С. Зарубин

Тропой разведчика

Документальная повесть

Патриотизм, стойкость и мужество миллионов скромных простых советских людей, воспитанных и вдохновляемых нашей ленинской партией, явились главным фактором, обеспечившим разгром гитлеровской Германии во второй мировой войне.

Н. С. ХРУЩЕВ

ПО ДОРОГЕ НА ВОЙНУ

Колючий, свирепый, небывало морозный январь 1942 года…

Поезд идет быстро. Клочья пара низко стелются над вагонами, окутывают состав, врываются в приоткрытую дверь теплушки. В густой морозной дымке ничего не видно. Кажется, что на запад тянется небольшая полоска заснеженной земли с телеграфными столбами, семафорами и полосатыми шлагбаумами на переездах — холодная дорога на войну. Прогрохочет встречный поезд, проплывут водокачки, низенькие станционные постройки, эшелоны с пушками и полевыми кухнями на платформах, и опять без конца и края мелькающее белое марево.

В десятой теплушке сорок человек. Все они из Карымского района Читинской области. Самому старшему из них — девятнадцать лет, самому младшему — Сергею Матыжонку — совсем недавно исполнилось восемнадцать. Солдаты едут на фронт. На пункте формирования им сказали: «Винтовки и патроны получите на месте». На плечах юношей новенькие хрустящие гимнастерки, на ногах обмотки и огромные ботинки одинакового, сорок четвертого, размера — меньших на складе не оказалось. Чистые, пахнущие карболкой шинели «обминаются» на нарах: они вместо постелей.

На больших станциях солдаты гурьбой бегут к поездам с ранеными: всем хочется узнать фронтовые новости, поговорить.

Они слышат неприятные, тяжелые вести…

Тихо в теплушке после остановок. Лежат солдаты, что-то говорят друг другу шепотом, думают, вздыхают. Ваня Макковеев — старший по вагону — хочет сыграть на гармошке «Веселую сибирскую», но на него грозно прикрикивают из темного угла:

— Брось! По уху захотел? Смерть этого не любит!

Петь и играть на гармошке, громко разговаривать и смеяться не разрешает Никифор Кошкарев — молчаливый могучий детина с круглой головой на толстой, бычьей шее. Не делясь ни с кем, ловко орудуя у губ острой финкой, Кошкарев ел сало, уплетал шаньги, запихивал «про запас» в свой вещевой мешок небольшие порции хлеба, которые солдаты получали на пунктах питания, складывал окурки в старинную жестяную банку из-под конфет. Кто-то назвал его Барсуком — и поплатился за это. Услыхав обидное прозвище, Кошкарев повалил парня на нары и стал душить его.

Незаметно появился страх. Позавчера на митинге в Чите обещали геройски проявить себя в боях, кто-то сказал, что нет такой силы, которая могла бы сломить сибиряков. Оратору аплодировали. Что-то радостно кричал и гулко бил кожаными «домашними» рукавицами Кошкарев. А теперь на каждой остановке выбегает он на перрон, перешептывается с ранеными и, забравшись в вагон, сообщает:

— Ленинград в петле. Из шестиствольных минометов немцы нашего брата на мелкие части крошат. Головы не высунуть. На погибель едем…

Перед самым отправлением из Красноярска к вагону подошел пожилой обросший солдат и елейным голосом сказал:

— Нет ли табачку, родимые?

Правая рука солдата была замотана толстым слоем бинта и покоилась на грязной косынке, перекинутой через плечо. Левой рукой он ловко скрутил папиросу из крепчайшей забайкальской зеленухи, прикурил от заботливо поднесенной кем-то спички и на вопрос: «Ну, как там дела?» — безнадежно махнул рукой:

— Прет немец. Не остановить. Куды там!..

Кто-то возразил, сказал, что под Москвой враг остановлен и теперь бежит на запад, но фронтовик вдруг рассердился и зло зашлепал оттопыренными губами:

— Из газет войну знаете. Немец на каждое село тыщу танков пущает. Приедут вот такие горяченькие, сунутся, а от них через неделю мокрое место. Всех вас на куски порвут. Под Москвой, говоришь, немцы отступили? Они не такие дураки, чтобы своих солдат морозить. Отошли и сидят сейчас в тепле. А наши собрали под Москвой чуть не всю Расею и лезут на рожон. Все вы через неделю в мертвяках будете.

— Ты что это говоришь? Что ты здесь болтаешь? — перебил солдата Ваня Макковеев. — Иди отсюда, гад!

— Что? Я гад? — злобно прищурился солдат. — Я кровь пролил на фронте, да гад? Эх ты, молокосос!..

Солдат нагнулся, ища под ногами камень, но вдруг рухнул на землю и затрясся. На помощь к нему бросился Кошкарев. Он выпрыгнул из теплушки, приподнял солдата, но тут же снова положил его: паровоз дал сигнал к отправлению. Забравшись в теплушку, Кошкарев плечом толкнул Ваню Макковеева и, скрипнув зубами, произнес:

— Довел человека, комиссар! За правду! Ну, погоди…

Эта сцена произвела гнетущее впечатление. Все молчали. В такт вагонным колесам стучала, ползала на полке гармонь — подарок читинских железнодорожников. Долго молчал Ваня Макковеев, которого парень с бычьей шеей презрительно назвал комиссаром. А потом приподнялся.

— Это был враг, — твердо сказал он. — Прохлопали… Подходит к солдатам перед самым отправлением эшелонов, распространяет разные слухи. Получит отпор — симулирует припадок. А мы уши распустили, заслушались. Кто здесь комсомольцы? Поднимите руки!

Старший по вагону Ваня Макковеев — три дня назад он еще был секретарем комсомольской организации Карымского паровозного депо — обводил лица взглядом, хмурился.

Одна рука, две… Робко поднялась чья-то третья. Пять рук, шесть… И вдруг в тишине послышался чей-то взволнованный голос:

— Не считай, Ваня! Все мы комсомольцы.

С верхней нары спрыгнул слесарь Семен Забелин, выпрямился, одернул гимнастерку, шагнул к Кошкареву.

— Ты почему панику сеешь? Брось, пока не поздно! Я тоже раненых расспрашивал. И ты был рядом. Расскажи лучше, как наши под Одессой стояли. Слышал, что сказал безрукий матрос? «Вылечусь, — говорит, — головой таранить их буду, пинками бить фашистов». И знаете что, ребята! Этот матрос едва живой… А за пятнадцать минут стоянки рассказал, как пользоваться бутылками с зажигательной смесью, учил бороться с немецкими танками. Чуешь, Кошкарев, что это значит?..

У топившейся железной печки собрались не только комсомольцы. Впервые за три дня молодые солдаты заговорили в полный голос. Перед грозными событиями, которые, несомненно, были впереди, им захотелось разрядить нехорошую, тоскливую обстановку. Заиграла гармошка, послышалась боевая песня. На станции в вагон заглянул начальник эшелона, сказал: «Добре!» — и ушел. Кошкарев о чем-то шептался со своим дружком Михаилом Калгановым, презрительно ухмылялся, и Ваня Макковеев не выдержал.

— Ну, а ты, Кошкарев, как думаешь воевать?

Промолчи Барсук, и он, возможно, доехал бы в десятой теплушке до фронта. Но Кошкарев не стал молчать. Он вылез из своего угла, сбычился, подошел вплотную к Ване Макковееву.

— Я как буду? Я до первого боя буду! Не за что мне воевать. Иди доноси.

Это было сказано так неожиданно и дерзко, что Ваня Макковеев на миг опешил.

«Трам-трам-трам», — прогремели колеса на стыках рельсов. Уже наступила ночь, в раскрытой двери вагона мерцали огоньки какого-то селения. Кошкарев подошел к двери, вцепился жилистыми руками в стены теплушки, шумно вдохнул морозный воздух, повернул ершистую голову к солдатам, презрительно улыбнулся, кивнул в сторону Вани Макковеева:

— Вылавливают немцы вот таких активистов.

Очень тихо стало в теплушке. Георгий Ишенин встал, шагнул к двери.

— Значит, не за что тебе воевать, — спокойно сказал Ишенин. — А я думаю, о чем вы тут шепчетесь…

Солдатский ботинок пришелся по заду Барсука. Кошкарев взмахнул руками и вылетел в раскрытую дверь вагона прочь, в темноту.

Все произошло в одно мгновение.

Поезд не остановился.

— Спокойно! — крикнул Ишенин. — Слышали, что он сказал? За эти слова он никому на меня не пожалуется. Никакому коменданту, никакому следователю. А если убился — черт с ним! Скажем, что сам сорвался. Я тут слышал, они договаривались… А ну, вылезай на свет! — потребовал от кого- то Ишенин. — Рассказывай, как ты будешь воевать!

Из темного угла вылез Михаил Калганов, испуганно заморгал глазами.

— Ну!

— Я не хотел… Это он меня подбивал…

— На что?

— Я его боялся… Немец пойдет в наступление, надо, говорит, лечь… А потом поднять руки…

— Эх, Калганов!.. — тихо произнес Ваня Макковеев. — А ведь тебя старик отец провожал. Помнишь, что он говорил?

— Я не сдамся, ребята, — поднял глаза Калганов.

В вещевом мешке Кошкарева оказалось письмо, свернутое в треугольник, с написанным адресом.

— «Я вернусь, папаня, — читал вслух Семен Забелин. — Может, совсем скоро, а может, через годы. Сделаю все, как ты порешил. Мы еще заживем, все козыри есть у нас…»

Не хотелось, чтобы кто-то знал, что в составе забайкальской лыжной бригады ехал на фронт человек, намеревавшийся сдаться в плен, решивший уцелеть во что бы то ни стало, солдат, которому было «не за что воевать». На листке было еще много места, и Ваня Макковеев дописал на нем несколько слов: «Ваш сын Никифор выпал из теплушки на перегоне Тарутино — Ачинск Красноярской железной дороги. Извещаем вас об этом и подписываемся».

Все до единого решительно и молча подписались под этими строчками.

«Выпал из теплушки». У солдат все-таки было какое-то неприятное ощущение…

Одному из них, Сергею Матыжонку, после войны довелось побывать в селе, из которого был призван на фронт Никифор Кошкарев. Бывший солдат работал на уборке урожая, вел комбайн. Вдруг все вспомнил и спросил своего помощника, не знает ли он в своем селе Кошкаревых.

— Кто их здесь не знает, — под рокот моторов неторопливо рассказывал пожилой колхозник. — И я батрачил у Митрофана Кошкарева. Первый богатей был на селе. Все эти поля сплошь были кошкаревскими, а заимка до сих пор его именем называется. Раскулачили. Озверел Митрофан Кошкарев, клуб поджег. Перед войной из ссылки вернулся. Правильно, был у него сын Никифор. Этот в первый же год войны на фронте погиб. Геройской смертью.

— Геройски? — переспросил Сергей.

— Сестра Никифора так говорила, — продолжал колхозник. — Сейчас она нашим клубом заведует, новым. Смотри, отсюда ее дом виднеется.

Вечером Сергей Иванович решительно вошел в дом сестры Кошкарева и был очень удивлен, увидев в переднем углу большой портрет знакомого человека. Ершистая прическа, хмурый взгляд, слегка склоненная сильная шея и медаль «За отвагу» на солдатской гимнастерке.

— Вы его сослуживец? — засуетилась сестра Никифора и смахнула слезу. — Вот видите, остались живы, работаете… А Никифору не повезло. Поехал на фронт и где-то по дороге расшибся. С недельку полечился в Красноярске, а потом поехал на передовую. Месяца через три, к маю, сообщили. Геройской смертью погиб Никифор…

…Извещение о смерти, наградное свидетельство, несколько писем… В глаза Сергею бросились слова: «Проклятые фашисты… Хуже гадов они, папаня. Надо бить проклятых захватчиков…» Когда и почему произошел перелом в душе человека, которому было «не за что воевать»? Из-за пинка, полученного от своих сверстников на пути к фронту? Едва ли…

В письме не сообщали о боевых подвигах солдата. Но в нем были слова огромного значения: «Никифор Митрофанович Кошкарев погиб смертью храбрых за честь, свободу и независимость нашей Родины». Их вывела рука комиссара воинской части.

С обнаженной головой Сергей Иванович Матыжонок с минуту постоял у портрета, вернул сестре Никифора пожелтевшее письмо из воинской части, тихо сказал:

— Комиссар… Фамилия неразборчива… Это он помог вашему Никифору понять, что значит остаться без Родины.

И вышел.

Вспомнились Сергею морозные дни, эшелоны, расстрелянные ржевские леса, друзья-товарищи, только что надевшие шинели, командиры, которые помогли и ему стать солдатом…

ПЕРВАЯ КРОВЬ

Глубокой ночью поезд прибыл в Москву. Стоянка была короткой. За несколько минут до отправления прошел мимо вагонов новый начальник эшелона, неприветливый, строгий. На вопрос: «Куда поедет лыжная бригада?» — сухо ответил: «Туда, где есть снег». Но солдаты, быстро узнали «тайну». Часовой, стоявший на путях, сказал им только два слова:

— На Калининский.

Ваня Макковеев нашел на карте город Калинин, достал из вещевого мешка смятую газету и стал читать сводку Совинформбюро. Там сообщалось, что Калининский фронт прорвал сильно укрепленную линию противника.

— Наступать будем, — послышались голоса.

— Прямо в бой попадем.

— Сперва учить будут.

В ту ночь никто не сомкнул глаз: новобранцы сушили обувь, плотнее увязывали вещевые мешки, возбужденно переговаривались. А на рассвете в теплушке опять стало тихо. На небольшой, наполовину сожженной станции эшелон вдруг остановился, кто- то торопливо пробежал мимо вагонов и громко' скомандовал:

— Открывай двери! Выгружайся! Быстро!

Вдали чуть слышалась орудийная канонада. Солдаты выпрыгнули из вагонов и построились на улице поселка. Забайкальцы держались вместе, стояли на правом фланге. К ним первым подошел командир с тремя кубиками на петлицах шинели.

— Ишенин! — строго приказал он. — Шаг вперед!

— Есть!

— Что можете делать?

— Как что делать? — не понял Ишенин.

— В гости к бабушке приехали? Пулемет знаете, из винтовки стрелять умеете?

— Мы лыжники, — сказал кто-то из задних рядов.

— Лыж пока нет. И не ожидаются… Я спрашиваю: кто какое оружие знает?

— Винтовку знаю, — сказал Ишенин.

— Автомат?

— Из автомата не стрелял.

— Становитесь сюда. Забелин! А вы?

— Я многое знаю, товарищ старший лейтенант, — весело ответил Забелин. — Автотормоза знаю, гайки закручивать умею, в футбол играть…

— Шутки в сторону! — резко оборвал его командир. — Слышите, что там? Они пришли, чтобы уничтожить нас. Они не церемонятся. Тут не гайки закручивать надо, а воевать!

— Автомат я изучал, — сказал Забелин. — А вот воевать… Воевать никогда не приходилось, товарищ командир.

Старший лейтенант внимательно обвел взглядом шеренгу молодых солдат, их лица, кургузые шинели, ватники, обмотки. Глубокое сожаление и разочарование было во взгляде командира. На его скулах вспухли желваки.

— Наша армия ведет тяжелые бои, — глухим голосом сказал он. — Мы надеялись на помощь из Сибири.

Молодые солдаты переглянулись. На кратких курсах, проводившихся в Карымской, они добросовестно изучили противогаз, знали, как пахнет хлор, хорошо представляли себе, где у боевой винтовки винт упора, цевье, затвор со стеблем, гребнем, рукояткой. Стреляли в мишени. Учебные гранаты научились швырять за пятьдесят метров. Поэтому все удивленно обернулись на Ваню Макковеева, который на вопрос старшего лейтенанта твердо сказал, что хорошо знает станковый пулемет «максим» и стрелял из него. Сергей Матыжонок заметил, как посветлело лицо командира, и тоже сказал, что изучал пулемет. Это было на самом деле, но всего на трех занятиях.

Разделив молодых солдат повзводно, старший лейтенант сказал, что к вечеру «двинемся на передовую».

Война оказалась совсем рядом.

30 января 1942 года забайкальцы без лыж, но с новенькими винтовками большой плотной колонной двинулись на передовую. Автомашины везли пулеметы, продукты, связки с обмундированием. Идти по глубокому снегу было тяжело, близость фронта вызывала какое-то напряжение, и, несмотря на предупреждение командира, каждый невольно старался держаться поближе к товарищам. Ваня Макковеев и Сергей Матыжонок шли рядом, прислушивались к далеким артиллерийским залпам, вспоминали родные края, знакомых. Вдруг кто-то крикнул:

— Воздух!

Звенящий свист, рев мотора, грохот… Впереди, в гуще людей, взметнулся грязный султан взрыва, дрогнула земля. Солдаты увидели большую черную птицу, быстро улетавшую к гребню холма. Сергей обернулся, чтобы узнать, не убило ли Ваню Макковеева, но тот уже встал и показывал рукой на солдат, столпившихся у большой воронки на самой середине дороги, — минуту назад здесь шел взвод «автоматчиков». Что-то кричал и махал руками командир. Солдаты подумали, что он зовет на помощь, и бросились к воронке, но вновь послышался рокот моторов. Черная птица летела очень низко и жутко выла. Слышалась частая дробь: немецкие летчики расстреливали колонну из пулемета. Уже не прячась за, гребень высоты, самолет развернулся и снова пошел в атаку.

Сергей перебежал дорогу и залег у кудрявой ветлы, растущей на обочине дороги. Его лихорадило, он зажмурился и сжался в комок. Опять послышался грохот взрыва. На шею Сергея упало что-то неприятное. Он протянул руку и сбросил большой теплый кусок. Открыл глаза и вскрикнул: с кудрявой ветлы свисал окровавленный рукав гимнастерки. Сергей вскочил и бросился прочь от страшного места.

После трех заходов немецкий самолет с издевкой покачал крыльями и улетел. Старший лейтенант собрал молодых солдат, слишком поздно рассеявшихся по снежному полю, и громко выругался:

— Что ж вы не разбегались?!. Я же вам говорил, что делать при налете!

Убитых стащили на обочину дороги, сложили в ряд, накрыли шинелями и двинулись дальше.

ПРИСЯГУ ПРИНЯЛИ НОЧЬЮ

Передовая… Ряды колючей проволоки, доты, дзоты, блиндажи, траншеи… Не увидели этого молодые солдаты. Несколько шалашей и землянок в редком хвойном лесу — здесь и расположилась их воинская часть. Где-то совсем рядом, за лесом, была речка. На ее левом берегу окопались гитлеровцы.

Ночевали в шалашах.

Утром разнеслась весть, что одного забайкальца ночью украли немцы. Пришел политрук Решетняк, молодой, стройный лейтенант с обмороженным лицом, поздоровался и подтвердил, что ночью в районе расположения роты действовали вражеские разведчики. Они перешли речку, подползли к крайнему шалашу и увели часового.

— Командир отделения виноват, — махнул рукой политрук, — поставил часовым растяпу. Вот и «язык» теперь у немцев. Сам к ним пошел.

Линия фронта совсем рядом, передовая ничем не укреплена, солдаты спят в шалашах… Вражеские разведчики украли солдата… Что делать? Как воевать? А командир взвода уже выводил солдат строиться.

— Собраться всем на политинформацию! — громко приказал он.

Солдаты сидели на чем придется, а политрук Решетняк стоял в центре, рисовал веточкой на снегу штрихи, стрелки, кружочки, объяснял обстановку на фронтах. Решительные жесты правой рукой — ожесточенные сражения под Москвой, удары наших войск под Ельцом и Ленинградом, Керчью и Феодосией. Три быстро начерченных кружка — освобождены Ростов-на-Дону, Тихвин и Калуга. Резко проведенная стрела на запад — январское наступление войск Калининского фронта.

— Соседи действуют, а мы застряли, — сказал политрук. — Готовьтесь наступать, сибиряки. Как только подтянемся, подучимся, выясним у врага систему обороны, опять пойдем вперед.

На снегу, под открытым небом у пулеметчиков начались занятия. Ваня Макковеев и Сергей Матыжонок отвечали хорошо, действовали четко. Поэтому, наверное, командир взвода младший лейтенант Никитин в перерыв разрешил им «посмотреть следы». Не верилось Сергею, что лыжника из Читы, сильного, краснощекого парня, похитили вражеские разведчики. Почему-то показалось, что молодой солдат, которого поставили часовым у шалашей, струсил, не пожелал быть в «мертвяках» и перебежал к немцам.

Сергей прошел по следам метров триста, и они многое ему рассказали. Нет, часовой не был растяпой. Его обхитрили, обманули. Часовой не спал, все время ходил: вытоптал у толстой сосны целую площадку. Метрах в ста от шалашей оказались лыжные следы. Сергей все легко «расшифровал».

Заметив часового, два вражеских разведчика тихонько сняли лыжи и поползли. Внезапно накинулись они на молодого солдата, свалили на снег, забили в рот кляп, отобрали винтовку. В одном был прав политрук: сибиряк пошел к врагу сам, как баран между двух матерых волков. Потянулись в глубь леса следы — два лыжных и один семенящий, неровный, оставленный ботинками сорок четвертого размера. Несколько капелек крови отмечало этот след.

На месте схватки Сергей обнаружил две известковые скорлупки: у гитлеровцев были с собой маскировочные щиты, окрашенные под цвет снега.

— Мы с отцом с такими щитами на тарбаганов охотились, — сказал Сергей. — А зимой к тетеревам подкрадывались. Били на выбор. Так и немцы нас.

— На людей охотятся, гады! — возмутился Ваня Макковеев.

Вернулись, подробно рассказали младшему лейтенанту Никитину обо всем, что «прочитали» на снегу, и опять улеглись за щитком пулемета. Вдруг занятия были прерваны. Командир взвода, только что разговаривавший по телефону, выделил в помощь Макковееву и Матыжонку подносчика патронов — пожилого солдата, назвавшегося Иваном Андреевичем, и приказал «немедленно оборудовать огневую точку у ориентира шесть».

Подхватили солдаты пулемет, патроны и полезли на высоту, заросшую густым ельником. Над ними с гулом пролетели снаряды.

— Артналет, — спокойно сказал Иван Андреевич. — Каждый день так. С десяток снарядов пошлет и успокоится. Наобум бьет. Бывает, правда, кое-кого и накроет.

— А для чего нужна наша огневая точка? — спросил Ваня Макковеев.

— Как для чего? Здесь передовая, — ответил подносчик патронов. — До немца рукой подать. А вы не бойтесь. Мне спервоначалу тоже было страшно, а теперь привык. Мы тут не одни, не одним фронт держать. Сзади нас танки есть, пушки, минометы. Вот в этом лесочке первый взвод. У него три «максима», да ручных пулеметов штук пяток. А справа автоматчики лежат. И на первой полосе есть наши люди.

Теплее становилось от слов более опытного человека. Молодые солдаты давно знали, что освобождены Калуга и Можайск, Клин и Тихвин. Но им не рассказали, кто здесь, на этом участке, «держит фронт», кто стоит справа и слева, где находятся огневые точки. Может, этого и не следует говорить только что прибывшим на передовую, но им очень хотелось знать, что в роте, куда они пришли, есть не только шалаши да полевые кухни.

— Немец не пойдет сейчас в наступление, — уверенно продолжал подносчик патронов. — Щупает, проверяет только. Наша пулеметная точка не лишняя, на всякий скучай…

«Ориентиром шесть» была сосна, росшая на самом гребне высоты. Здесь вилась тропа. Словно огромный неведомый зверь оставил на ней свой странный след. Три воронки, десять-двенадцать метров никем не тронутого снега, и опять три воронки — свежий, размеренный, трехпалый след. Иван Андреевич посоветовал устроить огневую точку немного ниже сосны, которая, «видать, держится немцами на мушке». Пулеметчики выбрали удобное место — с него можно было обстреливать видневшуюся впереди лощину, разгребли ногами снег и принялись устраиваться. Командир взвода обещал прийти и все проверить, но не пришел. Солдаты закусили сухим пайком, еще немного потренировались и улеглись: младший лейтенант Никитин приказал ждать его. К вечеру они сильно продрогли.

Смеркалось. Предвещая непогоду, подул порывистый ветер. Над лесом низко плыли косматые облака.

— Немцы идут! — вдруг громко шепнул Иван Андреевич.

Рослые, в белых маскировочных халатах, упругим широким шагом лощину бесшумно пересекали лыжники. Их было более двадцати. Неужели немцы? Несколько лыжников, держа в руках автоматы, забирались на гору справа. Несколько теней промелькнуло в ельнике слева.

— Огонь! — приказал Иван Андреевич.

— Что вы, что вы? — торопливо проговорил Ваня Макковеев. — Но своим… Наверное, наши… Нельзя…

Иван Андреевич оттолкнул плечом Макковеева. Очередь прошла над головами лыжников, никого не задев. Немцы пригнулись, схватились за автоматы. Где-то наверху сильно и гулко застучал другой пулемет — наверное, наш, потому что лыжники, забиравшиеся на гору справа, залегли и открыли огонь.

В памяти Сергея Матыжонка этот короткий миг запечатлелся до мельчайших подробностей. Он решил, что немцы прорвали линию фронта и перешли в наступление. Надо бежать в роту, предупредить. Но и шагу не сделать — кругом свистели пули. Среди немцев не было замешательства: одни из них стреляли стоя, другие с колена. Несколько лыжников молча двинулись прямо на пулемет.

Сергей прижался к снежному брустверу, но все же вскоре выглянул — после длинной очереди Иван Андреевич радостно крикнул: «Есть!» Два или три немца лежали на снегу, но другие быстро приближались. Резко свистнуло. Сергей ощутил гнетущую тишину, опять поднял голову и оглянулся. Крепко вцепившись в шершавые ручки пулемета, лежал старый солдат Иван Андреевич. Уткнулся лицом в снег Ваня Макковеев. Его руки, только что перебиравшие пулеметную ленту, были неподвижны. В памяти всплыло лицо солдата, который подходил к теплушке на остановке в Красноярске. «Всех вас на куски порвут… В мертвяках будете…» «Надо бежать», — решил Сергей. Но было уже поздно.

На молчавший пулемет двигался здоровенный гитлеровец в белом маскхалате. Он был в десяти шагах и целился из автомата. «Смерть», — безразлично подумал Сергей, следя взглядом за прыгающим дулом. Не стреляя, немецкий солдат поравнялся с огневой точкой, что-то крикнул, коленом отпихнул пулемет в сторону, чуть пригнулся, взмахнул автоматом и ударил Сергея стволом.

Очнулся пулеметчик от громких криков «ура» и треска автоматов, увидел своих солдат, стрелявших по удирающим гитлеровцам, и сел на снег. Откуда-то появился политрук Решетняк, постоял у трупов Вани Макковеева и Ивана Андреевича, пожал Сергею Матыжонку за что-то руку.

— Вы же присягу не принимали, — сказал он.

— Я еще не принимал, — ответил Сергей. — И Макковеев… который погиб…

— Я это знал, — сказал политрук. — А дрались вы как настоящие солдаты.

Темнело. Солдаты убирали трупы вражеских лыжников. Здоровенный немец, атаковавший огневую точку, лежал рядом с Ваней Макковеевым. Его убили наши солдаты. Политрук сказал, что младший лейтенант Никитин погиб при артналете, «а он один знал, куда вас послал». Санитар перевязал Сергею голову и велел идти… ужинать. В шалаше «пулеметчик» вдруг заметил две дырочки на своей шинели. Бывалые солдаты быстро определили, что одна из них «прилетела спереди, от немца», а другая «сзади, от своих автоматчиков». Новый командир взвода сказал, что такое в момент перекрестного огня случается, разъяснил, что никакого наступления не было, а противник вел разведку и хотел взять «языка».

— Наверное, тебя хотели взять, — сказал он. — Оглушили, а связать не успели. Скажи спасибо, что автоматчики выручили.

Ночью молодые солдаты принимали присягу. Политрук Решетняк подошел к Сергею Матыжонку и сказал:

— Скорлупки на снегу нашел? А мы просмотрели, не заметили… Значит, маскировочные щиты были у немецких разведчиков? Понятно. А это хорошо, Матыжонок, что тебе тарбаганов приходилось бить на выбор. Никитин перед своей смертью сообщил… Чувствую, хорошим ты будешь солдатом.

НА ФРОНТЕ СЛУЧАЕТСЯ…

Первым номером пулеметного расчета назначили Гришу Виноградова. И поныне помнят его многие жители Карымской. Баянист, активный участник школьной самодеятельности, поэт — в альбомы многих товарищей написал Гриша первые свои стихи. О лиловом весеннем багульнике написал он в школьный альбом Сергея Матыжонка 2 мая 1941 года. А через десять месяцев судьба свела дружков у пулемета.

Им очень дорог был «максим» — на нем была кровь Вани Макковеева. Но в бою за деревню Большакове Калининской области не выдержали друзья яростного огня вражеских минометчиков и, оставив пулемет на высоте, отползли в укрытие. Через несколько минут на месте «максима» зияла воронка. Из рук тяжело раненного земляка Платона Кожевникова Сергей взял винтовку с тремя патронами в магазине, поднялся в атаку и на западной окраине села, у колодца, в упор застрелил немецкого унтер-офицера, неожиданно вылезшего из копны сена. Гриша Виноградов действовал гранатами.

Вскоре фронт остановился, и командир роты приказал собирать оружие у «подснежников». Все теплее пригревало солнце, и вот они появлялись из-под снега — черные, с оскаленными лицами, с запекшимися кровавыми ранами, в изорванной одежде. Поздней осенью в этих местах кипели бои. Об этом говорили обуглившиеся пни, ржавые осколки, старые, наспех вырытые траншеи, расщепленные стволы деревьев, трупы под снегом… Сергею Матыжонку «повезло». Он нашел убитого солдата, лежавшего на ручном пулемете. Энергично работая руками и ногами, Сергей выбрасывал из сугроба коробки с патронами. Вдруг позади раздался сильный взрыв. Оглянулся Сергей, и сердце его сжалось…

На заснеженной пашне вверх лицом лежал майор с орденом Красной Звезды на гимнастерке. Его руки, вытянутые вдоль головы, были по локоть оторваны. На голове виднелась старая рана, волосы слиплись и обледенели. Рядом лежал Гриша Виноградов с размозженной головой.

— Что случилось? — спросил появившийся откуда-то запыхавшийся политрук Решетняк.

— Заминировали немцы майора, — ответил сапер. — Две мины поставили. Одна, у рук, сработала, погубила парня, а вторую, у ног, я снял. Вот она, немецкая. А эти, — сапер кивнул на Сергея Матыжонка, — собрались, топчутся, ахают.

— У немцев и трупы стреляют, — сказал кто-то. — Хитрые, гады!..

— Ошибаетесь, — зло проговорил Решетняк. — Здесь не воинская хитрость. Это подлая фашистская политика истребления народов. Мало — человека убили, капкан поставили на того, кто придет хоронить майора.

Стояли у трупов молодые солдаты, озирались, хмурились. А Матыжонок, не в силах подняться, сидел на снегу. Холодная злость заползала в его сердце. Его глаза многое заметили в эти горькие минуты, Сергей ясно все представлял. Снег возле трупа был крепкий, слежавшийся: немцы заминировали майора еще осенью, когда торопились к Москве и отступать не собирались. Фронт в тот день продвинулся далеко на восток, где-то уже за горами громыхали орудия, а по пашне ползали немецкие саперы, нет — хищные звери. Вот они заметили убитого советского майора. Труп уже закоченел, застыл. Гитлеровцы заломили негнувшиеся руки — под мышками у убитого лопнула гимнастерка — и вытянули их вдоль головы. Здесь, под ладонями убитого, они поставили мину, а вторую — под ногами. Рано или поздно кто-то должен был подойти к трупу — скорее всего, мирный человек.

Гришу Виноградова похоронили вместе с майором. Когда дали прощальный залп и стали расходиться, Сергей догнал Решетняка, в одиночестве шагавшего к землянкам. Солдату хотелось сказать, что решил отомстить, что страх исчез, куда-то отошел, что он сумеет бить фашистских гадов, но политрук сам все понял.

— Подснежники, подснежники, — задумчиво проговорил Решетняк. — Синие, мохнатые, наша военная радость… Тяжело… Послушай, Матыжонок. Думается, ты не на своем месте. Один солдат из вашего эшелона, Андрей Косых, уже шестерых гитлеровцев отправил на тот свет. Из обыкновенной винтовки. Он тоже следопыт, охотник… В эти дни каждый из нас должен подумать о том, где, на каком участке он принесет больше пользы Родине. Мне кажется, что ты проявишь себя не за пулеметом. Хочешь стать снайпером?

— Хочу, товарищ лейтенант.

Но не записали Сергея в команду снайперов. На другой день он с низко опущенной головой стоял перед строем роты. Его обвинили в тягчайшем воинском преступлении — мародерстве. Было и «доказательство» — в его вещевом мешке нашли несколько картофелин. Перед строем прохаживался высокий человек со шпалами на петлицах и выкрикивал страшные слова:

— Отобрали у своих отцов! Вместо того чтобы проявить себя в боях, занялись мародерством!

Этот человек, обладавший большой воинской властью, так говорил о роте, которая первой ворвалась в село Большаково. Шестнадцать солдат роты погибли… Но ему никто не возражал, потому что он зачитал перед строем «прошение от граждан», поступившее в штаб дивизии. В нем писали:

«Мы ждали освободителей, а увидели мародеров. Ваши солдаты забрали у меня картошку, которую я нарыл своими трудовыми руками. У меня у самого сын в Красной Армии…»

Спросили: кто вошел первым в дом крестьянина Иннокентия Трухина? И Сергей Матыжонок ответил: «Я», — потому что это так было. Потом обыск, найденные «вещественные доказательства»… Сергею хотелось рассказать, как было дело, но человек со шпалами ничего не хотел слушать.

Сергей видел перед собой его ватные штаны, большую, желтую, наверно, прожженную дыру на штанине — и смирился со своей участью. Жизнь показалась глупой, бессмысленной. За строем солдат был участок, поросший бурьяном. Здесь, вероятно, будет конец. Сергей обрадовался, когда грозный голос произнес, наконец, решение. Оно показалось даже мягким:

— Приказываю сейчас же оформить на этого мародера дело в трибунал!

