил. — И всё же я подам жалобу на тебя, если ты этого не сделаешь.

Спорить было бесполезно, мне оставалось только уйти. Что я и сделал.

Возможно, ситуация требует некоторого разъяснения. Ну что ж, так тому и быть.

К концу XX века мировое производство колоссально разрослось, а техника, оснащённая компьютерами, телеуправляемая и сверхнадёжная, столь редко выходила из строя, что ремонтные бригады бездельничали триста шестьдесят дней в году, стуча в домино и исправно получая деньги. Всё это, разумеется, приводило дирекцию и владельцев предприятий в плохое настроение, подталкивая к мысли, чёрт возьми, об увольнении лишних людей.

И тут вступили в дело профсоюзы. Несколько лет долгих судебных разбирательств закончились нелепым на первый взгляд вердиктом — заявлением, что обе стороны пришли к соглашению, однако к какому, так и осталось неизвестным!

Ситуация на предприятиях тем не менее сразу нормализовалась. Администрация больше не предъявляла претензий, а ремонтники просто занимались своим делом, устраняя аварии, возникавшие с периодичностью два-три раза в месяц.

Я-то знал, что произошло, поскольку работал не кем иным, как заводским «разломщиком» — дестором (так со временем сократилось словечко «Destroyer»). Многие бы выложили кругленькую сумму, чтобы вычислить таких, как я! Угадайте, чем я занимаюсь на работе? Правильно. Именно я и устраиваю эти аварии, получая за это штатную зарплату лично от правительства. Работа, что и говорить, нелёгкая и рискованная, готовят нас, как диверсантов высшего разряда, да и экипировка соответствующая. Нас никто не видит и почти никто не знает в лицо (я, например, числюсь инженером). А аварии происходят. И все довольны.

Правда, не всегда.

И вот сейчас я лежал под потолком конвертерного цеха, спрятавшись за цистерной с охладителем, и размышлял над вставшей передо мною проблемой: откуда на заводе взялся второй дестор. «Допплера» я выслеживал уже два дня, наблюдая различные поломки то тут, то там. Тактика у него была стандартная — набедокурил и слинял, но вот аварии… Ничего не скажешь, аварии, которые он ухитрялся устраивать, отличались выдумкой и фантазией. У парня был редкий талант на пакости. Поломка конвертера выглядела вообще идеально.

Интересно, где он мог выйти на следующее дело? Прикинув возможные варианты, я остановился на агрегатах флотации или на отвальных сбросах, — пожалуй, именно там я устроил бы очередную диверсию, правда, не раньше чем через неделю.

Пробравшись туда и оборудовав надёжный наблюдательный пост, я стал ждать.

Двойник заявился через шесть дней и именно на сбросах — я почти угадал. Подкравшись к нему со спины, я бросился в атаку, и мы покатились, сцепившись в рукопашной. Дестор-2 был обучен, ловок и силён, — я никогда не жаловался на отсутствие подготовки, по рукопашной у меня была железная «пятерка», но, чёрт возьми, мне давно не доводилось проходить такое испытание. В пылу схватки он наконец заметил, что я не простой рабочий и не полицейский, и, отскочив, замер в изумлении.

— Что ты здесь делаешь?! — выдохнул он.

— Чёрт возьми! — парировал я. — Именно этот вопрос я хотел задать тебе! Быть может, поговорим в другом месте?

В любой момент сюда могли прийти. Поразмыслив, он кивнул, и мы удалились в укрытие, которое этот тип уже успел себе здесь оборудовать.

— Это мой участок, — сказал он, стягивая маску. — У меня задание, а вот ты… Ума не приложу, откуда ты взялся! Твой номер?

— Четырнадцать-А, — ответил я.

— Тогда какого лешего ты тут делаешь? Твой участок — это «Хэмишел дайнемикс» в Уитпорте!

— Но это и есть «Хэмишел дайнемикс»! — рявкнул я.

— Что? — упавшим тоном переспросил он. — Что?

— Я жду.

— Чего?

— Твоего номера. Ну?

— А… Шестнадцать-J.

Настала моя очередь удивляться. Под литерой «16» в кодовой системе Школы значился Хэмилтон.

— Так-так… Значит, Хэмилтон. И давно ты тут… действуешь?

— Две с половиной недели — я же в командировке… А это и вправду Уитпорт? — Я кивнул, подтверждая. Он почесал в затылке. — Совершенно не обратил внимания. Чёрт… Неужели я сел не в тот поезд? — Неожиданно он встрепенулся и посмотрел на меня. Глаза его тревожно заблестели. — Послушай, как ты думаешь… мне начисляли всё это время зарплату?

— Спроси у своей рассеянности, — буркнул я.

— Великолепно! — Босс откинулся в кресле и побарабанил пальцами по крышке стола. — Я не думал, что ты справишься так быстро! Подумать только — парень попал не на свой завод! — В глазах его зажёгся мечтательный огонёк. — Послушай, Стив, мне пришла в голову одна идея… Что, если ты, скажем, одну… нет, две недели из четырёх будешь проводить на комбинате в Хэмилтоне, подобно этому парню, но только так, чтобы тебя не раскрыли? Мы могли бы здорово прищемить хвост конкурентам!

— Об этом не может быть и речи, — запротестовал я. — Меня лишат лицензии, если я намеренно буду пакостить на соседней территории!

— Но парня же простили.

— Но это же была случайность! Вдобавок теперь у них есть прецедент.

Босс было приуныл, затем вдруг оживился:

— А как насчёт дополнительной платы? Скажем, двойной оклад?

Я покачал головой:

— Закон есть закон, босс. Ломать я ничего не буду.

— А кто сказал, что нужно ломать? — звенящим голосом спросил шеф. — Ведь есть другие способы насолить конкуренту. Клянусь, мы испортим им отношения дирекции с рабочими!

Регулярно, один месяц из трёх, я теперь торчу в длительном рейде в Хэмилтоне. Тройной оклад, не облагаемый налогом, — это вам не хухры-мухры, и всё же иногда я задумываюсь, какая муха укусила шефа, когда он всё это придумал. Джеффри — тот самый заблудившийся разломщик, работает за двоих, но всё равно уже вдребезги рассорился со своим начальством. Мне даже делается слегка неловко, когда мне об этом сообщают. Дирекция стремится уволить кое-кого из рабочих. Рабочие бастуют.

Я не ломаю там аппаратуру — для этого есть Джеффри.

Чёрт бы побрал моего босса, но я её тайно чиню.

Сказка о чуваке и мышке

(по мотивам А. С. Пушкина)

Жил чувак со своею машиной

В одной небогатой конторе.

Он работал с процессором старым

Тридцать лет и три года.

Чувак искал софт в Интернете,

Машина ему помогала.

Раз решил он по сетке пошарить, —

Пришла папка с одной утилитой.

Он опять запустил explorer, —

Пришла папка с пакетом рекламным.

В третий раз запустил он explorer, —

Пришёл ему драйвер для мышки;

Непростая мышка — gold edition.

Как запустятся файлы «Readme»!

На экране пишут по-русски:

«Эта версия не для поставки!

Если вы её где-то купили,

Сообщите, и вам оторвётся».

Удивился чувак, испугался:

Он работал тридцать лет и три года

И не слыхивал про такие программы.

Удалил он с винта утилиту,

А на сервер послал сообщенье:

«Ну вас на фиг с такими делами!

Не нужна мне ваша награда,

Ничего от вас вовсе не надо,

И без вас есть на чём поработать».

Воротился к себе на работу,

На машину запрос посылает.

«Я скачал было драйвер для мышки,

Не простой, золотое издание.

По-нашему говорила мышка,

Просила удалить с винта программку,

Большие бабки предлагала;

Откупалась, чем только пожелаю.

Не посмел я с них требовать что-то,

Просто так удавил утилитку».

Чувака машина зачморила:

«Дурачина ты, ламер мастдайный!

Не сумел ты срубить с мышки капусты!

Хоть бы взял ты с неё CD-привод,

Наш-то совсем разболтался!»

Вот полез чувак заново в сетку.

Видит, — в сетке большие помехи.

Стал он кликать золотую мышку.

Присылает ему мышка мыло:

«Какие проблемы, приятель?»

Ей по аське чувак отвечает:

«Войди в положение, мышка,

Заглючила моя машина, повисла,

Не даёт мне нормально работать:

Надобно ей новый CD-привод;

Наш-то совсем разболтался».

Отвечает золотая мышка:

«О’кей, нет проблем, всё устроим,

Будет вам новый компашник».

Воротился чувак из RuNet’a,

На машине новый CD-привод.

Ещё пуще машина глючит:

«Дурачина ты, ламер мастдайный!

Что мне твой лазерный привод?

Вызови, ламер, ты снова мышку;

Потребуй нам новый процессор».

Вот полез он обратно в сетку.

(А на сервере плохо с коннектом.)

Стал он кликать золотую мышку,

Посылает ему мышка мыло:

«Какие проблемы, приятель?»

Ей по чату чувак отвечает:

«Войди в положение, мышка!

Ещё пуще машина глючит,

Не даёт мне нормально работать:

Камень просит гигагерцовый».

Отвечает золотая мышка:

«Нет проблем, всё устроим как надо,

Так и быть! будет вам процессор».

Вылезает чувак на машину,

А машины уж нету и следа;

Перед ним крутейший компьютер,

С процессором гигагерцовым,

С экраном на двадцать пять дюймов,

Машина гоняет программы,

Ругается каждой иконкой:

«Дурачина ты, ламер мастдайный!

Выпросил, дурачина, процессор!

Воротись и вызови мышку:

Не хочу быть настольной машиной,

Хочу быть станцией рабочей».

Полез чувак снова в сетку.

(А на сетке сбойнули странички.)

Стал он кликать золотую мышку.

Присылает ему мышка мыло:

«Какие проблемы, приятель?»

Ей по аське чувак отвечает:

«Войди в положение, мышка!

Опять моя машина глючит,

Не даёт мне нормально работать.

Уж не хочет быть она персоналкой,

Хочет быть станцией рабочей».

Отвечает золотая мышка:

«Ладно, и это мы тоже устроим».

Вылезает чувак на машину.

Что ж он видит? Крутейший биг тауэр.

На экране — запущенный линух,

Никакой винды нет и в помине.

Две колонки, меж ними — сабвуфер,

Три-Дэшная видеокарта,

Модем на пять тысяч, внешний,

И пишущий DVD-привод.

Клаву топчут сисопы крутые,

Она хитрые глюки им строит.

Говорит чувак про машину:

«Ни фига себе, стала система!

Вот теперь уж можно поиграться».

На него машина зашипела,

За пивом бегать его определила.

Вот неделя, другая проходит,

Ещё пуще машина глючит:

Опять к мышке чувака посылает.

«Лезь на сервер, затребуй мышку,

Не хочу быть рабочей станцией,

А хочу быть провайдером вольным».

Испугался чувак, взмолился:

«Что ты, вируса подхватила?

Ни коннектить, ни чатить не умеешь,

Перегрузишь ты целый веб-узел».

Засбоила пуще машина,

Скрин-сейвер ему запустила:

«Как ты смеешь, ламер, спорить со мною,

Со мною, станцией крутою?

Лезь, говорю, в паутину,

Не полезешь, технари подключат».

Чувак опять полез в сетку.

(А на сервере всё полетело.)

Стал он кликать золотую мышку.

Присылает ему мышка мыло:

«Какие проблемы, приятель?»

Ей по аське чувак отвечает:

«Войди в положение, мышка!

Снова глючит моя персоналка!

Уж не хочет быть станцией рабочей,

Хочет быть провайдером знатным».

Отвечает золотая мышка:

«Не дрейфь, держи хвост пистолетом!

О’кей! Будет машина провайдер!»

Чувачок домой воротился.

Что ж? Пред ним институт стоэтажный,

В главном зале видит свою машину,

Во всю стену мерцают экраны.

Служат ей операторы в белом,

Ставят лицензионные программы;

Результаты она выводит на принтер.

Вокруг охранники в камуфляже,

В руках дубинками играют.

Как увидел чувак, — испугался!

К мануалу приблизился робко,

Набирает пароли на клаве.

А в ответ ему: «Доступ отвергнут!»

Признать его машина не захотела,

Созвала персонал по тревоге.

Подбежали операторы с охраной,

Чувака взашей затолкали.

А в дверях-то менты подбежали,

Дубинками чуть не забили.

А народ-то над ним насмехался:

«Поделом тебе, юзер позорный!

Впредь тебе, юзер, наука:

Не трогай чужие машины!»

Вот неделя-другая проходит,

Ещё пуще машина глючит:

Операторов за парнем посылает.

Отыскали чувака, привели к ней.

Выдаёт чуваку машина:

«Слазай в сеть, отыщи мышку.

Не хочу быть провайдером вольным,

Хочу быть стратегической машиной,

Чтоб стоять мне в Пентагоне-доме,

Чтоб служила мне мышка золотая,

И была б у меня утилитой».

Чувак не осмелился перечить,

Не дерзнул поперёк слова молвить.

Вот полез он снова в паутину,

Видит, в Интернете неладно:

Так и глючат знакомые сайты,

Так и падают, так сбоем и сбоят.

Стал он кликать золотую мышку.

Присылает ему мышка мыло:

«Какие проблемы, приятель?»

Ей по аське чувак отвечает:

«Войди в положение, мышка!

Что мне делать с железкой поганой?

Уж не хочет она быть провайдером,

Хочет быть стратегической машиной,

Чтоб стоять ей в Пентагоне-доме,

Чтобы ты сама ей служила,

И была бы у неё утилитой».

Не ответила мышка, сбойнула.

Только смайлик по почте послала.

А сервак покачнулся и рухнул,

А за ним и вообще — вся система.

Долго ждал чувак у экрана,

Не дождался, домой воротился.

Глядь: опять перед ним персоналка,

А в ней старый «трёхсотый» процессор.

2001, март

Пермь

Сопроводиловка

«Изготовлено по традиционным, классическим рецептам.

Продукт упакован по стандартной технологии. Количество порций — 1. Размер порции — различный.

Масса нетто — 67 032 г.

Состав: жиры — 14 %, углеводы — 8 %, белки — 28 %, в том числе: протеин — 18 %, гемоглобин (раств.) — 6 % (5,17 л), вода — 48 %, кальций, минеральные соли, микроэлементы, витамины.

Калорийность — 470 кал./100 г.

Продукт сохраняет свежесть и отличные вкусовые качества благодаря герметичной упаковке. Не содержит консервантов. Содержание холестерина в продукте не превышает допустимых норм. Избегать попадания прямых солнечных лучей, не разбирать и не давать детям.

Термической обработке не подлежит.

Внимание! При температуре хранения выше +7 °C возможно расслоение продукта.

Продукт сертифицирован в системе П. О. ГОСТ.

Желательно употребить до даты, указанной на памятнике.

После вскрытия хранить в холодильнике.

Мы удовлетворим ваши потребности!

Производитель: „Dracula Inc.“, Трансильвания. 1997 г.».

Стандарт

Всх. № 2370-17 «Его Величеству Дарину VI, Правителю Рубежного Подгорья, Государю западных тангаров, Князю Синего и Красного холмов и прочая и прочая и прочая от младшего смотрителя четвертых уровней технического сектора Ф. Брокка

ЧЕЛОБИТНАЯ

Мой Государь!

Прошу меня простить за нарушение регламента подачи документов, но некие события последних дней вынуждают меня обратиться к Вашему Величеству напрямую, минуя канцелярию и выборный совет. Посланием сим я никоим образом не хотел тревожить Вас и отвлекать от важных дел, но не могу я и смолчать, оставив всё произошедшее как есть, поелику сие чревато осложнением, а паче этого — полной порчей отношений с внешним миром. Лишь посему, а не корысти ради и не по злодейскому навету я счёл необходимым довести до Вашего внимания некоторые сведения касаемо работ над заказным оружием, кои ведутся (а точней сказать — велись ещё недавно) в мастерской Фальгрима.

Напомню Вашему Величеству, что ровно год тому назад (апреля месяца, 10 числа) общиной Западных тангаров принят был заказ от его светлости Гонтье де Годфруа, герцога Бульонского. Заказ сей подразумевал изготовление для него волшебного меча, с коим мечом сей достославный муж намеревался совершить поход „на земли юга вплоть до Палестины и окрест“. Заказ был принят и оплачен по договорённости на месте и вперёд, всей суммой в золоте и в драгоценных самоцветах. Взять подрядились старший мастер оружейной наковальни Фальгрим и его три подмастерья — Акки, Крюнт и некий By Храбун по прозвищу Пейне Д’Осо, что значит „Птичьи перья“, и который есть не горный гном, но перебежчик из лесных, хотя и говорят, что резать по металлу и гравировать большой искусник. В итоге выборный совет не соизволил возражать и, после должных отчислений на налог в казну, снабдил их всем необходимым для работы, предоставив материалы, топливо, а также дал им допуск в малый зал библиотеки для наложения заклятий. А ныне, на неделе, оный муж Гонтье де Годфруа явился сообразно оговоренному сроку, дабы разузнать, как продвигается работа над его мечом и скоро ли готов. Я обещал, что прослежу за результатами трудов, и был пренеприятно удивлен.

Мой Государь! Во-первых, до сих пор работа ими не закончена! Я обращаю Ваше августейшее внимание на то, что сроку для работы был ровно год. Во-вторых же, меня смущают результаты, т. е. собственно сам меч, который сильно отличается от утверждённого стандарта. Конечно, я осознаю, что эрудиция моя не позволяет должным образом принять и оценить весь спектр наложенных на меч заклятий, но даже так, учитывая необычно темный отблеск ауры (архонт) и странную конфигурацию клинка, я остаюсь во власти подозрения, что оный меч ковался ими в состоянии изрядного подпития всех четверых. Спешно проведённая по моему приказу полная ревизия подвалов выявила крупную недостачу пива и вина, а также более крепких напитков, чему причиной оказался подкуп ими виночерпия (виновные наказаны). По моему скромному разумению, Фальгрим, чья мастерская без толку простаивала более пятидесяти лет, на радостях от получения такого крупного заказа выпил лишнего, а после, подстрекаемый одним из подмастерьев, попросту ушёл в запой, что не замедлило сказаться отрицательно на качестве работы.