— Слушаюсь! — поднял руку к фуражке испуганный командир роты.

И вдруг с правого фланга послышался голос:

— Солдат, я думаю, не виновен. Надо разобраться!

— Что? — осекся человек, отдавший приказ. — Ты кто такой? — строго спросил он.

— Я? Политрук Решетняк.

— Что ты сказал?

— Разобраться, говорю, надо. В нашей роте очень плохо с питанием.

— Защищать мародеров?! — грозно произнес командир со шпалами на петлицах. — Командир роты!.. Это кто такой? — показал он на Решетняка.

— Член партии, — сурово произнес опомнившийся командир роты.

— Коммунист, — сказал кто-то из строя.

— Под суд! — крикнул человек со шпалами на петлицах и торопливо пошел к легковой автомашине, на которой приехал.

Но никого не судили. В роту пришел командир полка и во всем разобрался.

В селе Большакове, из которого только что выбили гитлеровцев, в погребе одного из сгоревших домов солдаты нашли немного картофеля. Забирая в карманы последние, уже мерзлые картофелины, услышали солдаты женский голос.

— Вы, ребята, идите туда, — показала женщина на соседний дом. — Там Иннокентий Трухин живет. У него хороший, рассыпчатый картофель. Много накопал он его на колхозном огороде. Немцам целый воз отвез. А теперь видит вашу нужду и помалкивает.

— Немцам возил? — повернулся Сергей к своему товарищу. — А ну, зайдем!

Солдаты вошли во двор и увидели хромого подвижного старичка, одетого в рваную, подпоясанную сыромятным ремнем телогрейку. Он подметал возле крыльца.

— Дед, у вас картошка есть? — спросил Сергей.

— Есть, да не про вашу честь, — отрезал старик. — Больно много освободителей понаехало. Всех не прокормишь!

Такой ответ обозлил солдат. Они зашли в дом, подняли крышку подполья и увидели отборные клубни.

— Этот картофель колхозный, — сказал Сергей хозяину. — Может, поделишься?

— Все бросили, убежали, а теперь — колхозный. Шалите, ребята, я своими руками его выкопал.

— И немцев кормил?

— Тебя за горло возьмут — и ты будешь кормить. Не трогайте! У меня сын в Красной Армии. За грабеж вам не поздоровится…

Не испугались солдаты угроз, набрали картофеля и другим «склад» показали. Рассвирепел старик, написал «прошение» и отдал его генералу, заехавшему на другой день в село.

«Чрезвычайное происшествие» в воинской роте дорасследовали сами жители села. Они постановили забрать колхозный картофель у человека, который помогал фашистским оккупантам.

…Позже поймет Сергей Матыжонок, что сделал для него Борис Федорович Решетняк — его первый военный политический руководитель. Это произойдет в Москве, на параде Победы.

— Гы герой, Матыжонок! Я так и знал. А ведь тебя могли тогда осудить. За картошку, помнишь?

И недалеко от Красной площади разошлись два человека. Остро ощутил Матыжонок, что не испытать ему величественных, безгранично счастливых солдатских минут, если бы не этот человек, подтянутый и стройный, торопливо уходивший к своему подразделению. Понял, кто помог ему сделать первый шаг по трудной солдатской дороге.

А тогда… Зашел Сергей Матыжонок в ленинскую землянку, сказал политруку, что подобного больше не допустит, и, заморгав глазами, отвернулся в сторону: хотелось заплакать.

— Ничего, Матыжонок, — ответил политрук. — Забудь об этом… Мы интересное дело затеваем. Хочешь сходить на охоту?

Я ДУМАЛ, ЧТО ТЫ КОМАНДИР…

Командир штурмового отряда старший сержант Тарасевич оглядел явившегося к нему молодого солдата и опять задал вопрос, который Сергей уже не раз слышал:

— Что умеешь делать?

— Знаю пулемет.

— Станковый?

— И ручной знаю. Сам его откопал… Из автомата стрелять научился.

— Еще?

— Следы умею распутывать. Из винтовки на триста метров не промахнусь. Немецкие мины изучали…

— Еще?

— Ползти, подкрадываться…

— Проверим, — заключил Тарасевич. — Отличишься — закрепим у нас. Струсишь — выгоним. Будешь пока помощником пулеметчика. Сейчас мы готовимся штурмовать немецкий блиндаж, брать «языка». Это твой экзамен.

— Понятно, товарищ старший сержант.

Понравился Сергею Матыжонку его новый командир. Он действовал решительно, отдавал четкие, немногословные приказания.

На учебном поле Сергей разговорился с молодым солдатом — смуглолицым парнем с раскосыми искрящимися глазами. К нему все время с веселым смехом обращались товарищи:

— А ну расскажи, Ахмет, как ты у немцев чай пил!

Тяжелое испытание выпало на долю татарина Ахмета Мухамеджанова. Однажды ночью гитлеровцы совершили налет на первую траншею, напали на Мухамеджанова, оглушили его, связали и притащили в свой блиндаж. Сразу же начался допрос, который вел немецкий обер-лейтенант, владевший русским языком.

— Кто у вас командир полка? — начал задавать он вопросы. — Когда сюда прибыли, кого сменили?

Ахмет прикинулся простачком, не понимающим русского языка. Крутил головой, улыбался, бормотал по-татарски, по-армянски, по-грузински все, что только знал на этих языках. Даже ругался.

— Сколько у вас орудий? — сыпались вопросы. — Где стоят пулеметы? Каково настроение солдат?

Непонятные ответы не остановили офицера. Он достал карту переднего края обороны наших войск и стал показывать солдату значки, штрихи, стрелки, кружочки.

— Якши, йок, саксынбай, — бормотал Мухамеджанов и разводил руками.

Посыпались удары. Вначале Ахмета бил обер-лейтенант, а потом сидевшие в блиндаже немецкие разведчики. Один из солдат, худой, рыжий, носком сапога выбил Мухамеджанову зубы. Ничего не добились враги. Мухамеджанова бросили в погреб, а днем опять вызвали на допрос.

— Азербайджан? Узбек? Таджик? — задавал вопрос новый переводчик. — Кавказ? Грузия?

— Казбек, Казбек, — кивал головой Ахмет и жестикулировал руками, показывая, что живет в горах.

Много народностей на Кавказе, не нашлось у немцев переводчика. Офицеры посовещались. На столике оказались сыр, колбаса, какао. С нарочитой жадностью набросился Ахмет на закуску, громко чавкал, улыбался. Когда наступил вечер, его куда-то повели.

Ровно в полночь наши солдаты, сидевшие в первой траншее, услышали громкий, издевательски-насмешливый голос немецкой радиоустановки.

— Эй, рус! Возьми своего Казбека. Дурак не нужна…

Увидели солдаты, что кто-то шел к нашим позициям, осветили местность ракетами. Избитый, опухший, упал Мухамеджанов на бруствер своей траншеи. А когда вернулся из санроты, стал рассказывать товарищам, как били его на допросе немцы, как «поили чаем». Гневно сверкали глаза молодого солдата.

— Они думали, что я забитый, неграмотный. А я думаю; «Не найдете, гады, переводчика солдату, который не желает своих выдавать!» Привели к блиндажу, автомашина подъехала. «Иди, — говорят, — Казбек, к своим». «Ладно, — думаю, — пойдет комсомолец Мухамеджанов, чтобы потом вас, дураков, бить».

Штурмовая группа готовилась нанести удар по блиндажу, находившемуся на нейтральной полосе, вблизи немецких позиций. Оттуда гитлеровцы корректировали стрельбу своих батарей, от этого блиндажа по ночам вела гнусные передачи немецкая радиоустановка.

План был простой. Штурмовой отряд скрытно выдвинется к блиндажу, атакует его и, вызвав огонь, отойдет. Ахмет Мухамеджанов останется у блиндажа, будет стонать и звать на помощь товарищей, «бросивших» раненого. Он сам вызвался быть «живцом»: солдату очень хотелось схватить рыжего гитлеровца, выбившего ему зубы. По предположению Тарасевича, появится «гитлеровская щука», чтобы схватить «живца». Мухамеджанов и двое его товарищей накинутся на немца, схватят его. Группу захвата прикроют огнем пулеметчики, которые залягут недалеко от блиндажа.

За час до того времени, когда немцы начинали свои передачи, штурмовой отряд вышел на нейтральную полосу. Подобрались метров на триста к блиндажу, отползли влево, залегли в воронке. Благополучно выдвинулась на правый фланг другая, обеспечивающая группа.

Томительное чувство страха и азарта овладело Сергеем Матыжонком. Знакома ему охота на «живца» — крупных щук удавалось вылавливать из речных омутов. Самой хорошей приманкой были почему-то маленькие озерные карасики, наживленные на перемет. Ахмет Мухамеджанов — круглый, подвижной, все равно что карасик, только не проглотить его гитлеровской «щуке». Явившись за «живцом», она сама окажется в ловушке. Сейчас солдаты выдвинутся к блиндажу, атакуют его гранатами…

Неподалеку в небо взлетела ракета. Сергей успел заметить, что группа Мухамеджанова, двигавшаяся к блиндажу, залегла. Сразу же затрещал пулемет. Из блиндажа выбегали гитлеровские солдаты и открывали огонь. Они будто ждали русских.

— Засада! — крикнул Тарасевич и исчез в темноте.

Побежал Тарасевич; ринулся в сторону, бросив оружие в воронке, пулеметчик. А Сергей остался. «Бежать — верная смерть, — сообразил он. — А в воронке можно укрыться от огня. Гитлеровцы испуганы, ничего не видят, бьют наугад. Засада? Нет, фашисты случайно обнаружили группу Мухамеджанова, а это как раз то, что нужно. Сейчас обстрел стихнет, начнет стонать «раненый». Немцы соблазнятся приманкой, и можно будет взять «языка». Вспыхнула ракета у блиндажа, и Сергей заметил, что группа Мухамеджанова отходит, а немцы ее преследуют. Ручной пулемет, изготовленный к стрельбе, стоял на сошках покинутый, немой. Товарищи погибнут, фашистов надо отогнать. Сергей подполз к пулемету и стал бить короткими очередями. Он не заметил, как расстрелял весь диск, а когда стал вставлять новый, вздрогнул: недалеко разорвалась мина. Надо уходить! Сергей схватил пулемет и торопливо пополз по направлению к своим позициям.

Вдруг он услышал стон. Нет, это не «живец» подавал свой голос. Осторожно подполз к раненому, ощупал его, понял, что это Тарасевич, определил, куда его ранило, и не стал перевязывать: мокрое место было на ягодицах.

— Это наши? — очнулся Тарасевич.

— Наши.

— Не бросай меня, Матыжонок, — узнал он Сергея. — Парализовало, кровь течет… Нас выдал кто- то… Засада…

— Молчи, — сказал Сергей и, подхватив Тарасевича под руки, поволок его к своей траншее. И ста метров не прошел — над полем повисла осветительная ракета, начался сильный минометный огонь. Опустился солдат со своей тяжелой ношей на землю и стал пережидать.

— Пить, — попросил Тарасевич.

— Воды здесь нет. Потерпи, сержант.

Мина с воем пронеслась над головой. Перелет. Новый взрыв, чуть поближе — опять перелет. Ракета хорошо освещала поле, вражеские минометчики видели цель и действовали четко. Обдав двух человек фонтаном грязи, мина разорвалась сзади. Это была «вилка», и Сергей решил не ждать, пока следующий разрыв принесет смерть. Бросился вправо, но кто-то задержал его, подсек. Он слышал шуршание мины — она словно подкрадывалась к нему. Раздался взрыв. Сергей почувствовал удар и на несколько минут потерял сознание. Когда очнулся, кругом было темно и тихо. Хотел встать, но острая боль в левой ноге свалила на землю, в глазах поплыли круги. Попытался ползти, но за правую ногу словно кто-то ухватился и цепко держал. Сергей с трудом сел на землю, ощупал ноги рукой.

Много огорчений доставляли юноше обмотки. Командир роты учил крутить их «со скоростью звука». Опытные солдаты очень быстро и ловко обматывали свои ноги, в роте их звали «лихачами». У Сергея долго ничего не получалось. В походе обмотки сползали, развязывались, и тогда солдаты говорили ему: «Подкачай шину». Вот и теперь обмотка развязалась, зацепилась за торчащий из-под земли корень дерева и задержала, когда он хотел перебежать.

Кружилась голова. Сергей достал перевязочный пакет, нащупал рану выше колена. «Навылет», — определил он. Чуть распустил бинт, вложил в рану весь пакет, затянул.

Подполз к Тарасевичу. Он был жив.

— Я ранен, — сказал Сергей.

— Зачем убегал от меня? — прохрипел Тарасевич. — Ползи к нашим… Людей отправь за мной.

До траншеи было еще далеко. Чувствовал Сергей, что силы покидали его, временами казалось — наступает конец. Смерть? Но ведь он так мало жил, так мало сделал! Потерпеть неудачу, казалось, в верном деле, за что-то зацепиться обмоткой, подставить себя под мину и погибнуть. Страшно стало Сергею на нейтральной полосе, о которой солдаты говорили, что она «набита минами», где кругом стерегла смерть.

У траншеи Сергея окликнули, но у него не хватило сил ответить. Смутно чувствовал солдат, что его подобрали, слышал знакомый голос Решетняка, ощутил прикосновение его добрых рук к своему лицу… Понимал, что его несли куда-то на носилках, потом везли на автомашине. Заговорил Сергей в санроте.

— Там Тарасевич… Старший сержант. Раненый… Метров пятьсот отсюда. И пулемет из-за него там остался.

Врач улыбнулся. Тарасевич лежал рядом — его уже перевязали. Сергей чуть повернул голову и увидел спокойные глаза командира штурмового отряда.

— Мухамеджанов вернулся?

— Убили, — вздохнул Тарасевич…

— Ты, сержант, оказывается, трус, — проговорил Сергей. — А я думал, что ты командир…

ТЕБЕ НАДО ХОДИТЬ В РАЗВЕДКУ

Прифронтовой город Торжок. Госпиталь в здании бывшей школы, построенной на самом берегу речки, палата на две койки. В нее, как говорили сестры, уносили тех, кто «мешает спать другим».

Жизнь Сергея находилась в опасности: в рану набилась земля, началось заражение. Через три дня пришел главный хирург, осмотрел рану, попросил «потерпеть еще денек». И через этот денек стало легче.

Рядом неподвижно лежал тяжело раненный, уже немолодой человек. Сергей видел его заострившийся нос, тонкие бледные губы, слой бинта на лбу. Иногда раненому было очень плохо. Он стонал, тяжело дышал, просил говорить с ним, а в бреду все время звал к себе каких-то «бесстрашных призраков». Уставшая сестра не могла беспрерывно находиться у койки этого человека, успокаивала его и уходила в другие палаты. Тогда он громко спрашивал, почему стало тихо: хотел, наверное, знать, чувствовать, что он еще жив. Когда уходила сестра, Сергей брал одну-единственную книжку, которая была в их палате, — «Сказки Андерсена» — и, превозмогая боль в ноге, начинал читать вслух. Переставал стонать человек, на часок засыпал, а очнувшись, прислушивался к шорохам, к дыханию своего соседа и просил:

— Читай, читай…

Настал день, когда он попросил сестру повернуть его на бок, и Сергей впервые увидел серые, глубоко запавшие глаза соседа.

— Как тебя зовут?

— Сергей Матыжонок.

— Откуда родом?

— Из Забайкалья. Под Читой я родился, на станции Карымской.

— А я Ефремов, старшина… Родом из Белоруссии… За сказки тебе большое спасибо, Матыжонок. Наверное, мы с тобой долго проваляемся… В эту палату с пустяковинами не приносят… Ты знаешь, Матыжонок, что это за палата?

— Нет.

— Последняя к изолятору, — улыбнулся Ефремов. — Или мест не было, или не надеялись уже на нас. Ты из какого полка?

— Из 875-го стрелкового.

— Наши соседи… Про 863-й ударный полк слышал? Нет? Как же… Вместе город Клин брали.

— Я недавно на фронте.

— Кто по специальности? — поинтересовался Ефремов.

— Пулеметчик. Был наблюдателем, подносчиком патронов… Ручной пулемет изучил…

— Много скосил гитлеровских гадов?

— Не умею, не получается… В штурмовой отряд записался… Обмоткой зацепился, накрыли… Сильные они. Немецкие лыжники нашего солдата украли… Ловушки ставят под мертвыми. Над пленными смеются… У них в блиндажах мы видели большие зеркала, кофейники, духи. А мы из консервных банок чай пили.

— Смотри-ка! Вот это да! — чуть усмехнулся Ефремов. — Ну, ладно, не надо об этом… Расскажи что-нибудь веселое, Матыжонок. О товарищах, про свою Карымскую… Твой отец где работает?

— На транспорте, составителем поездов.

— А я думал, паиньку зачислили в пулеметчики.

Ласкового внучонка, маменькиного сынка. Кофейники…

Раненый закрыл глаза.

— Рассказывай что-нибудь, Матыжонок… Лежать и молчать хуже всего. Говори, мне легче становится… А я потом о себе.

Сергей стал рассказывать различные истории, случавшиеся с ним в детстве. Ефремов изредка перебивал, улыбался.

— Значит, огурцы из чужих огородов воровал? И со мной был такой грех в детстве. Только мы все больше яблоки… Ну и как вы там? Мешками огурцы таскали?

Нет, с мешками никогда не ходили мальчишки Карымской на чужие огороды. Самое многое, если с десяток унесут. Произвести разведку, а потом подползти так, чтобы самый зоркий и чуткий сторож не увидел и не услышал, — вот главное. Ветки в фуражку втыкали, травой обвязывались. А потом с аппетитом поедали, может быть, один-единственный и очень горький украденный огурец, но чувствовали себя смельчаками, героями, видели завистливые взгляды робких сверстников, которые так и не осмелились забраться в чужой огород.

— И часто тебе приходилось ходить в разведку на чужие огороды?

— Бывало…

— Тебе, наверное, и охотиться приходилось? — спросил Ефремов.

— С малых лет.

— Ну и как? Наверное, весь дом пушниной завалил?

— Уток приносил, гусей, куропаток… Лисиц добывал… А когда мне было десять лет, косулю домой принес… А раз в заграничную газету попал — сфотографировал нас с другом один тип. Мы коров пасли, грязные были, а он написал, что мы куски просили возле поезда… Газета была фашистская, на немецком языке. Писали, что нас надо освобождать.

— Давно готовились они нас «освобождать», — сказал старшина Ефремов. — Любыми средствами, не брезгуя ничем. Вот и «освободили» — шрапнелью по ногам. А что это за старый шрам у тебя на плече? Ножом в драке пырнули?

— Нет, товарищ старшина. Это мы ловили бандита, который бежал из лагеря. Он меня из браунинга ранил…

Настал день, когда раненых перевели в общую палату. Уже многое рассказал Сергей своему соседу по койке о своей жизни, о неудачах на фронте, но Ефремов все задавал и задавал новые, теперь уже какие-то странные вопросы.

— По тайге ты много ходил?

— Кто же у нас по тайге не ходит? Там и ягоды, и грибы, и кедровые орехи, и рябчики…

— А блуждать тебе приходилось?

— Случалось… Но по разным приметам я все-таки выходил на дорогу.

— У тебя комсомольские взыскания есть?

— Нет.

— А музыку ты любишь?

— Для чего вам это?

— Надо, Сергей, надо, — сказал Ефремов. — Говоришь, что у немцев больше танков, самолетов, даже ракет, что в блиндажах у них видел духи, шоколад, ром? А заметил, какие марки на пушках, какие этикетки на бутылках? Сын рабочего, комсомолец, патриот испугался грабителей, пал духом. Не понимаешь, какой ты сильный!

Сергей посмотрел на свое худое голое плечо, выступившее из-под больничного халата, и улыбнулся.

— Да, ты сильнее их, храбрее! — привстал Ефремов. — По верному пути шел политрук Решетняк. Только он не успел вывести тебя на твое место в этой войне. Знаешь, где твое место, Сергей? В самой передовой цепи! Тебе надо ходить в разведку.

Многое было сказано в палате госпиталя. Многое доверил Сергей старшине. А тот рассказал ему о себе, о своем нелегком боевом пути. Преподаватель черчения и рисования одной из сельских белорусских школ, коммунист Михаил Александрович Ефремов прибыл на фронт рядовым красноармейцем. Ходил в штыковые атаки. Стал стрелком-автоматчиком. Потом его перевели во взвод разведки. Старшина много раз пробирался со своими бойцами в тыл врага, приносил ценные сведения, доставлял в свою часть «языков».

— Немцы зовут моих солдат «зелеными призраками». Боятся их. И у тебя есть все, чтобы стать разведчиком.

Сергею казалось, что в разведку берут отчаянных людей, ни во что не ставящих свою жизнь, не дорожащих ею. Кто же еще может ходить в самое логово врага, где каждый метр земли просматривается, где горстку людей подстерегают минные поля, где путь преграждают ряды колючей проволоки, блиндажи, траншеи… Были в его роте солдаты, которые, узнав, что разведчики куда-то ушли, скептически говорили:

— За своей смертью отправились.

Да, разведчики 875-го полка редко возвращались из поисков без жертв, без ран. Молодым солдатам зачитали однажды приказ об отдаче под суд командира отделения разведчиков. Дважды он выходил выполнять боевой приказ и дважды докладывал, что передний край обороны противника пройти невозможно, что на каждом шагу отделение встречало минные поля и патрули. В третий раз вслед за этим отделением послали другое. Оказалось, что разведчики даже не пытались переходить линию фронта. Замаскировавшись, они лежали на нейтральной полосе. За обман и трусость строго наказали командира отделения разведчиков.

— Это не разведчики, — нахмурился Ефремов. — Это были совершенно случайные люди в нашем деле. Таким всегда кажется, что нельзя пройти, что они обязательно погибнут. Нет, Сергей, наши разведчики не такие. Говоришь, немецкие лыжники новобранца у вас украли? Подумаешь, подвиг!.. Нетрудно взять в плен человека, который только что прибыл на фронт и никогда не держал в руках винтовку. Его можно было и не связывать, а забить в рот кляп, чтобы не кричал, и вести. А вот среди белого дня преодолеть минные поля, перерезать проволочные заграждения, все разузнать, выведать, бесшумно схватить немецкого офицера, а потом без единой раны вернуться домой — это не всякий сумеет. А в нашем взводе такое бывало. Но разведчики тоже очень любят жизнь, они и воюют за право на хорошую жизнь.

Старшина обводил взглядом белые больничные стены, в его серых сумрачных глазах появлялись искорки.

— Скорее бы вернуться к товарищам, рассказать, как было плохо без них… Слышал, Сергей? Наши сейчас наступают. А разведчики идут впереди, прокладывают пути. Все время впереди… Нам надо далеко-далеко шагать. Пойдешь, Сергей, со мной?

— Пойду, товарищ старшина.

Торжок иногда сильно бомбили, но Ефремов никогда не спускался в подвальное помещение, куда на время воздушных тревог переводили «ходячих» раненых. Старшина подходил к дребезжащим, позванивающим окнам, смотрел в небо, где кружили «юнкерсы», на берег речки, где совсем недалеко от госпиталя стояла зенитная батарея, и внимательно следил за происходящим. Однажды он подозвал Сергея к окну.

— С сегодняшнего дня считай, что эта батарея вражеская. Тебе и пятерым разведчикам приказываю взять в плен командира батареи. С чего начнете?

— Наблюдать надо.

— Правильно, — сказал Ефремов. — Садись у окна и следи. Дня через три доложишь о том, что заметил. Я тоже буду смотреть.

Через несколько дней Сергей многое знал о батарее: определил, когда сменяются наблюдатели, куда идут отдыхать, когда расчеты проводят учебные занятия, засек время обеда. Много раз видел он и командира — низенького бойкого человека с планшетом на полушубке.

— Догадался, как схватить его? — спросил Ефремов.

Сергей заметил, что ежедневно, ровно в шесть часов вечера, командир батареи уходил в крайнюю, замаскированную землянку, и сказал об этом Ефремову.

— Дай руку, Сергей, — радовался старшина. — Этот медвежонок в полушубке, считай, в наших руках. Видишь провода над землянкой? Так вот, в шесть часов вечера командир батареи бегает к телефону. Докладывает обстановку, наверное, снарядов просит. Засаду надо устроить у землянки и сцапать этого аккуратиста. Будем готовиться к поиску.

Старшина достал чистый лист бумаги, нарисовал кубики и квадраты — дома, «расставил» возле них пулеметы, проволочные заграждения, заштриховал «минные поля» — труден стал путь разведчиков. Игра заинтересовала многих раненых, незаметно возле Ефремова образовался тесный кружок. Старшина учил, как резать колючую проволоку, обезвреживать мины. Сообща было выбрано наиболее удобное время для поиска, налажено взаимодействие с артиллеристами, установлены сигналы вызова и прекращения огня, выдвинуты на фланги группы прикрытия, определен порядок отхода. Вот, кажется, все готово, вот разведчики «выходят» на исходную позицию, но в палате слышится спокойный голос:

— Назад, ребята! Кляп для «языка» не приготовили.

— Рот ему можно заткнуть перевязочным пакетом, — говорит кто-то из раненых.

— Правильно, — соглашается Ефремов. — И пилотка подойдет и старая портянка. Пошли дальше.

Испробовав десятки вариантов, «подбирались» разведчики к зенитной батарее и «охотились» за «языком». Иногда поиск проходил быстро и успешно, а чаще из-за мелочей разведгруппа «терпела поражение» — Ефремов беспощадно «громил» за необдуманные, поспешные действия. Все же дней через десять командир батареи был «взят в плен». Не догадывался об этом, конечно, низенький командир, по-прежнему ровно в шесть часов вечера бегавший «на доклад» к начальству.

Иногда врачи заставали раненых за странными занятиями. Откроет дверь главный врач, войдет в палату и остановится:

— Куда лезешь? Здесь минное поле. Забыл?

— Я прикажу: «Беглым, огонь!» Самый срок.

Рассказы Ефремова о проведенных им поисках тоже были школой для Сергея. Он еще не видел, но уже знал всех солдат и сержантов взвода, восхищался их отвагой и находчивостью. Сможет ли он быть таким, как они?

— Сможешь, — ободрял Ефремов. — В нашем взводе служат самые обыкновенные люди. Они очень любят Родину, преданы Коммунистической партии, находчивые, закаленные, мужественные. Чувствую, что ты такой же, как мои боевые товарищи.

Но Сергей знал в себе другое и после большого колебания рассказал об этом Ефремову.

Поздними вечерами необъяснимое чувство влекло Сергея за поселок. Ложился он на траву и долго, часами, слушал. Сергей научился различать гудки и словно видел, в какой тупик ушел маневровый паровоз, куда прибыл скорый поезд, на каком пути, трубя сигнальным рожком, работает его отец. Лязг буферных тарелок, тяжелые вздохи и шипение локомотивов, нежные, еле ощутимые звуки гармошек, неумолчное щелканье ночных птиц волновали, вызывали радостные чувства и мечты. В летние дни Сергей часто уходил в лес. У него была любимая поляна, где жило много разных зверушек. Сергей считал себя взрослым и очень боялся, чтобы сверстники не узнали о его увлечениях, не засмеяли. Он мог часами наблюдать за жизнью жучков, муравьев, любил слушать шорохи, птичьи голоса, шум листьев. В центре поляны, у большого пня, росла березка. Весной кто-то прошел мимо и надломил ее. Сергей перевязал березку, взрыхлил возле нее почву, и деревце поправилось зазеленело, выпустило новые ветви. Спасенная березка росла…

— И еще я люблю цветы собирать, старшина, — продолжал Сергей. — Самые красивые хранил, засушивал. А здесь на фронте… В стороне разорвется снаряд, а я вздрагиваю, никак не могу привыкнуть. Словом, как девчонка… Я, наверное, не подойду.

Сергей посмотрел в лицо своего собеседника. Если бы засмеялся в ту минуту Ефремов, никогда бы им не служить вместе.

— Больше мужества, Сергей, все у тебя будет хорошо, — сказал Ефремов. — Твоя чувствительность не помешает бороться с жестокостью. Наоборот, это даже лучше для разведчика. А когда отвоюем, придем к своим родным березкам.

НА ТИХОМ УЧАСТКЕ

Ефремов выписался на два дня раньше, сказал, что навестит, и ушел. Когда Сергей выходил из госпиталя, он увидел старшину, оживленного, радостного, с орденом Красного Знамени на гимнастерке.

— Едем в свою армию, — сказал он. — Сделаю все, чтобы ты был со мной. Не возражаешь?

— Конечно, нет, товарищ старшина.

Разведотряд 863-го ударного полка… Уже высоко поднялись травы, запестрели цветы на лужайках, гомонили выводки птиц в израненных ржевских лесах, когда выписавшиеся из госпиталя прибыли в эту часть. Радостно встретили солдаты своего командира взвода. Когда стих шум приветствий, старшина оглянулся на Сергея и сказал:

— Новый разведчик. Знакомьтесь.

Обычным было знакомство с «зелеными призраками», о которых рассказывал и бредил в госпитале старшина Ефремов. Подошел и подал руку большелобый, с недобрым взглядом из-под рыжих бровей разведчик Иван Костромин. Обыкновенно выглядел Анвар Уразбахтин — «похититель немецких часовых, ночной барс». Худощавый смуглолицый солдат дружески похлопал Сергея по плечу, велел «чувствовать себя как дома» и усадил на свою койку. Григорий Скульский, который владел немецким языком и «помог выловить нескольких крупных гитлеровских лещей», оказался добродушным, веселым парнем. Он сразу же стал расспрашивать, умеет ли новый разведчик плясать, играть на гармошке, потому что «второй взвод стал зазнаваться и ему надо утереть нос», — готовился смотр художественной самодеятельности. Ничего грозного не было в облике дальневосточника Николая Уварова — пулеметчика, отличного стрелка, уничтожившего более ста вражеских солдат и офицеров. Николай Малышко, «профессор наблюдения», оказался застенчивым солдатом с веснушчатым мальчишеским лицом.

В землянку зашел политрук разведотряда Павлов, снял плащ-палатку, платком, вытер пыль с пенсне, сообщил о тяжелых боях под Севастополем и, увидев незнакомого солдата, спросил:

— Новичок?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — сказал Ефремов. — В госпитале встретились… Охотник из Забайкалья, следопыт.

— Закаленные, смелые люди живут там. Умеют они выслеживать зверей… Такие нам нужны. Кто будет готовить?

— Мне приказано подготовить Матыжонка к поискам, — доложил, вскинув руку к пилотке, подтянутый, щеголеватый старший сержант Савченко.

* * *

…Глубокой ночью Сергея Матыжонка разбудили. Старший сержант Савченко приказал надеть маскировочный халат, взять автомат, часы со светящимся циферблатом и следовать за ним.

Молодой солдат едва успевал идти за широко шагавшим старшим сержантом. Иногда Савченко останавливался, прислушивался, смотрел на черневшие по сторонам деревья, резко менял направление. Свежий западный ветерок ласкал лицо, прогонял остатки сна. На темном небосводе изредка вспыхивали, играли зарницы. Дважды разведчиков окликали. Старший сержант называл пропуск и уверенно шагал дальше. Прошли рощу, перелесок, стали спускаться в долину, из которой повеяло сыростью.

— Хочешь пить? — спросил Савченко.

Он прошел еще несколько шагов, нагнулся, лег на землю, припал к говорливому ручейку и, сделав несколько глотков, встал.

— Загрязнили источник, — сплюнул Савченко.

— Кто? — спросил Сергей.

— Бензином и соляром пахнет вода. Попьет вот так немецкий разведчик, пройдет немного вверх по течению и установит, что в роще стоят двенадцать наших танков и около тридцати автомашин с пушками. Вчера ночью они сосредоточивались. Теперь бегают танкисты и шоферы со своими вонючими ведрами, сливают в ручей остатки масла. Ничего не понимают. Лишь бы заправиться. Вчера мы пили из ручья — не пахла соляром вода, сейчас попил — пахнет. Значит, на нашем участке появились танковые войска, артиллерия подтягивается. А вывод — очень важный, Сергей. Скоро тронемся, опять в наступление пойдем.

Савченко перепрыгнул через ручей и пошел дальше. Дорога стала подниматься на холм. Сергей знал, что от землянок, где жили разведчики, до передовой — три километра, чувствовал, что это расстояние уже пройдено, что последняя траншея должна быть где- то рядом.

— Мы не прошли?

— Сейчас, тише, — предупредил Савченко.

По гребню возвышенности тянулась траншея. Спрыгнув в нее, Савченко дождался Сергея и негромко заговорил:

— Повторяю задачу. Метров сто пройди, не отклоняясь ни влево, ни вправо. Здесь наши мины. Дальше кругом чисто. Метров через восемьсот — бугор. Поднимешься, минуешь кусты, сползешь вниз. Там болото. Через тридцать шагов выдвинешься к проволочному заграждению. Замаскируйся и следи.

— Все ясно, товарищ старший сержант.

— Слушай внимательно, не перебивай, — сердито зашептал Савченко. — Не к теще на блины идешь. Днем не шевелись. Могут минометом накрыть, или на мушку снайпера попадешь. Если обнаружат, откроют огонь — незаметно меняй позицию, засекай огневые точки. Эти сведения пригодятся. Не спускай глаз с ориентира два. Там немецкий крупнокалиберный пулемет. Может, «языка» там будем брать. И вообще будь осторожен. Участок тихий, но непонятный. Здесь Никитин со своей группой не прошел. Кореньков не вернулся. Отход начнешь в полночь. Из ручного пулемета я выстрелю трассирующими.

— Понятно.

— Повтори задачу.

Сергей повторил.

— Пропуск на завтра «Омуль», — сказал Савченко. — Не забудь: могут убить свои. Омуль, рыба такая, водится в Байкале.

— Знаю.

Старший сержант взял Сергея за плечи, крепко сжал и, словно тренер, выпускающий своего боксера на ринг, легонько толкнул солдата в темноту:

— Иди.

Первое задание Сергей Матыжонок получил через неделю после прибытия во взвод разведки.

Перед приездом старшины неудача постигла первый взвод, который считался одним из лучших. Командир разведотряда старший лейтенант Кондратьев перевел взвод на тихий участок, дал важное задание и очень надеялся, что оно будет выполнено. Несколько дней готовилась к поиску группа сержанта Никитина, но и до цели не дошла — была обнаружена противником. По следу отделения выслали разведчика Коренькова, но тот как в воду канул. Командир разведотряда приказал Ефремову срочно захватить и доставить в часть пленного немца. Узнав об этом, Сергей попросил включить его в поисковую группу.

— Что ты в ней будешь делать? — спросил старшина.

— Что прикажете. Как вы рассказывали… В группе захвата смогу, прикрывать сумею.

— Нет, пока не сумеешь, Сергей, — сказал Ефремов. — Будешь пока в наблюдении. Изучишь местность, привыкнешь, все поймешь — возьмем с собой.

Сергею стало очень досадно. Уже несколько раз вместе со старшим сержантом Савченко сидел он в первой траншее и осматривал в бинокль позиции гитлеровцев. Наш передний край обороны проходит по безлесной возвышенности. Дальше простирается широкая долина с редким кустарником. Давно изучил Сергей и бугор, о котором только что напомнил Савченко, и болото, и проволочное заграждение, возле которого разрослась трава. От этого ничейного, местами поваленного заграждения до переднего края обороны противника, не меньше трех километров. Днем чуть виднелся ориентир номер два — возвышенность, с траншеей. Там вражеский крупнокалиберный пулемет. Слева несколько круглых холмов. Там взвод будет брать «языков», туда собираются идти разведчики.

Объект нападения выбран, лучшие наблюдатели взвода там, а его опять посылают «изучать местность, привыкать». И все-таки Сергей не пошел на свой пункт наблюдения в рост. Не потому, что боялся. Хотелось с честью выполнить первое боевое' задание, полученное во взводе разведки. Кругом стояла тишина, лишь где-то далеко-далеко слышались разрывы. Изредка вспыхивали ракеты. Сергей взглянул на часы — было половина третьего ночи — и пополз вперед бесшумно, по-пластунски. Молодой разведчик знал, как понимать слово «иди». Можно, конечно, встать и идти — так легче, да и Савченко уже не заметит. Но и разведчик ничего интересного не увидит. Сергей с детства уяснил: будет охотник ступать громко, шумно, неосторожно — с пустыми руками вернется домой.

Хоть задание и небольшое, но боевое, настоящее. Савченко похлопал по бокам и карманам Сергея: не звякнет что-нибудь, не загремит? Старший сержант беспокоился за жизнь своего разведчика, желал ему удачи. У Сергея с собой автомат, две гранаты, а в карманах нет ничего, кроме хлеба и кусочка сала.

Все эти дни Сергея терпеливо обучали, и опять он услышал добрые слова от мрачного на вид рязанца Костромина: «Молодец, сибиряк, быстро схватываешь. Другой бы долго тут крутился». Правда, на занятиях Сергею никак не хватало сил, чтобы побороть Уразбахтина, не смог он молниеносно и ловко, как Ефремов, обезоружить посмеивавшегося Скульского и даже вихрастого, совсем не сильного Малышко. Но многому другому не придется товарищам учить его.

Вот и бугор, кусты ивняка. Стараясь не задеть маскхалатом за ветви, часто останавливаясь и прислушиваясь, Сергей продвинулся мимо зарослей и стал сползать с бугра. Руки вошли в жидкую грязь, нащупали кочки. Но и здесь прополз он бесшумно. Попалась неглубокая канава, по которой струилась вода. На ощупь разведчик определил, что она была проделана давно, наверное еще в мирное время, для осушения заболоченного участка. Сергей хотел привстать и перейти канаву, но вдруг замер. Он ясно услышал чьи-то шаги, а потом слева чуть звякнула, зашелестела проволока. Кто-то шел к нашим позициям.

Засветилась далекая ракета, и разведчик увидел силуэт. Низко пригнувшись, к нашим позициям шел человек. Наверное, Кореньков возвращается. Захотелось кашлянуть, позвать его к себе, окликнуть. Человек выпрямился, чавкая по воде тяжелой обувью, прошел мимо, поднялся на бугор и уверенно направился вправо, к кусту, похожему на колокол. Вот он остановился и что-то тихо сказал по-немецки.

Какая-то истома разлилась по всему телу разведчика, словно свинцом налились ноги. С трудом он подавил желание достать из кармана гранату, метнуть ее, открыть огонь из автомата. Двое о чем-то тихо говорили, потом послышались глубокий вздох уставшего человека, шорох, шаги и едва уловимое шелестящее позванивание проволоки.

Разведчик понял, что один человек ушел, а другой остался у куста, вспомнил, что сейчас должно быть ровно три часа. «Смена», — догадался он. Наверное, немцы установили здесь пулемет. Или снайпер окопался? Может, пока темно, отползти вниз по канаве, повернуть к своим и сообщить командиру взвода? А если гитлеровец услышит? Он откроет огонь или насторожится, покинет позицию, уползет. Лучше подождать, послушать. Наверное, немец уйдет на рассвете, и тогда короткой очередью можно сразить его, забрать документы и оружие. А если он останется на весь день? Ничего. Можно будет в любой момент уничтожить его гранатой.

Светало. Гитлеровец никуда не уходил. Сергей осторожно отполз к канаве, вошел ногами, а потом всем телом в воду, положил автомат на кочку, сорвал несколько камышинок, замаскировал оружие и притих. Лежать, не двигаясь, по горло в воде, слушать, следить. Разведчик понял, что это будет лучшим выходом из создавшегося положения.

Сергей протянул руку к автомату — послышался шорох. Тихо. Почудилось. Это утренний ветерок налетел, зашумел в листьях ивняка, умчался прочь. Сергей успокаивал себя, но ему все время хотелось броситься в кусты, занять более удобную позицию, уничтожить гитлеровца. Зачем?

Ведь он теперь разведчик и должен сделать что-то большее. Надо лежать, ждать. От холодной воды онемели ноги, больно жалили комары. Сергей сгонял их, окуная лицо в грязь.

Взошло солнце. Издалека, со стороны наших позиций, донесся рокот авиационных моторов — летели штурмовики. Сергей чуть приподнял голову и в тот же миг опять прижался к кочке. Он ясно услышал гудение телефонного зуммера.

И тогда Сергея охватило очень сильное чувство, которое он не раз испытывал на охоте: недалеко был зверь, он не подозревал об опасности и мог стать добычей. Вблизи наших позиций немцы устроили наблюдательный пункт. Отсюда гитлеровцу все видно, и он доносит по телефону обо всем замеченном.

Время тянулось медленно. У разведчика совсем онемела поясница, заныла раненая нога. Он переменил положение тела, осторожно вынул из кармана намокший хлеб, стал жевать корочку и вдруг до боли закусил губу. Мучительно захотелось кашлянуть. Сергей прижался губами к кочке и стал потихоньку выдыхать воздух в землю. Из глаз потекли слезы, кашлять хотелось все сильнее.

Откуда-то прилетел большой серый кулик, сел неподалеку от Сергея и, перебирая красными лапками, побежал по краю канавы. «Убегай назад, не выдавай», — молчаливо умолял человек, следя за птицей слезящимися глазами. Кулик остановился у самой кочки, подозрительно наклонил злую остроносую голову, тревожно вскрикнул и взвился в воздух. Сергей кашлянул, схватил автомат: скрываться дальше, казалось, не было смысла.

Проходили тихие минуты. Разведчик чувствовал наведенное на себя оружие, ему казалось, что он взят на мушку. Не хотелось умирать без борьбы. Сергей был готов к ней и несколько раз порывался первым вступить в нее. В тягостном молчании прошло не менее часа. Где-то слева затарахтели пулеметы, и Сергей опять вздрогнул: послышалось гудение телефонного зуммера.

Тогда разведчик осмелел. Он решил точно определить, где находится враг, почему он столь невнимателен, и пополз на бугор. Медленно, сантиметр за сантиметром, продвигался Сергей вперед. Вот нижние ветви куста, трава, цветы — гитлеровца не было. Предполагая, что враг засел где-то за кустом, Сергей хотел еще немного продвинуться вперед, но замер. Метрах в пятнадцати от него у корней куста вдруг начала подниматься трава — ровный зеленый квадратик с цветочками. Разведчик понял, что это крышка с кусками дерна на ней. Приподняв крышку, немец, наверное, поставил ее на подпорку и стал наблюдать из-за ветвей за нашими позициями. Сергею захотелось броситься вперед, захлопнуть крышку.

«Не справишься, — говорил разведчику какой-то внутренний голос. — Гитлеровец сильнее тебя, он вырвется или все подорвет гранатой. Живым, только живым…»

Немец вдруг до пояса высунулся из своей норы, огромный, страшный, протянул руку, сорвал цветок, понюхал его, воровским взглядом посмотрел по сторонам и исчез. Крышка опустилась. Сергей отполз назад, забрался в канаву и, прильнув лицом к кочке, затаился.

Ровно в полдень, когда началась артиллерийская перестрелка, снова наступили очень напряженные минуты. Сергей вдруг увидел огромного немца метрах в двадцати слева от себя. Как змея, двигая по сторонам чуть приподнятой головой, немецкий наблюдатель, одетый в зеленый с желтыми пятнами маскхалат, сползал с бугра. «Уходит», — мелькнула мысль у Сергея. Разведчик чуть приподнялся, схватил автомат, прицелился в голову гитлеровца. Палец лежал на спусковом крючке — хотелось закончить тяжелый и молчаливый поединок. Глаза разведчика на какой- то миг задержались на предмете, появившемся в руке ползущего человека. Фляжка! Сергей затаился. Немец дополз до канавы, раздвинул траву, опустил голову, долго, как собака, лакал воду, потом вытер рукавом маскхалата лицо и, наполнив фляжку, пополз обратно.

Больше немец не появлялся. Когда стемнело, разведчик приподнялся на локтях, с минуту послушал, а потом выполз на сухое место. Он решил проверить, не хитрит ли враг, не уйдет ли с наступлением ночи, не испугает ли его очередь из ручного пулемета, которую даст старший сержант Савченко? В полночь, когда небо прочертили трассирующие пули, опять услышал Сергей приглушенное гудение зуммера: наверное, и о короткой очереди гитлеровец доложил на свой командный пункт. Не смог Сергей сдвинуться с места еще целых полчаса: кругом было очень тихо. Когда где-то на нашей стороне забухали пушки, Сергей отполз вниз по канаве, тихо обогнул вражеский секрет и двинулся к своим. Он боялся, как бы очереди из пулемета, которые изредка давали обеспокоенные товарищи, не насторожили, не испугали зверя. На окрик из траншеи Сергей шепотом назвал пароль и скатился на руки командира взвода.

— Что случилось? Говори же, говори, — требовал Ефремов.

— Наблюдательный пункт… Он сидит там. Пить, пожалуйста…

НА ТВОЙ СЧЕТ

Сергей не рассказывал о своих переживаниях. Глотая из фляжки воду, разведчик сбивчиво докладывал:

— Куст имеет форму колокола… Наблюдатель сидит в норе. У него есть телефон… Чтобы не спугнуть немца, пришлось лежать весь день в воде. За крупнокалиберным пулеметом не следил, ни разу и не посмотрел в ту сторону. Немец высовывался, рвал цветы, ползал к канаве. Он не подозревал, что замечен. Смена произошла в три часа ночи. Был слышен шум колючей проволоки. Проход метрах в пятидесяти левее наблюдательного пункта. Вели себя неосторожно. Тот, кто пришел на смену, обходил болото, а кто сменился, напрямик повалил к проходу.

— Жрать захотел, — сказал Костромин.

— Вызовите Уразбахтина и Скульского, — распорядился Ефремов. — Пойдемте в блиндаж, поговорим. Здесь верное дело, обоих сцапаем.

В блиндаже у пехотинцев, посмотрев на Сергея Матыжонка, старший сержант Савченко широко раскрыл глаза.

— Страшный ты, как черт! Мокрый, грязный… Постой, постой… Ты опух, глаза покраснели. На солнце смотрел?

— Нет, все время только поверх бугра. Думал, что вот-вот немец заметит и пойдет на меня. Все время очень кашлять хотелось…

Узнал тогда Сергей, что он выдержал трудное испытание, что у него от напряжения стали кровавыми белки глаз, опухло и посинело лицо, что не все люди, как сказал Костромин, могут «кашлять через глаза».

— Полежи немного, успокойся, — сказал Ефремов. — Покашляй, сколько хочешь… А потом поведешь нас туда.

Часа через полтора шесть разведчиков выбрались из траншеи и поползли вперед. Их план был прост: незаметно подкрасться к наблюдательному пункту и взять в плен немца. Если удастся, разведчики решили схватить и того, кто придет на смену. Впереди полз Сергей Матыжонок — он знал на своем пути каждую ложбинку, каждый клочок травы. Сергей слышал за своей спиной дыхание товарищей, и ему казалось, что они ползут неумело, неосторожно, и делал предостерегающие знаки. Молодой разведчик обнаружил зверя, хорошо знал, как к нему подойти, и не хотел его упустить. План захвата немцев составил старшина, а Сергей вел друзей за собой. За сотню метров от бугра он поднял руку и остановился. Сразу же влево, к проходу в проволочном заграждении, бесшумно и уверенно поползли Савченко и Скульский: надо было отрезать гитлеровцу путь к отступлению. Вдали засветилась ракета. Сергей тронул рукой Уразбахтина и указал кивком головы направо: виднелся куст, похожий на колокол. Уразбахтин все понял и, когда ракета потухла, тихо пополз вперед. Вслед за ним двинулся Костромин. Старшина Ефремов и Сергей Матыжонок залегли с автоматами перед бугром: должны были прикрывать товарищей.

Бесшумный подход — вот что решало успех дела. Справа и слева — об этом просил Ефремов — постреливали пулеметы, заглушая действия разведчиков. Но хруст сломанной ветки, стук оружия, покашливание могли насторожить наблюдателя. Прошло более двадцати минут, томительных и тревожных. «Почему они медлят?» — досадовал Сергей. Но вот послышался короткий глухой звук, будто обухом топора стукнул невидимый дровосек по трухлявому пню. В кустах тревожно свистнула пичужка. За что- то задели разведчики, нашумели… Сейчас гитлеровец вскрикнет, побежит, откроет огонь. Тихо. Ни выстрела кругом, ни звука. Два часа пятьдесят минут. Скоро придет смена. Справа и слева опять застучали пулеметы. Почему Костромин и Уразбахтин не нападают? Наверное, ошиблись в направлении? Или им некого ловить, секрет пуст? Сейчас они вернутся назад, потребуют отчета за ложную тревогу, не поверят, что тут был немец. Или наблюдатель давно ушел? Сергей посмотрел на старшину, на часы и решил, что все пропало. Три часа утра. Сейчас начнет светать…

Но вот слева раздались звуки, от которых сердце молодого разведчика опять забилось учащенно. Шаги, едва уловимый, шелестящий звон проволоки. С опозданием на одну минуту к немецкому наблюдательному пункту шла смена.

Шум падающего тела, сдавленное мычание, возня… Прошла еще минута. Слева опять послышался негромкий свист пичужки, ему ответили из-за куста, и впереди возникли тени Уразбахтина, Костромина, а между ними тень третьего человека — какого-то жалкого, согнувшегося. Словно тяжело раненного вели на перевязочный пункт. Такие же три тени прошли слева.

— Неужели обоих? — вырвалось у Сергея.

— Чисто! — сказал Ефремов.

Минуты три старшина слушал и, убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного, позвал Сергея за собой и по следу Уразбахтина пополз к кусту.

Ефремов зашарил в темноте руками.

— Вырыли одиночную ячейку… Края обтерты обмундированием… Как барсучья нора. Землю унесли или бросили в болото. Крышка деревянная, к ней прикреплен дерн. Заметить трудно. Опускается и поднимается. Не ново… — Старшина зажег электрический фонарик, осветил дно ячейки. — Возьмем телефон, немцам теперь он ни к чему. Прими, Сергей, автомат, гранаты… — Луч фонарика остановился на каких-то бумажках. — Грызли галеты, курили сигареты. Звонили и кричали. По-прежнему самоуверенность и наглость… Вот и провод… — Ефремов натянул его, перерезал ножом, опять прислушался и сделал несколько шагов. — Пощупай вот здесь. Целая тропа… Как кони на водопой ходили. Просмотрел Кореньков. Если вернется, накажу его… А теперь быстрее обратно. Надо минами перепахать это место.

У траншеи их встретил разведчик Тихонов. Он доложил, что оба немца доставлены в блиндаж. Ефремов поспешил в землянку, где был телефон.

— А ты посмотри на своих «языков», — сказал он Сергею.

В блиндаже ярко горела малюсенькая электрическая лампочка. Солдаты спали, а четверо разведчиков охраняли пленных. Хоть о живом немце «давно соскучились в штабе» — это только вчера сказал командир разведотряда Кондратьев, — никто не удивлялся, не проявлял восторга по поводу крупной удачи. Зашевелился на нарах солдат, поднял голову, равнодушно сказал: «А, разведчики «языков» привели», — зевнул и опять растянулся на нарах.

Широкоплечий, высокий немец, в зеленом, местами запачканном маскхалате, тот самый, с которым Сергей вел днем молчаливый и упорный поединок, что-то говорит. По его белокурому, аккуратно подстриженному затылку чуть струится кровь. Немец не желает, чтобы к нему прикасались руки русского, зло встряхивает головой. Не обращая внимания на «капризы» пленного, Костромин захватывает его голову и накладывает на рану пластырь: разведчику совсем не хочется, чтобы немец умер или потерял сознание. Нахохлившись, вобрав голову в плечи, кивая головой с тонким хищным носом, сидит другой немец, сутулый, худощавый. Старший сержант Савченко подносит к губам пленника фляжку с водой, но немец презрительно кривит губы.

— Рассердился, — улыбнулся Савченко. — Стукнул я его крепко.

В блиндаж с немецким телефонным аппаратом под мышкой вошел Ефремов. Скульский встал, подошел к командиру и рассказал:

— Высокий, которого Анвар скрутил, — обер-ефрейтор. Он ругает солдата, обвиняет его в провале. Намеревается убежать, когда им руки развяжут. Меня хотел сбить пинком, а у Костромина велел выхватить автомат. Если бежать не удастся, приказывает солдату молчать на допросе. А если русские пытать будут, то велит говорить неправду, обманывать.

— Произнеси речь и ты, Григорий, — сказал Ефремов. — Так, чтобы они поняли. Скажи, что пытать их никто не будет, но они скажут все, что нас интересует.

— Понятно.

Скульский обратился к пленным и неторопливо заговорил на немецком языке. Иногда, подбирая нужные слова, он умолкал, морщил лоб, помогал жестами рук, но гитлеровцы хорошо понимали его. Обер-ефрейтор вобрал голову в плечи, сутулый солдат выпятил губы и уставился на говорившего. Но вот Скульский опять повернулся к старшине.

— Я сказал, что им не удастся бежать. На улице уже светло, там часовой, и он перебьет их, как зайцев. Чик, говорю, — и готово. Предупредил, чтобы они выкладывали в штабе всю правду. Тогда, говорю, покопаете у нас картошку, а после войны поедете в свою Германию. А если, говорю, обманывать будете — не придется картошку копать.

— Правильная речь, Григорий, — сказал Ефремов и обратился к Уразбахтину: — Говори, как вы?

— Ничего особенного, — сказал Уразбахтин, показывая головой на обер-ефрейтора. — Думали, что у кустов будет минная ловушка, потому задержались. Ничего не нашли. Я слева подползал, Иван — справа. Крышка была опущена. Стукнул каблуком по земле — не вылезает. Потом, слышу, все-таки приоткрыл. Озирается. Набросился, схватил немца за башку и оглушил. Иван помог вытащить. Забили в рот кляп, связали руки. Смирно парень лежал, только за ноги придерживали. Слышим, идет второй. А когда и этого схватили, приподняли своего и погнали. Хорошо пошел.

— А вы? — спросил Ефремов старшего сержанта Савченко.

— У нас еще проще, — сказал Савченко. — Выдвинулись к заграждению тихо. Нашли проход, залегли. Думали, что побежит первый, приготовились сбить его. Услышали сигнал, поняли, что Анвар с Иваном сработали чисто, и стали ждать сменщика. Солдат шел, как слон. Свалили, связали. Кусался, гад, пинался. Надавал я ему, успокоил. Потом погнали.

— Все правильно, — заключил Ефремов. — Узнай, Григорий, у обер-ефрейтора про Коренькова. Он здесь шел, это они его схватили. Узнай, давно ли они окопались тут.

Обер-ефрейтор стал отвечать не сразу. Он попросил развязать ему руки, и старшина, приказав разведчикам убрать подальше оружие, разрешил это сделать. Обер-ефрейтор потер руки, выпрямился и быстро заговорил. Да, он заметил русского солдата рано утром и доложил о нем. Русский потерпел крах потому, что двигался шумно. Семерых русских еще раньше, в час ночи, обнаружил другой наблюдатель. Их не удалось схватить из-за случайности: один из немецких солдат, сидевших в засаде, нечаянно выстрелил. Русские испугались, отошли. Наблюдательный пункт оборудован давно. Сведения собраны важные, но об этом ему, обер-ефрейтору, не позволяет говорить честь немецкого солдата.

— Разговоришься в штабе, честный солдат, — сказал Ефремов. — Спроси, Скульский, почему, по его мнению, они попали в плен?

Вместо ответа обер-ефрейтор обернулся к сидевшему рядом с ним сутулому солдату и зло заговорил.

— Обер-ефрейтор ругает своего друга, — сказал Скульский. — Считает, что солдат Вебер как-то показал себя русским. Говорит, что он, обер-ефрейтор, всегда четко выполнял уставы и наставления.

— Скажи ему, Скульский, — сурово сказал старшина, — что провалился он сам, что этот человек, — Ефремов указал на Сергея, — весь день был за его спиной.

Когда пленных увели, старшина приказал Матыжонку «срочно отдохнуть, привести себя в полный порядок», а сам отправился к командиру разведотряда. Сергей повалился на нары и тщетно старался заснуть.

Припомнилась минута, когда он попросил Ефремова включить его в поисковую группу, взять с собой в разведку. У него чуть не вырвались слова обиды, когда командир взвода сказал, что он еще не сможет действовать ни в группе захвата, ни в прикрытии. Вспомнил Сергей, как вел разведчиков к обнаруженному вражескому секрету и свои нетерпеливые вопросы у цели: ну что они медлят, почему не нападают? Не знал, что главное было впереди. Понял, ценой какого напряжения и мастерства преодолевали Уразбахтин и Костромин последние тридцать метров. Какую надо иметь выучку, чтобы неслышно подползти к врагу, который ведет наблюдение! Какую надо иметь отвагу, чтобы «схватить немца за башку», заставить его «смирно лежать».

— Анвар, как это вы сумели? — приподнялся Сергей на нарах. — А если бы они мины поставили перед самым секретом? Ведь вы могли подорваться.

— Спи, — улыбнулся Уразбахтин. — Подорваться. А руки для чего у разведчика? Нашел бы я мину и обезвредил. Ты ведь знаешь, как это делать?

Анвар вытянул свои длинные тонкие пальцы и улыбнулся.

— Нежненько бы нащупал. И кусочек проволочки был с собой, и взрыватель сумел бы вывинтить. Ловушка могла быть на бугре или перед кустами. Здесь мы и задержались. А перед своим носом зачем их обер-ефрейтору ставить? Спи, тебе надо отдыхать.

Опять закрывал Сергей глаза и видел перед собой медленно поднимающуюся крышку немецкого наблюдательного пункта. Как все-таки ему повезло! А если бы немец не приподнял ее? Тогда, наверное, Сергей прополз бы по крышке, двинулся к кусту, и немцу оставалось только схватить его за сапог и затащить к себе в нору. Как нужно быть внимательным! Немцы принесли для крышки своего наблюдательного пункта дерн откуда-то с другого места. Вокруг были синие и красные цветы, а на крышке расцвели желтые лютики. Нигде поблизости не было желтых цветов. А ведь он, Сергей, вначале ничего не понял.

Разведчик представил, как сидел в своей норе обер-ефрейтор. За несколько минут до смены он прикрыл крышку, доложил о пулеметной стрельбе слева и справа, сообщил, что кругом все стихло, и вдруг услышал какой-то стук над собой. Снаряд ударил или тяжелый осколок упал с высоты? Обер-ефрейтор приоткрыл крышку, прислушался, и в этот момент словно обвал произошел.

Очень не нравилось в блиндаже у русских и сутулому немцу с тонким хищным носом. Вот он на своем командном пункте получает указания офицера разведки, берет автомат и уверенно шагает на смену. Ведь обер-ефрейтор — этот человек со слухом рыси — только что донес, что вокруг по-прежнему все тихо. Солдат чуть пригнулся у проволочного заграждения, тихо отодвинул в сторону рогатку с колючей проволокой, по-хозяйски поставил на место и сделал несколько шагов к знакомому кусту. Вдруг впереди выросла тень. Сильный и ловкий Савченко повалил солдата, мгновенно отобрал автомат, завернул руки назад, больно надавил на челюсти. Вебер разжал зубы и с ужасом почувствовал, что в его рот что-то запихивают. Собрав силы, солдат напрягся, дернулся, попытался укусить Савченко за руку, но тот ударил его кулаком по голове, рукояткой ножа забил кляп в рот. Один миг — и солдата подняли на ноги, поволокли.

Так и не смог Сергей заснуть. Мерещилась страшная желтая рука обер-ефрейтора, вдруг высунувшаяся из секрета и сорвавшая синий цветок. Вспоминались его воровской взгляд по сторонам, хищный блеск глаз.

Встал разведчик, взял маскхалат и направился к ручью. Помылся и принялся стирать, но тут его окликнул посыльный. Сергея вызывал политрук Павлов, прибывший во взвод сразу же после допроса пленных.

Честь солдата… В карманах у обер-ефрейтора оказались русские деньги, русские карманные часы, поломанная золотая брошь, порнографические открытки и небольшая коричневая книжка. Собрав разведчиков под раскидистым деревом, политрук показал всем эту книжку. Портрет Гитлера на обложке, фашистская свастика, орел, схвативший когтями земной шар…

— Обер-ефрейтор оказался членом организации «Гитлерюгенд», — сказал политрук. — Организация эта — помощник фашистской партии в разбойничьих делах, опора Гитлера, костяк его армии. Ну как, Матыжонок? Страшно было лежать рядом с этим «гитлерюгендом»?

— Страшно, товарищ политрук.

— Очень сильный, конечно, обер-ефрейтор, мускулистый… Наверное, вот здесь, на лужайке, один на один поборол бы он каждого из вас. Но храбрые они, только когда чувствуют силу. Попали в плен и обвиняют в этом друг друга, гадают, какое наказание им дадут после победы Германии. Твердят об этом и тут же выдают важные военные тайны, даже поправляют друг друга, чтобы было точнее. Враги засекли многие наши орудия, пулеметы, укрепления. «Языки» точно знают, когда прибыли танки, где сосредоточивается наша артиллерия. Это очень и очень важно. В этой операции мужественно действовал наш молодой разведчик Сергей Матыжонок. Ему мы обязаны успехом.

— Почему мне? — растерялся Сергей. — Уразбахтин… Товарищ старшина… Я случайно… Старший сержант Савченко…

— Понимаю вас, — сказал политрук и протянул Сергею книжицу с красными корочками. — Я записал туда имена обер-ефрейтора Зиппеля и солдата Вебера. Это, Матыжонок, ваши «языки», это ваш успех. Ведите, Матыжонок, точный боевой счет!

«Памятная книжка фронтового разведчика», — прочитал Сергей на обложке.

Послышалась команда «смирно»: прибыл командир разведотряда. Приказав всем построиться, Кондратьев вызвал Сергея Матыжонка из строя.

— Высоко оцениваю вашу выдержку, — сказал старший лейтенант. — От лица службы объявляю благодарность!

И Сергей опять растерялся.

— Почему? — спросил он. — Я случайно…

— Когда благодарят, вы знаете, как надо отвечать, — нахмурился Кондратьев. — Во взводе разведки не просто заслужить благодарность. Становитесь в строй. «Языки» взяты очень ценные. Надо подтвердить показания пленных, взять контрольного немца. Действовать сегодня ночью будем в двух местах: в районе круглых холмов и здесь. Туда пойдет, как уже намечалось, поисковая группа, а у разгромленного секрета не лишне устроить засаду. Противник сейчас анализирует, предполагает, строит планы. Офицеру разведки, который воюет против нас, необходимо узнать, что произошло с его солдатами. Если гитлеровцы убедятся, что их наблюдатели, которые знают очень многое, попали в плен, им придется многое менять. Сегодня, чувствую, будет жаркая ночь. Сегодня наверняка они пойдут к нам брать «языка». А мы пойдем к ним.

СЧЕТ УВЕЛИЧИВАЕТСЯ

И опять, как ни просился Сергей в поиск, старшина Ефремов не взял его с собой. Когда стемнело, разведгруппа ушла за «контрольным немцем» в район круглых холмов, а Сергей, вооруженный автоматом, кинжалом и двумя гранатами, вылез из траншеи и в третий раз двинулся к кусту, похожему на колокол. Следом ползли Савченко и Тихонов. Им было приказано уничтожить или взять в плен вражеского разведчика, который, по предположению командира, обязательно должен был здесь появиться. На бугре, у кустов, залег с ручным пулеметом Василий Тихонов, влево, к проходу в проволочном заграждении, выдвинулся старший сержант Савченко. Сергей Матыжонок отполз вправо, перешел болото и затаился в ложбинке метрах в двадцати от проволочного заграждения.

Хорошо понимал старший лейтенант Кондратьев значение немецкого наблюдательного пункта, оборудованного вблизи наших позиций. По его приказанию наши минометчики произвели огневой налет на только что разгромленный вражеский секрет — хотелось ввести врага в заблуждение. «Придут еще, ждите, — наставлял Кондратьев старшего сержанта Савченко. — Немцам очень хочется убедиться, что их наблюдатели убиты. Возможно, примут решение взять «языка» как раз на участке, который просматривался ими. Мы подготовимся к встрече».

«Едва ли они придут, — размышлял Сергей, устраиваясь поудобнее в своей ложбинке. — А если появятся, то не сейчас, а под утро. Самое важное здесь уже случилось. Вот там, слева, вблизи «муравейников», как называл старшина два круглых холма на позициях противника, будет сегодня ночью настоящее дело. Как там сейчас?..»

Очень хочется спать. Напрасно он сказал старшине, что хорошо отдохнул. Зачем попросился в засаду? Не хотел Ефремов посылать его сегодня на задание, но он, Сергей, настоял. Скучно лежать. Тишина. Тепло. Сейчас бы вытянуться, раскинуть руки…

Слипались веки. Сергей встряхивал головой, протирал глаза, но побороть сон не смог…

И сейчас, когда те суровые годы остались далеко позади, он не ищет себе оправдания. Не ищет, наверное, потому, что и сейчас тысячи молодых солдат сжимают ночами оружие и всматриваются в темноту.

Он рассказывает молодым солдатам о своем прибытии во взвод разведки, о первых двух «языках», о засаде, куда попросился сам. И голос его чуть меняется. Наверное, вспоминается ему разведчик Тихонов… Сергей Иванович может не рассказывать об этом, умолчать, но он очень хочет, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах у тех, кто стоит ночами на посту, не слипались веки, не клонились ко сну головы. И, глубоко осуждая себя, он говорит, что совершил в ту ночь преступление, что из-за него погиб товарищ.

…Проснулся Сергей от оглушительного разрыва гранаты и дробного звука длинной пулеметной очереди. Открыл глаза, осмотрелся, с ужасом вспомнил, где находится, успел заметить вспышки пламени на том месте, где был Тихонов. Совсем рядом он услышал тугие шлепки многочисленных ног, шум проволоки, которую резали, рвали. Кто-то упал на землю шагах в двадцати, приглушенным голосом отдал команду, открыл огонь из автомата. Брызнули, замигали огоньки, и сразу же замолчал наш пулемет. Сергей выхватил гранату, размахнулся и швырнул ее в темноту, к пульсирующей огненной струйке. Раздался грохот, взрывная волна ударила в лицо. Сергей вскочил, побежал назад, метнулся влево и опять упал на землю. Слышались крики. Разведчик поднял автомат, дал короткую очередь по вспышкам и быстро отполз вправо. Свистнув, несколько пуль впились рядом, сыпанули землей в глаза. Кто-то стрелял сзади. «Надо отползать к кустам», — решил Сергей, но в этот момент взлетела в небо ракета. Это был сигнал нашим минометчикам открыть отсечный огонь.

На фоне огненных разрывов, поднявшихся за проволочным заграждением, заметались тени: гитлеровцы отходили. Сергей ударил по ним длинной очередью и уронил гудящую голову на землю. «Так вот как они проверили свой секрет!.. Целым стадом…»

Встал разведчик, пошел к проволочному заграждению. Чувствовал, что уничтожил кого-то гранатой, и хотел в этом убедиться. Так и есть! Недалеко от воронки Сергей наткнулся на человека. Нагнулся, ощупал его, отбросил в сторону исковерканный автомат, приложил ухо к груди. Человек был мертв. Не солдатским потом пахло от него, а нежным ароматом духов, хорошим мылом. Под руки попала валявшаяся на траве фуражка. Офицер! В кармане убитого разведчик нашел стопку ровных гладких лист-ков, взял фуражку, вынул из кобуры пистолет и поднялся. Слева, мигая фонариком, тяжело дыша, подходил Савченко. Слова, которые произнес старший сержант, заставили Сергея вздрогнуть:

— Ты что ж это медлил? Тихонова они убили… В голову… Сейчас они обстреляют нас.

Взметнулись первые разрывы немецких мин. Разведчики стали отходить к своей траншее. Сергею захотелось убежать куда-нибудь, спрятаться, зарыться в землю. Совсем не из-за страха быть убитым… Он заметил, что на востоке светлело, и ужаснулся при мысли, что спал долго. Чувствовал, что старший сержант вот-вот задаст вопрос, на который он не ответит. Как, откуда, в какое время подошли враги?

— Прослушали вы с Тихоновым! Почему ты пропустил первого? Они уже в тыл к тебе зашли. Заметил?

— Нет, — тихо сказал Сергей.