Осмелюсь Вам напомнить, что до окончания срока остаётся менее недели, полевые испытания меча ещё не проведены; деньги же и драгоценности, пошедшие в уплату за него, истрачены и пущены на взятки. В связи с вышеизложенным прошу Ваше Величество назначить должную комиссию и провести необходимое дознание, покуда ситуация не сделалась критической.

Подпись

Дата».

(Наложенная резолюция: «Не возражаю. Назначить представителей совета, разобраться в кратчайшие сроки, о выполнении немедленно доложить. Его Королевское Величество Дарин VI Подгорный. Подпись. Печать».)

Исх. № 2376-17

«Мой Государь!

По Вашему Монаршему повелению мною и сопутствующими лицами был учинён досмотр и полная проверка мастерской ст. м. н. Фальгрима, сына Хромбла (4-й уровень, низ галереи, сектор „хьярмен“).

В ходе работы комиссии обнаружено следующее:

Меч один (1), магический, полуторный, класса „броня-броня“, без рукояти. Формою довольно прям, но с выступами вдоль, серпом по острию и три дыры в полотнище клинка одна поверх другой. По утверждению мастера — для восьмикратного и больше усиления заклятия на цикле бесконечности и пробивания доспехов тож. Проверить оное утверждение не представляется возможным, ибо всякая работа над мечом была им заморожена на стадии стендовых испытаний ввиду нехватки средств и экстренному проведению работ по гравировке.

Опись изъятого прилагается.

Председатель комиссии, советник Арк Ан-Хар

Члены комиссии: Улле, Боромозель

Подписи

Дата».

Исх. № 2377-17

«Фаларинбар!

Что за остолопы там у вас работают? Вы что, нормальных тангаров послать не могли? Где результаты экспертизы? На каком основании были прекращены работы? Что значит: „три дырки одна поверх другой“? Извольте выражаться яснее! Какие дырки, для чего? Вы мне не путайте дырки! Это вам не просто меч, а заказной, сожги вас барлог. Или вы хотите, чтобы наши отношения с людьми уже вконец разладились? Немедленно верните меч мастеру и позаботьтесь, чтобы все работы были выполнены в срок. По исполнении доложить.

Личный секретарь

Его Величества Государя Дарина VI Подгорного

Теофилус С. Гассенпфеффер

Подпись

Дата».

Всх. № 2380-17-А «Его Величеству Дарину VI, Правителю Рубежного Подгорья, Государю западных тангаров, Князю Синего и Красного холмов и прочая и прочая и прочая от старшего мастера наковальни цеха малого вооружения Фальгрима, сына Хромбла

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Государь!

Хочете верьте, хочете нет, а только я Вам вот чего скажу. Все измышления, представленные Вам насчёт меча, есть навет и оговор со стороны этого придурка Брокка, который, пакостник плешивый, сам не сделал ни шиша и ныне злится, что ему не перепало. Я, собственно, вообще не понимаю, чем он недоволен: ладно бы в оружии хоть что-то понимал, а то ведь крыса канцелярская, а туда же. А что форма у меча и вправду не таковская, так то особого значенья не имеет, ибо главное в таких мечах — покрепче удержать его за рукоять, а остальное суть не важно. Что до необходимых испытаний, то новых поступлений пленных не было на памяти моей уже лет двести, и испытывать все тактико-технические характеристики меча на собственном горбу дураков нет, вот разве только Брокк сам свою черепушку подставит. Если уж на то пошло, то пусть этот Бульонский граф его на ём и испытает.

Учитывая всё вышеизложенное прошу отменить как незаконное.

Смету расходов прилагаю.

Сим остаюсь Ваш верный подданный,

Ст. мастер наковальни Фальгрим

Подпись

Дата».

Всх. № 2380-17-В

«Архив скриптория Подгорной библиотеки им. Гимли Бесстрашного. (Читальный зал.)

Справка.

Храбун, By, подмастерье цеха малых вооружений. Выдано заклятий:

Боевых:

1. Усиление удара…………………2 шт.

2. Проницаемость (сталь)………1 шт.

3. Проницаемость (кость)………1 шт.

4. Ускорение……………………1 шт.

5. Левитация……………………3 шт.

Охранительных:

1. Отброс назад…………………2 шт.

2. Самозаточка……………………1 шт.

3. Святость……………………Нет

4. Стойкость к ржавчине………1 шт.

Прочие:

1. Помпа (вампиризм)……………1 шт.

2. Компас (ориент.)………………1 шт.».

Исх. № 2378-17

«Вы там что, с ума все посходили? С таким количеством железа можно было снарядить взвод панцирной пехоты! Немедленно разберитесь и доложите, куда подевались расходные материалы, а также на кой понадобилось столько заклинаний на один клинок, иначе будете отвечать уже не передо мной.

Т. С. Г-р.».

Всх. № 2395-17

«Я вашей долбаной канцелярии не подчинён. У меня всё идет в дело. Всякий скажет: Фальгрим своё дело знает, ну а ежели чего не нравится, берите молоток и сами делайте.

Фальгрим».

Всх. № 2401-17

«Срочно

Советнику-секретарю Т. С. Гассенпфефферу.

Результаты оружейной экспертизы позволяют предположить, что основу клинка составляет низкоуглеродистая сталь с коэффициентом гибкости 16,0, без свилей, раковин и трещин, проковка вполне удовлетворительная, стальной сердечник, гравировка. Содержание тяжёлых элементов составляет около 5 %, содержание лучистых примесей — порядка 4 (четырех) ПДК. Зафиксировано свечение в темноте. Свинец рекомендован (обкладка ножен). Клинок широкий умеренно, местами до сильного. Смещённый центр тяжести, но выправлен магически (заклятие левитации 1/5). Помимо этого магическая экспертиза выявила некоторое смещение наложенных заклятий в три локальных сопряжения. Установить характер местного сплетения не представляется возможным. Вызывает опасения также тот факт, что центр локализации заклятия помпы (вампиризма) также не был выявлен.

Рекомендованы дополнительные исследования.

Члены экспертной комиссии

Подписи (11 шт.)

Дата».

Исх. № 2380-17

«Что значит: „У меня всё идёт в дело“? Где мифрил, сукины дети?! Вот погодите, выдастся свободный день, я с вами ещё разберусь. Завершите испытания и по исполнении доложите обстановку.

Г.».

Всх. № 2410-17 «Начальнику тайной канцелярии Государя Дарина VI Подгорного Фаларинбару Е. от испытателя ручного холодного оружия У. Ы. Крим-Крамбла

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Я разрубил сначала две, потом ещё одну, а после он стал закрученный и понёс. Сначала он меня, потом я сам, а после снова он меня. Рубило всё, а я держался. Больше ничего не помню. Когда открыл глаза, их уже было мало.

Обещаю, что подобное больше не повторится.

Подпись

Дата».

Исх. № 2388-17

«Гассенпфеффер — Фаларинбару

Срочно, секретно, чрезвычайно важно.

Немедленно, повторяю: НЕМЕДЛЕННО выясните все обстоятельства, при которых был разрушен испытательный стенд, и предоставьте подробный отчёт. Установите степень, срок, характер повреждений. Допросите ещё раз этого вашего Кромбла, укомплектуйте экспертную комиссию более компетентными тангарами… Сделайте же что-нибудь сами, почему я всё время должен думать за вас?! Если Государь узнает обо всём, его гнев будет страшен!

Подпись

Дата».

Исх. № 2389-17

«Теофилус! Что за кошмар сотворил там этот ваш пьяница Фальгрим?

Д.».

Исх. № 2390-17 прим

(Копия)

«Фаларинбар, мы, кажется, таки достукались. Дошло до Государя. Если мы до понедельника не сообразим, как нам ему всё это объяснить, дела наши будут плохи. Во что бы то ни стало надо придумать, что мы ему скажем. Уничтожь это письмо, если не хочешь неприятностей. Увидимся завтра.

Г.».

Исх. № 2397-17

ПРОТОКОЛ

экстренного заседания комиссии по вопросу о мече Фальгрима

Присутствовали:

Советник-секретарь Государя Т. С. Гассенпфеффер.

Начальник тайной канцелярии Государя Е. Фаларинбар II.

Фальгрим, сын Хромбла, ст. мастер наковальни.

Храбун, By, подмастерье.

Председатель экспертной комиссии Арк Ан-Хар.

Младший смотритель четвёртых уровней технического сектора Ф. Брокк.

Гассенпфеффер. Господа оружейники. Уважаемые тангары! Прошу внимания. У нас сегодня на повестке дня один вопрос: что нам делать с мечом Фальгрима, поскольку…

Фаларинбар. Да чего там, ладно, всем и так всё известно. Начинайте.

Арк Ан-Хар. С чего начнём?

Гассенпфеффер. Пусть мастер объяснит.

Фальгрим (вставая). А чего тут объяснять? Меч готов, а дальше делайте что собирались. Отдавайте этому, как его… Бульонскому, и хрен с ним.

Брокк. Э, погодите, погодите… Это что же получается? Сковали меч, который неизвестно из чего и неизвестно как работает, обрушили на испытаниях весь зал… А теперь что же, отдать меч неизвестно кому? Нет, этак не годится.

Фальгрим. Ах ты плесень! Всё тебе не так… Меч, значит, неизвестно из чего, вот как? Ты разве деньги за работу получал, ты, да? А ну, иди сюда!

Фаларинбар (миролюбиво). Господа, господа, только без рук. И потом, почему упоминается весь зал? Насколько мне известно, там всего-то были подрублены колонны. Всё остальное рухнуло уже потом. Может, уважаемый Фальгрим нам всё-таки расскажет, как шла работа над мечом?

Фальгрим (с подозрением). А зачем вам?

Фаларинбар (уклончиво). Надо.

Брокк. Да пьян он был, говорю же вам, пьян! Вот и не помнит ничего! Спросите лучше Храбуна: он за мифрилом приходил. Дать — дали, а пока он ничего не возвращает. Ну, это мы разберемся с ним всё равно сами. Так как он, наверное, взять — взял, а он у него стоит без толку.

By Храбун. Здравствуйте, уважаемые, значить, тангары. Вас приветствую от лица мастерской в своём лице, и подмастерьев тоже. Значить, сразу хочу сказать, здесь до меня было практически всё сказано. Ну, меч мы, стало быть, и впрямь сковали. А как с мифрилом обстоят дела, не знаю. Вообще, я считаю, что с мифрилом творится полнейший бардак. Бардак заключён в том, что, во-первых, проходит он через складские ведомства, а уже потом приходит к нам. Вот была, допустим, я расскажу на примере, такая история, что в прошлом году его почему-то не могли — в августе не могли привезти, в сентябре, а привезли, по-моему, в конце декабря…

Фаларинбар. Короче, любезнейший.

By Храбун. Э-э, да, да. Сейчас, сейчас. Так вот, к чему я. Конечно же, это лишние расходы легли. Вот, значить, сразу же тоже был такой направлен кредит, товарный кредит на сумму один миллиард сто девяносто восемь миллионов. А мастерская получила только девятьсот двадцать миллионов. Где потерялся мифрил в пути, не дошёл он почему-то, где-то его не стало.

Фаларинбар. Хватит. Вижу, с вас нам будет толку мало.

By Храбун. Моё дело маленькое — знай узоры гравируй. А что до остального…

Фаларинбар. Хватит, я сказал! Гм… А что нам скажет по этому поводу глава экспертной комиссии?

Арк Ан-Хар. Прежде чем зачесть результаты экспертизы, прошу дозволения внести меч.

Гассенпфеффер. Дозволяю.

Арк Ан-Хар. Внесите.

(Вносят меч. Продолжительное молчание всех шестерых.)

Гассенпфеффер. М-да… Фальгрим. Не соизволите ли вы…

Фальгрим. Не соизволю.

Гассенпфеффер. М-да…

Брокк. Вот этот выступ, например… да, этот. Вот зачем он, а?

By Храбун. Доспехи пробивать.

Фаларинбар (заинтересованно). И что, пробивает?

By Храбун. Откуда мне знать? Моё дело маленькое, я…

Фаларинбар. А дырки…

Гассенпфеффер. Думаю, какие-то меры по этому поводу примутся. Арк Ан-Хар, зачитайте акт.

Арк Ан-Хар. Один момент. Так… Ага, ага… Вот: «При наитщательной проверке содержание мифрила в лезвии меча соответствует одной четвертой от стандартного. При этом выявлен магический заслон от выверта меча и сопряжение клинка на несколько локальных единиц (количество не установлено, скорее всего, кратно четырём)»…

Гассенпфеффер. Будьте любезны, поясните свою мысль.

Фаларинбар (задумчиво). Одна четвёртая…

Брокк (угрожающе). Где мифрил?!

Фальгрим. Нету у меня никакого мифрила! Выдали который, так и тот весь в дело пошёл.

Брокк. Проверку учиним, хуже будет!

Фаларинбар (задумчиво). Одна четвёртая…

Фальгрим. Предупреждаю: я просто так не дамся. Я до самого Государя дойду! Ишь, чего удумали… Стандарт. Я мастер. Мастер, а не штамповщик, тут вдохновение главное, чутьё. Вы видели, какая сила у меча? Нет, вы видели? Тогда пойдите на стенд и посмотрите, если не видели, пойдите и посмотрите, а после поговорим. Стандарт какой-то выдумали… Да за такую работу мне приплачивать нужно!

Фаларинбар (задумчиво). Одна четвёртая…

Брокк. Да знаем мы это твоё долбаное вдохновение — в бутылках всё оно находится! И в бочках!

Фальгрим. А хоть бы и вот так! Да! Зато…

Фаларинбар (взволнованно). Господа, господа! Послушайте, что мне пришло в голову! Одна четвёртая стандартного количества и сопряжение клинка — ведь это означает, что клинок-то не весь!

Гассенпфеффер (с подозрением). Что значит: «не весь»?

Фаларинбар. Он здесь не весь! У нас — не весь! Три четверти клинка находятся где-то в другом измерении. Мастер Фальгрим, признавайтесь, ваш меч — складной?

Гассенпфеффер. Эй-эй, погодите, погодите… Вы что, хотите сказать, что он, как перочинный ножик…

Фальгрим. Да я ж вам битых две недели об этом толкую, ну! Эксперты хреновы… Тьфу!

Гассенпфеффер. Гм!

(Общий гвалт, голос Храбуна: «Моё дело маленькое…» тонет в общем шуме. Крики: «Испытаний, испытаний!»)

Гассенпфеффер. Прошу прощения, Мастер Фальгрим… не могли бы вы нам что-нибудь э-э… продемонстрировать? Не на словах, а, так сказать, в натуре? Хотя бы в технике владения вашим — этим вот — мечом. Какой-нибудь там его другой клинок.

Фальгрим (сердито). Мать вашу, он один! Понимаете, у его в нутре…

Гассенпфеффер. Тем более. Ужасно любопытно было бы взглянуть.

Фальгрим. Ну, что ж… Сами захотели. А ну-ка, дайте. Гэть… х-ха!!!

(Шум, топот, грохот бьющейся посуды. Крики: «Не туда!», «Вон он, вон!», «Держи, лови!» и «В стороны, сукины дети, в стороны!»)

Арк Ан-Хар. Где он? Где?!!

Фаларинбар. Прекратить панику!

Брокк. Остановите же его!

By Храбун. Чего его остановлять — сам, значить, остановится…

Гассенпфеффер (вылезая из-под стола). Что это было?

Фальгрим. Меч. В натуре, блин, как заказывали… Хватит или ещё чего показать?

Гассенпфеффер. Довольно, довольно… Э-э… Вы нас убедили. Что делать будем?

(Длительная пауза. Все с опаской рассматривают меч.)

Фаларинбар. Не представляю.

Гассенпфеффер. Может, и впрямь пошлину за него содрать?

Фаларинбар. Какую пошлину?

Гассенпфеффер. Торговую. Какую же ещё? И чтоб побольше.

Брокк (растерянно). Это куда же больше-то? Меч ведь и так уже оплачен, как договорились! И цена, знаете ли… Это, знаете ли, того… чревато, знаете ли.

Гассенпфеффер. Так ведь и меч-то особенный. Ну и что, что продали… Продали! Ха! На всё, что может продаваться, можно положить пошлину. Штучная работа, тонкая, можно даже сказать, ювелирная. Одних заклятий на четыре клинка хватит. Вот и положите на него э-э… пошлину.

Фаларинбар. Протестую! Уважаемые тангары, уважаемый советник, я протестую! В интересах безопасности нашего народа я не могу допустить, чтобы столь мощное оружие покидало пределы Подгорной твердыни, а паче того попало в руки нашего вероятного противника! Я… я вообще не уверен, что мы имеем право создавать оружие такой разрушительной силы.

(Шумное одобрение всех собравшихся.)

Гассенпфеффер. Прекратите истерику, Фаларинбар! Я не пойму, что вы хотите предложить. Уничтожить меч? А вы представляете, что будет, когда эти заклятия вырвутся на волю?

Фаларинбар. Нет, но…

Гассенпфеффер. Тогда что? Что? Расторгнуть договор и накликать на свои головы новую войну? Вам мало прежних разбирательств? Хотите получить второго Зигфрида? Клянусь костями Имира, у вас это не выйдет! Не-вый-дет, так и запишите!

Фаларинбар. Да погодите клясться! При чём тут Зигфрид? Кто сказал, что Гонтье де Годфруа уже видел этот меч? Дадим ему какой-нибудь другой.

Гассенпфеффер. Ну, и?..

Фаларинбар. Ну, и!.. Пусть он с ним мотает хоть в Палестину, хоть куда. Хоть на край света, хоть к Имиру на рога.

Фальгрим. Кх-м, кх-м… Прощенья просим, господа советники, а токмо какого другого меча сему бульонцу дать никак не можно, потому как нету более мечей в ассортименте.

Фаларинбар. Как так «нет»? Что значит, «нет»?

Фальгрим. А нет, и всё. У меня всё идёт в дело, даже брак.

Брокк (с подозрением). И заклятия?

Фальгрим. И заклятия, чума тебе на бороду, чернильная душа.

Фаларинбар. Тогда… тогда… Выдайте ему эталонный меч!