— Мы им какую-то операцию сорвали. Они и слева от меня шли. А когда в проходе появились, я сразу понял, что к чему. Видел, сколько их в мою сторону повалило?

Сергей промолчал.

— Да ты что? Оглох или спал? — сердито спросил Савченко.

В районе круглых холмов послышалась пулеметная стрельба. Наверное, гитлеровцы подкараулили разведгруппу старшины Ефремова, поиск сорвался, все погибли. Не хотелось Сергею идти в блиндаж, а Савченко торопил и возбужденно рассказывал о подробностях короткой ночной схватки. В опасные минуты старший сержант действовал решительно. Он понимал, что его товарищи прозевали, прокараулили врагов. Савченко не мог понять, как это случилось с разведчиками.

К рассвету вернулась из поиска разведгруппа старшины Ефремова. Не ошибся Сергей в своем предположении: в районе круглых холмов было настоящее дело, о нем даже во фронтовой газете сообщили. В корреспонденции рассказывалось, что разведгруппа Ефремова прошла через заминированное поле, проделала проходы в проволочных заграждениях. Разведчики подползли к вражеской траншее, бесшумно разгромили огневую точку, без потерь и с «языком» — командиром пулеметного расчета — вернулись в расположение своей части.

Рано утром в землянку к разведчикам пришел командир полка Веретенников. Полковник поблагодарил всех, кто ходил в поиск, обещал представить отличившихся к наградам. Похвалил полковник и молодого разведчика Сергея Матыжонка, сказал, что он с честью будет носить медаль «За отвагу».

С той минуты, когда Савченко сообщил о гибели Тихонова, Сергея не переставали мучить тяжелые мысли. Было еще темно, когда солдаты принесли труп Тихонова и к нему, снимая с голов пилотки, подходили прощаться товарищи. Подошел к убитому и Сергей, взглянул и сразу же отошел в сторону. Очень сильное чувство решительно требовало подойти к товарищам и все рассказать. Оно боролось с не менее сильным, но неприятным чувством, велевшим утаить проступок, все скрыть.

«Не понимаешь, что значит служить во взводе разведки, — говорил Сергею какой-то внутренний голос. Ты должен быть кристально правдивым и честным. Если не признаешься, значит повторишь преступление, рано или поздно провалишь какое-нибудь важное дело, подведешь товарищей, будешь сурово наказан». «Не говори, никто ничего не знает, — шептал другой голос. — Тихонову суждено было погибнуть в этом бою. Он ведь тоже не услышал, как мимо него прошел первый вражеский разведчик. Признаешься — тебя накажут. Не видать тебе медали «За отвагу». А война без жертв не бывает».

Когда вернулся из поиска старшина Ефремов, молча передал ему Сергей фуражку, несколько фотоснимков, вынутых из кармана немецкого офицера, и пистолет. Заметил Ефремов: мрачен, невесел молодой разведчик. Он взял снимки, офицерскую фуражку и ушел в штаб. А через час стало известно, что Сергей уничтожил командира отряда вражеских разведчиков лейтенанта Кноппа. Стали поздравлять его товарищи, и опять он не смог признаться.

В полдень выглянувшее из-за туч солнце осветило нейтральную полосу, и вернувшийся из штаба Ефремов насчитал около десятка трупов, валявшихся вблизи проволочного заграждения. Встал командир взвода, стряхнул с брюк прилипшие травинки, и веселая искорка блеснула в его серых, сумрачных глазах.

— Не плохо поработали. Состоялся, так сказать, обмен визитами. Мы к ним, а взвод лейтенанта Кноппа в это время отправился к нам. Мы у пулеметной точки их видели — шестнадцать человек прошло. Поняли, куда они двигались, беспокоились за вас. Теперь все ясно. Не проверять свой секрет шли вражеские разведчики. Лейтенант, которого ты успокоил гранатой, решил пойти в поиск по знакомому пути, думал, что захватит нас врасплох, возьмет пленных и таким образом узнает о судьбе своих наблюдателей. Не многие ушли обратно. А обер-ефрейтор, Сергей, у них довольно известный гусь. «Контрольный немец» знает его. Не таков, говорит, обер-ефрейтор Зиппель, чтобы попасть в плен. Они думали, что мы уничтожили их секрет артналетом. Твоя выдержка, Сергей, твои правильные действия привели к серьезному успеху. Мы знаем о намерениях командира немецкой воинской части, стоящей против нас. Ты молодец, я не напрасно верил в тебя.

— Не хвалите меня, старшина, — сказал Сергей, — я недостоин… Тихонов, которого сейчас похоронили, погиб из-за меня. Я вчера, когда сидел в засаде, заснул. Они подошли вначале к моей точке. Старшего сержанта спросите, он догадывается. Я спал, прокараулил. К нам в тыл уже зашел один гитлеровец, просигналил. Когда я очнулся, они уже прошли через проволоку, рядом были… Если бы я не спал, Вася был бы с нами. Судите меня, старшина. Ребята говорят, что ему пришло письмо от матери…

— Почему это случилось? — нахмурился Ефремов. — Вчера, когда я приказывал, ты лег спать? Отдохнул?

— Не смог заснуть. Все время мерещилась разная чепуха… А вечером показалось, что у меня еще много сил.

— Понятно, — дрогнувшим голосом произнес старшина. — Две ночи ты не спал, перенервничал столько… И у меня такое было… Первые задания в разведке… Разве сразу уснешь? Только мой командир лучше, умнее был… Не позволил мне идти в разведку… Я колебался, видел, какие у тебя глаза. И все-таки послал… Моя это вина… Искуплю ее…

Повернулся Ефремов и пошел в блиндаж.

До сих пор не знает Сергей Матыжонок, доложил ли старшина о случившемся командиру разведотряда. Наверное, доложил, потому что обещанной награды молодой разведчик не получил, а политрук Павлов провел во взводе беседу о бдительности. Запомнилась Сергею эта беседа. В часы настоящей большой усталости, которых так много будет впереди, не раз всплывут в памяти блиндаж, тесный круг товарищей, умные глаза политрука, из-под стекол пенсне зорко смотревшие на него. Павлов зачитал разведчикам оперативное донесение.

В нем говорилось о крупном передвижении вражеских сил. Гитлеровцы готовили наступление на участок где сосредоточивалась наша боевая техника, и вдруг отменили его. В провале плана, в котором предусматривалось застать наши войска врасплох, отрезать их от основных сил и разгромить, был, наверное, очень повинен самоуверенный обер-ефрейтор.

Политрук зачитал разведчикам и показания обер-ефрейтора Зиппеля на допросе. Под покровом ночи, под шум самолетов, летавших над вражескими позициями, сосредоточивались наши танки. Но обер-ефрейтор услышал другие звуки и донес о них на свой командный пункт. Его предположения подтвердились на следующий же день новым донесением с секрета. Наблюдатель Вебер заметил у нашего блиндажа человека в новой форме. Только на один миг появился этот человек, но гитлеровцы сделали очень важный вывод. Ценные сведения поступали на немецкий командный пункт и в последующие дни. И вдруг все рухнуло. После допроса немцев многое на наших позициях было переставлено, обновлено. Пришлось и противнику отводить, передвигать свои силы, уже подготовленные к атаке.

И, зачитав оперативное донесение из штаба дивизии, строго взглянул политрук Павлов на Сергея Матыжонка и попросил подумать, к чему приводят потеря бдительности, сон на боевом посту или оплошность одного человека, только одного!

После беседы старшина Ефремов увлек Сергея в сторону и своей рукой записал в его «памятке» такие слова:

«Уничтожил гранатой злейшего врага нашей Родины, члена фашистской партии, командира взвода разведки Пауля Кноппа».

А потом вынул из сумки карточку — одну из тех, которую Сергей нашел в карманах убитого немецкого офицера, протянул Сергею и сказал:

— Это он. Лейтенант Кнопп в детские годы.

Сергей пристально смотрел на человека, которому оборвал жизнь. Вид у мальчишки воинственный, а волосы завитые, блестящие, наверняка напомаженные. Пуговицы на курточке с орлами, игрушечные шпоры на лакированных сапожках… А клинок боевой, настоящий, фамильный: Сергей заметил несколько букв на рукоятке, охваченной тонкими мальчишескими пальцами в белых перчатках. «А ведь этому барчонку было труднее на фронте, чем мне», — подумал Сергей, и радостное чувство охватило его.

— Мы их победим.

— Обязательно, Сергей, — улыбнулся старшина. — Я рад, что ты все понял.

СВОИМИ РУКАМИ

Знойные летние дни 1942 года, тяжелые вести с юга нашей Родины. Фашистские захватчики заняли Ростов, вышли в большую излучину Дона, двигались к Волге. Внимание всей страны было обращено к воинам Южного, Юго-Западного и Брянского фронтов, отражавших яростные атаки мощных вражеских группировок.

Тяжелые бои в районе Воронежа… Ожесточенные сражения с перешедшими в наступление войсками противника на Лисичанском направлении… Напряженные бои с танками и мотопехотой противника в районе Богучар…

Редко-редко промелькнет в сводках Совинформбюро сообщение о действиях войск Карельского, Волховского, Ленинградского, Калининского фронтов, будто наступило здесь затишье, перерыв в боях, отдых. «На этих фронтах ничего существенного не произошло», — говорили скупые слова сводок.

Но на Калининском фронте тоже происходило очень важное, существенное. Тысячи солдатских сердец подхватили призыв партии активными боевыми действиями облегчить положение на юге нашей Родины, не давать врагу возможности маневрировать своими силами, подбрасывать на юг подкрепления.

Смелые удары наносили разведчики. В перерывах между поисками они учились бесшумно резать колючую проволоку, делать проходы в заграждении, ставить мины. Это была суровая учеба — часто под вражеским обстрелом, на настоящих минных полях.

«Выполняя важные задания, разведчики воинской части Веретенникова одновременно ведут беспощадную минную борьбу с фашистскими захватчиками. Они уходят в тыл врага с грузом смертоносных снарядов и расставляют их всюду, где ступает нога оккупанта». Так писала фронтовая газета о действиях разведчиков взвода старшины Ефремова.

Сергей тоже участвовал в очень опасном деле. Разведчикам приказали проникнуть во вражеский блиндаж, взять документы и образцы оружия. Этот блиндаж стоял обособленно и был несколько выдвинут к нашим позициям. Рядом проходила шоссейная дорога. Днем там изредка появлялся человек в зеленом маскхалате, на миг останавливался и исчезал. И снайпер оттуда не стрелял, и огневой точки поблизости не было, и блеска стекол стереотрубы не замечалось.

Здесь, в зоне молчаливого, неприметного с виду сооружения, чуть возвышавшегося над землей, ночами активно действовали вражеские разведчики: снимали наших часовых, нападали на огневые точки, устраивали засады. На рассвете был налет на траншею: немцы пытались взять «языка». Их отогнали. Шестеро гитлеровцев прошли мимо затаившегося в секрете наблюдателя Малышко и остановились у своего проволочного заграждения. Немцы закрыли проход, поставили на тропке несколько мин, потом перешли дорогу, забрались на бугор и вдруг куда-то исчезли.

Командир разведотряда Кондратьев высказал предположение, что блиндаж — исходная позиция вражеских разведчиков, в нем они собираются перед поисками, а днем отсюда наблюдают за нашими позициями. Осиное гнездо надо было разорить.

Немецкие разведчики, которым прошлой ночью не удалось взять «языка» в нашей траншее, теперь могли рассчитывать на успех. Днем неподалеку от места ночного происшествия наши солдаты вели земляные работы. К обеду плохо замаскированные ячейки заняли наблюдатели. Опасаясь нового, внезапного нападения на траншею, наши командиры вынесли вперед несколько постов. Немцы их не обстреливали.

— На ночь оставили, — сказал Кондратьев. — Они отлично знают, что сюда подошли наши крупные силы. Только вот вопрос: какие? Им до зарезу нужны «языки», живые русские солдаты. Немецкие разведчики наверняка соблазнятся приманкой, пойдут в поиск, попытаются ночью взять «языка» на одном из наблюдательных пунктов. А мы заминируем их. Обожгутся гитлеровцы. Это первое. Во-вторых, когда немцы уйдут в поиск, надо проникнуть к ним в блиндаж.

Как только стемнело, группа разведчиков во главе со старшиной Ефремовым отправилась в поиск. Впереди ползли саперы. Сняв мины и прорезав в колючей проволоке два прохода, они остановились. Отползли на фланги старший сержант Савченко и сержант Никитин. В центре, недалеко от шоссейной дороги, вооруженный ручным пулеметом остановился Сергей Матыжонок. Его впервые включили в группу прикрытия.

К блиндажу уползли четверо: Ефремов, Скульский, Уразбахтин и Костромин. Сергей понимал, как трудно будет группе захвата осуществить смелый замысел. Нужно неслышно забраться на бугор, подкрасться к блиндажу и ждать выхода вражеских разведчиков. Летние ночи коротки, ненастья не ожидается, и гитлеровцы должны выйти из блиндажа не позднее часа ночи — иначе их застанет рассвет у наших позиций. А если у блиндажа окажется часовой, если немцы не соблазнятся приманкой? Знает Сергей, что разведчики взвода Ефремова не любят возвращаться с пустыми руками. Они снимут часового, проникнут в блиндаж, гранатами поднимут его на воздух. Вот тогда должна показать себя группа прикрытия. Надо будет ударить по вспышкам, подавить огневые точки, уничтожить гитлеровцев, которые бросятся в погоню, сделать все, чтобы товарищи благополучно отошли.

Сергей положил пулемет на копну прошлогоднего сена и стал устраиваться. Мороз пробежал по телу разведчика: его руки нащупали какие-то предметы. На копне в беспорядке лежали пустые картонные патроны. «Кругом сыро, а копна — самое удобное место для ракетчика, — догадался Сергей. — Вот здесь, как глухарь на токовище, сидел немецкий солдат и освещал местность». Чувство осторожности потребовало оставить подозрительное место. Сергей отполз от копны и залег в траве.

Тихо, спокойно было кругом. Издалека, со стороны немецкой траншеи, отрытой метрах в трехстах от блиндажа, доносились звуки губной гармошки. А ровно в полночь вдруг застрекотал мотор грузовой автомашины. Громко хлопнула дверца кабины и в тот же миг молодой звонкий голос с бугра по-немецки окликнул кого-то. Ему ответили с дороги. Послышался топот ног, приглушенный разговор. Раздалась негромкая команда. Стуча и царапая сапогами о доски, люди полезли в кузов автомашины, не включавшей фар. По звуку мотора Сергей определил, что машина развернулась и тронулась в обратном направлении.

«Есть! — облегченно подумал Сергей. — Клюнули!»

Неожиданно все усложнилось. Кто-то быстро сошел по склону бугра, прохрустел жесткой обувью по гравию на дороге и направился в поле. Черная тень человека двигалась на разведчика. Бесшумным движением Сергей повалил пулемет, теснее припал к земле. Картонные гильзы… «Это ракетчик идет к копне», — понял Сергей. Человек прошел мимо, остановился у копны и притих. В небо с шипением взлетела ракета, рассыпала тысячи искр, осветила кочковатое поле, побуревшую траву, серые колы с нитями колючей проволоки и… два зияющих прохода в заграждении. Немец сидел на копне и заряжал пистолет. Одет он был по-зимнему, в шинели. Оторванный хлястик, словно хвост бобра, свисал вниз и шевелился при каждом движении солдата.

Сейчас он все поймет, закричит, поднимет тревогу… Не медля ни секунды, разведчик вынул нож и пополз к копне. Гитлеровец казался трусливым, хлипким и смешным со своим болтающимся хлястиком на шинели. Разведчик был уже метрах в трех от немца, когда тот, щелкнув курком, опять выстрелил.

Сергей ринулся на врага и, ударив его изо всей силы лезвием ножа, сбросил с копны. Ракета уже потухла, а на ворохе примятого сена шла жестокая борьба. Немец отчаянно сопротивлялся, его сильные руки обхватили Сергею голову, дотянулись до рта. Неимоверным усилием разведчик оторвался от врага, пнул его и, нащупав мокрую, рычащую голову, несколько раз стукнул по ней металлической рукояткой ножа. У немца сразу опустились руки, он застонал. Тогда Сергей снял с себя ремень, мгновенно стянул врагу руки, снова оглушил его и побежал за пулеметом.

Через минуту он был готов ко всему. С копны сена разведчик навел пулемет на блиндаж, прислушался. Губная гармошка все играла… Оглушенный ракетчик тихо стонал, шевелился. Отрезав от немецкой шинели кусок полы, Сергей разжал гитлеровцу зубы и забил в рот кляп. Ясная и четкая мысль осенила разведчика. Он пошарил в темноте руками, нащупал пистолет, коробку с ракетами, уверенно зарядил и, усевшись на копну, выстрелил: в немецкой траншее не должно быть тревоги.

У группы захвата, прокравшейся к блиндажу, тоже создалось напряженное положение. Пора было действовать, но где-то был часовой: это он окликнул шофера. Не все вражеские разведчики уехали. Ефремов заметил: один из них вышел из блиндажа, спустился вниз и за дорогой ракетой осветил местность. Там, у копны, Матыжонок. Наверное, он догадался, что нужно затаиться, навести на гитлеровца пулемет и уничтожить его в тот момент, когда разведгруппа, выполнив приказ, начнет отходить. Только тогда.

Надо было снять часового — это решил сделать Ефремов. Он осторожно вылез из ложбинки, прислушался и пополз. Далеко справа слышались голоса, в траншее играли на губной гармошке. Кругом стояла густая темнота, готовая в любую секунду всплеснуться огнем.

Внизу опять хлопнул выстрел, все озарилось белым трепещущим светом, и старшина мысленно похвалил Матыжонка за правильные действия, за сметливость. Часовой был совсем рядом. В последний момент он вздрогнул, чуть приподнял автомат, но было поздно. Блеснул нож. Глухо охнув, часовой свалился на землю. И ни капли жалости не было в груди у бывшего учителя Михаила Александровича Ефремова. Может, в эту минуту вспомнил он школу в одном из сел Белоруссии, зловещий гул немецких бомбардировщиков, испуганные лица детей, грохот за окном, звон разбитого стекла и кровь на школьных тетрадках. И, зажимая рот извивающемуся гитлеровцу, желал бывший учитель, чтобы скорее истек он кровью, быстрее перестал биться под ним. В блиндаже были такие же, как этот часовой, враги, ринувшиеся на русскую землю, сеющие смерть, разрушения, несчастье.

Разведчики окружили блиндаж. Занеся над собой противотанковую гранату, Скульский постучал в дверь, оказавшуюся закрытой. Послышались неторопливые шаги, заспанный голос что-то спросил. Скульский ответил по-немецки.

— О, господин полковник!

Немецкий солдат торопливо открыл дверь и тут же упал, сраженный кинжалом. Разведчики вошли внутрь блиндажа. На нарах никого не было. На столе тускло горела керосиновая лампа, виднелся небольшой телефонный коммутатор, прикрепленный к бревну. С жужжанием открылся клапан. Скульский взял толстый журнал, лежавший на столе, и передал Ефремову. В незакрытом железном ящике оказались удостоверения немецких солдат. Старшина собрал несколько автоматов, мин, гранат, передал их Скульскому и дал знак выходить на улицу. В углу высилась груда ящиков с патронами. Ефремов вылил на них керосин из лампы и поднес спичку.

Взрыв раздался минут через пять — разведгруппа уже сошла с бугра. С минуту стояла тишина, а потом послышались крики, топот, беспорядочная стрельба. Разведчики группы захвата один за другим торопливо прошли мимо копны, с которой по вспышкам огня, по вражеским огневым точкам бил ручной пулемет. «Молодец Матыжонок, правильно действует!» — подумал Ефремов. Минут через пятнадцать к группе Ефремова, укрывшейся в воронке, присоединились Савченко и Никитин. Прошло еще с полчаса — немцы прекратили стрельбу, но Сергей все не появлялся.

Он приполз к своей траншее уже на рассвете, потихоньку волоча раненого немца.

ПО РАЗВЕДАННОМУ ПУТИ

Их было трое: сержант Михаил Никитин, Сергей Матыжонок и Николай Малышко. Им приказали проникнуть за первую полосу вражеской обороны и разведать проход для танков через безыменную болотистую речушку.

В часы наблюдения разведчики наметили наиболее безопасный путь и в туманное утро проскользнули мимо вражеских наблюдателей, проползли у пулеметной точки, по густой высокой траве подобрались к немецкой траншее, перелезли через нее, вышли на дорогу и углубились в тыл врага более чем на пять километров. К десяти часам утра, когда уже высоко поднялось солнце, разведчики были у цели. Сержант Никитин дал каждому задание, определил маршрут движения, пункт сбора, и разведчики разошлись.

На левом фланге действовал Николай Малышко, метрах в трехстах от него находился Сергей Матыжонок. Он подполз к прибрежным зарослям и понял, что к речке наши танки могли идти с большой скоростью: грунт был крепкий, а кусты ивняка на берегу не могли быть препятствием для машин. Спуск к речушке был пологим, и разведчик, медленно продвигаясь по берегу, стал искать самое удобное место для переправы.

Раздался всплеск. Сергей вздрогнул — и замер: показалось, что кто-то бросил в воду камень. Резвая рыбешка, охотясь за мушками, опять взметнулась вверх и плюхнулась обратно. Всего-навсего рыбешка… Не вор Сергей, а идет крадучись, озирается, прислушивается. До каких пор так ходить по родной земле! Разведчик решительно спустился в воду, достал рукой грунт, определил скорость течения, перешел речушку, осмотрел правый берег и стал подниматься по склону березовой рощи. Очень хотелось Сергею, чтобы быстрее здесь прошли наши грозные боевые машины.

Тихо шелестели листья деревьев. В воздухе веяло ароматом цветов, с жужжанием носились мохнатые шмели, у веточек столбиками вились хороводы мошкары. Но эта тишина была обманчивой. Глаза ведущего поиск видели раны на березах, сломанные ветви, ободранную кору и тропы, тянувшиеся в разных направлениях. Не мирные люди бродили по ним: армейский ботинок повалил свежий белый гриб, безжалостно раздавил кустик ароматной земляники. Впереди стеной стояли большие деревья. Значит, танки и автомашины могли идти только влево, к просвету, видневшемуся из-за молодых березок. Туда и повернула едва заметная колея старой тележной дороги. Но дорога вдруг прервалась: за зарослями кустарника открылся глубокий противотанковый ров.

Слышалось веселое щебетание ласточек-береговушек. Сергей осмотрел ров и все понял. Милые певуньи облюбовали его для своих жилищ. В отвесной стене они наделали гнезда-норки, и теперь под гул артиллерийской канонады пододвинувшегося фронта занимались своим хлопотливым птичьим делом, Ров был старый, заброшенный, уже кое-где поросший зеленой ползучей травой, выкопанный, наверное, нашими солдатами в 1941 году. Разведчик определил глубину рва, понял, что в отдельных местах его можно легко и быстро засыпать, и двинулся влево, к просвету между деревьями. Нужно было узнать, далеко ли тянется ров.

На краю березовой рощи Сергей остановился. Ров заканчивался вместе с последними деревьями. Сергей догадался, что поляна, открывшаяся за лесом, не перерезана рвом специально, оставлена для прохода нашей техники и войск, отступавших прошлым летом под натиском врага. Теперь хорошо накатанная здесь дорога служила гитлеровцам для подвоза боеприпасов, техники и продовольствия. По этой дороге могут' двигаться и наши машины. Заметил ли ее Малышко?

Сзади послышался треск моторов. Из-за поворота на большой скорости выехали несколько мотоциклистов и автомашина. Выпрыгнув из колясок, немцы о чем-то посовещались и стали расходиться по разным направлениям. Двое пошли в рощу за дорогой, трое побежали по берегу речушки к месту, откуда полчаса назад сержант Никитин послал разведчиков в путь. Еще не понимая, что это значит, Сергей внимательно следил за врагами. Сердце вдруг застучало быстро-быстро, какая-то истома разлилась по его телу. Немецкий солдат, держа в руках веревки, спрыгнул на поляну и торопливо открыл борт автомашины. Четыре серых клубка очутились на земле, закрутились, встали на дыбы. Солдат взял на изготовку автомат и, зовя криками и жестами рук мотоциклистов, побежал за двумя собаками, ринувшимися вверх по поляне.

Далеко от Сергея, откуда-то из травы, наверное из придорожной канавы, появилась зеленая фигурка человека и бросилась в березовую рощу, растущую на противоположной стороне дороги. Малышко! Метнулся влево, исчез в траве, появился опять, побежал без оглядки. Собаки настигли его, сбили с ног. Сергей вскочил. Он видел смертельную опасность, нависшую над товарищем, и, не раздумывая, поднял автомат. Длинная очередь ударила по мотоциклистам, спешившим к месту схватки. Два солдата вывалились из колясок. Один из них закрутился, затих, другой залег в траве и открыл стрельбу.

Еще раз встал на ноги Малышко. Вместе с ним поднялись на дыбы откормленные серые звери. Немцы заходили сзади, окружали. Но не думал разведчик сдаваться, прекрасны были последние мгновения его жизни. В руке Николая Малышко блеснула молния, вверх взлетели клочья травы, и гулкий грохот взрыва пронесся по березовой роще.

Героическая смерть товарища потрясла Сергея. Не помня себя, перебегая от дерева к дереву, он бил из автомата по мотоциклам. Послышались выстрелы позади, и только сейчас понял Сергей, что враги, наверное, по следу на росе обнаружили разведгруппу и решили ее уничтожить.

«Надо уходить, — мелькали мысли. — Надо спасаться. Разведчик, собравший важные сведения, не имеет права умирать. Он должен во что бы то ни стало вернуться в свою воинскую часть».

Укрываясь за деревьями, Сергей побежал.

Тенистая березовая роща, которую военные топографы назвали неподходящим словом «Сапог», простиралась почти на десять километров. В выступе рощи, напоминавшем каблук, должны были собраться вечером товарищи. Стремясь запутать следы, уйти от опасности, увести врага от пункта сбора, Сергей двинулся вверх по склону.

Внизу, у противотанкового рва, слышались крики. Они напомнили Сергею позднюю забайкальскую осень, когда в тайге начиналась охота на коз. Здесь тоже была облава. И как зверь, встревоженный хриплыми лающими звуками затонщиков, стал метаться Сергей. Бежать в маскировочном халате, в промокших сапогах было тяжело, и разведчик вскоре стал задыхаться. Он пересек небольшую лесную поляну, упал и отполз в заросли кустарника. Среди деревьев мелькнула серая тень. Большая овчарка выскочила на поляну, повела носом по земле, остановилась и с нетерпеливым злым визгом бросилась на Сергея. Разведчик вскинул автомат и дал короткую очередь — овчарка ткнулась мордой в траву. Но справа появилась другая серая тень, и разведчик не успел перевести ствол автомата.

Мокрые собачьи зубы рванули кожу на лбу, ухватили за плечо. Хрустнул перекушенный палец. Сергей перевернулся на живот, зажмурился, обхватил одной рукой вертлявое тело собаки, а другой нащупал нож. Овчарка мертвой хваткой вцепилась в бок. Не отпуская хрипевшего пса, захлебывавшегося своей кровью, разведчик резал, кромсал его. Все слабее становились укусы. Сергей вывернул овчарке внутренности, пинком отбросил ее в сторону, вскочил на ноги, прислушался к приближающимся крикам и страшный, в изорванной одежде, держа в окровавленных руках гранату и автомат, решительно направился вниз, навстречу врагам. Он затаился в зарослях орешника и, оглядываясь по сторонам, следил, не появятся ли опять собаки. Отсюда, из зарослей, он мог убить любого гитлеровца, который подойдет к нему, но овчарок Сергей боялся.

Лая не было слышно. Немецкий солдат, что-то выкрикивая, постреливая по деревьям, шел совсем рядом вверх по склону. Но он не мог чуять, как собака. В последний раз мелькнула между деревьями его спина, взятая на мушку, и исчезла. Пропустил Сергей мимо себя еще одного немца. Когда крики стали затихать, разведчик спустился ниже, переполз противотанковый ров, забрел в воду и, пряча свой след, тихо направился вниз по течению реки. Потом он перешел в соседний островок леса, немного отдохнул и опять спустился к речушке. Пройдя еще метров триста вниз по течению, разведчик увидел большое корневище поваленного дерева, нагромождение валунов. В этом укреплении, созданном природой, решил остановиться Сергей: идти дальше не было сил.

Несколько раз слышались крики, выстрелы, шум моторов. Разведчик вздрагивал от звуков далеких автомобильных сигналов. Все казалось, что опять начинается облава, и снова перед глазами вставала клыкастая, пышущая жаром, слюнявая собачья пасть. Больно ныли искусанные руки, заплыл глаз, из раны на лбу сочилась кровь.

«Эх, Малышок, Малышок!.. Сплоховал, побежал от собак, — думал Сергей. — Не приходилось, видно, тебе в своей жизни встречаться с такой опасностью». А Сергею приходилось. Он с детства понял: побежишь от нападающего зверя — смерть, И Ефремов не раз рассказывал об овчарках, которыми гитлеровцы травили бежавших из плена, разыскивали разведчиков. Чуткая, хорошо выдрессированная овчарка была грозной опасностью, но старшина убеждал, что человек, вооруженный автоматом, может выйти победителем из схватки с целой сворой ищеек.

В полночь в условленном месте послышался сигнал сержанта Никитина. Он тоже запутывал следы, уходил от облавы. Встали рядом два человека, пережившие тяжелые часы, и двинулись к своим.

30 июля 1942 года Западный и Калининский фронты начали наступление с целью срезать Ржевский выступ, который занимал противник.

Гвардии старшина запаса Сергей Иванович Матыжонок не знает подробностей прорыва вражеской обороны. Даже в поиски не ходил он в то горячее время. «Госпиталь 2016, легкое ранение…» — записано в его военном билете. Тупой удар пули в икру ноги уже недалеко от своей траншеи, большая рваная рана у глаза — укус овчарки — и первая седина на висках в восемнадцать лет, появившаяся после поиска в березовой роще, — такой ценой заплатил разведчик за сведения, добытые в тылу врага. Это и было его участием в летнем наступлении войск Калининского фронта.

Сергей Иванович хорошо помнит ранний предутренний час, когда помещения фронтового госпиталя задрожали от грохота дальнобойных орудий, помнит слова, произнесенные дежурным врачом: «Началось, ребята!..» Потом наступила тишина, пришли радостные вести. Зашел в палату Анвар Уразбахтин, приехавший «забрать в своем блиндаже кое-какие манатки и по пути навестить», сообщил, что все живы и здоровы, рассказал Сергею, как добраться «на новое место», и передал записку от политрука Павлова.

Вспомнил Сергей минуты, когда он с сержантом Никитиным, окровавленный, грязный, смертельно усталый, рассказывал о результатах разведки. Провал неправильные действия, гибель лучшего наблюдателя взвода… Недобрые мысли читал он на лицах товарищей. «Побежал от собак! — с досадой воскликнул старший сержант Савченко, узнавший о смерти Малышко. — Самое худшее выбрал. Вот и погиб ни за что». А политрук Павлов сказал, что очень нужны, обязательно пригодятся собранные сведения, что полк еще увидит результаты тяжело сложившейся разведки в тылу врага.

И вот он прислал записку, в которой говорилось, что «танки прорвали первую оборонительную полосу на участке, который разведали вы, Сергей Матыжонок…»

В конце августа выписался Сергей из госпиталя и отправился догонять свой полк. Старая полуторка, поскрипывая на ухабах, неторопливо бежала вперед. Шофер вез на передовую продукты. Он рассказывал Сергею о своей тяжелой службе, о налетах и обстрелах, о плохой дороге, о боях, кипевших в этих местах. Сергей односложно отвечал и осматривался по сторонам.

Промелькнула траншея с рядами изорванной колючей проволоки, остались позади развороченный снарядами дзот и будто плугами перепаханное поле перед небольшой высотой. Вот гребень высоты, на которой были вражеские пулеметы. Здесь, у крайней огневой точки, прошла в тыл врага их разведгруппа. По этой ложбине ползли они с сержантом Никитиным в свою часть. Вот у того придорожного камня он был ранен в ногу. Первая полоса обороны противника…

Шофер хотел остановиться, остудить мотор, «перекусить», но Сергей сказал, что сразу же за спуском протекает речушка, там они найдут воду, а на поляне перед рощей отдохнут и позавтракают. Шофер внимательно посмотрел на молодого солдата и спросил, не из этих ли мест он родом. Ничего не ответил разведчик. Мостик, березовая роща и широкая поляна, изрытая снарядами и гусеницами танков… Шофер остановил машину, пошел за водой, а Сергей сказал, что пройдется немного по роще.

Вот большое дерево, от которого месяц назад он отправился в поиск переправы. Сергей заметил, что мост через речушку был новый, недавно построенный, а на дороге виднелись следы танков. Боевые машины прошли совсем недавно, может быть, утром: четкие рубцы, оставленные гусеницами, еще не были заметены-запорошены дорожной пылью. Разведчик прошел еще несколько шагов и все понял. В день, когда началась атака, боевые машины не могли двигаться по дороге: она была заминирована. Взорвали немцы и старый мост. Танки и автомашины проходили по поляне, на которой густо рос пырей. Здесь виднелась глубоко наезженная дорога со старыми следами гусениц. Она вела к пологому берегу речушки, где было самое удобное место для переправы.

Разведчик пошел по этой дороге. Так и есть! Танки форсировали разведанное им место и пошли вверх по склону березовой рощи. Сергей перебрел речушку и, осматривая глубокие воронки, направился дальше. Он понял, что ни одна машина не застряла: не было обрывков стальных тросов, натасканных камней, сучьев, вдавленных в землю бревен и плах. Гитлеровцам не удалось подбить ни одного танка: не было видно следов пожара, ни один клочок зеленой травы не был забрызган соляром.

У противотанкового рва старая дорога со следами гусениц круто повернула влево. Нанося последние раны роще, ломая молодой березняк, танки двигались к поляне, где погиб Малышко.