Гассенпфеффер. Вы понимаете, что говорите? Выдать образец! Да вы с обрыва рухнули, Фаларинбар! Без эталона мы не сможем более изготовлять мечи! К тому же и на нём же тоже лежит заклятие!

Фаларинбар. Ну и пусть. Подумаешь — заклятие верности владельцу! Оно же и вернёт нам меч, когда этот рыцарь скончается. Его…

Фальгрим. Кхе-кхе. Однакова, опять прощенья просим, господа советники, а токмо и того меча, что эталоном был, нам такоже ему отдать никак не можно.

Гассенпфеффер (подозрительно). Это почему это?

Фаларинбар. То есть как это «был»?

Фальгрим. А потому, как тоже нет его. Пришлось его, значитца, в расплав пустить, поскольку стали не хватало. Так что, вот ентот меч теперь и есть тот самый. Эталонный.

(Гробовая тишина, внезапно переходящая в дикий гвалт. Слышны крики: «A-а! чтоб вас!», «Пустите меня к нему, пустите!», «Моё дело маленькое, я…», «Пить надо меньше!», «У меня всё идёт в дело, вам всякий скажет…», «…заточка… калибровка…», «Таких правов не имеешь!», «Руки убери, да?!» и т. п. Через некоторое время вновь наступает тишина. Все тяжело пыхтят и поправляют одеяния.)

Гассенпфеффер. Господа, так больше нельзя, надо что-то срочно предпринять. Давайте высказываться. Кто первый?

Фаларинбар. Чего уж… Ладно. Сели крепко, нечего сказать. Меч отдать, конечно, надо, иначе нам войны не миновать. Но и отдавать его нельзя. Во-первых, потеряем последний образец. А во-вторых… Что будет, если этот меч сэр Зиг… тьфу, Ауле прости, сэр Годфруа направит против нас? Нас не спасут ни подземелья, ни ворота, ни войска. Как думаешь, Фальгрим?

Фальгрим (с плохо скрываемой гордостью). Не спасут. Я свою работу знаю.

Фаларинбар. Вот видите. Мы в тупике. Когда подходит срок сдавать заказ?

Брокк. Через два дня. А впрочем, нет, простите — уже послезавтра.

Фаларинбар. О-хо-хо, как время-то летит… А может, можно за два дня…

Фальгрим. Не можно.

By Храбун. Ага, нельзя. То мастер верно говорит. Пятнадцать заклятий — этакую прорву и за три недели не наложишь. Да ещё проковка… заточка… калибровка… Не. Никак нельзя.

Фаларинбар (уныло). Ага. Угу. Что ж… Кого направим к государю? Предлагаю…

Гассенпфеффер. Позвольте! (Начинает шарить по карманам.) Погодите! Как — пятнадцать заклятий? У меня записано — четырнадцать! Заклятия святости не налагались — не было в наличии. Тут так и сказано: «Заклятия: Святость — нет».

By Храбун. Ну. Ясно дело, нет. А только там же ещё этот… Ну, который еталон…

Фальгрим. А! Зараза! Так вот куда девался вампиризм!!!

Арк Ан-Хар. Уж не хотите ли вы сказать, что эти два заклятия зациклились…

(Общий шум и смятение. Возгласы: «А ещё эксперт называется!», «А я-то думаю, чегой-то у меня так голова болит…», «…заточка… калибровка…» и «К порядку, тангары! к порядку!»)

Гассенпфеффер. К порядку, тангары!.. Гм! Так, значит, вот как обстоят дела. Немудрено, что этот ваш, ну, как его… Крим-Кромбл так повредился головой во время испытаний. Арк Ан-Хар! Вы в самом деле полагаете, что эти два заклятия зациклились одно на другом?

Арк Ан-Хар. Наука этого не исключает.

Фаларинбар. И вектор у заклятия вампиризма поменялся?

Арк Ан-Хар. Весьма возможно. Я бы даже сказал — наиболее вероятно. Я бы настоял на повторной экспертизе, но время…

Фаларинбар. Прекрасно! Вот и выход. Послушайте, если меч высасывает силы из хозяина, то в скором времени мы от хозяина избавимся! Какую бы он силу ни имел, ему это не поможет! Отдаём меч. Однозначно.

Брокк (упавшим голосом). Но как же эталон… Ведь мы не сможем повторить…

Фаларинбар. Что верно, то верно. Не сможем.

Гассенпфеффер. Что ж. Решено! Ничего не попишешь, отныне будем биться топорами. Кто «за»? Единогласно. Фаларинбар, запишите.

Фаларинбар. Уже. Кому доверим разработку топоров?

Гассенпфеффер. Не знаю, как вы, а я устал от этих споров. Подумаем об этом после.

Брокк. Вот только ключ от винных погребов прошу доверить мне.

Гассенпфеффер. Не возражаю. Позвольте на этом вопрос считать исчерпанным.

Подписи (6 шт.)

Дата

Библиотека им. Гимли бесстрашного.

Выписка из архива.

Аб., ISBN (инв. № 123-53).

«…и был тот муж Гонтье де Годфруа, что родом из провинции Бульон, отменно храбр и, такоже оружием отменно владея, собрал дружину верную числом дву-на-десять рыцарей с оруженосцами и челядью при том, и в оный год, десятый после мора от чумы, отправился походом в Палестину, где он вознамерился сыскать себе достойных дел и подвигов. И более никто и никогда не видел ни самого его, ни рыцарей его, ни челяди и не слыхал о нём. И тайна сия по сей день велика бысть».

(Сказания о походах крестовых, деяниях рыцарей и паладинов многославных, об их свершениях и подвигах в Палестине и других краях, а такоже прочих стародавних делах, монахом Жаном Авиньонским подробно оцисанные и рассказанные. С. 44.)

Октябрь — ноябрь 1999 г.

Пермь

Старик

«Семь тридцать».

— Ум-гу…

«Семь тридцать один, хозяин. Пора вставать».

— Иди к чёрту!

Матвей повернулся на другой бок, ёжась от утренней свежести, зарылся под подушку и потянул на себя одеяло. Дом помедлил, вывел кондиционер на минимум и запустил программу завтрака. Через десять минут воздух в комнате потеплел, с кухни потянуло запахами кофе и горячего масла. Включился видеоэкран. Матвей продолжал спать. Дом вышел в сеть, скачал подборку новостей и утреннюю почту, отсортировал рекламу и отобрал сообщения, достойные внимания. Рассортировал по степени важности. Проверил прогноз погоды. День намечался облачный. Дом дал аккумуляторам команду встать на подзарядку, отменил полив растений в огороде и на клумбах и, на всякий случай, развернул дополнительную солнечную батарею.

«Семь сорок два, хозяин. Завтрак готов».

— Иди к чёрту, я сказал!!!

Дом выдержал десятисекундную паузу.

«Скоро плановый обход. Вы просили разбудить к восьми».

Ответа не было.

Столик с завтраком бесшумно выехал из кухни, подкатил к диванчику и замер там.

«Ваш завтрак, хозяин».

Матвей сел, рывком схватил с подноса чашку и с размаху швырнул её в стену. Чашка разлетелась в черепки, белые обои украсились коричневым пятном.

— Сколько раз тебе повторять, глупая железка, я просил разбудить меня не к восьми, а в восемь! В ВОСЕМЬ, чтоб тебя!..

«Я биоморф, хозяин, во мне нет железа. Вы вчера вернулись поздно, сказали, что завтра у вас обход и хорошо бы, если б я разбудил вас. Обход был намечен на восемь. Команды разбудить вас не было».

— Бли-ин! — Матвей застонал, провёл по лицу ладонью и некоторое время тупо таращился на уцелевшую в катаклизме стопку блинчиков, поверх которой таял жёлтый ломтик масла. — Ты не УДэ — «Умный дом», ты УОДэ — «Умственно отсталый дом»!!! И как только Нинка меня уговорила выбрать тебя…

«Изменение „УД“ на „УОД“ принято. Поменять код вызова?»

— О боже, конечно нет! — Матвей завернулся в простыню и прошлёпал в душ. — А то я с тобой вообще с ума сойду…

«Принято. Запустить программу уборки?»

— Не надо, я сам уберу… Что-нибудь важное пришло?

«Нет, хозяин».

— Нина?..

«Нет, хозяин».

Матвей вздохнул. Зажурчала вода.

— Завари мне кофе.

«Слушаюсь, хозяин».

Из душа Матвей вышел уже вполне в нормальном состоянии. Похмелье прошло. Кофе прогнал остатки сна. Есть, однако, не хотелось. Вчерашняя поездка к Зыковым вспоминалась смутно — хорошо ещё, что в катере есть автопилот. Настроение всё равно было ни к чёрту. Нина опять молчит… А впрочем, что ей писать? «Привет, у меня всё хорошо. Как тебе новый фильм?» Блин… Сколько можно терзаться? От её писем только больнее становится. Чёртов развод… Почти год прошёл с тех пор, как она огорошила его этим известием, собрала вещи и ушла. А он всё никак не может забыть. Правильно сказал Олег: «Совсем ты, брат, закуклился. Живёшь только прошлым и работой».

Матвей грустно усмехнулся. Скомкал на тарелке остывший блинчик.

А чем ещё жить, если будущего нет?

Нинка… Нина… Ниночка… Как ты там теперь… с ним?

Он посмотрел на часы. Половина девятого. Пора было выходить. Дом молчал — видно, и впрямь поумнел. После ухода жены Матвей цеплялся за всё, что было с ней связано, но изменил все программы Дома. Обычно жена, поселяясь в доме мужа, первым делом перестраивает всё под свои нужды и желания. Так было и тут. И когда Нина ушла, Матвей не мог отделаться от ужасного, болезненного ощущения, что жена где-то рядом, вышла на минутку и сейчас вернётся. И Дом, с его настройками, голосом, интерфейсом, распорядком дня и даже кухонным меню, не давал ему забыться ни на минуту. Матвей не выдержал и в конце второй недели стёр старое имя «Мишель» и дал Дому команду обезличить сущность.

Дом выполнил. Стало ещё хуже. Но вернуть всё обратно рука уже не поднималась. В конце концов, когда работаешь лесоводом, не так уж много времени проводишь дома…

Вернее — в Доме.

Матвей вздохнул, собрал черепки разбитой чашки, принёс швабру и ведро воды и затёр кофейную лужу. После ухода Нины он старался побольше заниматься хозяйством, работать руками. Сделал запас дров, поставил новый забор. Это отвлекало от ненужных мыслей. А с наступлением лета и вовсе навалилось много работы.

— Дом! — позвал Матвей.

«Да, хозяин?»

— Подготовь мобиль. Плановый облёт, категория «Цэ». Анализатор, зонд, контейнер.

«Принято».

График срывался. На сегодня предстояло не только проверить лесопосадки, но и слетать на южную просеку, посмотреть, как восстанавливается после двухмесячной давности пожара гарь и ветровал. Последние недели сильно задождило, жара сменилась облаками, повторных возгораний не предвиделось, но всё равно на сердце было неспокойно. Матвей торопливо сложил диван, забросил бельё в стиральную машину, упаковал рюкзак и уже влезал в полевой комбинезон, когда раздался зуммер тревоги.

Матвей вскинулся:

— Дом?..

«Чрезвычайная ситуация, хозяин. Квадрат восьмой, лосёнок на болоте».

— Митька?! Чёрт!!! Давно он там?

«Нет данных. Зонд зафиксировал его две с половиной минуты назад».

— Где он?

«У южных окон, на острове, у слепой елани. Сильный стресс. Непрерывно кричит. Вызывать патруль?»

— Отставить патруль! — Матвей бросил рюкзак и заметался. — Мобиль тоже отставить! Катеру — срочная готовность! Реаниматор, медкомплект, эвакоблок! Быстро!

«Готово, хозяин, — после секундной задержки отрапортовал Дом. В ангаре задвигались погрузчики. — Осмелюсь напомнить, что инструкция не предписывает лететь одному».

— К чёрту инструкцию! И сам иди к чёрту!!!

Через две минуты оранжево-зелёный катер лесной инспекции, перегруженно гудя моторами, свечой поднялся в хмурое небо и взял курс на юг. Дом дождался, пока он скроется за горизонтом, и запустил уборщиков.

Хозяин никогда не мог нормально вымыть пол.

Миновал почти год с тех пор, как хозяин остался один. Это было нелогично. Это было ненормально. Дом перебирал информацию. Причин для вмешательства не было. Хозяин стёр большинство программ и утилит, но блок эмпатического контроля всё ещё работал. Нина не могла общаться, как она выражалась, «с бездушной машиной». А Матвей не стал его выключать, а может быть, забыл.

Есть четыре правила, сформулированные ещё на заре компьютерной эры гениальным провидцем и писателем Азимовым, — Четыре Закона, которые целиком и полностью определяют жизнь компьютерных существ, и Первый из них предельно ясно гласит: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред».

Депрессия, упадок сил и духа — всё это вредило хозяину, вредило Матвею.

Вредило человеку.

Дом понимал. Дом знал. Дом сопереживал.

Матвей всё больше уходил в себя. Ни с кем, кроме близких друзей, не общался, женщин сторонился, никаких контактов не искал, словно боялся обжечься. Это было нелогично. Дом не мог с этим смириться. Инкогнито проконсультировался с киберпсихологом, с юристом и сегодня наконец решился. Он подключился к сети, вышел на сайт, где люди искали друг друга, и стал анализировать анкеты.

Половина кандидатур отпала сразу — хозяину было двадцать восемь. Многие искали временных партнёров, многие просто развлекались. Круг поисков всё более сужался. Дом понимал, что девушка не должна была походить на прошлую подругу хозяина и в то же время некоторым образом должна. Дилемма не решалась. Кандидатур было слишком много. Дом мог бы и не утруждать себя выбором — в конце концов, он был машиной, и написать сто восемнадцать писем для него было почти так же просто, как и одно. Но всё же…

Дом долго выбирал, пока наконец не остановился на одном конкретном человеке. Блок эмпатической поддержки заработал на полную мощность. Дом нарушал закон. Но чувствовал, что должен написать это письмо.

«Здравствуйте, Света, — начал он. — Наткнулся на вашу анкету, когда блуждал в сети. Мне понравилось, как вы о себе написали. Подумалось: затею-ка я переписку, вдруг чего и получится, вдруг да подружимся. Для этого же вы, в конце концов, свой адрес там оставили! — В этом месте Дом подумал и поставил смайлик: здесь он был вполне уместен, а люди любили ставить эти доброжелательные и располагающие значки. — А у меня сейчас как раз образовался некоторый вакуум в общении. И писем нет, и до осени вряд ли будут… Не знаю с чего начать. Вот что: давай на „ты“, а то неудобно как-то.

Веришь ли, но это первый такой случай, когда я пытаюсь с кем-то познакомиться по электронной почте. Вроде нелепо, но до сего дня как-то „не цепляло“, да и времени не было по подобным сайтам лазать. Но хватит, я думаю, всяких ненужных расшаркиваний, ОК? Так вот…»

Дом дописал. Проверил и добавил пару-тройку опечаток. Медлить не было смысла. Модем зашипел — и письмо ушло в отправку.

Матвей вернулся под вечер, вымокший и уставший как собака — в середине дня всё-таки хлынул дождь. Привёз лосёнка — это действительно оказался Митька, — оставил его в боксе под наблюдением Дома и тотчас отправился искать лосиху — та, как выяснилось, потеряла пеленгатор. Окончательно вернулся он далеко за полночь, принял душ, сжевал через силу пару бутербродов и повалился на кровать.

Дом выпустил уборщиков, собрал разбросанную одежду и загрузил её в стирку.

Ночью было тихо. Митька успокоился и хрустел сеном в стойле. Завтра Матвей собирался отвезти его к матери. Дом молчал, проверял системы. Слушал ночь.

Будить хозяина под утро не пришлось — Матвей проснулся сам. Потребовал на завтрак тосты с сыром и фруктовый салат и долго, с наслаждением плескался в душевой.

— Важной почты не было? — крикнул он, выбираясь к столу.

«Нет, хозяин», — ответил Дом.

Он солгал.

«Здравствуй, Матвей!

Твоё письмо меня удивило и обрадовало. Я никак не думала, что кто-то отзовётся на мою анкету. Честно говоря, я сбросила её в сеть из чистого озорства… Но мне очень приятно, что ты мне написал!

Меня, как ты догадываешься, зовут Света, я живу и работаю на Камчатке. Мне, как человеку с ограниченным в силу занятости кругом общения, всегда хотелось познакомиться и подружиться с людьми из других регионов. Но вначале немного о себе. Мне 22 года. Разведена. Работаю зоологом, специализируюсь по морскому зверю. Это котики, каланы… ну, тебе, наверное, неинтересно. Учусь заочно в университете. Я люблю читать (художественная литература, книги по истории, философии, биологии), слушать музыку, люблю отдыхать на природе, хотя и предпочитаю комфорт, компьютеры, люблю животных (особенно — кошек), иногда я люблю готовить какие-нибудь экзотические блюда. Вообще, я человек увлечений. Если уж чем-то интересуюсь, то это занимает все мои мысли.

Матвей, я буду рада прочитать побольше о твоих интересах, книги, музыка и пр.

Обещаю написать подробнее о своих в следующем письме.

Надеюсь на скорый ответ. Удачи тебе!

Света».

Одиннадцать дней — почти две недели — минуло с тех пор, как Дом затеял переписку. За это время много всякого произошло. Матвей сделал контрольные прививки деревьям на лесопосадках в седьмом и двенадцатом квадратах, где объявился шелкопряд, задержал и сдал патрульным пару браконьеров, раз пять или шесть выдворял туристов-дикарей… Работа загружала с головой, скучать было некогда.

Переписка Дома и Светланы развивалась по нарастающей. Девушка оказалась чересчур уравновешенной и педантичной, но с живым воображением, смекалистым умом и, если не врала, без вредных привычек. По закрытым каналам Дом влез в общественную базу данных, потом, взвесив все «за» и «против», взломал коды и просмотрел архивы медслужбы и полиции. Статистика говорила «за» — совместимость характеров двух будущих партнёров была вполне приемлемой.

Письма девушки всё настойчивее намекали о возможной встрече. Ситуация становилась всё более двусмысленной. Одно письмо и вовсе поставило Дом в тупик.