Здесь все было как тогда. Тихо шелестели на березах листочки. На розовых цветах, качая их своей тяжестью, копошились мохнатые шмели. И щебетанье ласточек слышалось. Сергей радостно вздохнул и направился к машине. А Малышко? Может, он валяется там до сих пор? Сергей торопливо побежал к месту, где в последний раз поднялся на ноги его боевой товарищ. Разведчик увидел холмик могилы, обложенный кусками дерна, железную каску, аккуратный крест из березы и несколько раз прочитал надпись на металлической табличке на русском и немецком языках:

ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕН РУССКИЙ СОЛДАТ

ДОСТОЙНЫЙ ГЕРОЙ

От немецкого командования

Полуторка, остановившаяся на дороге, сигналила, торопила, а Сергей, ничего не понимая, осматривал могилу. Вокруг виднелись пустые гильзы, клочья собачьей шерсти, лоскутья одежды со следами крови.

Николая Малышко похоронили враги. Почему? Умирая, он уничтожил двух гитлеровцев и двух псов, висевших на нем. Сергей это видел своими глазами.

Прибыв в часть, Сергей сказал политруку Павлову, что прошел по пути своего поиска, спросил, почему гитлеровцы с почестями похоронили Николая Малышко, своего врага. Заинтересовался Павлов рассказом солдата.

— Говорите, у дороги могила? — спросил политрук. — А мы проехали мимо, не заметили… А почему, думаете, с почестями?

Табличка с надписью на двух языках? Гильзы? Да, наверно, так и было. Собрали солдат, построили у могилы, рассказали, как погиб русский, дали залп, табличку прибили. Вот, дескать, какие почести за героическую смерть, вот как надо сражаться и умирать. В начале войны не ставили они памятников нашим солдатам. Не слышал я такого. А теперь приходится.

ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТ ЕХАЛ НА КАВКАЗ

Журнал боевых действий…

«Двадцать второго августа 1942 года. Немцы стягивают в район полка танки и самоходные пушки. На поясах немецких солдат и офицеров замечены фляжки необычного цвета и формы. Приказано взять «языка» из свежей немецкой части…»

* * *

Было решено взять «языка» у новой огневой точки, установленной немцами на невысоком холме. Наблюдатели доложили, что ровно в полдень и в полночь здесь происходит смена пулеметчиков. Не соблюдая маскировки, вылезали они из хода сообщения, на виду у наших солдат спокойно переходили поляну.

— Эти немцы, видать, не битые, — определил старший сержант Савченко. — Ведут себя нахально, ночами жгут костры, большими группами греются возле них, ходят в полный рост.

Младший лейтенант Ефремов — командиру взвода было присвоено новое звание — собрал разведчиков и направился с ними в район предстоящего поиска: надо было изучить местность. Редкая трава покрывала склоны холма. Хорошо было видно рыльце пулемета, чуть возвышавшееся над бруствером. Метрах в двухстах перед вражеской огневой точкой было невысокое проволочное заграждение в один ряд. Ход сообщения тянулся от траншеи до самого леса. Среди деревьев проглядывала крыша свежесрубленного сарая. Ветер донес звуки веселой немецкой песенки, усиленной мощным громкоговорителем. На поляне перед лесом появилось несколько солдат, на которых вместо гимнастерок были спортивные майки-безрукавки. С минуту они перебрасывали руками мяч, а потом ушли в лес. Эта идиллия никак не вязалась с последними донесениями наблюдателей: они замечали в поведении «небитых немцев» совсем другое.

Неожиданно появилась лошадь и галопом поскакала по поляне. Следом за ней выехал всадник. У пулеметной точки он круто осадил коня и, словно убедившись в бесполезности погони, картинно потряс карабином и повернул назад. Гитлеровские солдаты, расстреливавшие даже куриц на деревенских улицах, равнодушно смотрели на небольшую серую лошадку, уходившую от них. Оглянувшись и увидев, что за ней никто не гонится, лошадь стала неторопливо спускаться с холма. «Сейчас ее прикончат, — подумал Сергей. — Перед огневой точкой наверняка есть минное заграждение, немцы не допустят, чтобы какая-то кляча подорвалась на нем, выдала расположение мин». Взрывов не было. Весело помахивая хвостом, лошадка направилась к проволочному заграждению и, не найдя прохода, двинулась вдоль него. Длинная очередь преградила ей путь. Лошадь заметалась, прыгнула через заграждение и помчалась напрямик к нашим позициям. И тут будто арканом захлестнуло лошадку — она рухнула на траву. Ветер донес до разведчиков короткую, очень короткую пулеметную очередь.

У Сергея мелькнула мысль, что от места, где упала лошадь, до угла сарая нет минных ловушек, противопехотных заграждений. По следу лошади можно будет пройти в тыл врага, узнать, что скрывается за деревьями, атаковать беспечного, развлекающегося противника. А потом пришли другие мысли. Он высказал их в кругу друзей, когда младший лейтенант Ефремов стал расспрашивать, что видели разведчики.

— Новая немецкая часть ведет какую-то игру, заманивает.

— Правильно, — согласился Ефремов.

— Сейчас для них самое неподходящее время заниматься спортом.

— Я тоже так думаю.

— Немцы построили сарай с музыкой для приманки.

— Дальше, Сергей.

— Лошадь не немецкая, местной породы. Наверное, взята у жителей села Ягодного. Она должна была бежать именно к нашим позициям, к своим хозяевам. Она не сама вырвалась на волю. Ее, наверное, нахлестали кнутом и выпустили. Лошадь умышленно не убили сразу. Гитлеровцы поставили в лесу какой-то капкан, и им хочется, чтобы мы в него попали. Даже путь показали. Если мы пойдем здесь, будет плохо.

— Не торопитесь с таким выводом, — сказал Ефремов. — Противник заманивает в ловушку не разведчиков.

…Ночь выдалась темная, ветреная, холодная. Временами шел дождь. Отправляя разведчиков в поиск, политрук Павлов знал, что гитлеровцы стянули сюда новые части. Необходимо было узнать, откуда они прибыли, какие имеют силы. Политрук «е говорил неправды о «разлагающемся» противнике. Наоборот, сопоставив донесения наблюдателей, он сказал, что гитлеровцы начали ощущать опасность возмездия и будут теперь сражаться «изо всех сил, до самой своей смерти». Политрук призвал разведчиков к величайшей бдительности в борьбе с опасным врагом и опять произнес слова, которые часто повторял: «Пожалуйста, осторожнее, ребята…»

С наступлением темноты по направлению к немецкой пулеметной точке поползли саперы. Немного времени потребовалось им, чтобы добраться до трупа убитой лошади. Самоуверенный, «развлекавшийся» днем противник не освещал местность перед пулеметной точкой, а это было на руку саперам. На поле, где они двигались, оставались чучела людей. Их ставили «на ноги» — привязывали к палкам, воткнутым в землю. Два маскхалата, набитых травой, саперы положили на проволочное заграждение, немного отползли и, отрыв окопчики, укрылись.

А в это время группа Ефремова была уже неподалеку от сарая, возле которого днем резвились немецкие «спортсмены». На пути разведчиков оказалось минное поле, проволочное заграждение. И ракетчик часто освещал местность. Его можно было взять в плен. Но не годился он в «языки». Давно было известно, что сюда приходят немцы из старой, «битой» части. Разведчики осторожно ползли к сараю, куда заманивал их странный противник, но двигались в обход, слева.

У крайних деревьев устроили засаду. Разведчики замаскировались и стали ждать, когда «язык» попадет в ловушку.

В условленное время перед немецким проволочным заграждением взлетела красная ракета, и сразу же раздался дробный перестук пулеметов. Густая темнота озарилась светом многочисленных ракет. Немецкие пулеметчики били по чучелам, расставленным на поле саперами. Ожил молчавший холм, показал себя «беспечный противник». Забухали минометы. Луч прожектора осветил чучела, лежавшие на колючей проволоке, потух, и в тот же миг раздалось несколько оглушительных взрывов, словно крупные авиабомбы подняли на воздух проволочное заграждение.

На помощь немецким пулеметчикам, отражавшим «атаку» русских, спешила подмога. Отрывисто перекликаясь, толкая друг друга, мимо притаившихся разведчиков пробегали вражеские солдаты. Их было более двадцати. Самый крайний из них, отставший, вдруг упал на землю и выругался — его подсекли туго натянутой веревкой.

Когда проворные руки отобрали у немца автомат, тот рванулся, отшвырнул Костромина, приподнялся и ударил набежавшего Уразбахтина. На рассвирепевшего гитлеровца навалился Ефремов. Стряхнув его с себя, немец бросился в сторону, но наткнулся на дерево и упал. Его настиг Костромин, ударил рукояткой пистолета, но гитлеровец подмял разведчика под себя и замахал кулаками.

Лил дождь. Гремела пулеметная стрельба, светились ракеты, куда-то бежали гитлеровские солдаты. А под большой елью кипела жестокая борьба. Отбивался немец, на которого насели три разведчика. Словно не почувствовав оглушительного удара, который нанес по спине врага опомнившийся Уразбахтин, гитлеровец вскочил на ноги, дико заревел и бросился по направлению к сараю. Сергей Матыжонок решительно шагнул навстречу немцу, в ужасе продиравшемуся через кусты, ударом приклада сбил его на землю. На помощь подбежали Ефремов и Костромин. Втроем едва удалось подхватить «языка».

У пулеметной точки слышались команды. При свете вспыхивающих ракет разведчики видели немецких солдат, сгорбившихся, мокрых, тянувшихся небольшими группами к вершине холма. Они действительно немного повоевали: наши саперы встретили бежавших гитлеровцев дружным огнем из автоматов. Два немецких солдата вдруг направились навстречу разведчикам, волочившим «языка». Раздалась короткая очередь, и гитлеровцы упали. Еще несколько метров, еще несколько секунд… Но вот все подошли к заграждению. В небо взвилась зеленая ракета, и сразу же послышался залп наших минометов. Загорелся сарай. Уцелевшие немецкие солдаты скрывались в лесу.

У подножия холма группа гитлеровцев сделала попытку отбить пленного. Несколько человек бросились слева, наперерез разведчикам, но попали под огонь группы прикрытия, предусмотрительно поставленной здесь еще с вечера. К часу ночи немец с необычной фляжкой на поясе и нашивками фельдфебеля на кителе был доставлен в блиндаж.

«Язык» на минуту очнулся: младший лейтенант Ефремов влил ему в рот несколько капель душистой жидкости, оказавшейся во фляге пленного. Гориллообразный, с квадратными плечами человек, к радости разведчиков, задвигал челюстями, о плечо отер капельки рома, блестевшие на его тупом подбородке, и злобно уставился на Ефремова. Ничего не ответил пленный на вопрос Скульского и опять закрыл глаза.

— Сразу видать, что новичок, — сказал Ефремов. — Придет в себя, разговорится.

Но пленный так и не заговорил. Его руки безжизненно сползли с груди, он вдруг захрипел, вытянулся.

— Готов, — мрачно сказал Савченко.

— Неужели? — Костромин приложился ухом к широкой груди гитлеровца, послушал и свирепо накинулся на Сергея:

— По голове ударил?

— Прицеливаться некогда было, — нахмурился Сергей. — Хватил, сколько было сил.

— Угробил такого «языка»! — рассердился Уразбахтин.

В блиндаж вошли саперы. Доложили, что немцы подорвали свое проволочное заграждение управляемыми фугасами: в спешке и панике они не разобрали, что его «форсируют» чучела. Гитлеровцы бросились в образовавшиеся бреши, наткнулись на огонь и потеряли более десяти человек.

Ефремов взял трубку телефона. На улице лил дождь, и командиру взвода не хотелось упускать дорогого времени. Ложная атака, подготовленная совместно с саперами и артиллеристами, показала, что участок, куда гитлеровцы заманивали наших солдат, ночами тайно насыщался различными огневыми средствами. Они были уничтожены сокрушительным артналетом. Младший лейтенант представлял положение противника, недосчитавшегося многих солдат, огневых точек, позволившего целому отделению русских зайти в тыл и утащить «языка». Чутье подсказывало ему, что враги не ожидают повторного удара, и, позвонив командиру разведотряда, он попросил разрешения на новый поиск.

— «Языка» приказано взять во что бы то ни стало, — сказал Ефремов.

Через полчаса семеро опять двинулись к немецкой пулеметной точке. Сквозь пелену моросившего дождя, освещаемую мерцающим светом ракет, были видны силуэты двух вражеских солдат, бродивших по поляне перед лесом. Они подбирали трупы. Разведчики проскользнули через бреши в заграждении и поползли. Час назад младший лейтенант Ефремов заметил, откуда выбегали немцы.

Выдвинулись влево и залегли Савченко и Уваров, отползли вправо Ефремов и Скульский. Вооруженные Ручными пулеметами, автоматами и гранатами, они чутко прислушивались, оберегая разведчиков группы захвата: Анвара Уразбахтина, Ивана Костромина и Сергея Матыжонка. Им было приказано подползти к землянке и связать часового. Если охраны возле нее не окажется, разведчики должны были взять в плен первого, кто выйдет на улицу или пройдет мимо. Сергею Матыжонку было приказано при всех обстоятельствах уходить последним.

Последним…

Медленно продвигались к цели разведчики. Никто их не окликал, ни один вражеский солдат не встретился. Тропинка привела к крайней землянке. Часового нигде не было. Сергей первым подполз к светившемуся оконцу и заглянул внутрь землянки. Два немецких офицера сидели у топившейся железной печки и сушили одежду. Виднелись сапоги гитлеровцев, лежавших на нарах.

Прошло минут десять, на улицу никто не выходил. Неподалеку послышался возбужденный разговор двух немцев. Кто-то щелкнул затвором, шумно вытер ноги и зашел в соседнюю землянку. В любую минуту разведчиков могли обнаружить. Надо было действовать. Сергей понимал, что в этой обстановке едва ли удастся без шума схватить «языка», и ни на миг не забывал, что должен был уходить последним. Надо постучать в окно или в дверь землянки. Уразбахтин и Костромин схватят гитлеровца, который появится на улице, оглушат его, свяжут и потащат к своим, а он должен встать у входа, действовать ножом, прикладом, гранатой. Как вызвать немца на улицу? Стук в окно насторожит их, они выйдут с оружием, наверное, всей группой.

Лил дождь. Крупные, тяжелые капли падали с крыши землянки, искрились в лучах света, выбивавшегося из оконца. Пахнул ветерок, принес дымный запах сухих еловых дров — запах сибирской тайги. И в этот миг вспомнился Сергею морозный зимний вечер.

…Его отец, любитель охоты на коз, однажды поехал с компанией в тайгу. В старом пустом зимовье охотники расположились на ночлег. Долго не удавалось разжечь печь. Дым никак не шел в трубу и вскоре выгнал всех на улицу. Долго мучились охотники, пока один из них не догадался забраться на крышу. Какой-то «веселый» человек, а может, хозяин зимовья, не хотевший, чтобы в трубу падал снег, забил в нее деревянную чурку. Вытащили охотники пробку, и загудела печь.

Теперь Сергей знал, что ему делать. Он подполз к товарищам, шепнул: «Здесь крупные караси, встречайте», — и стал тихо подниматься на крышу землянки. Из трубы вылетали искры, показывались косые язычки пламени. Разведчик нащупал накат из бревен, но ничего подходящего не нашел. Тогда он вынул нож и резкими взмахами стал резать свой маскхалат. Холодная сталь скользнула по телу… Знакомое с детских лет, веселое и беспокойное чувство дерзости охватило разведчика. Сергей решительно сжал в руках кусок ткани и засунул его внутрь трубы.

Не стало больше пахнуть горящими еловыми дровами. Свесившись с крыши, разведчик опять заглянул в окно землянки. Дым валил из всех щелей печурки. Один из офицеров открыл дверцу, поправил дрова и стал тереть глаза. Другой, тот, что сидел справа у печки с фуражкой на голове, но в нижнем белье, спокойно и глубокомысленно показал пальцем на потолок землянки, набросил на плечи шинель и направился к выходу.

Скрипнула открывшаяся дверь. Словно привидение, тень гитлеровца возникла справа, в противоположной стороне от того места, где притаились Уразбахтин и Костромин. Немец сделал несколько шагов к окошку, откуда легче было забраться на крышу. Трубочист совсем близко… Сергей мог схватить шарившую, за что-то цеплявшуюся руку врага, мог ударить по голове гитлеровца прикладом, пнуть в его лицо сапогом. Осторожным, бесшумным движением разведчик отодвинулся от края крыши: чувствовал, что его боевые друзья уже где-то здесь, совсем рядом. Вдруг голова гитлеровца, взбиравшегося на крышу землянки, исчезла. Послышался сдавленный стон, шум падающего тела. Сергей понял, что произошло, и мгновенно догадался, где теперь его место. Он выхватил нож, спрыгнул на землю, продвинулся к двери и замер.

— Ганс? — крикнул кто-то из землянки, кашляя. — Ганс?

Но Ганс уже не мог говорить.

Сергей остался один и мысленно поклялся не выпустить из землянки ни одного гитлеровца, сделать все, чтобы его друзья, схватившие «языка», сумели без помех добраться до группы прикрытия. На это было нужно не менее трех минут.

Три минуты — и не меньше. Хотя бы ценой своей жизни!

Из землянки, громко ругаясь, вышел немец. Сергей пропустил его и изо всей силы ударил ножом в спину. Гитлеровец свалился у ног. В землянке с минуту было тихо, потом послышались встревоженные голоса. Двое или трое спрыгнули с нар. Разведчик пропустил через узкую дверь второго гитлеровца и насмерть поразил его. Успел разведчик нанести еще один удар, но рукоятка финки выскользнула из руки Сергея. Истошно закричав, немец с ножом в груди скрылся в глубине землянки.

Три минуты — и не меньше…

В землянке слышались крики. Автоматная очередь резанула по тонкой двери. Сергею казалось, что он уже целый час стоит за бревенчатой стеной, сжимая в руке автомат и гранату. Но нет, две минуты, идет третья… Пора кончать. Разведчик пинком распахнул дверь, отскочил, швырнул в клубы дыма гранату и исчез во мраке ночи.

Занимался рассвет, когда разведгруппа младшего лейтенанта Ефремова вернулась из ночного поиска. Пропуская мокрых, уставших бойцов, прислушиваясь к затихавшим выстрелам, Ефремов остановил Сергея:

— Подожди, давай покурим. Ты солдат, настоящий солдат. Оправдал мои надежды… Я очень беспокоился, Сергей, но мне хотелось знать, каким ты будешь перед лицом смерти.

Вошли в блиндаж. Посреди тесного помещения на грубой табуретке, сколоченной фронтовым плотником, сидел немец с заляпанным грязью лицом. Он дрожал, виновато улыбался, широко раскрытыми глазами смотрел на смеявшихся солдат. Пленный был в нижнем белье, измызганном, мокром. Одна штанина кальсон была завернута, другая, с черными грязными тесемками, свисала на босую ногу.

— Давно я мечтал посмотреть на такого красавца, — произнес Костромин. — Я по улице его поведу, чтоб народ посмотрел.

— Вот что, Костромин, — сказал командир взвода. — Пятнадцать минут срока. Принесите пленному гимнастерку, штаны какие-нибудь…

— Гимнастерку? — удивился Костромин. — Зачем?

— Одеть надо немца.

Нехотя повернулся Костромин и пошел выпрашивать у солдат одежду для пленного. А в блиндаже опять стало очень весело. Скульский вдруг заметил на боку у Сергея Матыжонка огромную дыру.

— Собаки рвали, или, когда полз, до живой шкуры протер?

— Все брюхо грязью вымазал!

— С таким вентилятором драпать легче!

— Немец укусил?

— Просчитался малость, — смущенно сказал Сергей, запахивая дыру. — Второпях и кусок своей кожи срезал… Не почувствовал в то время… Ничего, не обидят меня интенданты! И маскхалат и гимнастерку новую выдадут… А кожа зарастет. Хорошую затычку скатал я из маскхалата. Смотрите, какого черта выкурил!

В блиндаже стало тихо. Только сейчас все поняли разведчики. Посуровевший Скульский мгновенно снял с Сергея маскхалат, задрал срезанную гимнастерку и стал перевязывать товарищу окровавленный бок.

Пленный внимательно смотрел на происходящее.

— Понял, фриц, почему печка задымила? — строго произнес Скульский и заговорил с «языком» по-немецки.

Пленный согласно кивал головой, а когда Скульский опять весело рассмеялся, внимательно посмотрел на Сергея Матыжонка и о чем-то спросил.

— Фрид интересуется, что стало с его товарищами? — переводил Скульский. — Землянка офицерская… Там был командир батальона…

— Все они уже фашистскому богу молятся на том свете, — сказал Сергей.

Зашел в блиндаж Костромин, бросил к ногам пленного шинель, брюки, гимнастерку, солдатские ботинки, хмуро сказал:

— Одевайся!

Немец облачился в сухую одежду и быстро заговорил. Скульский переводил речь пленного. Немецкий офицер, обер-лейтенант, благодарил русского командира за человеческое отношение. Обер-лейтенант! Ефремов не мог скрыть радости, и ему захотелось тотчас выяснить очень важный вопрос, ради чего в эту ненастную ночь он со своими разведчиками дважды ходил на опасное дело.

— Это из вашей части? — показал Ефремов на фляжку, взятую разведчиками у фельдфебеля-великана.

— Да, — подтвердил пленный.

— Это не немецкие фляжки.

— Они принадлежали английской армии, которую мы победили в Африке. Это трофеи наших войск в пустыне.

— Где их получили?

— Во Франции.

— Вы недавно прибыли оттуда?

— Совсем недавно. Мы охраняли английский канал.

— Ла-Манш?

— Ла-Манш, — сказал пленный. — Потом поехали на Кавказ.

— Понятно. Отвести его в штаб, — приказал Ефремов.

После допроса обер-лейтенанта в блиндаж пришел политрук Павлов.

— Обер-лейтенант сказал, что их часть направлена на Восточный фронт с севера Франции. Шесть дивизий сняли немцы оттуда, оголили целые участки. «Языка» приказано доставить в штаб армии. Наверное, небезынтересными будут его показания и для наших союзников, которые обещают в ближайшее время открыть второй фронт.

— Что-то долго они его открывают, — хмуро заметил Костромин.

— Не беспокойтесь, ребята, откроют, — улыбнулся Ефремов. — Наверняка! Как только войдем в Германию, так и высадятся.

ВДВОЕМ В ТЫЛУ ВРАГА

Вскоре Сергея отправили в школу разведчиков. Он мечтал вернуться в свой взвод, переписывался с младшим лейтенантом Ефремовым. Но за несколько дней до окончания школы вызвали сержанта Матыжонка в штаб и сообщили, что приказом командования он переводится на новое место службы.

Словно большое горе свалилось на Сергея.

— Поедете в шестьдесят четвертую стрелковую, — сказал начальник школы. — Боевая, закаленная. Еще в прошлом году, в дни Смоленского сражения, на весь фронт прогремела ее слава.

До своей новой части Сергей добрался к вечеру последнего дня 1942 года. Штаб дивизии располагался более чем за сто километров от линии фронта. Сергей только успел сдать документы, как его вызвали к начальнику разведки дивизии капитану Березовскому.

Суетливый, чем-то очень занятый, капитан хмурился, перебирал бумаги на столе, что-то искал. Механически взяв пакет, который ему принесли, он вскрыл его и, не глядя на сержанта, углубился в чтение.

— Так, — произнес он. — Сержант Матыжонок… С отличием закончил школу разведчиков… Написали о вас неплохо. Интересно, как покажете себя в деле… Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Маловато… Дела предстоят серьезные… Ну, ничего, посмотрим. Взвод Коровина расположился там> — капитан показал на один из жилых домов, видневшихся из окна. — Примите отделение, а там видно будет…

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Солдат, который сопровождал Сергея, рассказал, что капитан Березовский приехал в дивизию недавно, а командира взвода разведки, лейтенанта Коровина, солдаты прозвали Тигром… Не успел Сергей спросить, почему так называют командира взвода, они уже подошли к крыльцу, на котором стоял высокий командир с орденом Красной Звезды на гимнастерке.

— Лейтенант Коровин, — представился командир. — Сержант Матыжонок?

— Так точно.

— Как раз к празднику прибыл. Ну, проходи.

В центре стола стояла небольшая пушистая елочка, отливающая нежной синевой хвои. На ней было несколько флажков, фонариков, комочков ваты. Солдаты украшали елочку, осторожно двигаясь вокруг деревца, неожиданно выросшего среди топчанов, скатанных шинелей, ящиков, накрытых брезентом, проводов и грязных портянок, висевших на веревке над плитой.

Лейтенант ни о чем не расспрашивал Сергея Матыжонка: наверное, начальник разведки дивизии рассказал о нем по телефону. Как только сержант снял шинель, Коровин приказал отделению Сухарева построиться. Он так и сказал «отделению Сухарева» — назвал фамилию командира, которого уже не было в живых, и, чуть запнувшись на слове, не стал поправляться. Солдаты неохотно оторвались от своего занятия и построились в проходе между топчанами. С любопытством смотрели они на своего нового командира.

. — Иван Кочетков! — представил лейтенант правофлангового солдата с добродушным круглым лицом.

— Кочетков — это я, — сказал солдат и сделал шаг вперед.

— Снайпер эфира, — указал на Кочеткова командир взвода. — Кислицын!

— Есть! — откликнулся солдат.

— Молодой, но подает надежды. Филюшкин!

Из строя вышел худощавый солдат, четко повернулся кругом, вытянул узкое лисье лицо и часто заморгал белесоватыми ресницами. На лицах стоявших в строю появились улыбки.

— Разведчик Эрнст Филюшкин, — сказал лейтенант. — Хорошо знает немецкий язык. Чеботарев!

— Есть! — поспешно откликнулся один из разведчиков.

— Хороший разведчик, меткий стрелок.

— Расписал лейтенант, — самодовольно улыбнулся солдат.

— Рогачев!

— Я!

— Рогачев недавно в нашем взводе, но уже геройски проявил себя. Правильно ведет наблюдение, умеет обобщать факты. Отличился недавно в боевом поиске. Становись в строй!

— Есть, — сказал Рогачев.

— Таковы пока ваши силы, сержант. С остальными сами познакомитесь. Разойдись!

На улице давно стемнело — наступила новогодняя ночь. За столом сидели солдаты и чокались железными кружками. Играла гармошка, пели и плясали разведчики. Сергей Матыжонок недолго принимал участие в общем веселье. Выпив немного разведенного спирта, сержант поговорил с солдатами и, сославшись на усталость, прилег на топчан. Дважды к нему с кружкой в руке подходил Филюшкин, требовал «опрокинуть еще одну».

У стола шумели. Сергей тщетно старался забыться. Не пьяные, хвастливые голоса мешали ему, в глазах стояли образы дорогих товарищей. К ним уже не вернешься, не придешь, хоть родной 863-й полк был не так уж далеко. Вспомнилось утро, когда он отъезжал в школу разведчиков. Ожидая машину, Сергей говорил Ефремову о близкой победе, о втором фронте, который, наверное, вот-вот откроют союзники, что всю жизнь разведчиком он быть не собирается и, наверное, бесполезной будет учеба.

— Много еще фронтовых дорог придется пройти нам с тобой, — сказал Ефремов. — Война будет трудной до самого конца. Потом поймешь, что правильно решило командование послать на учебу в это трудное время тысячи фронтовиков. А насчет будущего… Хочу, чтобы ты всегда был в передовой цепи. Наша партия идет вперед по неизведанному пути, и ей очень нужны разведчики.

Помахал на прощанье дорогой, суровый с виду человек, повернулся и зашагал к землянкам. Расстались…

Трудно будет без Ефремова на новом месте, в новой, непривычной обстановке… Откуда-то пришла мысль, что взвод лейтенанта Коровина не готов к выполнению боевых задач, но Сергей отогнал ее: не мог плохо думать о человеке, на груди которого блестел орден.

И все-таки на другой день Сергей решил сказать командиру взвода правду. В школе сержанту постоянно напоминали, что разведчик в любой обстановке должен чувствовать себя разведчиком. Знакомясь с бойцами, сержант вел поиск — очень важный и ответственный, результатом которого был вывод: во взводе, упоенном какими-то успехами в прошлом, не было дисциплины.

* * *

В пасмурный день пробирались по лесу два человека. Это были Сергей Матыжонок и Иван Кочетков. С каждым шагом все дальше отдалялись они от своей воинской части, от линии фронта.

Прошло уже более двух суток с тех пор, как разведгруппа перешла передний край обороны противника. В тыл врага вышло семеро, в живых осталось двое. Боевой приказ, который дали разведчикам, не был выполнен.

Безмолвие заснеженного леса окружало разведчиков. Идти было трудно. Ноги глубоко проваливались в подтаявший снег. Кончилось продовольствие. К вечеру разведчики подошли к хутору Выселки — конечной точке заданного маршрута. У большой сосны Кочетков остановился.

— Кажется, все, — сказал он, через силу улыбнувшись. — Не могу больше…

— Отдохни, Ваня, — предложил сержант. — А потом пойдем. Надо добраться до домов.

Идти вперед — в этом был единственный выход из создавшегося положения. Прислонился спиной к дереву и сразу же заснул Кочетков. Сергей Матыжонок лег на снег, закрыл глаза.

…Три дня назад их было семеро. Семеро бесстрашных, зорких, готовых на опасное дело — сержант тогда не сомневался в этом. Последний день на передовой, кажущиеся бесконечными часы наблюдений… И боевой приказ командования, коротко переданный лейтенантом Коровиным:

— По имеющимся сведениям, гитлеровцы готовятся к крупной перегруппировке своих сил. Командир дивизии приказал произвести разведку в тылу противника, выяснить намерения вражеского командования. Все данные будем передавать по радио. Слушайте маршрут и порядок движения…

За несколько часов до начала операции прибыл на передовую начальник дивизионной разведки капитан Березовский.

Еще было время рассказать о том, что начинало серьезно беспокоить сержанта.

…В первых числах января 1943 года дивизия заняла позицию на передовой. Взводу лейтенанта Коровина приказали готовиться к ответственным поискам. Ревностно исполнял службу молодой сержант, дни и ночи проводил на учебном поле, воспроизводившем передний край обороны противника. Показывал сержант, как перебираться через траншеи, обнаруживать минные поля, резать проволоку, незаметно подбираться к цели. И если разведчики действовали неуклюже, шумно, заставлял все повторять, переделывать. Не любил заниматься Эрнст Филюшкин, служивший раньше в морской пехоте. Как-то на замечание, что он не умеет ползать, Филюшкин самоуверенно заявил, что «прополз от Таллина до Ржевских лесов и предпочитает теперь сражаться в полный рост». Изредка бывал на учебном поле лейтенант Коровин, смотрел, как занимались разведчики, и снисходительно хлопал по плечу потного, злого Филюшкина.

— Что, братишка, досталось? — и, повернувшись к сержанту, хмурился: — Хватит. Пожалей людей.

А когда Сергей начинал доказывать, что некоторые, даже бывалые разведчики действуют нечетко, заявлял:

— После курсов всегда так кажется. Моим орлам не впервые ходить на дела.

В последних боях перед Новым годом отличились разведчики взвода лейтенанта Коровина. В поиске, в котором участвовали Рогачев, Филюшкин и Кочетков, были захвачены два немца — лейтенант и солдат войск связи. При них оказались секретные документы. Возглавлявший поиск лейтенант Коровин назвал его в своем боевом отчете героическим. Начальник дивизионной разведки благодарил лейтенанта за умелое руководство операцией, сказал, что «языки» выдали важные сведения. Все разведчики, ходившие в поиск, были награждены медалями «За отвагу».

Но однажды на занятиях стал расспрашивать сержант о подробностях удачного поиска: хотелось, чтобы молодые солдаты перенимали опыт бывалых разведчиков. Запнулся Рогачев, стал рассказывать о поиске совсем не так, как доносил командованию лейтенант Коровин.

— В общем как было, так и было, — смутился Рогачев.

Заметил сержант: беспокойно озирался, подмигивал отвечающему Филюшкин. А когда покрасневший Рогачев присел на лавку, Филюшкин вдруг встал и начал говорить за него. Почувствовал Сергей: что-то неладное произошло в ходе «лихого поиска». Он стал задавать уточняющие вопросы, чем смутил и Филюшкина.

— А лейтенант рассказывал мне не так, — сказал сержант. — Вы что-то путаете.

Однажды доложил сержант командиру взвода, что от некоторых разведчиков разит самогоном. Лейтенант усмехнулся: «Это во время отдыха не страшно». Сообщил, что некоторые разведчики отлынивают от учебных занятий, — Коровин равнодушно сказал: «Примите меры». А потом произошло более серьезное: разведчика Чеботарева, которому было приказано наблюдать за позициями противника, сержант застал спящим в кустах. Доложил он об этом чрезвычайном происшествии лейтенанту. «Не делайте из мухи слона», — резко сказал Коровин.

Хотелось сообщить начальнику разведки дивизии и о странных словах, которые бросил при нем лейтенант, когда узнал о предстоящей разведке в тылу врага.

— Посмотрим, как будут действовать некоторые образованные разведчики.

Но перед лицом ответственного боевого приказа, обязывающего всех слиться воедино, перед выходом в тыл врага, где борются человек и смерть, все это’ показалось несущественным, мелким. А на исходной позиции, в полузасыпанной траншее, уже перед броском, вглядываясь во мрак ночи, слабо освещаемой серпом народившейся луны, очень пожалел сержант, что не поговорил с капитаном Березовским. Послышались булькающие звуки.

— По глотку, ребята, — тихо произнес Коровин. — Сами понимаете, куда идем…

Долго пил из фляги лейтенант. Несколько глотков сделали Самко, Востриков и Чеботарев. Приложился Филюшкин. Хлебнул и радист Кочетков. А Сергей Матыжонок отказался.

— Не хочешь, значит, сержант? — с усмешкой произнес Коровин, завинчивая флягу. — А зря. Можно простудиться…

— Сержант марку держит, — ухмыльнулся Филюшкин.

Почувствовал Сергей, что страшным испытанием будет для него разведка в тылу врага. Понял, что-то нехорошее пролегло между ним, лейтенантом и «братишкой» Филюшкиным. Захотелось встать, покинуть разведгруппу, вернуться в блиндаж. Но что скажут там? Струсил, убежал, все сорвал… «Доложу после поиска», — решил он. Сердце застучало быстрее.

— Ну, пошли, — приказал Коровин. — Пора.

Сержант немного успокоился: все шли бесшумно, ступая друг другу в след. Колонну замыкал Кочетков. Встретились с саперами, которые шепотом доложили, что проволока разрезана, мины сняты и до бруствера вражеской траншеи путь безопасен. Разведчики проползли сквозь проделанный саперами проход и вдруг замерли. Немецкая ракета озарила все вокруг, залила молочным светом заснеженную долину и погасла. — Раздалась пулеметная очередь, трассирующие пули прошумели над головами. Выждав несколько минут и убедившись, что стреляли не по ним, разведчики стали осторожно продвигаться к траншее. Через несколько минут все благополучно сползли в нее и по ходу сообщения, проделанному немцами по направлению к лесу, двинулись дальше.

Справа и слева послышались залпы: вели отвлекающий огонь наши артиллеристы. Шагах в десяти от лейтенанта, двигавшегося первым, неожиданно появилась фигура немецкого солдата, который, по-видимому, до этого сидел. Солдат, никого не окликая, направился навстречу разведчикам. Когда он поравнялся с Коровиным, тот взмахнул рукой и нанес удар ножом. Глухо вскрикнув, немец присел. Оглянувшись на Филюшкина, лейтенант что-то сказал ему и стал торопливо подниматься. Не теряя ни секунды, разведчики выбрались из хода сообщения и направились к лесу. В это время позади громко треснул выстрел.

Так была совершена первая ошибка. Капитан Березовский предупреждал, что в первой вражеской траншее ночами дежурят ракетчики и наблюдатели. Коровин обещал это учесть и двигаться осторожно. Он предполагал, что немцы примут дерзко двигавшихся разведчиков за своих, рассчитывал близко подойти к врагу и бесшумно обезвредить. Поэтому сразу за лейтенантом шел Филюшкин, хорошо владевший немецким языком. На этот раз, встретив ничего не подозревавшего вражеского солдата, промахнулась рука командира разведгруппы, принявшего изрядную дозу спирта, не смогла нанести смертельный удар.

До леса, где стояла немецкая батарея, оставалось не более ста метров. Справа взлетела ракета, осветив бегущих людей в белых маскхалатах. Пулеметная очередь ударила сзади, и сразу же двое упали. Лейтенант бежал, на ходу отдавая какие-то приказания. Слышно было, что он требовал двигаться быстрее. Разведчики скрылись в лесу, но напоролись на часового, стоявшего у орудия. Раздалась автоматная очередь, упал еще один разведчик. Сергею показалось, что это был Филюшкин. Группа не остановилась.

Шли зигзагами, путая следы. Когда сзади затихли выстрелы, лейтенант приказал остановиться и, еле переводя дух, заговорил:

— Кочетков здесь?

— Здесь.

— Рацию бросил?

Кочетков ничего не ответил.

— Что? Потерял? — встревожился лейтенант.

— Раз жив, значит, со мной рация, — зло прошептал Кочетков.

— Так, молодец! — обрадовался Коровин. — Кого нет? Чеботарева, Самко…

— Востриков упал, — сказал Филюшкин.

— А ты здесь? — удивленно произнес лейтенант. — У, шкура!.. Расстреляю!

— За что?

— Почему не добил немца? Почему не прикрывал?

— Не шуми, лейтенант, — вызывающе произнес Филюшкин. — Мне еще не надоело жить.

— Ну погоди…

Покружив по лесу с полчаса, разведчики неожиданно вышли на шоссейную дорогу. Сергей онемел, когда увидел, что лейтенант, никого ни о чем не предупредив, вдруг направился к какому-то сооружению, черневшему среди деревьев. Следом за ним нерешительно тронулся Филюшкин. Не успел Коровин сделать и десяти шагов, раздался громкий окрик:

— Хальт!

Словно подкошенный, повалился на дорогу лейтенант. Филюшкин пригнулся, бросил автомат, поднялся и ринулся вслед за сержантом Матыжонком и радистом Кочетковым, побежавшими обратно в глубь леса. Вслед им били длинные очереди из автоматов.

Три человека, запыхавшиеся, испуганные, забрались в чащу. Выждав несколько минут и убедившись, что погони нет, Сергей сказал:

— Лейтенант погиб. Меня назначили заместителем командира. Слушайте мои приказания. Будем двигаться опять к шоссейной дороге, осторожно, ползком. Только так…

— Зачем? — перебил Филюшкин.

— Там мы спрячем свои следы, пойдем дальше.

— Глупости, — сказал Филюшкин. — Все кончено. Надо выбираться к своим.

Словно не услышав этих слов, сержант стал объяснять, почему они могут спастись на шоссейной дороге. От самой немецкой траншеи тянулся за разведгруппой след, который мог распутать любой вражеский солдат. Только на накатанной дороге или в населенном пункте можно будет запутать следы, выиграть время.

— Пошли быстрее, — приказал сержант.

Филюшкин, потерявший на дороге автомат, неохотно поднялся. Нельзя было терять ни минуты: наступало утро. Ползком разведчики выбрались на обочину дороги, миновали шлагбаум с будкой. За поворотом встали на ноги и размеренным шагом направились по краю шоссейной дороги на запад. Светало. Сзади послышался шум автомобильного мотора, и разведчики залегли в кювете: мимо неторопливо прошла немецкая автомашина, нагруженная сеном. Разведчики переждали немного и тронулись дальше.

Послышался скрип саней и громкие понукания. По дороге трусила лошадь, запряженная в крестьянские сани-розвальни. По сигналу Сергея разведчики вышли на дорогу и, не спрашивая у седока разрешения, прыгнули в сани. Филюшкин сделал это очень неохотно.

Седок от неожиданности опешил. Это был чистенький благообразный старик с аккуратно подстриженной клинообразной бородкой. Оглядев вооруженных людей, ввалившихся к нему в сани, он пытался было остановить лошадь, но сержант не разрешил.

— Поезжай, поезжай… Эта дорога куда идет?

— В Ново-Никольское, — хмуро ответил старик.

Несколько минут ехали молча. Непрестанно осматривались по сторонам разведчики, озирался и старик. Мимо подводы с шумом пронеслась встречная немецкая легковая автомашина. Не остановилась.

— А что везешь, дедушка? — спросил Кочетков, поднимая голову.

— Известно что, — нехотя ответил старик, оглянувшись на удалявшуюся машину. — Зерно. А вы что, разбойники? Грабить будете?

— Мы не грабители, — сказал Сергей Матыжонок.

Влево от шоссе отходила санная дорога. Сержант приказал старику остановить лошадь. Надо было немедленно убираться подальше от шоссе.

— А эта дорога куда?

— Эта на лесосеку, в Черняево.

— Далеко до лесосеки?

— Верст тридцать с гаком.

— Поворачивай туда.

— Как так? — воспротивился старик. — У меня свой путь.

— Ты русский человек, дед?

— Русский.

— Мы тоже русские. Надо помочь. Поворачивай!

Но старик уже догадался, что за люди в белых маскхалатах забрались к нему в сани. Неожиданно он рванулся, выбросился из саней и кубарем покатился в кювет. Спотыкаясь, увязая в снегу, старик бежал к лесу. Сергей подобрал вожжи и, даже не помышляя о преследовании старого человека, напуганного «разбойниками», повернул лошадь в сторону от шоссе.

Рысью проехали километров пять. Устраиваясь поудобнее, Кочетков ощупал мешки, лежавшие под новым армейским одеялом. Показалось, что они набиты не зерном. Распоров мешковину, разведчики вынули несколько папок с бумагами. Такими папками с аккуратно подшитыми документами были набиты два мешка. Разведчики поняли, что упустили предателя.

Положение усложнялось. Убедившись, что советские солдаты поехали к лесосеке, старик, конечно, вышел обратно на дорогу и, сев на попутную машину, поспешил за помощью. Ехать по дороге с документами? Настигнут. Надо уничтожить их. Остановив лошадь у большой, еще летом срубленной сосны с сухой, пожелтевшей хвоей, сержант приказал сжечь документы, которые вез старик.

Ярко запылала хвоя. Филюшкин лихорадочно ломал сучья, Кочетков вытаскивал из мешка папки, рвал, ворошил бумаги и бросал в огонь. С автоматом, направленным на дорогу, сидел на санях сержант. Через несколько минут все было кончено. Разведчики сели в сани и, немилосердно погоняя лошадь палкой, пронеслись по дороге с десяток километров. В удобном месте они на ходу выбросились из саней и, держа наготове автоматы и гранаты, залегли у дороги. Обезумевшая лошадь поскакала по направлению к лесосеке.

Погони не было. Поднялись разведчики и направились на запад. Шли по лесу весь день, ступая в след друг другу. Обходили аэродромы, вражеские гарнизоны, дороги. Не раз видели гитлеровских солдат, затаивались.

Филюшкин все время молчал, норовил отстать, и разведчикам часто приходилось останавливаться из-за него. Тогда сержант приказал Филюшкину двигаться первым, а сам пошел с Кочетковым сзади.

Вечером они услышали далекий паровозный гудок. Сержант приказал развернуть рацию и связаться со штабом дивизии. На первый же вопрос о слышимости последовал ответ: командный пункт дивизии отлично слышал «Чайку» — рацию разведгруппы, — просил передавать радиограммы.

Шумел эфир. В наушниках гремел разноголосый перезвон раций, раздавались какие-то команды, прорывалась музыка. Склонившись к аппарату, Кочетков быстро работал крошечным ключиком. Много событий случилось за день, но передавалось самое важное.

— Я — Чайка, я — Чайка, — уходили в эфир короткие знаки. — Первая ноль шесть выполнена. До ориентира «два четырнадцать» еще далеко. Была ракета. Осталось ноль три. Выбыл шестнадцать. Что делать?

С нетерпением ждал ответной радиограммы сержант Матыжонок. Боясь пошевелиться, вслушивался в эфир Кочетков. Когда зазвучала дробь морзянки и радист записал несколько цифр в адрес «Чайки», первым о том, что они означали, спросил Филюшкин.

— Из штаба дивизии, — спокойно сказал Кочетков, — передали цифру пятьдесят. Продолжать выполнять боевой приказ!

Свернули рацию. В овраге, в корнях поваленного дерева, решили разжечь небольшой костер. Обогрелись, высушили портянки, съели последний кусок хлеба — продукты остались у Чеботарева, убитого сразу же за первой вражеской траншеей.

Пододвинувшись к огню, Филюшкин шевелил палочкой угли, о чем-то сосредоточенно думал, Кочетков дремал. Сержант Матыжонок рассматривал бумаги. Одну из папок — с орлом и свастикой на обложке — он захватил с собой.

— Слушай, Эрнст, — поднял голову Кочетков. — Как же так получилось? Слышал приказание лейтенанта прикрывать нашу группу?

Филюшкин вздрогнул.

— Слышал.

— Правильное это было приказание?

— Преступное это было приказание, — отрезал Филюшкин. — Нахлестался спирта, царапнул немца, а потом — добей, прикрывай. Вы уйдете, а мне оставаться… Прямиком на тот свет… И за вами не успеть и к своим не выбраться.

— Правильно сказал перед смертью лейтенант, — взволнованно произнес Кочетков, — за свою шкуру ты боялся… В самый последний момент он понял тебя.

— Не болтай лишнего! — ощерился Филюшкин. — Посмотри на себя, награжденный за отвагу! Я буду отвечать перед прокурором. Но и ты кое за что ответишь, комсомолец!

— Ладно, — примирительно сказал Кочетков. — Поговорим по душам, когда вернемся. А знаешь, Эрнст…

Неожиданно Кочетков ринулся на Филюшкина, ударил его рукояткой ножа по голове, придавил. Не ожидавший такого оборота, Матыжонок вскочил, вынул пистолет.

— Свяжите его! — крикнул Кочетков.

И, повинуясь отчаянному призыву солдата, выхватил Сергей Матыжонок из кармана веревку, ту самую, которой надлежало вязать вражеских «языков», заломил назад руки извивавшемуся Филюшкину и скрутил их. Кочетков такой же веревкой связал Филюшкину ноги.

— Забери у него гранаты и нож, — приказал сержант.

— Нет у него ножа, — сказал Кочетков. — Когда лейтенанта убили, когда мы выбирались на дорогу… я видел, он выбросил нож. Чтобы перед вами отчитаться… Чувствовал, шкура, что спросят с него. Хотел сказать, что потерял нож, что нечем было немца добить. Прикладом можно, Филюшкин, кулаками, зубами! Если бы мне приказали… Это еще как сказать, погиб бы я или прикрыл. Из-за тебя товарищи погибли!

Ошеломленный словами Кочеткова, сержант не знал, что делать.

— И я только сегодня до конца его понял, — продолжал Кочетков. — Когда жгли бумаги, он сказал мне, что кончать надо с сержантом. Заведет, мол, он нас на смерть. «Хлопнем, — говорит, — и домой. А если туго будет…» В общем в плен предлагал сдаться! Я, говорит, немецкого происхождения, не пропадем.

В тылу врага, далеко от своей воинской части узнал Сергей, почему смутился Рогачев, когда его стали расспрашивать о подробностях «лихого поиска».

Днем, в пургу, Коровин, Филюшкин, Рогачев и Кочетков вышли в поиск. На нейтральной полосе они заметили двух людей и, неожиданно напав на них сзади, обезоружили. Это были два гитлеровца — солдат и лейтенант войск связи. Немцы заблудились и уже миновали свои позиции. Разведчикам они не оказали никакого сопротивления. У пленных были секретные документы.

Филюшкин быстро сообразил, что из счастливого случая можно извлечь пользу.

— А ведь можно и ордена отхватить, — сказал он Коровину. — Если доложим как следует. Зачем говорить, что они сами к нам притопали? Кто знает, сколько километров мы шли за ними, какое геройство проявили?

Пристрастившийся к выпивке, командир поддался на уговоры солдата, который неведомыми путями добывал ему самогон.

— Ну как, согласны, ребята?

Никто не возразил.

— Вот так, Сергей, появилась у меня медаль «За отвагу», — сказал Кочетков. — Не знаю, что они там расписали… Жжет эта медаль мое сердце. А теперь я чист. Это Филюшкин баламутил весь взвод, натравливал на вас лейтенанта. Я слышал. И Рогачев был там. Говорит, раскапывает новый сержант про наши награды, берегись, лейтенант! Ну, ничего, до первого поиска, говорит… Там перестанет докапываться.

— Все понятно, — сказал Сергей и поднял пистолет. — За действия против разведгруппы, — голос сержанта зазвучал глухо. — За попытку сдаться… За лейтенанта, за Самко, Чеботарева и Вострикова..

Сергей подошел вплотную к Филюшкину и выстрелил ему в сердце.

Забросали снегом труп Филюшкина, взяли его гранаты, потушили костер и двинулись по направлению к железной дороге. Шли всю ночь, озираясь, чутко прислушиваясь, шли и днем, чтобы в тылу врага вдвоем выполнить приказ командования.

Пасмурным февральским вечером добрались они до конечной точки заданного маршрута. Вдали курился дымками хутор Выселки.

Две шоссейные дороги соединялись на восточной окраине хутора. Рядом проходила железная дорога на Вязьму. По этим магистралям гитлеровские захватчики снабжали фронт. Здесь и надо было выяснить характер и цели перегруппировки немецких войск.

Разведчики перешли заснеженное, местами уже почерневшее поле и, укрываясь за обрывистым берегом речушки, осторожно продвинулись к хутору, замаскировались в снегу возле проруби и стали наблюдать.

Приходили за водой женщины, приходили дети. Приезжал мужчина — поил разгоряченную лошадь. Запоминали разведчики, куда направлялись люди, куда входили. Определяли подходы к хутору, запоминали тропы, укрытия.

К вечеру пришла за водой старая женщина, за подол которой держалась девочка лет шести. Начерпав ковшиком воды в старые деревянные ушаты, женщина тихо пошла по тропинке и скрылась в крайнем домике.

Как только стемнело, Сергей Матыжонок направился в этот домик. И совсем не нужно было Кочеткову, тревожась за сержанта, с автоматом стоять у входа в дом, где жила Анфиса Никаноровна Васильева. Прав был подполковник, читавший лекции во фронтовой школе разведчиков, когда говорил, что в тылу врага чаще встретишь друзей, чем врагов. Старая женщина, проживающая со своей внучкой на окраине хутора, была их верным другом. Немного времени потребовалось, чтобы понять это. Встал на пороге Сергей Матыжонок, оглядел избу, чуть освещенную коптилкой, и устало присел на лавку — он нисколько не сомневался, что пришел в свой дом.

— Вы кто такие? — тихо спросила женщина.

— Я, мать, оттуда, — решительно произнес Сергей Матыжонок, кивнув в сторону фронта.

— Что, от своих к немцам прибежали? — спокойно спросила женщина, привлекая к себе испуганную девочку.

— Нет, мать, — ответил сержант, — ошибаетесь. Мы пришли воевать. Нас здесь пока немного, но скоро придут все. Нас послали посмотреть дорогу.

— Дороги здесь хорошие, прямые, — сказала женщина.

— А мы сами посмотрим. Только вот устали, давно не ели… Если найдется что-нибудь у вас, помогите.

Засуетилась женщина. Быстро растопила печь, поставила на плиту чугунок картошки, достала краюху хлеба. Хотела выйти на улицу, но Кочетков не разрешил.

— Эх, сынки, — вздохнула женщина, — я-то ведь вижу, что вы наши, советские. Мы ждем вас не дождемся… За то, что я вас приняла, спасибо скажут все люди, а если выдам, то и на том свете проклянут. Я всегда жила честно. Боюсь, кто бы не зашел к нам, не погубил. Вот зачем я хотела выйти. Слышите, опять идут?

С улицы доносился неясный гул. При слушавшись, разведчики определили, что по шоссейной дороге двигались войска и техника. И первые очень важные сведения о характере этого движения дала Анфиса Никаноровна.

— Вторую ночь идут, — сказала она. — Видно, что-то задумали. И танки идут и автомобили. И пешком валят. Днем тихо, а ночью идут.

— А куда идут? — спросил Сергей Матыжонок, предполагая, что гитлеровцы стягивают войска для прорыва нашего фронта. — Налево поворачивают или по дороге на Ржев?

— Назад идут, — сказала Анфиса Никаноровна. — Туда, откуда пришли.

Нельзя было терять ни минуты. «Переговорить со своими» Анфиса Никаноровна предложила с чердака. Разведчики забрались на чердак, натянули антенну, быстро связались со штабом дивизии, предупредили, что будут важные сообщения и, оставив рацию, вышли на улицу. Анфиса Никаноровна рассказала, как лучше добраться до развилки дорог.

Вражеские войска действительно двигались на запад. Еще не доходя до шоссе, понял Сергей, что гитлеровцы перебрасывают куда-то крупные силы. Слышался грохот танков и бронетранспортеров, шумели автомашины. Войска выходили на главную магистраль с двух направлений. На развилке дорог стоял регулировщик и фонариком подавал машинам сигналы. Иногда происходили заминки, на мгновение вспыхивал яркий свет фар, слышалась ругань, машины останавливались или шли в обход. Немцы куда-то торопились.

Когда машины останавливались, чтобы пропустить колонну войск, двигавшуюся с другой дороги, некоторые гитлеровцы выпрыгивали из кузовов и отходили в поле. Одного из них, усевшегося совсем рядом с сержантом, можно было взять в плен и допросить. Очень пожалел Сергей, что не знает немецкого языка. Оставалось наблюдать, но каждая минута их кажущегося бездействия приносила важные результаты. Прошла колонна бронетранспортеров, прогромыхал трактор, волоча огромное орудие. С тихим шелестом одна за другой пронеслись до десятка легковых автомашин. За час наблюдения разведчики узнали очень многое. Осторожно они стали отходить обратно.

Хутор, казалось, вымер. Нигде ни огонька, не слышно лая собак. Уже у самого дома Анфисы Никаноровны сержант услышал грубый окрик:

— Кто шляется?

Кочетков упал на снег, а Сергей продолжал идти. Прямо на него двигался человек.

— Кто идет? — повторил тот.

— Свои, — развязно, как пьяный, ответил Сергей, вынимая из ножен кинжал.

Навстречу шел враг — это каждой клеточкой тела ощутил сержант. Перейти линию фронта, потерять товарищей, добраться до заданной точки маршрута, собрать важные сведения и потерпеть поражение, встретившись ночью с каким-то паршивым полицаем, — этого не мог допустить разведчик. Каждый его мускул напрягся, холодная и ясная мысль пронизала мозг — только не промахнуться, нанести смертельный удар. Сержант чувствовал, что стоит ему остановиться или свернуть в сторону — раздастся выстрел, поднимется тревога. Тогда все пропало. Он шел походкой пьяного человека, а когда между ними осталось не более двух метров, ринулся вперед и по самую рукоятку всадил в грудь врага остро отточенный кинжал. Не охнул, не вскрикнул человек, поздней ночью наблюдавший за порядком на единственной улице хутора Выселки. Наступив валенком на шею слабо дергавшегося человека, Сергей Матыжонок с минуту прислушивался, а потом дал знак Кочеткову:

— К дому.

Осторожно подползли, заглянули в окно. Тихо, держа наготове оружие, открыли дверь, которую Анфиса Никаноровна обещала оставить незаложенной, и отпрянули, услышав шепот:

— Ну как, сынки?

Вздрогнул Сергей Матыжонок от этого шепота. Еще мгновение — и человек, произнесший эти слова, упал бы замертво. Но ошибки не произошло. Вскоре засветились лампочки передатчика, дробно застучал ключ. Одна за другой уходили в штаб колонки знаков.

«Я — Чайка, я — Чайка! По шоссейной дороге Ржев — Вязьма скрытно движутся на запад большие силы противника. Наблюдали все рода войск, в том числе танки. В полном составе прошел артполк, перевозятся мощные орудийные установки. Передвижение войск началось вчера ночью».

Прошло около часа, и вот в наушниках послышались знакомые свистящие звуки. «050», — записал Кочетков.

Из штаба дивизии приказывали продолжать выполнять боевое задание.

Днем на шоссейной дороге было обычное движение. К обеду прошло на восток с десяток немецких автомашин, пронесся связной-мотоциклист, прогрохотали, кланяясь на ухабах, три танка с черными крестами на корпусах, прошагала рота гитлеровских солдат. И опять на несколько часов наступила тишина.

Слышалось ноющее гудение проводов. Разведчики лежали в промоине у телеграфной линии и напряженно осматривались по сторонам.

Они ушли из дома Анфисы Никаноровны, как только передали донесение в штаб дивизии. В доме было тепло, но разведчики не имели права рисковать: приказ еще не был выполнен. Рассказав Анфисе Никаноровне о человеке, которого они встретили ночью на улице и уничтожили, разведчики ушли, получив материнское благословение, котелок картошки и несколько корок хлеба — все, что оставалось в доме. Условились, что Анфиса Никаноровна будет вывешивать во дворе красное платьице внучки — знак того, что в ее дом можно идти без опаски.

За хутором разведчики повалились в холодный жесткий снег и забылись беспокойным сном. Рано утром они были на ногах: спешили, пока было темно, пройти к железнодорожной будке.

Из точки, откуда велось наблюдение, видны были и шоссейная и железная дороги. Изредка на запад и восток проходили поезда, по шоссейной дороге машины шли в сторону фронта.

Матыжонок стал не на шутку тревожиться: ему показалось, что своим донесением он всполошил командование дивизии, неправильно его информировал. Нужно было не только все проверить, но и узнать о цели ночного движения гитлеровских войск. Нужен был новый свидетель событий последних дней, а им мог быть железнодорожник. Он был рядом — только что с флажками на поясе и с большим молотком на плече зашел в свою будку. Посоветовавшись, разведчики подползли к будке, укрылись в старом, заброшенном хлеве и стали ждать, когда путевой обходчик появится во дворе.

Долго никто не выходил. Осмотрев путь и не заметив вражеских патрулей, Сергей Матыжонок заглянул в окошко и сразу же подозвал Кочеткова. Обходчик лежал на деревянном топчане. Кочетков остался на крыльце, а сержант вошел в помещение и растолкал железнодорожника.

— Здравствуйте, — сказал Сергей ‘Матыжонок, присаживаясь.

— А ты кто такой? — ответил обходчик, небритый пожилой мужчина.

Увидев направленный на него пистолет, он сел. В помещение заглянул Кочетков.

— Мы пришли за новостями. Сиди, сиди, — положил сержант руку на плечо обходчика, пытавшегося встать и недоуменно моргавшего глазами. — Разговаривать долго нельзя. Неправду скажешь — будет плохо. Куда двигается немец? Говори!

— Что говорить? — пришел в себя обходчик. — Драпать начал немец. Позавчера тронулся с места. Только их и провожаю. Им что? Нагадили и уходят. А нам как? У меня шестеро детей, один другого меньше… Не успел тогда уйти за своими, вот и пришлось за кусок хлеба наниматься…

Но сержанту некогда было слушать, почему путевой обходчик стал служить у немцев.

— Ночью сколько прошло поездов?

— Да не меньше десяти, — решительно произнес обходчик. — Все пути на больших станциях забиты составами.

— А до этого?

— Три или четыре. Раньше боялся немец ехать ночью, а теперь, как прижало, поехал.

— А что везут в поездах?

— Солдат перевозит, пушки, танки. И по шоссейной дороге движется. Днем отдыхают, чтобы наши самолеты не заметили, а ночью идут.

— Какие наши? — строго спросил Сергей Матыжонок.

— Ну, советские, пусть ваши, — обозлился обходчик. — Я, конечно, предатель в ваших глазах, враг народа. Но у меня шестеро детей, выхода не было. Даже газету мне прочитали, что Москву правительство сдает, что будет новая жизнь. Поверил… А теперь поздно. Давно понял, что вернетесь… Уходить мне, ребята, некуда. Я хотел встретить первый поезд с нашими войсками, сдать флажки и явиться с повинной. Хоть знал бы, что мои дети при нашей власти не пропадут. Я ведь не забыл ее… Сыт был, и дышалось легче, и дети учились… А теперь… Выселили их немцы отсюда на хутор, в коровнике семья живет. Все боятся, «что мои ребятишки мину на рельсы положат.

— Вот что, — сказал, подумав, Сергей. — Нас здесь много. Скажешь кому, что мы были у тебя, — тогда смерть. А лучше будет, если сбросишь немецкий поезд. К чертовой матери! Тогда не придется идти с повинной.

— А на дежурство можно идти? — спросил обходчик.

— Когда у тебя дежурство?

— В ночь.

— Вог ночью и свали немецкий эшелон. Вытащи костыли, гайки выверни. В общем сам все знаешь. Сделай так, чтобы кости затрещали у фашистов. Понятно?

— Я сперва обдумаю.

— Смотри, поздно будет…

Разведчики осторожно сошли с крыльца, осмотрелись и пошли по направлению к шоссейной дороге.

Укрывшись, они некоторое время наблюдали за будкой путевого обходчика, но оттуда никто не выходил. Тогда разведчики углубились в лес. Сержант приказал срочно связаться со штабом дивизии. Застучал ключом Кочетков. Он сообщил, что ночью гитлеровцы перебрасывают на запад крупные силы и по железной дороге.

Как только сгустились сумерки, разведчики опять вышли к железной дороге. Они сосчитали количество эшелонов, проследовавших за три часа наблюдения, заметили, какие войска двигались по шоссе, и опять передали сведения в штаб дивизии. Сергей Матыжонок вспомнил благообразного старика, которого они встретили на дороге, и приказал Кочеткову сообщить, что немцы вывозят архивы. Передали разведчики и о том, что большие станции днем забиты эшелонами с немецкими войсками.

Штаб дивизии предупредил, что в адрес «Чайки» будет радиограмма. Долго ждали ее разведчики.

«030, 043, 040», — записывал Кочетков.

Из штаба дивизии сообщили, что разведгруппа выполнила приказ и может, действуя по обстановке, выходить на соединение с частями своей армии.

На востоке слышалась далекая артиллерийская канонада. Разведчики очень хорошо понимали, что это означало.

— Заберемся в лес и укроемся, — сказал Кочетков, складывая рацию. — Наши идут сюда. Слышишь, Сергей, что происходит? Теперь надо поберечь себя, дело свое мы сделали.

— Спать, — сказал Сергей и повалился в снег.

КОНЕЦ «ЛУЧШЕГО СТРЕЛКА ГЕРМАНИИ»

Отдохнув, разведчики под вечер направились к хутору. Нужно было добыть хоть немного продовольствия.

Красного платьица перед домом Анфисы Никаноровны не было, но Матыжонок все же зашел. Хозяйка встревожилась.

— Уходите, — сказала она. — Вы старосту убили около моего дома. Полицаи все кругом обыскивают. Ко мне заходили, грозили, порвали платье, допытывались. Сегодня крушение поезда было около разъезда… Прячьтесь, сюда идут!

Сергей взглянул в окно и увидел двух немецких солдат, направляющихся к дому. Сержант юркнул в сени, как белка, взметнулся на чердак, подтянул туда лесенку и, приготовив автомат, стал прислушиваться.

Немцы прошли мимо. Сергей уже хотел было спускаться вниз, чтобы незаметно выйти из дому, но его внимание привлек шум мотора легковой автомашины, остановившейся совсем рядом.

В щель было хорошо все видно. Открылась дверца блестящей, сверкающей никелем машины. Из нее вышел шофер, открыл багажник, вытащил ведро и направился с ним куда-то вдоль улицы. Сержант понял, что в машине кончилось горючее. Из автомашины вылез высокий немецкий офицер, на черном мундире которого виднелись многочисленные награды, и стал неторопливо прохаживаться взад и вперед. Вот он подошел к задней дверце автомашины, открыл ее. На дорогу одна за другой выпрыгнули две собаки.

Нет, это были не овчарки. Две рослые охотничьи собаки, сытые, резвые, одинакового коричневого цвета с белыми крапинками, закрутились возле машины. Одна, сделав стойку, лизнула руку хозяина, другая плавно перемахнула через палисадник и стала обнюхивать невысокий забор соседнего дома. Что-то почуяв, она заскулила, забегала взад и вперед. С чердака Сергею Матыжонку хорошо было видно, почему беспокоилась собака: из будки неслышной поступью, припав к земле, тихо двигался к калитке огромный кудлатый дворняга.

Немецкий офицер забавлялся с одной из своих любимиц, а другая собака в это время перепрыгнула через калитку и оказалась в чужих владениях. Опешил вначале дворняга, несколько раз весело махнул хвостом и обнюхал морду незнакомца. Сеттер оска-лил зубы, попятился. Тогда дворняга накинулся на вертлявого пришельца, мощным ударом груди сбил на землю и, брезгливо помахивая могучей квадратной головой, стал трепать свою жертву. Сеттеру удалось вырваться из клыков пса. Он пронзительно завизжал и побежал к налитке, но дворняга в два прыжка настиг его и снова стал душить. Немецкий офицер насторожился, прислушался и ринулся во двор. Стреляя вверх из пистолета, офицер стал бить дворнягу пинками. Выпустив задушенную насмерть жертву, пес вдруг накинулся на второго сеттера, трусливо кусавшего его сзади. Лязг зубов, рычание двух схватившихся псов, выстрелы, и вот уже вторая собака с гладкой шерстью, поджимая перекушенную ногу, поскакала прочь. Остановился у калитки лохматый пес, но в тот же миг упал. Еще выстрел — и схватился за живот мальчишка лет шести, стоявший с серенькой шапкой в руках на крыльце дома. Сергей не заметил, откуда он появился. Из дома выбежала молодая женщина в белой косынке, вскрикнула и бесстрашно пошла к офицеру, стоявшему с пистолетом в руке.

— Душегуб, что ты наделал?! — женщина схватила палку.

Гитлеровец небрежным, заученным движением вскинул пистолет и, не целясь, выстрелил. Женщина зашаталась и упала.

Все произошло в одно мгновение.

Офицер нагнулся, взял за ногу задушенную собаку и поволок ее со двора. С ведром к машине торопливо шел шофер. По улице бежали на выстрелы солдаты.

Сержант до боли закусил губу. Нет, он не растерялся, не упустил дорогих секунд. Он мог уничтожить гитлеровца, учинившего жестокую расправу, и, возможно, вышел бы победителем из схватки с двумя солдатами, патрулировавшими возле дома Анфисы Никаноровны. Но совсем неподалеку стояли бронетранспортер и грузовая автомашина, в которой сидели солдаты в зеленых шинелях. Сергей прикинул расстояние до далекого леса, где он смог бы укрыться, и понял, что не успеет добежать. Его догонят, убьют. Но разведчик мысленно поклялся отомстить фашистским гадам, неожиданно напасть, нанести сокрушительный удар, а потом уйти, исчезнуть и тем самым сохранить себя и Кочеткова для дальнейшей борьбы с врагом.

Бронетранспортер направился к легковой машине, возле которой стоял офицер с крестами на черном мундире и гладил скулившего пса. Офицер кивнул на мертвую собаку и что-то приказал солдатам. Один из них взял, из рук шофера ведро и направился во двор. Враг, совершивший злодеяние, заметал следы. Гитлеровец затащил на крыльцо убитую женщину, положил ее рядом с мальчишкой, плеснул из ведра на трупы и, нагнувшись, чиркнул зажигалкой. На крыльце забушевало пламя. Не смотрел на него разведчик. Его глаза следили за удалявшейся приземистой легковой автомашиной. Она вдруг повернула влево, и перед ней раскрылись большие ворота.

Дом, который подожгли гитлеровцы, пылал, но никто не бежал тушить пожар: здесь с автоматом в руках прохаживался солдат. Сергей сошел с чердака, держа автомат наготове. К нему подошла Анфиса Никаноровна и зашептала:

— Ты видел, сынок? Это они Ванятку Громова застрелили… Бедного сироту… И его сестру…

Анфиса Никаноровна заплакала.

— Сколько народу погубили, проклятые!..

— Я рассчитаюсь с этими убийцами, мамаша, — сказал Сергей.

Кочетков, лежавший под обрывом у речушки, был потрясен рассказом о случившемся на хуторе. Но когда Сергей предложил отомстить, заколебался.