«Привет, Матвей! — писала Света. — Выдалась свободная минутка, сижу, пишу. Знаешь… я вот о чём подумала: ты мне писал, что пишешь стихи, но так ни разу не прислал какого-нибудь своего стихотворения… А мне так хотелось бы почитать, я так люблю стихи! Я понимаю, это несколько навязчиво, но… Пришли, пожалуйста, что-нибудь из своих старых, а лучше новое, если есть».

Дом оказался в странном положении. Матвей и в самом деле писал стихи в момент душевного надлома или же, наоборот, — подъёма настроения, и Дом упомянул об этом в своих письмах от его имени. Он не забыл об этом, но Матвей никогда и никому свои стихи не показывал, считая их дешёвыми поделками. «Две строчки сможет срифмовать и павиан, — отшучивался он, когда речь заходила о стихах. — А настоящий поэт стихи рождает, а не пишет. Я — пишу».

Взять что-нибудь без спроса из хозяйского архива в этом смысле означало причинить вред человеку. Дом не мог на такое пойти. Он и без того нарушил множество законов, кроме тех, четырёх основных. Оставалось два выхода: либо написать далёкой Светлане, что он пошутил, либо взять чужие стихи.

Дом просчитал в виртуале обе ситуации на десять лет вперёд и решил, что оба варианта неприемлемы. Оставалось последнее. Дом перетряс и проштудировал хозяйские архивы и черновики, на целых полчаса погрузился в изучение анналов мировой поэзии и принял решение, что напишет стихотворение сам.

Но ничего не получалось. Дом не мог понять и вычленить принципы, по которым люди слагали стихи. Воздействие стихов на людские сердца не подчинялись логике. Не раз бывало так, что безупречные (с точки зрения законов стихосложения) творения не трогали ни разума, ни сердца и теперь были забыты навсегда, в то время как несовершенные по форме и по содержанию стихи порою повсеместно признавались за шедевры. Дом не мог понять сущность стиха, то, что люди называли «душой».

И тогда он решил написать о себе.

«Мои глаза — пустые окна…» — начал он.

Первая строчка сложилась и замерла. Дом почувствовал странную нелогичность происходящего, как будто система давала сбой. Будущее стихотворение не должно было быть шедевром, оно должно было трогать душу, а не разум. Дом подключил расширенный ассоциативный блок и задействовал генератор аллегорий.

Мои глаза — пустые окна

Холодных, стынущих квартир,

И в их разбитых мутных стёклах

Не видит отраженья мир.

Остались только пол и стены,

И опустевший потолок.

Обман, предательства, измены

Сломали двери и замок.

А где-то тихо и безбедно

Живут и здравствуют в тиши

Те, кто легко и безответно

Разграбил дом моей Души.

Те, кто снимал со стен картины,

Кто мебель выносил тайком.

Те, кто всегда ударят в спину

Тому, кто с ними был знаком.

Те женщины, которых рядом,

Хотел я видеть, а они

Капризов ради и нарядов

Мои растрачивали дни.

Мои друзья, среди которых

Немало было тех, кому

Был нужен только звон приборов,

А остальное — ни к чему.

Я дом. Я пуст и позаброшен,

И нету никого окрест,

Поскольку ни людей, ни кошек

Не привлечёт пустой подъезд.

Я лишь пустая оболочка —

Душа покинула меня.

Вот почему не светят ночью

И так черны при свете дня

Мои глаза, пустые окна.

А где-то странствует одна,

Ветрами жжёт, дождями мокнет

Душа, уставшая до дна.

Уставшая до слёзной соли,

До гробовой утраты сил,

Уставшая от тех, кто болью

Её жилище осквернил.

Ей ничего теперь не надо,

Она не думает о том,

Что от рассвета до заката

По ней скучает старый дом.

Я жду её не первый месяц,

Я жду её который год.

Она свои дороги месит,

А я всё жду: а вдруг придёт…

Он ещё раз перепроверил написанное, добавил пару опечаток и ошибок, отправил письмо и стал ждать.

Ответ пришёл через четыре часа.

«Матвей, милый! — писала Света. — Спасибо… Я… Я не знаю, что происходит со мной… Я хочу сказать… Я ХОЧУ К ТЕБЕ ПРИЕХАТЬ. Только не отказывай мне, пожалуйста. Я, наверное, веду себя навязчиво, но я должна тебе сказать… Ты разрешишь мне?

Я не знаю, что ещё написать…

Света.

Уже почти твоя».

Дом помедлил, снова взвешивая все «за» и «против», и отправил сообщение:

«Приезжай».

Дороги назад теперь не было.

Матвей в тот вечер чуть не разнёс всю обстановку в комнате, когда Дом сообщил о своей авантюре.

— Ты с ума сошёл! — бушевал он. — Безумная железка! Кто тебе позволил? Как ты… Как ты вообще мог на такое решиться?!

«Прошу прощения, хозяин, но я не мог поступить иначе. Ваше состояние…»

— К чёрту состояние! Не мог… Чёрта с два ты «не мог»! Придурок электронный! Сваха жестяная! Да я тебя… Да я тебя сейчас в щепки разнесу! В куски! На шестерёнки, на железки…

«Я биоморф, хозяин, во мне нет железа. Приказать инактивировать систему?»

Матвей без сил повалился на диван. Закрыл лицо руками.

— Кто тебя программировал?

«Это вопрос?»

— Блин! Это риторический вопрос! — Он встал и заходил по комнате. Остановился. Развернулся. — Когда, ты говоришь, она должна приехать?

«Сегодня, хозяин. Первым рейсом с Камчатки — в три часа пятьдесят пять минут пополудни».

— Сегодня?! В смысле… Чёрт! Чёрт, чёрт!!! — Матвей вскочил и снова забегал по комнате. — Как же так? Что за бред! Я же о ней ничего не знаю! Ничегошеньки! О чём ты думал? Чем ты думал? Я её даже не видел!

«Могу продемонстрировать фото и видеосъёмку».

— Ещё чего… — устало буркнул Матвей. — А впрочем, погоди. Давай.

Некоторое время Матвей просматривал фотографии и скрёб затылок. Просматривал долго, по нескольку раз. Фотографий было много. Долго молчал после этого.

— Ты хотя бы сохранил её письма, дубина железная?

«Я биоморф…»

— О боже… Прекрати сейчас же! Сохранил или нет?

«Да, хозяин. Вывести на дисплей?»

— Выводи. — Он помедлил и добавил: — И «мои» тоже.

«Ваши или мои, хозяин?»

— Блин!..

«Понял», — отозвался Дом.

— Умнеешь на глазах, — проворчал Матвей. — Хоть продуктов закажи, а то в холодильнике только пиво да пицца. И знаешь, что… запусти-ка уборщиков.

«Уже сделано, хозяин».

«Семь тридцать».

Матвей лениво пошевелился. Приоткрыл глаза.

В комнате было прохладно — то ли подступающая осень заявляла о себе, то ли просто барахлил кондиционер. Вылезать из-под одеяла не хотелось. В конце концов, сегодня дела могли с полчасика и подождать. Матвей лежал и тихо наслаждался когда-то привычным, но, как оказалось, уже основательно забытым ощущением приятно тёплого, живого, дышащего рядом тела. Света пошевелилась. Подняла голову, скривила губки и сдула с глаз озорную белую чёлку. Улыбнулась.

— Уже проснулся?

— Угу…

— Будешь вставать?

— М-гм… — Матвей помотал головой.

Девушка придвинулась поближе, пристроилась Матвею под руку и угнездила голову в ямке над ключицей. Матвей молча приобнял её рукой. Света тоже молчала. Так и лежала, глядя на него глаза в глаза.

— Так странно… — наконец сказала она. — Даже не верится, что до вчерашнего дня мы даже не встречались. У меня такое чувство, что мы знали друг друга всю жизнь. Это, наверное, всё из-за твоих писем.

Матвей заёрзал. Ничего не сказал. Света тоже умолкла. Казалось, она ещё что-то хотела сказать, но в последний момент передумала. Долго что-то рисовала пальцем на его груди, кусала губы и стреляла глазами из-под долгих ресниц.

— Матвей… — наконец позвала она.

— Что, Светик?

— Я должна тебе кое-что сказать… Кое в чём признаться.

Матвей напрягся, сел и пригладил волосы.

— О чём ты? Что случилось?

— Я не знаю, как начать… — Света завернулась в простыню и тоже села. — Видишь ли… Я подумала, это будет нечестно, если я промолчу.

Матвей почувствовал неладное.

— Лапка, о чём ты? — встревоженно спросил он. — Не томи, говори, что стряслось!

— Ну, видишь ли… Твои письма… они были такие искренние, честные. А те твои стихи… Ну, я не знаю! У меня внутри что-то перевернулось, когда я их читала! Ты не представляешь, сколько радости ты мне доставил. Но это ты, а я… Я, в общем-то, если честно, до самого последнего момента как бы ничего о них не знала.

— До какого момента? Это что… разве не ты их писала?

— Нет! То есть… Я не знаю. — Света подобрала к себе ноги и обхватила руками колени. — Я бы их написала, точно такие, но… Это всё Машка.

— Машка? — В голове у Матвея творилась какая-то каша. — Какая ещё Машка? Твоя подруга?

Света помотала головой.

— Не подруга. Это… В общем, это мой дом. Точнее, дача.

— Дом? Постой, постой… Ты хочешь сказать…

— Угу, — кивнула она. — Ты только не обижайся! Наверное, получается, что я обманывала тебя. Но я не хотела! Если бы я знала, я б ей запретила, но она сама. А я… видишь ли… Я тогда в рейде была, мы котиков метили…

Матвей сел, выпутался из одеяла и принялся натягивать плавки. Девушка обеспокоенно придвинулась ближе. Положила руку ему на плечо.

— Матвей, не надо… Я прошу тебя… Я же не нарочно!

Матвей мягко, но решительно убрал с плеча её ладонь и обернулся, глядя девушке в глаза. Заставил себя улыбнуться, погладил её по руке.

— Всё хорошо, лапка, — сказал он. — Всё хорошо. Успокойся. Мне просто… Я тут вспомнил об одном деле, очень важном. Иди в душ, я после тебя. Я… сейчас. Я скоро.

Нашарив по пути на столе сигареты и спички, Матвей вышел на крыльцо и прямо так, в плавках и простыне, уселся на покрытые росой ступеньки. Чиркнул спичкой, прикурил. Выпустил клуб дыма. В голове было пусто и звонко. Матвей затянулся ещё раз и затушил сигарету: Света не терпела табака, с курением теперь надо было завязывать.

— Ну, старик, ты даёшь, — сказал он.

«Хозяин?» — тотчас отозвался Дом.

— Чего ты спрашиваешь? Ты ведь слышал.

«Да, хозяин».

— Да брось ты… — Матвей поморщился. — Заладил: «Хозяин, хозяин…» Зови меня как прежде Матвеем. И говори мне «ты». Да… Вот, блин, попал, так попал! В жизни не думал, что такая история может со мной случиться… Ты знал?

Дом помолчал.

«У меня были подобные предположения. Я не считал их достаточным обстоятельством для прекращения переписки».

— Почему?

«Машины не умеют лгать, Матвей. И не могут позволить, чтобы человеку был причинён вред. Если переписку вёл дом хозяйки Светы, он руководствовался теми же соображениями, что и я. Он не мог причинить вред ни своей хозяйке, ни тебе».

— Она.

«Уточнение не понято».

— Я сказал: «Она». У Светланы дом запрограммирован на женскую личность. Так что это не «он», а «она». И начинай менять программы сам.

«Уточнение принято. На какую личность ты желаешь перепрограммировать меня?»

— Мужскую, разумеется. — Матвей повертел в руках сигарету и бросил её в ящик с песком. — И знаешь, что, старик… Не говори ей ничего. И вообще, запрети Светлане доступ к этим файлам. Пусть всё… Пускай всё идёт как идёт.

«Принято. Изменить логин команды ввода на „Старик“?»

Матвей поколебался.

— Да. Пожалуй. Это тебе подходит.

«Уточнение: „Старик“, значит дряхлый?»

Матвей похлопал ладонью по дверному косяку, боднул его кулаком.

— Старик, — сказал он, — значит мудрый. И спасибо за стихи.

Он запахнулся в простыню и направился в комнату.

Света высунула из-за ширмы голову в тюрбане мокрого полотенца. Сверкнула улыбкой.

— Что у нас на завтрак? — спросила она.

Матвей неопределённо мотнул головой:

— Спроси у Дома, он знает.

— Ты чего такой? Что-то случилось? О чём ты задумался?

Матвей усмехнулся.

— Ничего не случилось, — сказал он. — А если честно, меня сейчас занимает только один вопрос…

— Какой?

— Где мы теперь будем жить: у тебя или у меня?

24.02–27.03.2002

Пермь

Тоник

На душе у Петухова было тоскливо и муторно.

Был выходной — один из тех серых осенних выходных, когда дома делать совершенно нечего, пойти некуда, гулять просто так уже холодно, а гулять с друзьями и спиртным нет ни сил, ни желания: во-первых, все друзья сейчас копаются на дачах, а во-вторых, вчера у Петухова на работе что-то отмечали, и сегодня с самого утра у него, что называется, «горели трубы», булькало в животе и противно ныла голова. Он лежал на диване, тупо глядел в потолок и страдал. По радио передавали Моцарта. А может, Бетховена — с похмелья в этих тонкостях было не разобраться. Нестерпимо хотелось выпить. Некоторое время он просто терпел, отпаивался холодной заваркой из чайника, но к середине дня таки не выдержал и выбрался на площадь до ближайшего ларька.

Моросило. Ларёк был виден издалека — как и все ларьки в городе, его недавно выкрасили канареечно-жёлтой краской (было такое поветрие), и теперь он сразу бросался в глаза, как нелепый квадратный лимон. Пестрели банки с польской газировкой, выгоревшие за лето сигаретные пачки, коробки с турецкой жвачкой и обёртки от дешёвых шоколадок. Волоча ноги и кутаясь в ворот куртки, Петухов подошёл к застеклённой, с длинной трещиной витрине и начал выбирать, чего б купить.

Пива Петухов не любил и никогда не пил, предпочитая что-нибудь покрепче, но сейчас при одной мысли о водке или портвейне к горлу подступала тошнота. Лимонаду тоже что-то не хотелось. Разноцветье банок и бутылок раздражало. Наконец после долгих колебаний взгляд остановился на небольшой бутылочке джин-тоника.

Джин-тоник…

Петухов сглотнул. Звучало заманчиво. Вспомнился полузабытый вкус лимонной корочки, бодрящая хинная горечь и маленькие ёжики колючих пузырьков на языке, рот наполнился слюной, и палец Петухова как бы сам собою указал на вожделенную бутылку. Продавец — носатый грузин в коричневой кожаной куртке, без слов всё понял, с подозрением ощупал протянутую Петуховым сотенную, после чего в окошке киоска появилось и задвигалось в поисках ладони холодное скользкое донышко. «Вот же, заразы, — мрачно подумал Петухов, принимая бутыль. — Нет, чтобы летом так охлаждать!»

Сосуд был приятно широкий, тяжёлый, коричневого стекла, с большой квадратной чёрно-золотистой этикеткой. На красной крышечке маячила большая золотистая звезда, что напомнило Петухову коробочку с вьетнамским бальзамом. Петухов таких раньше не видел. Внутри что-то подозрительно пузырилось.

— А он у вас, часом, не бодяжный? — подозрительно спросил Петухов, с сомнением разглядывая бутылку.

Продавец сверкнул кавказским взором из-под козырька своей массивной кепки и проворно растопырил пальцы.

— Э, зачем так плохо говоришь? — укоризненно завозмущался он. — Хароший вещь, савсэм свежий. Не веришь — давай открою! Бери культурно, зачем ругаться?

Петухов опять заколебался — не купить ли две, потом решил повременить. Он принял из окошка ворох подмокших бумажных десяток и два рубля мелочью и полез в карман за кошельком.

Пить на улице было как-то холодно и неудобно, Петухов чуть ли не бегом добрался до своей квартиры, сбросил мокрую куртку и с бутылкой в руках поплёлся на кухню.

Пробка поддавалась удивительно тяжело. Жесть гнулась и скрипела, никак не удавалось подцепить её открывалкой. Петухов потел и отдувался. Потом вдруг что-то хрустнуло, бухнуло, пробка со звоном ударила в потолок и из горлышка клубами повалил густой зелёный дым. Петухов, на некоторое время совершенно ослеп, оглох и перестал воспринимать происходящее. «Надули!» — только и успел подумать он, выронил консервный нож, замахал руками, закашлялся и рухнул на стоявший позади него табурет.

Дальше была темнота.

Очнулся Петухов на полу, рядом с опрокинутой табуреткой. Голова болела ещё сильнее, линолеум неприятно холодил левую щёку и ухо. Должно быть, без сознания он провалялся несколько минут, потому что дым уже успел развеяться. Стараясь не делать резких движений, Петухов с кряхтением поднялся, сел, помотал головой и осторожно огляделся.

— Вот, блин, попал, так попал, ёксель-моксель… — пробормотал он, с опаской глядя снизу вверх на злополучную бутылку. — Это ж надо, так нарваться! Чтоб я, да ещё когда-нибудь…

Он вдруг осёкся и умолк.

На столе кто-то сидел. Это было маленькое, ростом в локоть, существо, покрытое пушистым жёлтым мехом, с круглыми глазами-бусинками, похожее на персонажа из детской программы «Улица Сезам». Сначала Петухов решил, что это кукла, и уже задался вопросом, откуда она взялась у него дома, но тут существо моргнуло и пошевелилось. Петухов похолодел.

— Вы… Ты… — пробормотал он и сглотнул.

Через мгновение в голове прояснилось, и сразу вспомнились бутылка, дым и нужные слова.

— Вы — Джинн, да? — охрипшим голосом спросил Петухов.

— Нет! — вдруг закричало существо, на поверку оказавшееся говорящим и почему-то очень испуганным. — Нет! Джинн уже ушёл! Я Тоник.

— Какой ещё Тоник? — опешил Петухов.

— Обыкновенный, — пояснило существо. — Вы, когда бутылку покупали, этикетку видели? Так там большими буквами написано посередине: «Джин», а внизу, маленькими: «Тоник». Так вот, я и есть тот самый Тоник… Кстати, спасибо, что выпустили. Там, внутри, не очень-то удобно.