— Что мы сделаем? Их целая орава, а нас двое. Конечно, надо отомстить. Но как? Этот офицер, видать, — важная птица. Если убьем его, загонят нас. Все кругом поднимут. Я думаю, нам надо уходить…

— Нет, Иван, надо действовать, — сказал сержант. — А потом мы тронемся к своим. Я один пойду на хутор. Тебе приказываю выйти к дороге и быть возле будки путевого обходчика. Если машина пойдет на восток, то закидаешь ее гранатами. Ждать меня будешь там, где мы отдыхали, когда только вышли к хутору. Если к завтрашнему обеду не приду, значит меня не стало, выбирайся один, а еще лучше — укройся у Анфисы Никаноровны. Приказываю — не пропускать машину, если она пойдет к фронту. А на запад ей хода не будет.

— Понятно.

— Сделаешь, как я сказал?

— Обещаю! — решительно заявил Кочетков.

— Давай попрощаемся.

Смеркалось. Проводив Кочеткова, Сергей торопливо направился к хутору. Вот и дом, возле которого стоял бронетранспортер, большие ворота. Разведчик осторожно заглянул: во дворе стояла легковая машина.

Неожиданно заревел мотор бронетранспортера. Водитель включил фары, но тут же погасил их и повел машину по улице. Сергей упорно всматривался в темноту и убедился, что машина пошла на запад.

Во дворе зашумели. В узкой полоске света из открывшейся двери разведчик увидел, наконец, силуэт человека, которого ждал. Сержант стал было перелезать через забор, но у ворот замаячили фигуры вооруженных людей в полушубках. Тогда Сергей пригнулся и быстро пошел по огородам вдоль улицы. Пройдя метров триста, он перелез через забор и встал в тени дома.

Легковая машина тихо выехала из ворот и пошла по следам бронетранспортера. Навстречу ей шел Матыжонок. Действия его были хладнокровны и точно рассчитаны. Не торопясь, он метнул гранаты. Одна из них разорвалась позади машины, другая вырвала радиатор и вдребезги разнесла ветровое стекло. Машина круто повернула и остановилась. Сержант дал в упор очередь по машине и, переведя дышащее огнем дуло автомата туда, где только что стояли провожавшие офицера, ринулся вперед. Разведчик рванул дверцу: хотелось видеть палачей мертвыми. И шофер и офицер в черном мундире были неподвижны. Чтобы не сомневаться, Сергей расстрелял из автомата свесившиеся головы преступников. Под руку сержанту попалась кожаная папка, лежавшая на коленях офицера, и какой-то чехол, в котором находилось что-то тяжелое, по-видимому, оружие. Разведчик бросился вниз, к речушке, и уже в зарослях ивняка услышал редкие выстрелы.

На рассвете, запутав следы, сержант вышел в условленное место. Кочеткова здесь не оказалось. Не пришел он и в полдень, не появился и к вечеру. Тогда Сергей вернулся в дом Анфисы Никаноровны и попросил укрыть его.

Поднимая крышку подполья, Анфиса Никаноровна говорила: «Это я, сынок!» — подавала разведчику хлеб, воду, испеченную в золе картошку. А в ночь на пятое марта подняла она крышку подполья и громко сказала:

— Выходи, сынок, дождались!

По шоссе двигались наши войска. Сергей узнал, где действует его дивизия, и, попрощавшись с Анфисой Никаноровной, пошел в родную часть. К вечеру он был в своем взводе. Сержант спросил первого знакомого солдата, когда пришел Кочетков: он нисколько не сомневался, что его боевой товарищ добрался до своей воинской части. Но Кочеткова во взводе не было.

Докладывая капитану Березовскому о результатах тяжело сложившегося выхода в тыл врага, Матыжонок не говорил о трудностях, которые пришлось ему перенести. Он рассказал о плохой дисциплине во взводе, о самогоне, о павших товарищах, о Филюшкине. И человек, не менее чем Коровин повинный в гибели разведчиков, взял захваченную сержантом кожаную папку с бумагами, покрутил, повертел именное двухствольное ружье, оказавшееся в чехле уничтоженного гитлеровца, и сказал:

— Придется разобраться во всей этой истории. Знал, что Коровин взял с собой спирт, и не доложил мне тогда. Иди пока отдыхай.

Пока… Глубокой ночью Сергея разбудили. У его койки стоял вооруженный солдат.

— Одевайся, Матыжонок. Приказано тебя арестовать.

Следователь, молодой лейтенант с черными усиками над толстой розовой губой, действовал напрямик:

— За что вы застрелили Филюшкина? Говорят, вы невзлюбили его еще с первой встречи. Это правда? Рогачев — свидетель.

— Пусть Рогачев расскажет, за что он награжден медалью «За отвагу».

— Узнаем об этом, — записывал следователь. — Так за что вы застрелили Филюшкина?

— Если бы я не расстрелял его, приказ не был бы выполнен.

— Какой приказ?

— Который нам дали перед выходом в тыл врага. Мы донесли о начавшемся отходе войск противника.

— Как будто вы одни были в разведке, — скептически произнес следователь. — Как будто наша армия и без вас не узнала бы этого.

— Как вы можете так говорить! — возмутился сержант. — Мы с таким трудом… Нам на рацию передали, что разведгруппа выполнила приказ. Посмотрите радиограммы, проверьте!

— Вы теперь все можете наговорить, — ответил лейтенант. — Вы ведь один вернулись. Но нам рано или поздно будет известно, как вы выполняли приказ. Советую не тянуть. Даю день сроку. Послезавтра вы все чистосердечно расскажете.

Были у Матыжонка свидетели: славная русская женщина Анфиса Никаноровна Васильева, путевой обходчик, спустивший под откос воинский эшелон, жители хутора Выселки, видевшие злодеяния гитлеровского отряда службы безопасности и дела неизвестного мстителя. Два дня писал сержант о своих действиях в тылу врага. А на третий отворилась дверь, зашел следователь и сказал:

— Приказано освободить вас. Ошибка произошла, товарищ сержант.

Сергей вышел на улицу и увидел Березовского. Капитан улыбнулся и протянул сержанту руку.

— Вы знаете, Матыжонок, командование очень высоко оценило ваши действия в тылу врага.

Откуда вы знаете о них, товарищ капитан? Я еще не написал…

— Идите в санбат, там Кочетков лежит, вернулся… Только не будьте мальчишкой. Поменьше в штабе о дисциплине, о Коровине… Сам виноват. Погиб — и бог с ним…

Сергей побежал в санбат. Узнав, где лежит Кочетков и что с ним случилось, он проскользнул мимо врача и, бледный, в грязном обмундировании, небритый, вошел в палату.

— Ваня, друг… — припал сержант к груди боевого товарища.

— Сергей, — тихо пожал руку сержанта радист. — Я думал, что ты погиб…

Больше им разговаривать не разрешили. Взволнованный радостным событием, Матыжонок направился в свой взвод. У входа его встретил дневальный.

— Вам письма есть.

Сергей узнал знакомый почерк — писал Анвар Уразбахтин. В первый же день службы на новом месте отправил сержант письмо младшему лейтенанту Ефремову, сообщил, что принял отделение, просил писать о новостях. И вот пришел ответ. Младшему лейтенанту, наверное, некогда. Он попросил Анвара…

«Уведомляем тебя, Сергей, о своем горе. В боях за освобождение Ржева геройской смертью погиб наш любимый командир, младший лейтенант Ефремов Михаил Александрович…»

Сергей машинально вскрыл второе письмо.

«Сообщаю, сынок, что не стало у нас твоей мамы. Не дождалась она тебя, померла. Перед смертью долго болела. Все говорила, что в нашей семье ты самый маленький, просила написать, чтобы ты берег себя. Отмучилась бедная Анастасия Федоровна…»

Эти известия сломили Сергея. Он с трудом добрался до чьей-то койки и упал на нее. Его отвезли в санбат.

Много было потом у него времени, чтобы вдоволь наговориться с Кочетковым. Шли на запад наши вой-ска, двигался за ними и санбат. В госпитале, на станции Ново-Дугино, недавно отбитой у врага, друзья поправились. Иван Кочетков — от раны, Сергей Матыжонок — от нервного потрясения.

Рану Кочетков получил у дороги, куда он направился по приказанию сержанта. Не дождался радист легковой автомашины. Он услышал взрывы гранат на хуторе Выселки и понял, что там произошло. Мимо него проезжала машина с горланящими гитлеровцами, Кочетков не удержался и в упор обстрелял ее из автомата. Уже у самого леса его настигла вражеская пуля. Пуля вспорола кожу на лбу. Ранение было неопасное, но солдат, у которого кровью заливало глаза, потерял направление. Несколько дней раненый и голодный Кочетков полз на восток. Встретившись с наступающими частями нашей армии, он узнал, где находится 64-я стрелковая дивизия, и добрался до штаба. Здесь он рассказал обо всем, что произошло в дни разведки в тылу врага.

Когда Сергей выписался из госпиталя, его вызвали в штаб дивизии.

— Здравствуй, старшина, — протянул руку начальник штаба. — Поздравляю с новым званием! Ну, жив, здоров? Значит, будем готовиться к новым боевым делам?

— Я готов, товарищ полковник. Хочу только спросить… Я ничего не знаю о результатах разведки. Следствие вели, хотели меня судить…

— Вы еще не знаете, что сделали? — удивился начальник штаба. — Вы один из первых сообщили о начавшемся отходе немцев с одного из участков Ржевского плацдарма. Мы немедленно доложили об этом командующему армии и в штаб фронта. Там уже были подобные сведения. Немедленно сыграли боевую тревогу и, как видите, наступили гитлеровцам на хвост. Видели, сколько танков, орудий и автомашин побросал противник? А насчет следствия… Это дело рук капитана Березовского. Нет его теперь в нашей дивизии: не место таким людям в разведке.

В комнату вошел командир дивизии.

— Старшина Матыжонок, — представил Сергея начальник штаба.

— Слышал, слышал про твои дела, — сказал командир дивизии. — Молодец! Застрелил мерзавца, разлагавшего взвод, с честью выполнил боевой приказ. А знаешь, разведчик, кто был тот офицер, которого ты уничтожил в легковой машине? Лучший стрелок фашистской Германии, полковник войск СС фон Вейцель. «Научные» труды имел. Сотни советских людей убил этот гад. За то, что ты уничтожил фашистского выродка, — отцовское спасибо! Но и поругать тебя нужно, старшина, очень крепко! Проявил беспринципность: не доложил вовремя о положении во взводе. Еще поговорим об этом… Пойдем.

В своей комнате генерал молча открыл сейф, вынул красную коробочку и сам прикрепил к гимнастерке разведчика орден Красной Звезды.

— Носи с честью!

НА ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ «СМОЛЕНСКОГО ВАЛА»

Дивизия наступала, но недалеко от города Ярцева была задержана превосходящими силами врага. Приходил в разведроту начальник штаба дивизии и сообщил о секретном циркуляре гитлеровской ставки, попавшем в руки нашего командования. Немецким солдатам приказано возвести «несокрушимый смоленский вал», изматывать русских. Командованию дивизии крайне нужны «языки». Терпят поражения разведгруппы, возвращаются ни с чем… Сух и лаконичен полученный боевой приказ: отделению разведчиков во главе со старшиной Матыжонком выйти в поиск, скрытно подойти к объекту и внезапно напасть на него с целью захвата пленного.

Уже несколько раз отделение старшины Матыжонка выдвигалось «а нейтральную полосу. На бугре, сразу же за шоссейной дорогой Москва — Смоленск разведчики заметили блиндаж, метрах в трехстах от него бетонный колпак — пулеметную точку. Как только начинало смеркаться, слышалась музыка — немцы проигрывали одну и ту же пластинку. Это было сигналом. Пятеро немцев вылезали из-под колпака и по траншее шли в блиндаж на ужин. Наблюдатели заметили, что ужинать гитлеровцы шли организованно, группой, а возвращались к пулемету поодиночке, вразброд. Четырех любителей горячего супа |решено пропустить, а отставшего схватить.

Сразу же за речушкой, протекающей на середине нейтральной полосы, обнаружено сплошное минное поле. В бинокль хорошо видно проволочное заграждение в два ряда кольев и высокий лесной завал. Гитлеровцы вырубают лес, ночами возводят преграду для наших танков. Неизвестно, что там, за завалом: может, какие-нибудь ловушки, а мины наверняка. Потом разведгруппа выдвинется к траншее у шоссейной дороги. Там все и произойдет…

Недели две тому назад в подразделениях дивизии было объявлено о записи добровольцев в разведроту. Желающих нашлось много. Спешно учились — и вот теперь экзамен.

Старшина оглядел бойцов. Только что вошел в блиндаж Петр Антипов. Сегодня он будет охранять проходы в проволочном заграждении. Парень самый обыкновенный: сухощавый, смуглый, добродушный, а глаза у Антипова особенные — черные как угли. Прищурится, наведет пулемет, и в этот миг сильно дрожат его пушистые ресницы — цель нащупывают. Видит старшина: волнуется Антипов, переходит с места на место, заговаривает с товарищами, рассеянно слушает их. Идет в первый поиск…

Оба коренастые, степенные и молчаливые, Михаил Потемкин и Семен Величко откуда-то из Тамбовской области, бывшие колхозники. Сидят и покуривают…

Перед лесным завалом друзья разойдутся в разные стороны, замаскируются и будут прикрывать группу захвата. Высокий, неторопливый в движениях Валентин Пахомов с ручным пулеметом выдвинется в это время к немецкому блиндажу. Поужинают гитлеровцы и пойдут по траншее к пулемету. Пахомов про-пустит их, а когда отставший солдат будет схвачен, начнет отползать к своим. Но не всегда все происходит бесшумно. Вскрикнет немец, нашумит, поднимется тревога. Плавной опасностью будет тогда блиндаж: оттуда бросятся немцы в погоню. Пахомову нельзя будет отступать, иначе погибнут все. Наверное, не подведет.

Протирает гранаты, готовит к ним запалы Илья Мицуренко. Он будет прикрывать группу захвата от огня пулеметной точки справа. Если отставшего не удастся взять бесшумно, если поднимется тревога, разведчик должен стремительно ворваться на огневую точку, забросать ее гранатами и отходить. Илья Мицуренко приехал на фронт с Камчатки, был рулевым на рыболовном судне. Собирался «учиться на капитана», но помешала война.

На Георгия Орешина надеется старшина. Отчаянный это парень, бесстрашный, ловкий. Георгию идет восемнадцатый год, но все знают, что он в военкомате «прибавил себе годик на всякий случай». Парень способный, умеет играть на скрипке, знает наизусть много стихов Маяковского. Собирается после войны стать артистом…

А вот помощник… Сержант Игорь Полынцев только что прибыл из разведшколы. Смелый, опытный — уже несколько раз ходил в тыл врага, но порывистый, горячий, порой очень невыдержанный.

Мысли старшины Матыжонка прервала команда: пора было двигаться на исходную позицию.

Под покровом дождя разведчики переходили вброд речушку, протекавшую по нейтральной полосе. Шли цепочкой, метрах в десяти друг от друга. До наступления сумерек оставалось около часа. За это время нужно было продвинуться вперед более чем на два километра. Позиций противника не было видно. Над долиной низко нависли облака. Слышались глухие артиллерийские залпы.

Просвистел шальной снаряд. Водяной колпак поднялся на речушке, мощно лопнул, подняв фонтан грязи. И как не бывало Володи Белонога, единственного сына профессора из Саратова… Остановились, как по команде, разведчики, оглянулись, стиснули зубы и снова пошли вперед.

На берегу встретились саперы. В минном поле они сделали проход, обозначив его вешками. Саперы предупредили, что не успели сделать контрольную проверку разминированного участка. Размеренным, бесшумным шагом, рискуя подорваться, цепочка людей двинулась дальше. Над их головами с шуршанием пронеслось несколько снарядов. Так было каждый день: выпустив десятки снарядов и мин, прощупав нейтральную полосу, немецкие солдаты брались за тарелки, термосы и ложки: наступала пора ужина.

Разведчиков не испугал беспорядочный обстрел. Они добрались до проволочного заграждения и залегли: было решено сделать два прохода. Старшина натягивал проволоку, а Георгий Орешин надкусывал ее. Чуть поодаль работала вторая группа. Все действовали быстро и бесшумно.

Когда послышался хрустящий щелчок — старшина переломил последнюю нить, — Орешин двинулся ко второму колу. В этот миг руки старшины плавно прошли влево, вправо, вверх. Внезапно его пальцы наткнулись на какое-то препятствие. Наткнулись и сжались, словно о что-то сильно ожегся разведчик. То была проволочка, очень тонкая, немного поржавевшая и поэтому незаметная над прошлогодней травой. Старшина взял у Орешина ножницы и, перекусив проволочку, облегченно вздохнул. Стоило чуть натянуть ее — последовал бы взрыв. Мину, которая оказалась перед Орешиным, старшина решил обезвредить: было жаль затраченного труда, не хотелось делать проход в другом месте. Легкими прикосновениями пальцев он снял маскировочный слой и вывинтил из мины взрыватель. Нашел и обезвредил мину и сержант Полынцев.

Разведчики проделали два прохода и, оставив для их охраны Антипова, поползли дальше. Метрах в ста от лесного завала от группы отделились, направляясь на фланги, Потемкин и Величко. Остальные быстро преодолели высокий накат из спиленных деревьев, бревен и толстых сучьев.

Сразу же за завалом оказалась глубокая яма: немцы начали копать противотанковый ров. Об этом в штабе дивизии еще не знали. Местами стенки рва соединялись перемычками. Разведчики перебежали по ним на другую сторону, подобрались к шоссейной дороге и стали осторожно двигаться к траншее.

Быстро темнело. Ветер донес звуки музыки. Ужин, по-видимому, начался. Справа на бугре неясно обозначился бетонный колпак. Старшина дал знак, и туда пополз Илья Мицуренко. По направлению к блиндажу двинулся Пахомов. Выждав несколько минут, старшина опять дал знак. Полынцев и Орешин поползли на бруствер. Им было приказано пропустить вражеских солдат, осторожно сползти в траншею, напасть на последнего гитлеровца, оглушить его, мгновенно связать и выбросить на бруствер. Не удастся сделать все бесшумно — группа будет отходить с боем. Тогда заговорят пулеметы и автоматы. Разведчикам нужно будет быстро отойти к завалу, дать красную ракету, и на головы тех, кто находится за шоссейной дорогой, обрушится огонь нашей артиллерии.

…По траншее один за другим шли с ужина немцы. Наступал решительный момент. Но того, что намечалось, осуществить не удалось. Игорь Полынцев обнаружил, что бруствер траншеи заминирован. Старшина делал отчаянные знаки, но Полынцев был неподвижен. Притих и Орешин. MIHMO разведчиков, громко разговаривая, проходили немецкие пулеметчики. Появился последний, отставший. Вспышка огня на мгновение осветила противоположную сторону траншеи: солдат закурил и, громко высморкавшись, беспрепятственно пошел дальше.

Полынцев отполз к Матыжонку и рассказал ему о минах, поставленных гитлеровцами по самому гребню бруствера. В этот момент позади послышалось тяжелое шарканье множества ног, раздалась негромкая команда на немецком языке. Разведчики затаились, прислушались. Со стороны рва донеслись приглушенные голоса, стук разбираемых лопат и ломов. Такие звуки доносились и справа и слева. Уходить было некуда.

— Будем прорываться? — встревоженно спросил Полынцев.

Рано или поздно гитлеровцы, которые пришли копать ров, обнаружат разведчиков. Пока солдаты не разбрелись, надо идти назад, метнуть гранаты и, вызвав замешательство, лезть на завал. Здесь надо дать сигнал нашим артиллеристам. А Пахомов и Мицуренко? Не успеют, погибнут…

Старшина положил руку на плечо Полынцева и шепотом сказал, что они это всегда успеют сделать. Надо было ждать. Сергей не сомневался, что все разведчики примут правильные решения.

Накрапывал дождь. Неподалеку молчаливо рыли землю солдаты. Изредка они очищали лопаты от налипшей глины, и тогда слышался сердитый голос. Держа наготове оружие, разведчики лежали у бруствера. Несколько раз совсем рядом возникали фигуры медленно прохаживавшихся людей, и тогда разведчики наводили на них автоматы. Была очень опасная минута: совсем рядом словно из-под земли стали вырастать тени вражеских солдат с большими ранцами на плечах. Их было шестеро. Дождавшись седьмого, вылезавшего из хода сообщения — он был метрах в двадцати, — немцы пошли по направлению к шоссейной дороге. Их окликнули. Солдаты назвали пропуск и куда-то исчезли.

Старшина Матыжонок стал догадываться, что за люди рыли противотанковый ров. Не слышно было разговоров, шуток, восклицаний — так на своих позициях не могли работать немецкие солдаты. В глухом ритме труда тех, кто копошился у завала, чувствовалось что-то тягостное, недоброе. И, приблизив губы к уху своего помощника, старшина шепнул:

— Пленные.

Встрепенулся Полынцев. Ему захотелось броситься вперед, перебить охранников, освободить пленных. Ведь их не менее ста человек, а охранников не более десятка. Но «а плечо сержанта опять легла рука командира.

Вначале и у Сергея Матыжонка возникла мысль: подползти к охранникам, маячившим на шоссейной дороге, бесшумно уничтожить нескольких из них, подать команду пленным уходить. Куда? На завале, конечно, тоже стоят часовые. Едва ли все обойдется без выстрелов. Охранники начеку, они понимают, что в темную ночь пленные могут совершить побег. У часовых наверняка есть ракетницы. Но пусть всем пленным благополучно и бесшумно удастся преодолеть завал. Нестройной шумной толпой безоружные люди бросятся к нашим позициям, натолкнутся на вражеский патруль. Старшина понял, куда направились немецкие солдаты с ранцевыми огнеметами. Поднимется тревога, взлетят вверх ракеты. Пленных начнут косить из пулеметов. Они бросятся к проволочному заграждению, запутаются в нем, подорвутся на минах. Разведгруппе дан приказ захватить и доставить в часть вражеского «языка». Приказ нужно выполнить во что бы то ни стало!

— Ждать, — приказал старшина.

Напряженные и опасные минуты наступили для Потемкина и Величко, лежавших на завале метрах в ста друг от друга. Давно прошли все сроки, а группа захвата не появлялась. Друзья нетерпеливо вглядывались в тьму, и им все казалось, что вот-вот впереди загорится красный свет карманного фонарика — сигнал, что группа захвата ведет пленного. Тогда они должны будут сделать все, чтобы никто не встал на пути разведчиков, возвращавшихся с добычей.

Произошла какая-то заминка. Потемкин и Величко понимали это, но вначале не беспокоились. Они сообразили, что группа захвата опоздала, не смогла взять вражеского солдата, возвращавшегося с ужина, и теперь ждала другого. Это было предусмотрено планом. Но вот послышался нестройный шаркающий топот большой колонны людей, раздалась команда.

Совсем рядом замаячили фигуры немецких солдат. Потемкин и Величко стали сползать с завала и сделали эго вовремя. На том месте, где они только что были, появились часовые. Слышно было, что за завалом начались какие-то работы. А минут через пятнадцать в сторону проволочного заграждения направилась группа гитлеровцев с ранцевыми огнеметами на спинах. Потемкин подполз к Величко, и вместе они согласовали план своих действий в этой круто изменившейся обстановке. Надо было терпеливо ждать.

В два часа ночи все вокруг озарилось светом ракет. Потемкин чуть приподнялся, оглянулся и метрах в ста позади себя увидел немецкого солдата с ранцевым огнеметом за спиной. За лесным завалом слышались громкие команды: людей строили и выводили на дорогу. «Сейчас начнет действовать группа захвата, — понял Потемкин. — Знают ли товарищи, какая опасность будет на пути их отхода? Надо действовать…» Разведчик вынул из ножен кинжал, но совсем рядом громко хлопнул выстрел. Потемкин поднял глаза и увидел над собой второго врага. Немец с пилоткой на голове по-хозяйски расположился на толстом бревне и заряжал пистолет.

«К кому ползти? К ракетчику подобраться трудно… Стрелять нельзя…» Сидевший на пне гитлеровец с ранцевым огнеметом вдруг встал, нахлобучил на лоб каску и стал неторопливо прохаживаться. «К этому, — решил Потемкин. — За шумом своих шагов не услышит…» Когда местность снова осветилась, не оказалось солдата с каской на голове, будто сквозь землю он провалился. Присмотревшись, ракетчик мог бы заметить, что один из пней увеличился в размере. За три минуты, пока было темно, Потемкин бесшумными прыжками подкрался к гитлеровцу, убил его кинжалом и, укрыв труп за пнем, залег сам. Ничего не понял немец, числящийся в «памятке фронтового разведчика» Сергея Матыжонка под именем Арнольда Вебера. Не знал он, что происходит за спиной.

Старшина тоже видел цель. Когда пленных построили и куда-то повели, три тени спокойно, в полный рост на виду у немецких конвойных, перешли шоссейную дорогу и исчезли. У противотанкового; рва, теперь уже значительно углубленного, старшина Матыжонок остановил товарищей и пополз вперед один. При свете вспыхнувшей ракеты старшина видел широкую, сильную спину врага, его толстую шею, большие оттопыренные уши, пилотку, ухарски сдвинутую на затылок. Словно ночной хищник, быстро и бесшумно подкрадывался Сергей к немецкому ракетчику. Когда он оказался перед врагом на расстоянии прыжка, под телом старшины треснул сломанный сук. Гитлеровец поспешно выстрелил, обернулся и от ужаса широко раскрыл глаза.

Подоспевший Орешин помог связать оглушенного немца. Подполз Потемкин — он тоже крался к ракетчику — и сообщил об опасности. Когда пленных увели, шестеро гитлеровцев с ранцевыми огнеметами пошли в сторону проволочного заграждения. Понимал старшина, какие минуты пережили его товарищи, мысленно похвалил их за железную выдержку, молча сжал руку Потемкину. Крик ночной птицы нарушил тишину. Подав условный сигнал, разведчики подхватили пленного и стали спускаться с завала.

Где-то в ночи бродил немецкий патруль. С автоматом в руках старшина осторожно шел впереди своей группы, чутко прислушивался.

Вдруг совсем рядом в небо взвилась ракета, послышалось ненавистное слово, требовавшее остановиться. Разведчики припали к земле. Ослепительная шипящая молния ударила из-за пня. Старшина вскрикнул от боли и покатился, пытаясь сбить пламя с маскхалата. Опять сверкнула молния, прочертила струей огня по земле, опалила все вокруг и потухла. Руки плохо слушались. Неимоверным усилием Матыжонок вынул из кармана гранату и бросил ее к пню, откуда вырвался длинный огненный меч. Раздался грохот взрыва. Нестерпимая боль жгла спину. «Я горю, ребята!» — хотелось крикнуть Сергею, но он закусил губы. Ничто, никакая сила не должна была оторвать цепких рук разведчиков от пленного немца.

— Не останавливаться! — приказал старшина.

В какое-то мгновение заметил Сергей, что его товарищи, чуть поколебавшись, уверенно поползли по проходам в награждении, волоча за собой пленного. Правильно, орлята!.. Стреляли из автомата слева, гремит пулемет справа: это, конечно, Мицуренко и Пахамов. Зеленый огонек загорелся впереди: указывает путь домой Петр Антипов. Позади оглушительно застрочил немецкий крупнокалиберный пулемет. Старшина нашел силы достать ракетницу, взвести курок, нажать… Через минуту над головой пронеслись огненные трассы. «Прикрывают, теперь все в порядке…» Сергей вынул нож и стал резать горящую одежду. Его движения слабели с каждым ударом сердца.

ЗА ТИХОЙ ПРОНЕЙ

Обожженного огнеметом Сергея вынесли с нейтральной полосы друзья. В госпитале на станции Пески Московской области узнал он о гигантской битве под Курском. Не пришлось разведчику преодолевать «Смоленский вал», который возводили гитлеровцы и на первой полосе которого он получил тяжелое ранение. За лето фронт отодвинулся далеко на запад.

Сергей писал на родину: «Мало-помалу зарастает новой кожей спина». Заживала глубокая рана на левой руке. Солдаты и командиры, лежавшие в госпитале на станции Пески, запомнили молодого старшину, терпеливо выполнявшего упражнения лечебной гимнастики. Как только пальцы снова стали подвижными, Сергей настойчиво потребовал выписать его из госпиталя: не терпелось быстрее встретиться с товарищами. Вскоре старшина снова появился в расположении 64-й стрелковой дивизии.

В сентябре 1943 года старшина Матыжонок написал заявление с просьбой принять его в ряды Коммунистической партии. У стола, покрытого красной скатертью, Сергей рассказывал свою биографию.

— Я родился и рос в Забайкалье. Но моей родиной были и ржевские леса, куда в январе 1942 года прибыла наша комсомольская лыжная бригада. Я увидел фашистские самолеты, летевшие на Москву, и еще острее ощутил что такое Родина. Понял, что до тех пор, пока на земле моей Советской Родины будут хозяйничать враги, нет мне возврата в Забайкалье.

Сергей вышел на улицу. Ласково светило солнце, высоко в темно-голубом небе тарахтел самолет. Сергей определил, что это был «хейншель», что-то высматривавший на наших позициях. В сердце солдата, только что принятого в партию, не было тревоги.

Кружись, фашист, пока не свалишься вниз, продырявленный зенитным снарядом! Может, ты заметишь с высоты наши аэродромы, блиндажи, батареи, но, наверное, никогда не поймешь, что самой важной’ для тебя добычей явилась бы землянка, в которую один за другим входят солдаты. Лети сюда, присмотрись к неприглядному, совсем не грозному сооружению, повергни в трепет своих генералов. Вступающие в партию клянутся до последней капли крови сражаться с тобой, фашистом, освободить народы, попавшие в неволю, до конца своих дней бороться за дело трудящихся всего мира. Это во сто крат важнее, чем батарея, которую ты фотографируешь. Сергей погрозил фашистскому стервятнику и торопливо пошел в блиндаж.

«Почему ты решил вступить в партию?» Сергей ответил на этот вопрос члена партбюро, солдата-сапера Кузнецова общими словами. Он хорошо понимал место коммуниста на войне, хотел быть в передовой цепи, на самом опасном и ответственном участке. Будет время, где-нибудь в полузасыпанной траншее, перед поиском, ожидая сигнала, подробнее расскажет Сергей саперу Кузнецову, почему он решил стать коммунистом. Расскажет Сергей солдату Кузнецову о своем отце, о его жизни до революции, о известной всему Забайкалью «Долине смерти», где белогвардейцы расстреляли коммунистов. Расскажет и о коммунисте Ефремове, о его незабываемых словах: «Партии очень нужны разведчики…»

Снова встал в строй старшина Матыжонок, снова повел за собой «зеленых призраков». Ни лесные завалы и минные поля, ни засады и артзаслоны не могли остановить храбрых солдат. Фронт стремительно продвигался вперед. Новые и новые записи появлялись в памятной книжке фронтового разведчика.

«25 сентября 1943 года. Вели дневной поиск, разбросали листовки, подорвали дот, взяли в плен часового из 10-й немецкой пехотной дивизии. Уничтожили двенадцать гитлеровцев…», «10 октября в тылу врага, у переправы через речку, убили немецкого полковника, добыли документы…», «15 октября 1943 года в тылу врага взорвали мост, разгромили радиостанцию, взяли переговорные документы…» Много раз приходилось охотиться за «языками». Подползали ночью, подкрадывались днем, набрасывались на гитлеровцев, связывали их и гнали в свою часть. Теперь только в особых случаях разведчики тащили «языков» на себе. Поддерживаемые сильными руками, немцы, австрийцы, итальянцы, случалось, испанцы и бельгийцы шли сами. Шли, когда разведчики не торопились, бежали, когда им велели, весьма искусно ползли, когда это было нужно. Дуло автомата, остро отточенный кинжал красноречиво разговаривали на всех языках, и не всем хотелось умирать за Гитлера. По-прежнему интересовался старшина Матыжонок, ценный ли был тот или иной «язык», что рассказал он на допросе. Но сознание, что разведчики предотвратят беду, помогут достичь успеха, сохранят десятки, а возможно и сотни жизней, было самой большой наградой для Сергея и разведчиков его отделения.

Начало лета 1944 года… Шлепаются в воду огромные снаряды, вздымая грязные фонтаны. Сполохи огня мерцают ночами над тихой речкой Проней, осколки тяжелого металла срезают камыши, роют землю, крошат листву на столетних дубах. Раненый, но еще сильный зверь, уползая в свою берлогу, остановился на западном берегу и долго стоял здесь, жестоко огрызаясь.

В «Памятной книжке фронтового разведчика» о тех суровых днях сказано коротко: «10 июня ходили в поиск на западный берег Прони. Лично уничтожил немецкого лейтенанта. Взяли документы».

Помнит Сергей: коммунистов-разведчиков вызвал в штаб генерал-майор Шкрулев. Он призвал их личным примером воодушевлять солдат, показать образцы мужества при выполнении боевых задач. Генерал ознакомил разведчиков с приказом Гитлера, объявившего землю между реками Проней и Днепром «неприступным восточным валом», а город Могилев — укрепленным районом, сдать который можно лишь с разрешения самого фюрера.

Вскоре разведчики получили приказ вести поиски «а западном берегу Прони. Долго никому не удавалось проникнуть туда. Не удалось пройти в тыл врага и отделению Матыжонка, которому дали задание найти путь для прохода танков и автомашин по заболоченной пойме реки. Потеряв трех человек еще на переправе, разведгруппа вернулась. Туманным утром командование послало еще одну группу. А через полчаса вышел на берег один из разведчиков, упал на руки командира роты и, выплюнув сгусток крови, сказал:

— Кругом мины, сигнальные ракеты… Всех обнаружили, потопили…

На небольшой лесной поляне состоялось открытое партийное собрание. Командир разведроты Лосев предложил проникнуть в тыл врага группой из трех человек. Надо переплыть реку, сделать проходы в минном поле, перерезать проволочное заграждение, перейти через траншею, углубиться в тыл врага и выяснить, смогут ли танки и автомашины пройти между двумя островками леса, где наши летчики заметили нечто похожее на гатевую дорогу. Никто из наблюдателей не видел, чтобы по ней ходили немецкие танки, автомашины и орудия, но конные повозки изредка двигались.

Дорога, которая была сфотографирована с воздуха, пересекала немецкие траншеи, проволочное заграждение и подходила почти к самой реке. Был замечен проход в минном поле, но он хорошо охранялся.