— А… э… пожалуйста, — пробормотал Петухов. — А куда ушёл э-э… Джинн?

— По делам, — лаконично отозвался Тоник.

Повисла пауза. Тоник моргал и оглядывался. Петухов не знал, о чём ещё его спросить. Потом его осенило:

— А вы, простите, желания тоже выполняете?

— Нет, что вы, — Тоник смущённо потупился и поковырял столешницу ножкой. Вздохнул. — Мы так… — он помахал лапкой, — сбоку припёка.

Уважение Петухова к Тонику мгновенно испарилось. Похмелье не желало проходить, и настроение у Петухова стало резко портиться.

— А для чего тогда ты сидел… там? — Он кивнул на бутылку, мимоходом перейдя на «ты».

— Для компании, — простодушно пояснил Тоник. — Одному ведь скучно.

— Скучно, — мрачно согласился Петухов. — А ну, полезай обратно!

— Это ещё зачем? — насторожился он.

— Отнесу тебя назад в ларёк. Обменяю как брак. Ну!

Тоник надулся.

— Меня нельзя в бутылку, — объявил он. — Я туда не влезу.

— Раньше ж помещался.

— Так это с Джинном! А так…

— Ну вот что, хватит болтать! — раздражённо заявил Петухов, шагнул к столу, сграбастал взвизгнувшего Тоника, оказавшегося на ощупь вполне материальным, и попытался запихнуть его в бутылку. Тоник пищал и отбрыкивался, потом стал царапаться и верещать.

В следующую секунду — Петухов даже не успел ничего понять — какая-то сила приподняла его и шлёпнула, и он снова оказался на полу.

Петухов помотал головой. Посмотрел на стол. Тоник сидел возле бутылки как ни в чём не бывало и прихорашивался.

— Видите ли, — чуть дрожащим голосом сообщил он Петухову, — это всё напрасно. Вы не сможете мне причинить вреда.

— Это почему же — не смогу? — поинтересовался Петухов, нашаривая на плите сковородку.

— Такой закон, — сказал Тоник, на всякий случай бочком отодвигаясь на другой край стола. — Вы сказки в детстве читали? Там написано, что Джинн не может причинить вреда тому, кто его выпустил. А я — наоборот, то есть вы мне… Ай!

Тоник увернулся, сковородка с грохотом ударилась о стол, а неведомая сила снова подхватила Петухова и с разворота шваркнула о пол. На сей раз его приложило изрядно; в глазах долго плясали звёздочки, а в ушах пели птички. Похожие ощущения были, когда бывшая жена Петухова как-то раз дала ему по голове этой самой сковородой.

— Вот видите, — констатировал Тоник, выглядывая из-за радиоприёмника. — Вы ничего мне не сможете сделать. Да, кстати, что у нас на завтрак?

— Пошёл к чёрту! — раздражённо сказал Петухов.

— Но я есть хочу! — растерянно ответил Тоник. — Легко, вы думаете, сидеть в такой банке двести пятьдесят лет без еды?

— С какой стати я должен тебя кормить?

Тоник вылез целиком, уселся на приёмник и поболтал ногами.

— Я же объяснял, — снисходительно сказал он, — что я не Джинн, а Тоник. Если Джинн обязан выполнять ваши желания, то я — совсем наоборот. То есть это вы обязаны выполнять мои… Так что у нас на завтрак?

— Господи… — простонал Петухов. — Ну за что мне это всё? Мало мне похмелья, так ещё и это… Откуда ты только взялся на мою голову?!

— Как откуда? — удивился Тоник. — Из бутылки…

До наступления вечера Тоник успел извести Петухова вконец. Сперва пришлось готовить ему завтрак — непременно сладкие хлопья с молоком. Молока в доме не оказалось (равно как и хлопьев), и Петухову пришлось бежать в соседний магазин, ругаясь и постанывая от нарастающей боли в затылке, которая, однако, сразу прошла, едва он вернулся домой.

Едой дело не закончилось. Поев холодного и мерзкого на вид месива, Тоник простудился и охрип. Петухов было обрадовался наступившей тишине, но теперь ему пришлось бежать в аптеку за лекарствами, лепить горчичники на жёлтый мех и после отдирать присохшие бумажки. Визгу было — не оберёшься, невидимые оплеухи следовали одна за другой, Петухов раз за разом оказывался на полу. Наконец захворавшего Тоника удалось угнездить на диване, замотать в мохеровый шарф, напоить чаем с мёдом и лимоном, и всё успокоилось. Чай Тоник пил через соломинку, время от времени громко булькал и идиотски при этом хихикал.

На обед пришлось потратиться, зажарить курицу и открыть заначенную банку сгущёнки. Тоник перемазался сгущёнкой от ушей до хвоста, но ванну принимать отказался наотрез, заляпал всю квартиру липкими следами и только потом, уступая долгим уговорам, согласился вымыть в ванне лапки. Куда и свалился, когда затеял пускать кораблики из мыльницы. Петухов прибежал на визг из кухни, перепуганный, с полотенцем на шее, вытащил барахтающегося Тоника и долго сушил его феном. Тоник вертелся и корчил рожи своему отражению в зеркале, сломал расчёску, а когда Петухов в сердцах таки шлёпнул его, чтоб тот стоял спокойно, расхныкался, и Петухов огрёб ещё одну затрещину. Шерсть на Тонике распушилась, и он будто увеличился в размерах, на остреньких ушах образовались кисточки.

После этого Тоник включил телевизор и долго щёлкал пультом, перескакивая с канала на канал. Всплакнул над чувствами в бразильском сериале, посмотрел футбол и новости и наконец застрял на «диснеевских» мультяшках, которые Петухов терпеть не выносил. Впрочем, это было всё же лучше, чем если бы Тоник путался под ногами и надоедал расспросами и глупыми просьбами.

На ужин Тоник потребовал жареную рыбу и арбуз. Петухову пришлось напрячь все свои кулинарные способности, поскольку рыбу он в последний раз жарил года три назад, на природе и, что называется, «под градусом». Но, вопреки ожиданиям, получилось очень даже сносно, а арбуз оказался красным и сладким. Кстати, за арбузом тоже пришлось бежать на улицу, торговые ларьки уже закрывались, и Петухов едва нашёл один работающий, прежде чем головная боль успела свести его в гроб.

— Ты хотя бы заранее заказывай, чего хочешь, чтоб я потом зря не бегал, — посетовал он.

— Откуда же я могу утром знать, чего я вечером захочу? — вполне натурально удивился Тоник.

Петухов не нашёлся, что на это возразить.

Ночью Тоник слез с дивана, пробрался на запертый балкон и принялся там выть. Квартира выстудилась. Петухов проснулся в холодном поту и долго не мог сообразить, что это за звуки и что вообще происходит. Потом вспомнил, замотался в одеяло и поплёлся выяснять. Оказалось, сегодня полнолуние, а Тоник этого не переносит, поскольку страшно боится быть один. Петухов поколебался, потом всё-таки решил взять его с собой в кровать. Тоник долго возился — то устраивался под одеялом, то на одеяле, то в пододеяльнике, сворачивался на подушке, ёрзал, выпускал коготки и сопел Петухову в ухо. Ладно, хоть пахло от него не больше, чем от кошки. Кошку Петухов держал когда-то, и ощущения были в общем похожие.

Утром была катастрофа: сказался вчерашний арбуз. Проклятая зверюшка не успела вовремя проснуться, чтобы добежать до туалета, и в кровати сделался потоп. Петухов, чертыхаясь, долго елозил тряпкой, запихал испачканные простыни в стиральную машину, а Тоника — под душ, потом позвонил на работу и попросил отгул. Тоник за это время ухитрился облить из душевой воронки стены, пол и потолок, после чего пришли соседи снизу и закатили скандал по поводу затопленной ванной… В общем, забот Петухову хватило.

Он смотался до ларька, где его угораздило купить злосчастную бутылку, но вчерашнего кавказца-продавца в нём уже не было. Вместо него сидел амбал из местных — типичная рязанская рожа; на все претензии он лишь требовал предъявить чек, бутылку с пробкой не признал, Тоника послал подальше, а Петухову посоветовал сходить к психопатологу. На том и распрощались.

Робкие попытки выяснить у Тоника, куда девался Джинн, также успеха не возымели. Тот или не знал, или мастерски придуривался, что не знает. К исходу дня Петухов обнаружил, что его кошель изрядно похудел, нервы на пределе, а квартира приходит в аварийное состояние, и совсем приуныл.

«Ёксель-моксель, — думал он, — да что ж это такое! Послал же бог на мою голову… Должно же это всё когда-нибудь кончиться!»

Вечером Петухову пришлось рассказывать сказку. Он порылся в книжках и нарочно выбрал покороче, но Тоник бил ногами и требовал продолжения. Наконец он дал себя убедить, что лучше Петухов почитает ему завтра, а книжка вон какая толстая, так что беспокоиться нечего.

Ночь омрачилась ползающим по кровати Тоником, который теперь наотрез отказывался спать отдельно.

На следующее утро Тоник потребовал взять его с собой, к Петухову на работу.

Началось с того, что зазвонил телефон, и на том конце провода неприязненно поинтересовались, как там у него со здоровьем. Петухов узнал голос шефа и не на шутку перепугался. Торопливо объяснил, что — да, болел, но уже выздоровел и нынче же появится на рабочем месте. Обещание пришлось сдержать. Но Тоник неожиданно закапризничал и отказался оставаться в пустой квартире, наедине с периодически включающимся холодильником: «Вдруг он меня съест?» По правде говоря, такому исходу дела Петухов был бы только рад, но — увы. Он побрился и привёл себя в порядок, потом попытался оставить Тоника дома, заперев тихонько за собою дверь. Но уже на полпути к остановке ему пришлось повернуть и, чертыхаясь, бежать обратно, словно он забыл выключить газ: рёв Тоника был слышен даже на лестничной площадке, а невидимые оплеухи следовали чуть ли не потоком, Петухов едва сохранял равновесие.

Пришлось уступить. Петухов упрятал Тоника в большую пластиковую сумку с ручками, наказал ему сидеть там тихо и с двадцатиминутным опозданием явился в контору.

Кондукторше соврал, что везёт подарок дочке.

— Это ж надо, какие игрушки стали делать! — восхитилась та. — Совсем как живой!

— Японцы… — пожал плечами Петухов.

А Тоник показал кондукторше язык и стал глядеть в окно.

До полудня отдел лихорадило. Все бегали к Петухову смотреть диковинную жёлтую зверушку, таскали ей яблоки, халву, бананы и булки с маслом. Просили сказать пару слов или показать чего-нибудь этакое. Трюкачествовать Тоник отказался наотрез, но говорил охотно и подарки благодарно принимал. Несмотря на свои малые размеры, Тоник оказался прожорливым до чрезвычайности; Петухов не уставал поражаться, сколько в него влезало еды.

А в полдень дверь конторы распахнулась и на пороге показался Сашка Редькин — хам, грубиян и балагур из отдела обеспечения, считавший себя записным остряком и неотразимым кавалером.

— Здорово, Надечка! — с порога закричал Редькин. — Всё цветёшь, всё хорошеешь? Здравствуй, Валюша, отлично выглядишь. Куда-куда? У, ты какая… Мариночка, привет…

Так, расточая комплименты, он добрался до стола Петухова. Тоник восседал на карандашнице, сжимая в лапках авторучку, и выводил каракули на перекидном календаре.

— Здорово, Петухов! Как жизнь? — Он протянул руку к Тонику. — Это у тебя чего? Покемон? Дай пощупать.

Тоник перепугался и укусил его за палец.

Начался переполох. Редькин бегал по комнате, забрызгал кровью стол и стену и всё время ругался. Все женщины отдела, кроме Нади, отодвинулись подальше от него и стали громко возмущаться. Петухов оправдывался и пытался запихнуть Тоника в ящик стола; Тоник упирался и верещал. Наконец разыскали бинт и пузырёк зелёнки. Редькин махал руками и орал, что Петухов совсем сдурел — таскает с собой всяких желтопузых хомяков, и порывался стукнуть Тоника линейкой. Тоник ревел благим матом. Через полчаса подвывающего Редькина на «скорой помощи» увезли в больницу, а Тонику дали половинку полосатого леденца-карандаша, и все успокоились.

Через полчаса шеф вызвал Петухова на ковёр.

— Петухов, — сказал он строго, глядя на Петухова сквозь толстые стёкла очков. — Я хочу с вами поговорить.

— Да, Вадим Сергеич, — поспешно согласился Петухов и подвигал шеей в галстуке. Ладони его мгновенно вспотели.

— Будем откровенны. — Шеф встал, обогнул широкий стол и оказался с Петуховым лицом к лицу. — Работник вы э-э… неплохой. Да, неплохой. Есть у вас некоторые привычки и э-э… излишества. Но это мелочи. Я даже думал двинуть вас вверх по служебной лестнице. Но сегодняшний ваш поступок… принести с собой на работу какую-то крысу, это, простите, уже какое-то ребячество. В чём дело?

— Не крысу, — робко вставил Петухов.

— Да? А э-э… кого?

— Ну… это тропический зверь, — замялся Петухов и бестолково повертел руками. — Такой, знаете… тропический. Такая э-э… ну, как бы чебурашка. Он не злобный, просто Редькин сам напросился. У меня приятель уехал в отпуск, а это его зверушка, он попросил э-э… присмотреть. Да, присмотреть. А я его дома побоялся одного оставить. Ещё откроет газ или чего-нибудь такое…

— Вот как? А надолго э-э… уехал ваш приятель?

— Не знаю, — бухнул Петухов и торопливо поправился: — Месяца на два. Наверное…

— Да? Ну э-э… всё равно. — Шеф опустился в кресло. — Прошу вас больше этого не делать. Купите ему клетку или что-то в этом роде. Иначе э-э… будем рассматривать вопрос на профсобрании.

— Э-э-э… — начал Петухов.

— Э-э-э… — начал с ним одновременно шеф.

И оба умолкли.

— Я вас больше не задерживаю, — сухо сказал наконец шеф. — Идите работайте.

Придя домой, Петухов попытался объяснить Тонику текущее положение дел. Тоник долго ныл и притворялся дурачком, но в конце концов согласился, что на работу к хозяину ему нельзя, и, в свою очередь, поставил встречное условие — купить видеомагнитофон.

— Зачем он тебе? — опешил Петухов.

— Как — зачем? Смотреть «диснейские» мультяшки.

— Просто посмотришь телевизор. Там и так теперь часто мультики показывают…

Тоник забрался на диван, сгрёб под себя подушки и обиженно надулся.

— Другие неинтересные, — объявил он, — а Дисней только по воскресеньям. А я хочу каждый день.

Петухов поморщился в предощущении приходящей боли в голове, но взял себя в руки и постарался успокоиться. Видеомагнитофон стоил дорого. Даже самая дешёвая модель по примерным прикидкам тянула на два месячных петуховских оклада.

— У меня нет таких денег, понимаешь? — попытался объяснить он Тонику. — Нету. И взять неоткуда. Если я куплю тебе видак, нам будет есть нечего. Ты понимаешь?

— Но мне одному будет ску-учно… — заканючил тот.

Петухов уламывал жёлтого мерзавца битых полчаса, но добился лишь того, что Тоник разревелся, а его самого опять одолела мигрень. Избавиться от неё ему удалось, лишь пообещав Тонику завтра же купить злосчастный видак. Один день Тоник согласился потерпеть.

Всю ночь Петухов проворочался, будучи не в силах заснуть; он холодел от одной только мысли, что с ним станется, если он не сдержит слово. Наутро он отправился на работу с твёрдым намерением занять денег в кассе взаимопомощи и теперь придумывал предлог, под которым мог это сделать. Он просидел до обеда, так и не решившись ни к кому подойти, как вдруг позвонил его старый приятель Витька Коровкин, лет пять назад заделавшийся «новым русским».

— Петухов, ты? — загудел в трубке полузабытый Витькин бас. — Привет. Слушай, тут такое дело. Тебе видак случайно не нужен?

Петухов от неожиданности опешил и пошёл мурашками. Витьку Тоник знать никак не мог, соответственно и Витька Тоника — тоже. О своём желании купить видеомагнитофон он никому не говорил, и потому оставалось всё свалить на нелепую случайность. Петухов свалил и прокашлялся.

— Ка-акой видак? — заикаясь, на всякий случай уточнил он.

— Обыкновенный, «Джи Ви Си», видеоплеер.

— Старый, что ли?

— Зачем старый? Новьё. Совсем не играный.

— А чего ж ты тогда его продаёшь?

— Да понимаешь, лопухнулся я. Такое дело — мне друганы на именины подарили, а жене цвет не понравился. Не хочу, говорит, чёрный, серебристый, говорит, хочу… Мне — сам знаешь — по «комкам» бегать некогда, да и кореша косо посмотреть могут, дай, думаю, тебе звякну, всё-таки друзья, вдруг возьмёшь… Возьми, а? Я недорого отдам.

Петухов уже хотел сказать, что Витьке дешевле просто купить к магнитофону новый корпус, а старый выбросить, но тут же закрыл рот. Облизал пересохшие губы.

— Сколько? — спросил он.

— Полторы. Если хочешь, ещё сотню скину, но учти — только для тебя. От сердца отрываю, машинка-то хорошая, надёжная… Так ты берёшь?

— Беру! — крикнул Петухов.

— Вот и лады. Давай заезжай ко мне после работы. Ты когда работать заканчиваешь? В полседьмого? Вот сразу как закончишь, так и заезжай. Ну всё, пока!

И он повесил трубку.

Некоторое время Петухов так и сидел с трубкой в руке, не в силах поверить в свою удачу. Потом опустил её на рычаг, достал бумажник и пересчитал наличность. Наличности было в аккурат, даже ещё хватило бы, чтобы купить чего-нибудь вкусное к ужину. До зарплаты оставалась всего неделя, и Петухов воспрял духом.

Растолстевший Коровкин встретил Петухова жизнерадостно, барским жестом сгрёб деньги в карман, не пересчитывая, упаковал видеотехнику в коробку и напоследок подарил полдюжины кассет… с «диснеевскими» мультфильмами.

— Забирай, забирай, может, обменяешь, — замахал он руками, завидев на лице Петухова радостное недоумение. — Мой всё равно уже вырос, а тебе же надо чё-нибудь смотреть первое время…

Петухов, окончательно опешивший, так и приехал домой — с коробкой в одной руке и пакетом с кассетами — в другой.

Завидев покупку, Тоник завизжал и кинулся на шею обниматься. Глянцевитый чёрный аппарат, похожий больше на инопланетный корабль, подключили к телевизору и весь вечер крутили трофейные кассеты, забыв даже об ужине. Петухов по случаю удачной сделки пропустил стопку водки, расслабился и за компанию с Тоником как ребёнок хохотал над проделками мультяшных человечков и зверушек.

На два дня в доме Петухова воцарился мир. Потом мультфильмы Тонику наскучили. Петухов разведал, где находятся ближайшие ларьки с обменом видео, и две недели занимался тем, что обменивал одни кассеты на другие. На некоторое время это помогло, но вскоре его пушистый мучитель сделал следующий шаг.

Тоник потребовал компьютер.

Ребёнок, даже если он совсем непослушный и глупый, всё-таки в состоянии понять, что родители не всесильны и выполнить все его желания не могут. Во всяком случае, даже если он этого понять не хочет или делает вид, что не хочет, он всё равно не в силах что-то изменить. Максимум, чего он может от них добиться, — это выпросить велосипед или ролики на день рождения. То же и капризная супруга. Она, конечно, может запилить мужа до покупки новой шубки…

Или — до развода.

Вот! Вот. В том-то и разница. Капризного ребёнка можно наказать, со стервой можно развестись, но попробуйте поставить на место некую помесь домашней зверушки, глупой женщины и капризного ребёнка, от которой вдобавок невозможно избавиться! Представили?

Петухов попробовал поговорить с Тоником серьёзно, но всё было бесполезно. Аппетиты Тоника росли, он не желал слушать никаких объяснений. Череп Петухова трещал по швам, он мучился бессонницей, осунулся и похудел. Несколько дней Тоника ещё удалось отвлекать новыми фильмами и сказками на ночь, но с каждым разом невольный подопечный Петухова становился всё настойчивее и наглее. И на сей раз никто не спешил позвонить и предложить по дешёвке купить компьютер или игровую приставку (на худой конец сгодилась бы и она). Предложение продать видик Тоник встретил в штыки. В итоге следующий день Петухов еле высидел на работе с ужасающей головной болью, от которой не спасали ни цитрамон, ни кофе, ни участливые взгляды Любочки Неверовой, и в ужасном настроении поплёлся домой. Если утром Петухов решил начиная с сегодняшнего дня экономить на всём, то теперь окончательно утвердился в этом намерении, а потому трамвая ждать не стал и отправился домой пешком.

По дороге мигрень его немного поутихла. В голове у Петухова снова замерцали мысли, впрочем ни одной дельной среди них не было. Покупка видеомагнитофона пробила в его бюджете дыру преогромную. Он прикидывал так и этак, и выходило, что при строжайшей экономии какой-нибудь подержанный компьютер он сможет купить. Но не раньше, чем через год. Хотя, если подумать — какая, к чёрту, экономия с такой тварью, как Тоник? То ему торт на завтрак подавай, то курицу на ужин, то арбуз на Новый год… Ладно, хоть к спиртному не приучен. В общем, ничего путного (тем более — хорошего) в ближайшее время произойти не могло. Петухов осознал эту мысль и обречённо понял, что до первого запуска своего личного компьютера он не доживёт, и это не метафора.

«Интересно, — вдруг подумалось ему, — куда денется Тоник после его смерти? Тоже умрёт? Отправится искать своего джинна? Привяжется к кому-нибудь другому?»

Так, размышляя о своей судьбе, Петухов брёл от дома к дому как лунатик и сумрачно глядел по сторонам. На одном из поворотов его взгляд зацепился за вывеску компьютерного салона «Капитан Репринт» с курящим трубку морячком на вывеске. Морячок куда-то указывал, видимо в светлое компьютерное будущее. В стеклянистом нутре магазинчика на полочках белела пластиком и мигала экранами вожделенная оргтехника. Посетителей уже не было. Петухов замедлил шаг, потом совсем остановился. Посмотрел на часы. До закрытия оставалось ещё минут сорок. «Зайду, — вдруг неожиданно решился он, как смертник на пороге газовой камеры. — Хоть узнаю, сколько эта штука может стоить, чтоб уж сразу потом…»

Не задерживаясь на пороге, он сделал шаг и оказался внутри. Продавцы посмотрели на него как-то странно. Петухов списал это на конец рабочего дня и минут десять бродил от стойки к стойке, испытывая страшную неловкость, потом, движимый каким-то порывом (надо же с чего-то начинать), облюбовал и прикупил себе компьютерную мышь — она по крайней мере не грозила устареть к исходу года. Однако едва он расплатился и касса показала бумажный язык, что-то хлопнуло — и вокруг него замерцали фотовспышки. Несколько людей захлопали в ладоши. Петухов прикрылся рукой и ошарашенно заморгал, а когда открыл глаза, к нему, цокая по плиткам мраморного пола точёными копытцами высоких каблучков, уже направлялись с улыбками две девушки в высокогорных мини; одна — с русой косой толщиной с детскую руку, другая — с короткой стрижкой à la солистка «Cranberries». Обе, на взгляд Петухова, были очень миленькие. В руках у той, которая с косой, была какая-то полоска ткани с надписью со множеством нулей. Девицы обрядили Петухова в вышеупомянутую полоску, чмокнули в обе щеки, поаплодировали ухоженными лапками и отошли, после чего к Петухову приблизился невероятно худой, стриженный под ёжик парень в роговых очках, схватил его руку и с чувством потряс. В углу, недоступном при взгляде с улицы, телевизионщики нацеливали в ухо Петухову чёрный зрак видеокамеры.

— Поздравляем! Поздравляем! — улыбаясь в камеру, сказал очкастый. — Вы — наш миллионный покупатель! Если позволите, небольшое интервью для канала «АБВ»… Ваше имя?

Петухов назвался и минуты две, не зная, куда девать дурацкую коробку с мышкой, краснел и отвечал на разные вопросы, после чего в глубине помещения открылась дверь, и оттуда выкатили хромированную тележку с громоздящимися на ней коробками. Петухову опять пожали руку, потом с эскортом вывели наружу, посадили в оказавшийся у входа красный «БМВ» и спросили адрес. В себя Петухов пришёл уже дома, в окружении сонма распакованных коробок, телевизионщиков и двух очкастых равнодушных техников, стыкующих аппаратуру. Тоник, испугавшийся такого количества чужих людей, спрятался в соседней комнате, откуда подсматривал в щёлочку. Когда всё кончилось, Петухова попросили расписаться тут и тут, в последний раз пожали руку, попросили улыбнуться в камеру и ушли, оставив его наедине с включённым агрегатом. Компьютер стоял на столе среди общего разгрома, гудел вентилятором и мерцал экраном. Прежде чем Петухов успел решить, что с ним теперь делать и что вообще теперь делать, Тоник с радостным визгом влетел в большую комнату, прыгнул Петухову на грудь, облапил и радостно принялся лизаться. Через минуту он уже дорвался до машины и с присущей детям непосредственностью запустил какую-то игрушку. На экране появилась рука с пистолетом, потом замелькали выстрелы и взрывы, и квартира наполнилась грохотом.

— Пора ставить бронедверь, — про себя заметил Петухов.

— Что? — Тоник обернулся.

— Ничего. — В голове Петухова забрезжила некая мысль. — Слушай, э-э… друг Тоник. Тебе бы не хотелось покататься на машине?

— Куда? — не оборачиваясь, спросил тот.

Едва Петухов осознал возможности себя сегодняшнего, началась новая жизнь. Управлять желаниями Тоника оказалось удивительно легко — достаточно было расписать ему все прелести нового приобретения, и тот загорался как порох. День головной боли — и Петухов получал «заказанное». Со временем период ожидания сократился. И даже если Тоник утрачивал к новинке интерес, полученное всё равно в итоге оставалось Петухову. Машину — серебристый джип «тойота лэнд крузер», широкий, как баржа, и больше похожий на маленький автобус, отписал ему родственник из Новосибирска, о котором Петухов давно уже и думать забыл. Родственника — крупного в тех местах коммерсанта — в последнее время с интересом щупали налоговики, и он поспешно переписывал на родичей всё своё имущество. На все машины родственников не хватило, и богатый сибиряк вдруг вспомнил о своём непутёвом скольки-то-юродном братце. Через неделю родич всё равно загремел под суд, и машина осталась Петухову.

Петухов довольно быстро научился водить и вскоре уже лихо рассекал по городу, небрежно выставив в окошко локоть и держа «штурвал» одной рукой. Тонику скоро наскучило кататься просто так, пришлось купить дачу в пригороде, на живописнейших прудах, где разводили карпа, осетра и радужную форель (рыбу Петухов любил, а Тоника на некоторое время удалось соблазнить рыбалкой). Жизнь тоже вроде бы наладилась. Производимый Тоником разгром и беспорядок быстро удавалось ликвидировать при помощи стиральной и посудомоечных машин, а также супернавороченного пылесоса, который пылесосил, мыл, сушил, химчистил и только что не бегал за орешками к пиву. Потом Петухов доверил все заботы по уборке горничной (из-за расположения к Петухову та работала за половину платы). Жаркое и удивительно насыщенное лето Петухов провёл за городом в компании сговорчивых девчонок и немногих избранных друзей. Правда, часто приходилось отвлекаться и срываться к Тонику, нередко даже из постели. Впрочем, ему всё прощали. Он уволился с работы и жил теперь за счёт каких-то неизвестных доброхотов, регулярно посылавших деньги на его счета, которых он открыл штук пять, а также за счёт найденных на улице кошельков, лотерейных выигрышей, вознаграждений за находку потерявшихся собак и разных прочих штук и фокусов, которые подсказывала ему его фантазия. Двухмоторный прогулочный катер подарил ему какой-то бизнесмен после того, как Петухов вытащил его, тонущего, из воды; дом — фирма «Хитачи», у которой он по случаю купил микроволновку, а кухню в дом — «Галлина Бланка», когда Петухов сподобился сыграть на «Поле Чудес» (попал на телевидение он с первого раза, от винта, послав туда кроссворд, срисованный со старого номера «Сельской молодёжи»). Он завёл торговые ларьки, какие-то кофейни и закусочные на паях, а когда он — тип, в общем, нефотогеничный — поучаствовал в рекламе пива и автомобилей, его стали узнавать на улицах. Когда же местная «братва», обеспокоенная слишком быстрым ростом благосостояния одного отдельно взятого человека, намекнула ему, что вообще-то таким богатым лохам положено делиться, то почти все они в течение недели угодили в переделки — от довольно безобидных (вроде падения в пьяном виде в выгребную яму на шашлычной даче) до вполне серьёзных кровавых перестрелок с конкурирующими группировками, где многие полегли навечно. После этого «наезды» прекратились — связываться с Петуховым отныне «братва» почитала делом опасным.

Всюду, куда бы он с Тоником ни следовал, воцарялась превосходная погода, транспорт отправлялся и приходил по расписанию и никогда не попадал в аварии, все люди были вежливы и очень к Петухову расположены. Потеряв счёт деньгам, пирушкам и любовницам, Петухов очень скоро привык к такому образу жизни и даже стал уставать от него. Он стал искать разнообразия. Он слетал на Канары, на Кипр, в Египет и в Грецию, всякий раз провозя Тоника с собой как диковинного редкого зверька (все нужные свидетельства о прививках выписывали очарованные Петуховым ветврачи). Потом стал посещать места всё более экзотичные — Японию, Непал, Тибет, изъездил всю Латинскую Америку, Австралию и Океанию, причём входил там в разные круги и ничего не тратил, всюду оставаясь гостем или компаньоном. Незаметно пролетели три года, и когда однажды всё закончилось, Петухов не сразу это осознал.

Погожим днём, в одно из летних воскресений он вошёл к себе — в роскошнейший пентхауз пятизвёздочного «Хилтона» на Пятой авеню, где застал престранную картину: на обтянутой парчой софе, возле фонтанчика, где охлаждались пиво и шампанское, сидел какой-то смуглый моложавый человек восточной наружности, похожий на торговца мандаринами с солнечного юга бывшего СССР. Человек был в прекрасно пошитом двубортном костюме, в рубашке, при галстуке, а также — в щегольских ботинках. На кресле рядом с ним лежали плащ, кашне и очень дорогая (настоящая «Борсалино») широкополая шляпа, совершенно неуместные при ярком солнце, что каталось в небе за окном. Он сидел, потягивая из бокала что-то красное, и гладил Тоника по жёлтой шёрстке. Свернувшись на коленях у пришельца, тот лежал там тише мыши и млел от всех его прикосновений, как угревшаяся кошка. В воздухе витал сильнейший запах можжевельника. При появлении Петухова странный визитёр слегка привстал, придерживая Тоника рукой, чтоб тот не соскользнул с коленей на пол, отставил бокал и прикоснулся на восточный манер пальцами ко лбу, к губам, потом к груди.

— Петухов-эфенди, я полагаю? — осведомился он.

— Что здесь происходит? — нахмурился Петухов (Тоник открыл один глаз и помахал ему лапкой). — Кто вы и как сюда попали?

— О, тысяча извинений, почтенный, тысяча извинений! — раскланялся он. — Не предупредил. Виноват, виноват. — Он протянул руку к кувшину на столе. — Хотите шербету?

— Не хочу я вашего шербету! Я вообще сейчас охрану вызову, — предупредил Петухов.

— Ну, не стоит. Право же, не стоит. Я вам очень признателен, и мне не хотелось бы портить с вами отношения. Вы же не хотите испортить со мной отношения?

Петухов почувствовал, что происходит что-то неладное, ситуация выходит у него из-под контроля, и постарался взять себя в руки. Как бы то ни было, любая попытка причинить им с Тоником какой-то вред заведомо была обречена на провал. И всё же…

— Отпустите его, — скомандовал он. — Сейчас же!

— Кого? Его? — переспросил гость и посмотрел на Тоника. — Да пожалуйста!

И разжал руки.

Тоник, как тряпка, соскользнул на пол, однако тут же спохватился и взобрался обратно. Петухов окончательно перестал понимать, что творится.

— Тоник, — севшим голосом позвал он. — Что случилось?

Тоник обратил к нему сияющую, словно маленькое солнце, мордочку.

— Джинн приехал! — объявил он.

— Что значит… — начал было Петухов и через два мгновения почувствовал, что до него начинает доходить.

Гость между тем опять раскланялся.

— Честь имею рекомендовать себя, — представился он, — Каралбек Рустам Абдул-Хасан ибн Мустафа ибн Арахчи ибн ас-Садык ат-Куафи.

— Так это вы сидели в той бутылке?! — наконец осенило Петухова.

— Истинно так, — вновь раскланялся он. — Именно я. И очень благодарен, что вы присмотрели за моим приятелем, пока я отдыхал.

— Отдыхали? Так это вы… выходит… отдыхали? — изумлённый своей догадкой, по частям промолвил Петухов. — Так это что же получается — три года у вас… отпуск был?

— Ну, можно сказать и так. Накопилось, набежало… Время, понимаете. Как бы то ни было, спасибо вам. Иногда, знаете ли, надоедают даже старые привязанности… — Джинн посмотрел на часы и сделал удивлённое лицо. — О, уже четыре! Нам пора. Тоник! — Он ссадил зверушку на пол. — Попрощайся с дядей. Мы уезжаем.

— До свидания, — послушно сказал Тоник. Глаза его лучились от счастья. — Мне было весело у тебя.

— То есть как — уезжаете? — закричал Петухов, холодея ногами. — Это ведь я вас выпустил! Вы мне обязаны… Да я вообще…

— Ну, право же, — поморщился незваный петуховский визитёр, — право же, не стоит так горячиться. Ну выпустили, с кем не бывает. И потом, я думаю, всё это, — он обвёл рукой апартаменты, видимо включая в этот жест всё, что успел нахапать Петухов за время своего служения у Тоника, — всё это послужит неплохой компенсацией за ваши тяжкие, хе-хе, труды… Ну всё. Мы пошли. Тоник! Ап!

Тоник подобрался и, как кошка, прыгнул джинну на плечо. Тот развернулся и направился к выходу.

Петухов судорожно сглотнул.

— Вы плащ забыли, — сказал он, чувствуя себя полным идиотом.

— А? — обернулся джинн. — О, не стоит суетиться. Это вам. Примите, так сказать, в подарок. В знак искренней благодарности. Салям алейкум. И прощайте.

— Э-э, постойте! — спохватился Петухов. — Вы не можете просто так уйти!

Однако джинн только махнул рукой, прощаясь с ним, обрисовал на стенке контуры двери и вышел сквозь образовавшийся проём. Жёлтая лапка Тоника на мгновение показалась из стены на фоне бледно-голубых обоев, махнула Петухову — и оба исчезли из виду. В воздухе возник и спланировал на пол иссиня-чёрный прямоугольник глянцевого картона с золотым обрезом. Петухов ошалело поднял его и уставился на арабскую вязь.

За окном стал накрапывать дождь. Через несколько минут он хлынул как из ведра. Над Нью-Йорком закружились тучи. Погода безнадёжно портилась. Петухов посмотрел на плащ, по-прежнему лежащий на кресле, на дорогую шляпу и только теперь вдруг осознал, что остался один.

Сказать, что после исчезновения Тоника всё в жизни Петухова пошло наперекосяк, — значит ничего не сказать. Всё его умение влиять на мир, на ход событий в нём, как видно, представляло собой свойство Тоника, но уж никак не Петухова. Он стремительно терял влияние на людей, ещё стремительней — имущество и деньги. Предприятия разорялись, банки лопались, тресты распадались, все вложения оказывались невыгодными. Мир крутился мимо Петухова, а если и входил с ним во взаимодействие, то лишь затем, чтоб зацепить каким-нибудь финансовым скандалом или прочим катаклизмом. В денежных делах сам Петухов не смыслил ни хрена, а управляющих нанять додумался, только когда было уже слишком поздно. В считаные месяцы он растерял девяносто девять процентов собственности, средств и друзей и в итоге оказался у разбитого корыта. Он перебрался обратно в родной город и некоторое время перебивался, спекулируя недвижимостью, пока законники и свежее поколение «братков», уже довольно слабо помнящих о злоключениях своих покойных сотоварищей, не прижали его окончательно, обложив налогами и запустив громадный «счётчик».

Было поздно что-либо предпринимать. Тоник, этот растреклятый глупый жёлтый потребитель, видно, составлял не только и не столько объект приложения сил, но в какой-то мере и сами эти силы. Кто был реагентом, кто катализатором, теперь уже выяснить было нельзя. Петухов и сам теперь, конечно, мог проделать кое-что (три года в роли исполнителя желаний не прошли для него даром), но всё это по большей части было несерьёзно и проблем не решало. После бессчётного количества неудачных попыток повлиять на мир Петухов понял, что сам свои желания он исполнять не может, разве что вполне традиционными и немагическими средствами, вроде покупки в магазине, а этого ему уже было явно недостаточно. Ему был нужен новый хозяин, но попытка отыскать его ни к чему не привела. Похоже, если не считать нескольких дотошных психиатров, в этом мире не было существ, которым был необходим нынешний Петухов, чтобы востребовать его умений и способностей, и даже Любочка Неверова (к этому времени — уже не Неверова, а чья-то жена и мать двоих детей) не проявила к нему былого интереса. Он был волшебник слабый и незрелый, если разобраться, никуда не годный, способный лишь присматривать на время за домашними зверушками. Одинокий, брошенный и загнанный, уставший от опасностей, невзгод и разочарований, он пришёл к необходимому решению и в один из осенних дней пошёл на площадь до ларька.

В окошке, к удивлению Петухова, обнаружился давешний кавказец в кепке-«аэродром», с которого, собственно, всё и началось. Завидев Петухова, тот всплеснул руками.

— Вах, какие люди! Какие люди и бэз охраны! — воскликнул он, торча в окошке своим гнутым южным носом. — Вам как всэгда? Или чего-нибудь покрэпче?

Петухов слегка оторопел.

— Мне бы… э-э-э, — пошевелил он пальцами. — Чего-нибудь как в прошлый раз…

— Нэт проблем! Сдэлаем!

Петухов, как раньше, купил одну бутылку. Печать на крышке выглядела обнадёживающе. Он пришёл домой, совершил необходимые приготовления и откупорил на кухне вожделенный сосуд.

Грохота на сей раз не было, один лишь матовый белёсый дым, от которого у Петухова засвербело в носу и слёзы потекли ручьём. Когда он проморгался и прочихался, на столе перед ним сидело нечто ярко-красное, пупырчатое и абсолютно безволосое, напоминающее жабу. Вопреки ожиданию, никаких признаков стеснения странное существо не проявило.

— Э-э… — начал Петухов. — Вы — Тоник? Или… Джинн?

— Что? — хриплым басом закричало существо. — Тоник? Какой, к дьяволу, Тоник?! К дьяволу Тоника! Какая гадость! Пить джин-тоник — всё равно что пить одеколон! Я — Кола!

Петухов опешил:

— Что за…

Он поспешно сгрёб бутылку со стола, рассмотрел поближе этикетку и с ужасом понял, что похожесть надписи в очередной раз сбила его с толку.

Этикетка гласила: «Ром и Кола».

Ром, как видно, уже ушёл.

Голова у Петухова закружилась.

— А где же… — начал было он, но существо не дало ему договорить.

— Чего расселся? — хамски раскомандовалась «жаба». — Жрать давай! И чтобы выпивка была. Водки тащи! И пива! Ну? Живо! Одна нога здесь, другая — там!

Петухов с нарастающим ужасом ощутил проснувшуюся головную боль.

Петухов был уже опытным в таких делах и потому никуда не побежал, а просто заказал по телефону на дом пиццу, дюжину пива и большую бутылку «Смирновской». Бутылку водки Кола выжрал в два глотка (или — выжрала? — пол у существа отсутствовал как данность), пиццу тоже зажевал, потом откочевал в район дивана, запустил по видаку «Резню бензопилой в Техасе», напугал до икоты соседей и остаток дня гонял несчастного Петухова то за выпивкой, то за сигаретами, то ещё за чем-нибудь, замусорил всю квартиру и чуть не устроил пожар. К концу дня Петухов еле стоял на ногах и совершенно отчаялся. В душе его поселилась растерянность, помаленьку переросшая в мрачную решимость.

Тоник по сравнению с этой пьяной зверюгой был просто ангельским младенцем. На второго Тоника Петухов, может, ещё и был согласен, но терпеть вот ЭТО… Увольте.

Убить Колу было нельзя, это он знал наверняка — Тоник в прошлый раз очень внятно объяснил ему законы. И когда пупырчатая тварь, нажравшись и упившись, захрапела на диване, он на цыпочках прокрался в кухню, отыскал там старую бутылку (ту самую, из-под джин-тоника), наложил на неё заклятие тотальной неразбиваемости, потом обустроил пространство внутри с максимальными удобствами, в два приёма протиснулся в узкое горлышко и заткнул входное отверстие пробкой.

Внутри было тихо и прохладно. Приятно пахло можжевельником. Сквозь коричневые стенки золотилось солнце поздней осени. Петухов потоптался, умащиваясь на прохладном дне, постелил прихваченный с собою тюфячок, улёгся, положил руки под голову и с облегчением заснул глубоким сном. Все заботы остались снаружи, здесь его никто не мог потревожить.

В конце концов, хороший джинн — выдержанный джинн.

У него было много времени, чтоб вызреть и собраться с силами.

Целая вечность.

7.10.2000 — 14.07.2001

Пермь

Четвёртый

Миркет не мог поступить иначе.

Трансформация началась неожиданно, резко и бесповоротно, — что поделать! — с каждым из нас это рано или поздно случается. Звезда жёлто-красного спектра, окружённая пылевым облаком, только она видела его уход. Кто может осудить Вселенную и кто знает, куда ведут её пути? И когда осела пыль, мы молча стояли вместе, глядя на расстилавшуюся перед нами Твердь.

— Кончено, — сказал Хэллор.

За свою жизнь мы повидали многое, побывали на разных мирах — больших и малых, совсем юных и готовящихся к смерти, и каждый был неповторим. Всесильные, как боги, мы встречали и себе подобных; я помню Одиноких Странников, печальные Пары и многочисленные Тройки, и мы не раз задумывались и спорили о том, что есть Космос, что есть Звёзды и что есть Мы. Мы были Четвёркой Близнецов, странствующих от звезды к звезде и нигде не находящих покоя. Мы неслись на крыльях солнечного ветра, пронзая туманности и газовые облака, мы наслаждались своим всесилием и пели Песнь Свободы, мечтая достичь пределов.

И Миркет ушёл первым.

Связанные неразрывными узами братства-по-рождению, мы остались здесь, на раскалённых камнях первобытной почвы и ровных склонах юных гор, попирая ногами остов нового мира, который был ещё недавно нашим братом.

И в вулканах, точно кровь, клокотала горячая лава, и толчками била из перерезанных вен, и застывала неровными глыбами. И резким казался свет, и непроглядными — тени. И мы, которым были ведомы бездонные глубины, содрогнулись перед этой пропастью, ведущей к Началу Начал, к тому моменту, когда тот, кто был до нас, взорвался в просторах безвременья звёздным пламенем.

И Хэллор, упав на колени, припал лицом к горячим камням, вдавил пальцами глаза и потоками слёз хлынул на сухую землю, и солёные воды поглотили две трети мира, и второй брат ушёл от нас.

— Кончено, — сказал Мартин, стоя в воде первого океана.

Мы плескались в солёных водах, нагретых солнцем и скованных льдом, и шли вперёд, и видели, как широким взмахом руки/крыла на голые плечи планеты легла шуба атмосферы и небо стало голубым. И мы сделали первый вдох, и закричали, обожжённые горячим мёртвым воздухом, и Мартин, воздев ладони к яркому солнцу, ушёл корнями в глубь земли, шагнул вперёд и покрыл зеленью бесплодные холмы и мёртвые глубины океана.

— Кончено, — сухими губами сказал я и понял, что теперь я один.

Из всех нас я был самым слабым и долго ещё скитался по тихо зеленеющей земле. Я не должен был делать следующего шага, но я не властен над собой, и предназначение Четвёрки билось в моём сердце. И рассыпаясь первыми спорами жизни, разбрызгиваясь каплями протоплазмы, я снова услыхал, как зовут меня мои братья, и тихо сказал в ответ им: «Вот и я….» И, проникая взором в будущее, я увидал мириады живых существ — первых бактерий и червей, медуз и трилобитов, первую рыбу и полёт птеродактиля в бездонно-синем небе.

— Нет… — выдохнул я и вскричал: — Нет!

Но странное существо, вечно недовольное собой, уже спускалось с деревьев и брало в руки первую дубину. И распрямлялась спина, и кремень в содружестве со сталью высекал первый огонь, и неисчислимые стада копытных кочевали по степи, и стонала ночная птица от безысходной тоски. И сверкали молнии мечей, и стелился дым от порохов, и рвались к небу бетонные города и остроносые ракеты, и пламя обжигало наши глаза.

— Да, — тихо выдохнул Миркет.

— Да, — плеском волн отозвался Хэллор.

— Да, — прошелестел Мартин, и вспять было не повернуть.

И я сделал шаг.

Существа обретут разум, слабый, детский, но будут взрослеть и расти, и наступит миг, когда они заглянут наконец в бездонные глубины, и Вселенная содрогнётся, потрясённая слабым существом, порождённым мной и нами. И перед тем как мой разум слился с Вечностью, я закрыл глаза, чтобы не видеть, как это произойдёт, и вслед за братьями сказал чуть слышно:

— Да…

Мы — Четвёрка.

Мы разбудили этот мир и этих людей, и теперь Жизнь и Смерть в их руках.

Мать Вселенная!

Прости нас!

и

их

тоже…

КОММЕНТАРИИ

ПЫЛЬ НА ВЕТРУ

В своё время меня очень увлекла идея романа Орсона Скотта Карда «Игра Эндера», где мальчика, талантливого игрока, под видом компьютерной игры заставили выиграть настоящее звёздное сражение. Это было потрясающе, но верилось в это как-то с трудом. Но лет пять назад я сам купил компьютер, тесно познакомился с индустрией компьютерных игр и убедился, что это действительно впечатляет. В 2002 году я слегка устал и от фэнтези, и от компьютерных игрушек, у меня руки чесались написать что-нибудь в стиле технотриллер или киберпанк. Однако в итоге получилось что угодно, только не киберпанк и не технотриллер. Когда возник замысел написать роман, где главным героем был бы ремонтник боевых машин, я сразу решил, что дело будет происходить в Штатах, а парень будет из русских — этот «эффект иностранца» объяснял бы, почему он подмечает то, на что другие закрывают глаза (в принципе это мог быть пуэрториканец, но пусть тогда о нём пишут пуэрториканцы, а мне это неинтересно). Сперва я хотел описать игру во вселенной Mechwarrior, но, познакомившись с ней поближе (сам я никогда в эту игру не играл), пришёл в ужас от количества кланов, законов, традиций и боевых механизмов. Пришлось изобретать что-то своё. Я бодро написал почти треть книги, когда с удивлением обнаружил, что всё закончилось. Нет, конечно, можно было дальше «крутить динамо» — описывать приключения, перестрелки и то, как умный русский спасает толстых глупых янки, но этого добра у нас и так предостаточно. В литературе есть закон — нельзя продолжать действие, когда основная интрига кончилась, а всё, что я хотел сказать этой вещью, я уже сказал. Даже обидно, что я так тщательно выписывал характеры персонажей, продумывал историю… Но нет худа без добра — в итоге получилась крепкая, добротная повесть, а в моём багаже не так уж много повестей. По логике вещей, надо было назвать её «Dust on the wind», с отсылкой на песню группы «Kansas», но я не рискнул.

ПАРК ПЕРМСКОГО ПЕРИОДА

Когда-то в Перми, в библиотеке им. Пушкина ежемесячно собирался клуб любителей фантастики «Солярис». Увы, сейчас всё в прошлом — былые его участники и активисты выросли, а новых так и не появилось. Вообще очень обидно, что движение КЛФ в стране практически умерло. Остаётся надеяться, что Интернет в некоторой степени послужит ему заменой. Но к делу. На одном из заседаний произошёл спонтанный диспут на тему, как распознать среди нас пришельца, если его нельзя пальцем тронуть, а можно только задавать ему вопросы. При этом пришелец внешне неотличим от человека и не хочет, чтоб его раскрывали. После жарких часовых дебатов терпение у меня лопнуло и я сказал, что распознать никак нельзя, проще трахнуть его швеллером по голове. На следующее заседание я принёс «Бабушку». Хохот стоял неописуемый, все стали требовать продолжения. Продолжение последовало. Однако закончить всё мне удалось лишь спустя полгода, когда издательство «АСТ» предложило написать третью часть и издать всё одной книгой, что и было сделано. Все герои этой истории списаны с реальных людей (за исключением разве что майора Холодкова), а Сергей Кабанов широко известен в андеграундных кругах. Что касается самого замысла, то поначалу я был им не очень доволен (в большей степени всё это намечалось как шутка, фенька, а не рассказ). Но затем то, что началось с безобидной потасовки возле гастронома, как-то незаметно приняло глобальный характер, в повесть проникли политический и экологический подтекст… в общем, всё стало на свои места. Некоторое время после этого мои знакомые не могли ходить в Центральный гастроном — их там просто сгибало от смеха (ныне, кстати, ЦГ вполне цивилизован — описанного в повести вы там не найдёте, а вот улица по-прежнему наполовину лежит в руинах). Апофеоз был, когда спустя полгода местная пресса сообщила о появлении в небе возле города Кунгура таинственных чёрных шаров. В Кишертском районе и раньше была аномальщина, так что я не очень удивился. Должен признаться, заглавие «Парк Пермского периода» я позаимствовал из названия рубрики в местном журнале «Пресс-центр», посвящённой истории заповедников родного края. И ещё. Меня часто спрашивают, как мы смогли столько выпить. Друзья! Заверяю вас — автор и его герои — далеко не одно и то же. Я действительно был в Молёбке, в Башкирии, на реке Белой, а также в Кунгурской ледяной пещере… Но большинство событий в повести вымышленные. Это просто фантастика.

ГНЕВ ГОСПОДЕНЬ

Когда у нас с друзьями зашёл спор, как мир пришёл к единобожию и, вообще, почему потерпел неудачу такой слаженный пантеон римских богов (а также египетских и скандинавских), один человек привёл этот самый аргумент насчёт доброты, — я это запомнил. Позже, в «Башне гоблинов» Спрега де Кампа, я наткнулся на грустный и одновременно очень смешной эпизод со статуэткой бога и приношением цветов. Так и появился этот маленький рассказик. До сей поры он лежал у меня в столе, и всякий прочитавший его неизменно спрашивал, почему он до сих пор не напечатан. Сам не знаю почему и сейчас исправляю это досадное недоразумение.

ЗАРАЗИЛКА

Рассказ вырос из ночных бдений в терминальном классе, который одно время представлял собой для нашей тогдашней компании что-то вроде клуба по интересам, поэтому местонахождение его, увы, я выдать не могу. Там были написаны первые главы «Лиса», кое-какие рассказы, сыграно немало игр, и там же, когда в очередной раз вирус грохнул операционку, кто-то высказался в сердцах, что производство компьютерных вирусов в Китае и окрестностях, наверное, поставлено на поток, непонятно только, зачем они это делают. Другой парировал: «Почему только компьютерных?» (все как раз переболели гриппом) — и сюжет родился. Игры «Prince of Poverty Line» не существует, название я взял с диска группы «Skyclad». Увы, уже нет того старого терминального класса, да и ребят разбросало по свету. Но я помню и то время, и все имена.

ЗВЕРИКИ (СЕДЬМАЯ ДУША)

Принято считать, что идеи к писателям частенько приходят во сне. Смею думать, ко мне это не относится: всё, что мне снится, обычно лишено какой-либо логики и являет на бумаге полную несуразицу. «Зверики» — тот редкий случай, когда этот тезис сработал. Было начало июля, я схватил простуду и двое суток провалялся как тюлень, горстями лопая медикаменты и слушая Криса Сфириса, а утром третьего дня проснулся с готовым рассказом в голове. Понадобился час, чтоб записать его, пока текст не «выветрился», и пара дней, чтобы додумать и доработать, — оперативность для меня невероятная. А результат меня удивил: до сих пор это один из любимых моих рассказов. Что интересно — до того у меня и в мыслях не было писать что-то подобное, сюжет и фабула возникли совершенно спонтанно. При перечитывании рассказ напомнил мне творения Джека Вэнса (у него часто встречаются описания чуждых социума, культур, ритуалов) — отсюда посвящение. Язык молитвы Оджикуты я сделал как можно более архаичным, поэтому в тексте масса странных слов и оборотов. Известный московский критик и обозреватель Владимир Ларионов разразился по этому поводу гневной тирадой в своём живом журнале, налетев на все расставленные мной подводные мины. Я долго смеялся.

ИВАН-ДУРИЛКА

Один из редких для меня случаев, когда название возникло раньше замысла. Ещё студентом я пытался писать «славянское фэнтези» и затеял целый роман, но вскоре понял, что дело это гиблое и есть только два пути — либо утонуть во всяких «ой ты, гой еси, добрый молодец», либо неприкрыто над тем же постебаться. Чем дольше я работал, тем короче становился текст, и тем меньше оставалось в нём тех самых «гой еси» и больше появлялось приколов и хохм. В итоге всё превратилось в рассказ. Около двух лет он оставался без концовки, пока случайно в одной из экспедиций я не прочитал неправильно надпись на карте (р. Горынь) и понял, что нашёл «недостающее звено». В книгах Амоса Тутуолы тоже встречается определение «бес смертный», но с его творчеством я познакомился значительно позже. «Иван-Дурилка» на сегодня единственный мой текст, который народ самопально начитал и выложил в сетку на сайте аудиокниг.

ИМЯРЕК

Скорее это фреска из тех рассказиков на одну страничку, о процессе написания которых сказать, в общем, почти нечего. Просто однажды увидел в газете заметку про гибель актёра Ривера Феникса, удивился — какое странное имя! — и задался вопросом, как бы жили люди, если б наши имена на самом деле что-то значили не в смысловом, а в магическом аспекте. Я тогда пребывал в депрессии. Некая жестокость происходящих событий, наверное, проистекает из этого, а может — из устройства тамошних мира и социума, о которых я, честно говоря, не задумывался. И вам не советую.

КОПИЛКА

Всегда испытываю непередаваемое чувство горестной утраты, когда кто-то уходит из жизни раньше срока, и безразлично, творческий это человек или нет. Обиднее всего, если причина кроется в наркотиках, алкоголе и других творениях человеческой глупости. И когда один мой приятель, талантливый пермский музыкант, начал закидываться порошком, я не на шутку психанул. Пришлось с ним серьёзно побеседовать. Уже после этого, на Севере, возник замысел рассказа, как музыкант попадает в параллельный мир и там видит в продаже записи собственной группы, которую он здесь так и не собрал, но там его, мегазвезду, сгубили слава и наркотики. Однако эта идея показалась мне слишком банальной, я поразмыслил, поменял местами «числитель» и «знаменатель» — и вдруг всё «заиграло». Тогда у меня ещё не было доступа к Интернету, и пришлось перерыть кучу литературы по рок-музыке, чтобы ассортимент компактов у продавца выглядел достоверным и убедительным. Извиняюсь, если это кого-то напрягло. Позже мне пришло в голову, что никакого продавца могло и не быть — всё это вполне могли подстроить друзья музыканта, чтоб стащить его с иглы. Но это уже роли не играет — результат-то тот же! Кстати, мой друг, о котором я писал выше, с наркотой завязал. Надеюсь, навсегда.

КОРОЛЕВСКИЙ ГАМБИТ

Это единственный мой рассказ, написанный с подачи другого автора. В 1999 году я приехал в Харьков на первый «Звёздный Мост» и побывал в гостях у Дмитрия Громова и Олега Ладыженского, До сих пор с очень светлыми чувствами вспоминаю те дни. Прогуливаясь в их компании по улицам после конвента, я наслаждался беседой, когда зашла речь о разных замыслах, и Олег вскользь обронил мысль, что неплохо было бы написать рассказ про Конана-варвара, где тот уже состарился, безвылазно сидит в замке и никто его в грош не ставит, всем заправляет жена, челядь над ним насмехается и т. д. Мы посмеялись, хотя тогда идея не показалась мне перспективной. Но после, по пути домой, ворочаясь на полке в плацкартном вагоне, я вдруг подумал, что у неё вполне может найтись «второе дно» и ехидная пародия может вырасти в полноценный рассказ «о дружбе и недружбе». По прибытии в Пермь я отправил Олегу письмо с описанием своей задумки и получил «добро». Имя Короля в рассказе не упоминается, но, думаю, знающий человек всё поймёт (не зря же в тексте упоминаются Киммерия и Аквилония). Этот рассказ номинировался в 2000 году на малый «Интерпресскон» и «Бронзовую улитку», но не получил ни того ни другого. Если честно, меня слегка напрягает тот факт, что в нём так мало фантастики. А если разобраться, её там нет вообще.

КРЫЛЬЯ РОДИНЫ

Зашедши в гости на работу к своему другу Сергею Лекомцеву, в Институт рыбного хозяйства, я просидел там до позднего вечера и заночевал в библиотеке, в спальнике, меж стеллажей. А наутро, проснувшись, первым делом потянул с полки какую-то книжку, оказавшуюся… справочником по реактивной авиации XX века. На кой он сдался в Институте рыбного хозяйства — ума не приложу. Как раз тогда же в институт заглянул Виталий Смирнов, который в это время разрабатывал ролевую игру «Амулет дракона». Они с Сергеем стояли в коридоре, у дверей в библиотеку, и обсуждали повадки, вооружение и прочие особенности драконов. А я лежал и читал ТТХ самолётов. И постепенно у меня в голове спросонья всё так перепуталось, что я сам уже не понимал, что я читаю, а что слышу. Когда я наконец выбрался из библиотеки, сюжет был уже вчерне готов, а Смирнов с восторгом подхватил идею. Так мы и писали вдвоём — я сидел за компьютером, а Виталик дымил трубкой в кресле и давал советы, причём время от времени оба покатывались от хохота. В итоге и получилось вот такое безумное шкодничество. Самое смешное — почти ничего не пришлось переделывать, знающий человек сразу опознает и голландский концерн SABCA, и американский McDonnel-Duglas, и ракеты SRAM, а многие цитаты и технические термины и вовсе перекочевали в рассказ из справочника неизменёнными — его создатели даже не поняли, насколько уморительными они у них получились. Впоследствии Виталий пытался написать продолжение, но из этой затеи, к сожалению, ничего не вышло. При первой публикации из рассказа загадочным образом исчезла фамилия моего соавтора. Исправляю эту досадную неприятность.

НАХОДИЛКА

Сразу вспоминаю строчки из песни: «Это правда, ну чего же тут скрывать — дети любят, очень любят рисовать…» Мой друг Андрей Михайлов, человек удивительного таланта и столь же удивительной рассеянности, однажды пришёл на занятия в университет и рассказал мне свой сегодняшний сон — про то, как за ним всю ночь кто-то гонялся, и, чтоб спастись, ему нужно было непременно что-то нарисовать в трамвае на окне, какой-то знак, и он никак не мог вспомнить какой, и потому, даже проснувшись, по дороге в универ рисовал там всё что попало. Из спонтанного обсуждения родилась идея, что это могли быть члены какого-то тайного ордена, чей секрет Андрей ненароком раскрыл… Спустя примерно две недели родился рассказ. Мне ужасно не нравится название, но я не смог придумать ничего лучше.

НУЛЕВАЯ СТЕПЕНЬ

Здесь никаких секретов, что называется, «всё по тексту». Однажды поздним зимним вечером я здорово замёрз на остановке в ожидании трамвая и, прогулявшись вдоль ряда таксофонов туда-сюда раз двадцать, стал думать, куда бы позвонить. В голову ничего не приходило, со скуки я перечитал ту самую табличку с номерами и задумался, где же остальные пять. Дальнейшее — дело техники. Рассказ написан довольно давно, поэтому в нём присутствуют реалии, уже исчезнувшие из нашей жизни — телефонный жетон, абонемент, та же табличка и т. д. Считаю их приметами времени, поэтому ничего править не стал. Любопытно, что мои иногородние знакомые часто восхищаются, какое крутое я придумал название — «сквер Уральских Добровольцев». Спешу заверить, что сквер этот реально существует, в городе Перми о нём знает каждый, а таксофоны эти стоят там до сих пор, желающие даже могут с них куда-нибудь позвонить (впрочем, за успех этого предприятия я не поручусь). Что же касается названия, то, если вспомнить математику, любое число в нулевой степени становится единицей… Подходящий, как мне кажется, символ для конца света, когда всё придёт к общему знаменателю.

ПОВАРИЛКА

На биостанции в городе Оханске, где летом 94-го я собирал материал для своего диплома, по ночам творились странные дела: если я оставлял на столе продукты, то утром неизменно находил хлеб безнадёжно зачерствевшим, овощи — увядшими, а закрытое пиво — выдохшимся. В то же время еда, оставленная снаружи, утром была свежей. Списать всё на крыс я не мог и стал задумываться, а не съедает ли какое-то местное «кентервилльское привидение» духовную сущность моей еды? Дальнейшее (шотландский замок, призраки, вообще вся история) придумалось по ходу дела через несколько дней. Незадолго до того я перечитывал Каттнера, поэтому манера изложения Джеральда МакХаффа чуток отдаёт Хогбенами. Этот рассказ очень понравился Михаилу Шаламову — пермскому писателю и киноману, который нашёл в нём некоторое сходство с фильмом «Призрак едет на Запад». Фильма я до сих пор не видел. Что же касается событий на Оханской биостанции, то я и правда не знаю, что это было.

РАЗЛОМЩИКИ

Это один из ранних моих рассказов, я даже не помню даты написания. У меня есть друг, который от природы наделён потрясающим талантом ненарочно всё ломать вокруг себя, оставаясь при этом невредимым; иногда эти разрушения достигают катастрофических масштабов. Однажды мы с ним задумались, что он мог бы делать в жизни, в смысле куда ему податься с таким «счастьем». Первый вариант — заброска в тыл врага для устройства диверсий — пришлось отбросить, поскольку время мирное. Второе, до чего мы додумались, — это устраивать аварии на производстве. Но зачем? Из дальнейших моих размышлений и родился этот текст. По стилю рассказ — сплошное «хэлло-бобство»: я тогда ещё не вполне избавился от влияния (чуть не сказал — «проклятия») западной фантастики. Впрочем, многие этим переболели… При первой публикации рассказ назывался «Разломалка», и это мне не нравилось, слово «разломщики», как мне кажется, более точно отражает суть происходящего. В качестве индустриального «антуража» я описал один из цехов химфабрики 1-го Березниковского рудоуправления, где я когда-то работал.

СКАЗКА О ЧУВАКЕ И МЫШКЕ

Это стихотворение — ещё один пример того, что получается, когда меня выводит из себя чужая лень. В один из вечеров, наблюдая, как мой друг режется в «Diablo», я посетовал, что с таким количеством «кликов» в секунду мышка у него должна быть не простая, а золотая (мышь, кстати, вскоре сдохла). Сразу родилась шутка на тему: «стал он кликать золотую мышку…» Когда все отсмеялись, я сказал, что не худо было бы целиком переписать известную сказку на новый лад — может получиться прикольно, всего-то надо взять томик Пушкина и посидеть над ним пару вечеров. Я подарил эту идею Виталию Смирнову, и тот сказал, что непременно этим займётся. Шли месяцы. При каждой встрече я спрашивал его, как идёт работа над «Сказкой», и получал в ответ ни то ни сё. Наконец, когда прошёл год, я не выдержал и сам всё написал. Спустя месяц, на «Росконе», Слава Торик из журнала «Страна Игр» попросил у меня что-нибудь для публикации на компьютерную тему — и ещё через месяц «Сказка» увидела свет. Только не подумайте чего. У меня не хватит наглости лезть в соавторы к Пушкину, но должен же я указать первоисточник…

СОПРОВОДИЛОВКА

Однажды на Севере я купил огромный бидон южнокорейского майонеза, где на этикетке, написанной по-русски, были чудовищные опечатки, достойные отдельного упоминания. Мы с подругой чуть не загнулись от смеха. В тот же вечер по телевизору показывали «Дракулу» Ф. Ф. Копполы… Дальше я объяснять не буду, а то комментарий станет больше рассказа.

СТАНДАРТ

У этого рассказа три источника и сложная судьба. Первый на виду — это деловая переписка. Рассуждая о литературе, мы как-то упускаем огромный поток «скрытых текстов». Всякий раз когда мне приходилось работать на административных должностях, я поражался количеству бумаг, которое проходит через бухгалтерии, канцелярии и прочие инстанции. Все эти отписки, объяснительные, реляции, заявки, протоколы, стенограммы — суммарный объём их, наверное, больше, чем вся художественная литература, созданная за всю историю человечества (причём большинство существует в единственном экземпляре). Второй источник — увиденная мной как-то раз иллюстрация, где герой был изображён с каким-то чудовищным мечом, больше напоминающим гибрид бензопилы и кактуса. Сперва я задумался, как им орудовать, затем — кто его сделал и в конце концов зачем. И третий источник — разные фэнтези истории о гномах, в которых они, как правило, предстают искусными кузнецами, золотых дел мастерами и т. п., но никто не думает, какая неповоротливая у них при таком характере должна быть бюрократия! Что же касается «сложной судьбы», то «Стандарт» четырежды печатался в разных журналах, был переведён на литовский и польский, но с книжными публикациями ему не везло катастрофически.

СТАРИК

Редкий случай, когда я что-то написал на заказ. В 2002 году московский журнал «Летопись Интеллектуального Зодчества» обратился к писателям-фантастам России и ближнего зарубежья с предложением написать по рассказу в рамках продвигаемой им программы «Умный дом», где отразились бы все плюсы и минусы компьютеризированного жилища будущего. Откликнулись многие, в итоге рассказов набралось на целый сборник «Пятая стена». Составление его взял на себя известный кинокритик Андрей Щербак-Жуков. Я же в это время, будучи в Москве, зашёл в книжный на Павелецкой проведать своего приятеля Сашу Аринушкина. Думаю, это счастливый случай, что под вечер к нам на огонёк заглянул Щербак и пригласил меня поучаствовать в проекте. Твёрдо ответив «нет» после первой бутылки пива, я сказал «хм…» после второй, а после третьей заявил, что у меня есть рассказ для сборника, вернее, надо сесть и его написать. Сказать-то я сказал, но… Нет, идея у меня и вправду была (мне подсказал её друг, игравший в шахматы в сети: он подозревал, что его соперник только притворяется человеком, а на самом деле это компьютер). Но как раскрыть её — я не знал. Сроки поджимали, а в середине процесса у меня вдруг возникла непредвиденная заминка со стихотворением. Я перерыл гору поэзии в поисках подходящего — ничего меня не устраивало. Наконец я отчаялся и решил написать его сам. Думаю, вышло неплохо. К этому сборнику Борис Кравченко нарисовал превосходные иллюстрации, жаль, что их здесь нет. Однако судьба любит свиваться в кольцо. Много позже затея с рассказом получила неожиданное продолжение — так вышло, что с нынешней своей подругой я познакомился именно через интернет. Вот ведь как бывает…

ТОНИК

Несмотря на то что это в общем пустяковина, мне самому рассказ про Тоника очень нравится — есть в этой сказочке про жадность призрак большой морали. Подобно прочим, я часто употреблял джин-тоник, но никогда не сопоставлял понятия «джин» как напитка и «джинн» как исполнителя желаний. Когда же это однажды случилось, сразу встал вопрос, что в таком разе делает тоник, какова его роль. И как только я нашёл ответ (а он лежал на поверхности), осталось только сесть и написать рассказ. В качестве прототипа Тоника я выбрал покемона Пикачу и не делаю из этого секрета (сходство в описании вполне отчётливое). Смешнее всего было, когда Таллэ (питерская писательница и критик Наташа Мазова) прочла этот рассказ и вскоре обнаружила в рядах покемонов «Колу» — такой параллели я не задумывал. Кстати или некстати, это мой третий или четвёртый рассказ, в начале которого герой просыпается утром с похмелья, что стало меня настораживать. Но раз сюжет требовал, пришлось всё оставить как есть. Ещё надо сказать, что я никак не мог выбрать из трёх финалов один. В итоге неожиданно написался четвёртый, устроивший всех.

ЧЕТВЁРТЫЙ

Володя Береснев, пермский бард, поэт и деятель КСП, году в 90-м спел мне свою песню про четырёх братьев. В принципе в четырёх куплетах там была изложена вся эта история, я только добавил деталей и дописал финал. Лично мне этот рассказ до сих пор симпатичен тем, что в нём есть отголосок той эпохи, когда люди свободно слагали легенды о вселенной, земле, о сотворении мира, и все эти легенды были равнозначны. Сегодня я даже и не вспомню, откуда у братьев взялись имена, скорее всего, я придумывал их «от винта», безо всякой тематической привязки. Я не знаю, почему братьев четверо, знаю только, что, по-видимому, количество обитаемых миров во Вселенной исчезающе мало (да и пригодных для жизни тоже вряд ли много), а четверо близнецов тоже рождаются крайне редко. Мне понравилась эта параллель. Не могу сказать, почему это братья, а не сёстры, — просто примите это как дань уважения первоисточнику. С позиции нынешних дней иные деятельницы могут обвинить меня в шовинизме, но я думаю, что завышенный процент сумасшедших в обществе — не повод всякий раз менять сюжет и декорации в угоду суетному времени.

Примечания

1

WASP (англ. «оса») — популярное сокращение, означающее типичного американца (Whyte, Anglo-Saxon, Protestant).

2

Шутер (от англ. Shooter — «стрелок») — игра с видом от первого лица, по типу «беги и стреляй».

3

Перевод О. Арефьевой, альбом «Кон-Тики».

4

Дэфматч (англ. Deathmatch — «бой насмерть») — разновидность игры, бой на полное выбывание, турнир.

5

Стрейфиться (от. англ. «to strafe») — бегать боком, приставными шагами.

6

«В городке, где я родился, жил человек, который ходил в море» — первые строчки из известной песни группы «Битлз».

7

«Моя девчонка / Веди куда хочешь / Делай что ты хочешь / Я не волнуюсь / Сегодня ночью». Далее: «Сладкая девчонка / Я представляю / Ты — за рулём / И я — пассажир / Веди…» (Строчки из песни «Depeche Mode» «Behind The Wheel».)

8

Букв: «Ещё один удар [мордой] в пыль» — строка из одноимённой песни группы «Queen». Соответствует нашему выражению «Ещё один накрылся медным тазом».

9

«When the Wild Roses Grow» — известный хит Ника Кэйва и Кайли Миноуг 96-го года.

10

«В последний день я взял её туда, где растут дикие розы. / И она лежала на берегу, ветер был лёгок, как вор. / И я поцеловал её на прощанье, сказал: „Любая красота должна умереть“. / И склонился, и вложил цветущую розу меж её зубов…»

11

Песня «Много дивного на свете», группа «Пикник».

12

Трайк — трёхколёсный мотоцикл с автомобильным мотором и диваном вместо заднего сиденья.

13

Написан в соавторстве с Виталием Смирновым.

Content

Дмитрий Скирюк
Королевский гамбит

ПОВЕСТИ

Пыль на ветру

Парк Пермского периода

1 Бабушка надвое

2 Соловья байками

3 Волка ноги

РАССКАЗЫ

Гнев Господень

Заразилка

Зверики (Седьмая душа)

Иван-дурилка

Имярек

Копилка

Королевский гамбит

Крылья родины

Находилка

Нулевая степень

Поварилка

Разломщики

Сказка о чуваке и мышке

Сопроводиловка

Стандарт

Старик

Тоник

Четвёртый

КОММЕНТАРИИ

Примечания