— Здесь надо пройти в тыл врага, — сказал старший лейтенант Лосев. — Не справа, не слева, а прямо по дороге.

— Смерть, — сказал кто-то из разведчиков.

— Посмотрим, посмотрим, — нахмурился Лосев. — Я не приказываю здесь, на собрании… Старшина Матыжонок? Пойдете?

— Надо, товарищ старший лейтенант.

— Орешин?

— Я готов, — ответил солдат.

— И я пойду, — сказал Лосев.

Сергея не посвящали в тайны штаба, не говорили о готовящемся наступлении. Он это понимал сам. Разведчик еще днем видел в лесу саперов, которые сооружали пешеходные штурмовые мостики. Далеко от передовой инженерная часть сколачивала большие ряжи, готовила настилы для мостов. Повсюду солдаты роют траншеи, сооружают новые блиндажи, укрытия — ожидается подход большой массы наших войск. Нет, не собираются зимовать на берегу Прони части его дивизии. Старшина понимал, что командование решило использовать замеченную с воздуха дорогу для стремительного прорыва главной полосы обороны гитлеровских войск. Надо во что бы то ни стало узнать, пригодна ли эта дорога для движения танков, автомашин, артиллерии. Нельзя бросать технику на тот берег наобум — пойма Прони заболоченная и машины могут застрять. Разведчикам приказали найти дорогу для наступления, и ради этого стоило постараться!

В полночь три человека прибыли на исходную позицию — к небольшому заливу, над которым низко склонились ветви деревьев. Стояла теплая летняя ночь. Изредка переговаривались немецкие дальнобойные орудия, постреливали пулеметы. Когда замирали тяжелые раскаты, в роще слышался тревожный пересвист птиц. Разведчики разделись, привязали к доскам одежду, автоматы, гранаты, ножницы для резки колючей проволоки. Стараясь не шуметь, опустили доски на воду, толкнули их вперед и поплыли. Расчет Лосева оказался верным: течение относило всех троих к нужному ориентиру.

Вот и берег. Смельчаки оделись, взяли оружие и, проваливаясь в илистой почве, стали продвигаться к траншее. Первое препятствие встретилось в камышах. Опасаясь, что гитлеровцы могут расставить здесь мины, Сергей Матыжонок шел осторожно, ощупывая кочки. Пальцы рук не встретили ничего подозрительного, но разведчик вдруг отпрянул назад: задел плечом за что-то жесткое, упругое. Мороз прошел по телу. То была проволочка, протянутая на уровне груди человека. Перерезав ее, старшина стал искать мину. Руки нащупали сигнальную ракету. Стоило натянуть проволочку, и последовавший выстрел всполошил бы немецких наблюдателей и пулеметчиков. Разведчики обезвредили несколько сигнальных ракет и двинулись дальше.

Перед первой вражеской траншеей было сплошное минное поле. Еще днем был замечен проход — гитлеровцы ходили по нему к реке за водой. Но здесь стоял вражеский солдат и время от времени стрелял из ракетницы. Надо было его уничтожить. Старший лейтенант Лосев дал знак подождать и, ощупывая землю, пополз. Он вплотную подкрался к немцу и под шум артиллерийской и пулеметной перестрелки убил его из пистолета.

Очень важное было сделано, очень трудное осуществлено. Лосев взял ракетницу и, выждав некоторое время, выстрелил. Ракета взвилась, ярко осветила все вокруг и потухла. Долго прислушивались разведчики, но гитлеровцы не догадались, что произошло. Положив перед собой ракетницу, автомат, гранаты, Лосев дал знак двигаться дальше, а сам остался у трупа немецкого солдата.

Впереди чернело проволочное заграждение. В нем были ворота, которые гитлеровцы открывали, когда ходили к реке. Еще в часы наблюдения разведчики решили проникнуть здесь на другую сторону траншеи. Прижимаясь к земле, Сергей Матыжонок и Георгий Орешин поползли по направлению к траншее.

Вдруг послышались голоса, бряцание оружия: кто-то шел навстречу. Разведчики метнулись влево, но оба запнулись и бесшумно легли на что-то острое. Мимо неторопливым шагом прошли два вражеских солдата. Это был, несомненно, патруль. Двигался он по направлению к реке, туда, где несколько минут назад был убит ракетчик. Разведчики стиснули автоматы, приготовились к борьбе. Не дойдя до конца минного поля, гитлеровцы остановились и повернули обратно. Они опять прошли мимо, постояли у прохода в проволочном заграждении, поговорили и вновь зашагали. Двести метров к реке, двести метров обратно — проход в минном поле охранялся. На тропу нельзя было выползать, но и продвигаться вперед было невозможно: разведчики лежали на искусно сплетенном «спотыкаче»[1].

И все-таки надо было ползти. Острые стальные шипы впивались в ладони, резали кожу на коленях. Стиснув зубы, стараясь не шуметь, не вскрикнуть от боли, старшина и солдат метр за метром продвигались вперед. Когда патруль опять направился к реке, разведчики выползли на тропу и неслышно проскользнули через отодвинутую рогатку на другую сторону заграждения.

Впереди было самое трудное — траншея. Здесь, напротив прохода в проволочном заграждении, была пулеметная точка.

Разведчики взяли немного левее, неслышно подползли, проверили, не заминирован ли бруствер, и метрах в тридцати от огневой точки стали сползать в холодную яму. Этот миг навсегда запомнил Сергей Матыжонок. Когда разведчик опускал вниз ноги, справа послышался щелчок пулеметного затвора. Сергей замер, ухватившись за какие-то травинки. Прошло несколько напряженных тягостных секунд — никто не появлялся. Тогда он сполз вниз, прислушался, подал руку товарищу.

Начался поиск пути для танков. Ползком разведчики выдвинулись к заболоченному, поросшему осокой участку и между двумя островками леса обнаружили то, что искали. Они лежали на небольшой насыпи, которая была сплошь покрыта прочным настилом из жердей, бревен и толстых плах. Разведчики встали и, ощупывая настил, пошли по направлению ко второй немецкой траншее. Местами дорога была завалена сеном и плахами. Но это была хитрость гитлеровцев. Враги маскировали дорогу: она им была нужна и для наступления, и для обороны, и, конечно, для отступления. С каждым шагом разведчики убеждались, что наши танки и автомашины могут стремительно двигаться там, где они шли. Метрах в пятистах от траншеи оказался небольшой мост, тоже замаскированный сеном. Исследовав его, разведчики определили, что он прочен, вполне выдержит танк «Т-34», и двинулись дальше. Под их ногами перестала хлюпать вода — дорога здесь поднималась на холм. Можно было возвращаться обратно. Теперь Орешин шел справа от дороги, а Матыжонок — слева. Надо было узнать, смогут ли танки и автомашины двигаться рядом с дорогой: когда начнется наступление наших войск, гитлеровцы наверняка заминируют мост, разрушат гатевую дорогу, разбросают настил. Старшина ощупывал ямы, втыкал нож в дерн, пальцами растирал грунт. Он знал теперь, что танки могут идти по сторонам дороги, а автомашины нет. У моста разведчики притаились — послышались громкие голоса.

Прошло минут пять. Неподалеку обозначились силуэты двух гитлеровцев. Спотыкаясь, они брели по дороге. На одном из них на фоне звездного неба обозначилась офицерская фуражка. На мостике офицер запнулся, упал, и солдат стал его поднимать. Старшина вышел на дорогу и двинулся вслед за гитлеровцами.

— Ты — правого, я — левого, — шепнул он Орешину. — Насмерть.

Такое решение пришло в ту минуту, когда старшина убедился, что они пьяны. Офицер шел по направлению к пулеметной точке. Своим появлением он насторожит, разбудит солдат. Тогда будет трудно вернуться к своим. Разведчики подошли к гитлеровцам сзади и взмахнули ножами.

Оттащив трупы от дороги, разведчики принялись обыскивать их. В карманах офицера ничего не было, а у солдата оказался толстенный бумажник. Сергей забрал у офицера пистолет, снял с головы убитого фуражку и, положив в нее бумажник, надел на голову.

Теперь надо было не сбиться с уже проторенного пути. Руки помогали находить знакомые кочки, воронки, рытвины. Вот высокая густая трава, где разведчики полчаса назад с минуту отдыхали. Стараясь слиться с землей, прислушиваясь к ночным звукам, старшина и солдат добрались до траншеи.

Ветер доносил с реки прохладу. Слева по-прежнему изредка стреляли немецкие дальнобойные орудия. Орешин сполз в траншею, прислушался. Сполз и старшина, помог товарищу залезть на бруствер, схватился за протянутые руки и выбрался наверх.

Вдруг раздался трескучий выстрел. Ракета, неожиданно выпущенная совсем рядом, осветила кочковатое поле, молодые поросли густой зеленой травы, тянувшиеся у кромки минного поля, проволочное заграждение, у прохода которого стояли двое гитлеровцев, и разведчиков, сходивших с бруствера. Они застыли в тех позах, в которых застал их свет. Еще целую минуту гитлеровцы не могли понять, что происходит. Этого было вполне достаточно, чтобы стремительно броситься к проходу в заграждении. Старшина поднял автомат, но его опередили. Очередь, раздавшаяся откуда-то из травы, скосила патрулировавших немецких солдат. Действовал старший лейтенант Лосев.

Ручной пулемет ударил, наконец, из траншеи, пули взбурлили прибрежную грязь, резанули по воде. Поздно! Разведчики уже скрылись в камышах. Над их головами свистели мины и снаряды. Это по сигналу Лосева открыли стрельбу наши артиллеристы. Над Проней бушевал шквал огня. Разведчики переждали в камышах, а когда все понемногу успокоилось, поплыли на свой берег. Было уже совсем светло, когда они добрались до штаба и, босые, грязные, в изорванной одежде, предстали перед командирами.

Начальник разведки дивизии майор Бараболько слушал доклад о результатах разведки, чертил стрелки, расставлял на карте кружочки. Вдруг он взглянул на Орешина, попросившего разрешения закурить, встал и, Схватив солдата за руку, подвел к свету. Майор расстегнул пуговицы на груди солдата, распахнул мокрый ворот гимнастерки, увидел запекшуюся кровь.

— Ранен?

— Нет, товарищ майор, — смущенно сказал Орешин. — По колючей проволоке пришлось ползти, поцарапались немного.

— И вы, старшина?

Сергей посмотрел на свои изрезанные руки, увидел расплывшиеся темные пятна на коленях и вспомнил, что не доложил о противопехотном препятствии, установленном гитлеровцами.

— «Спотыкач» расставлен сразу же за минным полем, — сказал старшина. — Ширина заграждения — не менее ста метров.

— Промерили точно? Своими телами? — Майор подошел к разведчикам, раскинул руки и крепко обнял всех троих.

РАЗВЕДЧИКИ ИДУТ ВПЕРЕДИ

Утро 23 июня 1944 года выдалось пасмурное, холодное. Временами моросил дождь. Над водной гладью Прони курился туман.

Разведчики в полной боевой готовности расположились на берегу, на наблюдательном пункте штаба дивизии. Ждали сигнала.

В дубовой роще, километрах в двух от реки, стоя-ли танки. Заканчивал приготовления артдивизион. Это был передовой отряд 64-й стрелковой дивизии. Ему дан приказ форсировать Проню, совместно с главными силами дивизии прорвать оборону немецко-фашистских войск, отбросить врага за Днепр.

Командир передового отряда подробно рассказал разведчикам, что встретится на пути наступления, показал карту оборонительных сооружений немцев. Сигнальные ракеты, минное поле, «спотыкачи», проволочные заграждения… Все это будет скоро, через несколько минут, сметено с лица земли. Но за второй траншеей на пути наших войск встанут новые препятствия: блиндажи, пулеметные точки, артиллерийские батареи, оборонительные сооружения на берегах рек Бася и Реста, «Восточный вал» у Днепра, который Гитлер объявил неприступным. Заметил Сергей на карте и стрелку, начерченную на том месте, куда он ходил с товарищами в разведку. Здесь дивизия будет форсировать Проню.

В боевой разведывательный дозор передового отряда назначили шестерых. Иван Кочетков уже настроил рацию и сидит на отведенном ему месте в армейской легковой автомашине. Лежат у деревьев Илья Мицуренко, Петр Антипов, Семен Величко и переводчик Николай Харчиков. Старшине Матыжонку очень хочется сделать все, чтобы как можно меньше крови пролили в эти дни солдаты и командиры родной дивизии. А это во многом зависело от разведчиков.

Раздались первые залпы, упруго задрожал воздух. Загрохотали тяжелые гаубицы, резко и отрывисто рвали воздух пушки мелких калибров. Уничтожающий огонь открыли батареи гвардейских минометов. Над Проней медленно поплыли черные полосы дыма. По штурмовым мостикам, на лодках, плотах и бревнах, вброд и вплавь начали переправляться на западный берег реки наши солдаты.

Как растревоженный муравейник, закипела пойма Прони. Слышалась пулеметная стрельба, доносился стрекот автоматов. Среди сновавших серых фигурок появлялись вспышки пламени, сизые купола взрывающихся мин, клочья дыма. Фигурки исчезали, вновь появлялись и упорно продвигались вперед. На наблюдательный пункт поступили донесения, что штурмовые отряды овладели первой, второй, а местами и третьей вражескими траншеями.

По наведенному мосту пошли танки. Старшина взял бинокль и стал наблюдать за ними. Зло рыча моторами, зеленые жуки стремительно заходили на мост и, выбрасывая из башен молнии, один за другим плюхались в камыши. Головная машина с № 20 на башне накренилась и с ревом двинулась по проходу в минном поле, перепаханному снарядами. Несколько взорвавшихся мин не причинили танку никакого вреда, артиллерийские снаряды упали далеко позади. «Двадцатка» перевалила через траншею, вышла на дорогу между двумя островками леса и скрылась в дымке, нависшей над полем боя. Следом за ней быстро двигались другие машины. Они шли по пути, разведанному старшиной Матыжонком и его боевыми товарищами. К берегу подходили новые танковые подразделения, отряды войск, автомашины… По реке сновали лодки, двигались паромы и плоты.

В эфире послышался условный сигнал. В бой вступала 64-я стрелковая дивизия. Разведчики прыгнули в автомашину и, пристроившись к колонне передового отряда, перебрались на противоположный берег реки.

Камыши были срезаны осколками. По щитам, наваленным на грязное месиво, машина уверенно прошла к полузасыпанной немецкой траншее и выбралась на дорогу. Навстречу шли раненые. Конвойные быстро гнали пленных. Повсюду виднелись разбитые орудия и автомашины, горки снарядов, трупы. Горел Лес, к небу тянулись клубы дыма. Автомашина с разведчиками вырвалась из рощи, миновала последнюю траншею, уже занятую нашими войсками, обогнала танки, которые утюжили вражеские огневые точки, и устремилась к лесу. Не остановили ее ни пулеметные очереди, ни разрывы снарядов; Она круто свернула в сторону и исчезла в зарослях.

Разведчики спрыгнули на землю и, маскируясь за придорожными кустами, пошли вперед. Дозору сразу же пришлось вступить в борьбу. По дороге, которая рассекала перелесок на две части, ползали шестеро гитлеровцев. Оглядываясь по сторонам, они саперными лопатками вскапывали землю и закладывали в ямки противотанковые мины. Очередь из ручного пулемета уложила немцев. Разведчики вошли в лес и передали командиру передового отряда донесение о минах на дороге.

Потом опять двинулись вперед, поспешно перебегая от дерева к дереву. На поляне дозор обстреляли. Люди в зеленых маскхалатах залегли, потом вскочили и на виду у гитлеровцев перебежали поляну. Пулеметная очередь запоздала. Ползком разведчики выбрались на гребень высоты и заметили танки, штурмовые орудия и две колонны войск, двигавшихся навстречу нашим атакующим частям. Неподалеку немцы ставили артзаслон. К командиру передового отряда дивизии ушло новое донесение.

Позади кипел ожесточенный бой. Слышались громовые разрывы, вверх взлетали вырванные с корнем деревья. Все дальше в глубь леса пробирался разведывательный дозор старшины Матыжонка. Он стремился выполнить боевой приказ: к рассвету быть на берегу реки Бася, радировать штабу передового отряда о намерениях и действиях гитлеровских войск.

К ночи дозор углубился в тыл врага более чем на двадцать километров и достиг второй оборонительной полосы Могилевского укрепрайона. Как только сгустилась темнота, разведчики проползли мимо группы немецких солдат, устанавливавших в овраге миномёты. Проползли метрах в пятидесяти от них, а когда забирались на другую сторону оврага, то нашумели. На громкий окрик Харчиков что-то спокойно сказал по-немецки и неторопливо пошел дальше. Погони и выстрелов не было.

С вершины холма старшина увидел, что на всем протяжении оборонительной полосы немецких войск вдруг почти одновременно загорелись костры. Точки огня засветились в оврагах и на высотах, прочертив четкую пунктирную линию. Кочетков включил рацию и предупредил командование, что следует ждать налета фашистской авиации.

Внизу, у дороги, послышался лязг гусениц, гул моторов. Разведчики подобрались к мосту и затаились. В сторону фронта прошло десять танков «пантера», бронеавтомобиль и четыре самоходных орудия. Вдали слышался тяжелый гул самолетов: летели «юнкерсы». По мосту, сотрясая его своей тяжестью, повалили нагруженные автомашины, слышались команды и крики. Немцы стягивали к месту сражения крупные силы, надо было спешить. Разведчики зашли под мост. Не поджигали они бревна, скрипевшие над головами, не закладывали под сваи тол. С автоматами и кинжалами в руках стояли по сторонам готовые ко всему Величко и Потемкин, старшина Матыжонок светил красным лучом фонарика на переговорную таблицу, а Кочетков быстро, приглушенным голосом, передавал в штаб сведения о немецких войсках, устремившихся к месту прорыва. Понимали разведчики: в эту боевую темную ночь, впереди своих войск, схватившихся с врагом, идут сотни солдат в зеленых маскхалатах. Бесшумно пробираются они через заросли, переплывают реки, двигаются вдоль дорог… В штабах ложатся на командирские карты все новые, очень нужные знаки. Может, в эти минуты, получив сведения о стальных зверях, замеченных на дороге, командир дивизии нанес на карте стрелу — место ожидаемого удара и распорядился подтянуть сюда танки и орудия. А возможно, бросил их вперед, по дороге, по которой беспрепятственно двигалась другая группа «зеленых призраков». И все эти «пантеры», громыхающие на мосту, окажутся в ловушке.

Разведчики передали донесение и снова пошли вперед. Прислушавшись, Матыжонок определил, что проходившие немецкие автомашины преодолевали в одном месте какое-то препятствие: включали низшие скорости. Здесь решили взять «языка».

Раздумывать было некогда: послышался стрекот мотоцикла, яркий свет фары запрыгал по стволам деревьев. Когда машина заехала в грязь и сбавила скорость, Мицуренко и Антипов опрокинули мотоцикл, связали водителя и поволокли его в кусты. Старшина поставил мотоцикл на подножку — пусть немцы думают, что, забравшись в грязь, водитель бросил машину, — и двинулся вслед за друзьями.

В кустах разведчики обыскали «языка» — документов не оказалось. Тогда Харчиков спросил пленного, из какой он части и куда ехал. Хриплое ругательство послышалось в ответ. «Языку» пришлось снова забить в рот кляп: совсем рядом, крадучись, прошло несколько солдат. Один из немцев оступился, шумно вытащил из грязи ногу и растаял в темноте. У канавы остановилась автомашина, было слышно, как громко хлопнула дверца кабины. Силач Мицуренко взвалил на себя пленного и понес его подальше от дороги. Но и в густых зарослях ивняка «язык» ничего не выдал. Прислушавшись, посмотрев в сторону дороги, немец вдруг рванулся, навалился телом на Мицуренко, укусил его за плечо и, отброшенный могучим ударом, выкрикнул в свою предсмертную минуту фашистское приветствие. Был суд — очень короткий, был и приговор.

Разведчики снова пошли вперёд. К четырем часам утра они выдвинулись к конечной точке заданного маршрута — большому приречному селу. Им удалось миновать вражеский патруль, незаметно перебраться через траншею. Часов в пять утра, когда туман чуть рассеялся, они заметили на центральной улице большую группу немецких солдат. Те сматывали кабель, резали провода, закапывали концы в землю и ставили возле них мины. Гитлеровцы выкатили на улицу легковую автомашину и, подняв капот, что-то подложили под него. Расставлялись ловушки и на пешеходных дорожках. Кочетков включил рацию и передал очень важное донесение: немцы готовились отступать.

Позади все нарастали звуки большого боя. Разведчики по огородам подобрались к берегу и остановились, увидев совсем рядом большой паром. Гитлеровцы перевозили легковые автомашины, санитарные повозки, передвижные радиостанции — эвакуировался, несомненно, штаб. Неподалеку был брод, по которому переправлялись танки и бронетранспортеры. Разведчики передали эти сведения командиру передового отряда, подкрались вплотную к месту переправы и укрылись в бревнах, разбросанных на берегу. Вражеская техника все прибывала, паром не успевал ее перевозить.

К переправе подбежал солдат и, оглядываясь, замахал руками. Немецкий офицер в черном мундире выстрелил вверх из пистолета, о чем-то громко распорядился. Гитлеровцы стали расстреливать моторы автомашин, бросать в реку замки орудий. На пароме находились две легковые автомашины и заезжала третья, крытая, с решетками на окнах кузова. Солдаты, толпившиеся на пароме, стали спрыгивать в воду. Один из них, в комбинезоне танкиста, ударил топором по бензобаку автомашины и стал что-то искать в карманах. Петр Антипов, давно державший паром на мушке ручного пулемета, обернулся к своему командиру.

— Огонь! — приказал старшина.

Ткнулся лицом в настил парома гитлеровец с зажигалкой в руке, повалились суетившиеся у парома солдаты, схватился за грудь высокий офицер, шарахнулись от машин водители. Уцелевшие залегли, открыли огонь, но вдруг бросились врассыпную. Справа, совсем неожиданно, появился танк «Т-34» и, стреляя на ходу, стремительно пошел по броду. Следом двигались другие машины, расстреливая и давя тех, кто не сдавался.

Через несколько минут на захваченном пароме уже хозяйничали наши саперы. А разведчики из отделения Матыжонка забрались в автомашину, переправились через речку Басю и поехали вслед за передовым отрядом дивизии. В кузове грузовика им удалось немного поспать.

Вскоре разведчиков разбудили. Сергей решил, что его отделение опять пошлют в боевой разведывательный дозор, и уже потянулся было за автоматом. Старший лейтенант Лосев сказал, что всех разведчиков, ходивших ночью в тыл врага, вызывает командир дивизии. На вопрос генерала, кто захватил исправный паром, командир разведроты показал на Матыжонка. Но Сергей сказал: «Это сделали мы все вместе». Тогда генерал-майор Шкрулев вручил старшине Матыжонку, солдатам Кочеткову, Харчикову, Величко и Антипову ордена Славы 2-й степени.

А через полчаса после этого старшину Матыжонка ранило. Он стоял перед строем и рассказывал о новой задаче: разведгруппе приказали добраться до Днепра и проникнуть в город Могилев. Вдруг старшина вскрикнул, пошатнулся, схватился за руку. Опять свистнула пуля. Товарищи повалили Сергея на землю: откуда-то бил немецкий снайпер. Старшина засучил окровавленный рукав, увидел рану, повертел рукой, сказал: «Пустяки, кость цела».

С БОЛЬШОЙ ДОБЫЧЕЙ ЧЕРЕЗ ЛИНИЮ ФРОНТА

Ушли вперед боевые друзья. За речкой Басей на тропах разведчиков не было следа старшины Матыжонка. Снова больничная койка, полевой госпиталь — на этот раз передвижной, не отстававший от своей армии. 2-й Белорусский фронт стремительно продвигался на запад. За короткий срок войска прошли с боями более трехсот километров: от тихой Прони до широкого Немана. Здесь старшина Матыжонок догнал разведроту.

Новый бросок в тыл врага, незабываемый, опасный… Соседние дивизии, действовавшие справа и слева, форсировали Неман и в лесах отрезали пути отступления большой группировке немецко-фашистских войск. Но на отдельных участках гитлеровцы могли еще создать превосходство в силах и прорваться на запад. Разведгруппа лейтенанта Курилова должна была определить силы и направление главного удара, если немцы будут сосредоточиваться в районе их поиска, и донести об этом в штаб дивизии.

Районом поиска был участок шоссейной дороги, по которому несколько раз выходили к реке немецкие танки и самоходные орудия. Накануне над местом, где окопалась вражеская танковая группа, кружили транспортные самолеты, что-то сбрасывали на парашютах. Предполагалось, что гитлеровцы готовятся к прорыву по берегу Немана.

— Путь к отступлению на запад им отрезан, — объяснял командир разведроты Лосев. — Мосты взорваны, к дорогам подтянута наша артиллерия. Выход для врага один: бросить машины и прорываться через леса. Но вражеские механизированные части имеют возможность получить горючее с воздуха. Тогда они наверняка выйдут перед фронтом нашей дивизии к Неману, ударят вправо или влево, опрокинут соседей, повернут на запад. Возможно, враги прорубят путь к какой-нибудь проселочной дороге. Не прозевайте, товарищи.

В полночь разведгруппе удалось благополучно переплыть на лодках Неман, преодолеть оборонительные сооружения, незамеченными пройти мимо вражеских батарей и выдвинуться в тыл врага более чем на десять километров.

Лес кишел гитлеровцами. То в одном месте, то в другом слышались разговоры, стук оружия. Иногда вдруг разгоралась стрельба: действовали, по-видимому, разведгруппы других соединений. Из-за низко нависших туч выкатилась луна, осветила все вокруг ровным мягким светом. Минут через десять после того, как разведчики залегли у дороги и стали вести наблюдение, послышался шум моторов и лязг гусениц. Один за другим к передовой прошли шесть танков. Четыре из «их — средние, а головные были тяжелые, типа «пантера». Радист Кочетков передал в штаб первое донесение. Вскоре прошли два немецких бронетранспортера с солдатами. По дороге двигались автомашины, мотоциклисты и пехота.

Начало пятого. Скоро рассвет. Лейтенант Курилов решил взять «языка»: надо было узнать о намерениях противника, о запасах горючего и продовольствия у окруженной вражеской группировки.

На дороге белел мост, оказавшийся расшатанным, непрочным. Разведчики вынули из настила три бревна и приготовились к атаке. Вправо, метров на триста от моста, выдвинулся Георгий Орешин. Зеленым светом фонарика он должен был подать сигнал для нападения, а красным предупредить об опасности. С той же целью влево вышел сержант Полынцев. В группе захвата, выдвинувшейся к мосту, были Потемкин, Антипов, Мицуренко и лейтенант Курилов. Заместителю командира разведгруппы, старшине Матыжонку приказали оставаться у рации и не вступать в бой ни при каких обстоятельствах.

Долго ждать не пришлось. Минут через пятнадцать справа загорелся зеленый огонек. Разведчики услышали шум мотора мотоцикла, двигавшегося к Неману, и еще какой-то неясный шум. Мотоцикл, не включавший освещения, быстро въехал на разобранный мост и, ударившись передним колесом, остановился. В этот же миг, опять справа, замигал красный свет. Лейтенант Курилов увидел подходившую к мосту легковую автомашину, но остановить разведчиков не успел Мицуренко и Антипов ворвались на мост, ножами уничтожили водителя, оглушили солдата, сидевшего в коляске, и стали связывать его. Вдруг яркие лучи фар скользнули по их спинам, осветили мотоцикл, погасли. Антипов мгновенно прирезал гитлеровца и спрыгнул в воду, Мицуренко выхватил гранату. Скрипнули тормоза, на высоких оборотах заревел мотор. Курилов бросился к автомашине, пытавшейся развернуться, дал по ней очередь из автомата. В лейтенанта в упор выстрелили из пистолета, опалили огнем щеку. Подбежал Потемкин, прикладом сбил выскочившего шофера. Открылась дверца кабины, кто-то вывалился в кювет. Справа на дороге засветились яркие фары другой, шумно двигавшейся машины, и сразу же раздались два оглушительных взрыва. Лейтенант прыгнул в кювет, ударил человека, пытавшегося приподняться, накинулся на него, придавил. Подоспели Мицуренко и Антипов. Они подхватили оглушенного гитлеровца и понесли в лес.

С участка дороги, где стоял Орешин, беспрерывно бил пулемет, осыпая лес зажигательными пулями, слышались крики. Разведчики торопливо уходили. У небольшой высоты к ним присоединились старшина Матыжонок, Кочетков и Полынцев. Георгия Орешина не было. Затаились, подождали минут десять и, услышав выстрелы неподалеку от себя, опять стали углубляться в лес. В овраге, заросшем густым орешником, остановились.

— Все, — произнес Антипов. — Не стало Георгия… Слышали? За легковой машиной шел бронетранспортер. Подорвал его Георгий и остался. Минуты две бил его автомат, потом замолчал.

— Вернется Орешин, — строго сказал лейтенант.

Понимал Курилов: разведчик засигналил красным светом не потому» что заметил легковую автомашину. За ней двигался бронетранспортер.

— Обыщите немца.

Николай Харчиков осветил фонариком лицо очнувшегося пленного. Это был пожилой сухощавый седой мужчина, несомненно офицер. Одет он был в новый, местами запачканный маслом комбинезон и добротные сапоги. Расстегнув комбинезон, Харчиков стал обшаривать нагрудные карманы кителя — в них ничего не оказалось. Вдруг разведчик радостно крикнул: в свете фонарика блеснули витые генеральские погоны. Харчиков рванул пленного за плечи, оторвал погоны, передал Курилову.

— Генерал-майор танковых войск…

В лесу гремели выстрелы, неподалеку стрекотал мотоцикл. Надо было немедленно действовать. Лейтенант приказал разбиться на группы.

— Мицуренко и Антипов, поведете «языка». Командиром у вас будет старшина Матыжонок. Попытайтесь перетащить, пройти домой. Или заройтесь где-нибудь. В крайнем случае… Живым не выпускать!

— А вы? — спросил старшина.

— Надо выполнять приказ, — ответил Курилов, передавая ножницы для резки проволоки. — Это для нас всего важнее. Если выпустим вот таких карасей из затона — беда будет. И Георгия надо подождать.

— Донесем в штаб о генерале? — спросил Кочетков.

— Ни в коем случае, — сказал лейтенант. — Радировать будем, если гитлеровцы будут сосредоточиваться для прорыва. Идите, действуйте по обстановке.

Разведчики забили в рот генерала кляп, связали ему руки за спиной. Сергей Матыжонок и Илья Мицуренко подхватили генерала под локти.

— Шнеллер![2]

Но генерал не подчинялся. Ноги у пленного подкашивались, он падал, и тогда приходилось волочить его. Обливаясь потом, протащили «языка» с километр. У большого дуба остановились. Сергей не выдержал: приподнял «языка» и толкнул его стволом автомата.

— Убью, фашистская шкура!

Хорошо понял генерал, что значили эти русские слова. Понял, наверное, что уже никакая сила не выручит его, что эти солдаты, если даже целая немецкая армия вдруг вырастет перед их глазами, успеют уничтожить его, генерала, а потом умрут. «Язык» неохотно приподнялся.

— Быстрее! — громко произнес старшина.

Генерал выпрямился, сделал несколько неуверенных шагов и, спотыкаясь, двинулся в сторону наших позиций. Матыжонок и Мицуренко опять подхватили пленного под локти и пошли быстрее. Несколько раз по сигналу Антипова разведчики останавливались, затаивались: по лесу бродили вражеские солдаты.

Быстро светало.

Лейтенант Курилов приказал «добираться домой», но чувствовали разведчики: он не очень верил в успех. «Заройтесь, ждите наступления наших войск, действуйте по обстановке, живым не выпускайте…» За три года, проведенные на фронте, Сергей не слышал, чтобы вражеские разведчики схватили в тылу наших войск советского генерала, перетащили его через передовую и живым доставили в свою часть. Чувство дерзости охватило Сергея. Глаза разведчика еще днем отметили слабые места в обороне противника. Там, в камышах, замаскированная травой, стояла лодка. Старшина надеялся на своих боевых друзей. Очень надеялся. И все же он дал приказание остановиться.

Старшина задумался. Там, на шоссейной дороге, остались следы их действий. Перебитые мотоциклисты, разгромленная легковая автомашина, остановленный бронетранспортер, в котором остался кто-то живой, наверное пулеметчик. Гитлеровцы не найдут среди убитых своего генерала, все поймут, бросятся в погоню. Их танки, автомашины, бронетранспортеры и даже мотоциклы не смогут двигаться по густому, заболоченному лесу, но офицеры прикажут солдатам прочесать весь лес. Правильно поступил лейтенант Курилов, предложив разбиться на группы, запутать следы. Фашистам, наверное, не придет в голову, что русские разведчики с пленным генералом двинутся через линию фронта. Матыжонок чувствовал, что здесь, вблизи позиций артиллеристов, генерала искать не будут, понял, что не сумеют они сегодня перейти линию фронта и главным в их действиях должны быть осторожность, выдержка, терпение.

Справа были большие воронки, слева — заболоченный, заросший кустарником овражек. Решение созрело четко, с молниеносной быстротой. Сергей подозвал товарищей, и после минутного совещания все энергично принялись за дело. Разведчики крепко связали пленного, скрутили его веревками, ремнями и положили в воронку. Чтобы генерал не выбрался из нее, старшина приказал просунуть, между ногами и заломленными руками пленного сучковатую дубину. А чтобы «язык» не задохнулся, вынули кляп и накрепко завязали рот бинтом. Разведчики уложили генерала в воронке, обложили его кусками дерна, забросали травой и землей, сделали щель для дыхания и отползли в овраг. Теперь они могли отходить, кружить, затаиваться, сражаться, выжидать.

Через полчаса, когда уже совсем рассвело. Антипов подполз к воронке: надо было узнать, как чувствует себя «язык», не задохнулся ли. Считая, что русские ушли, пленный дергался, шевелился, однотонно и тоскливо мычал. Антипов разгреб траву, достал из кармана гранату, поднес ее к лицу генерала, пригрозил, потом опять забросал пленного травой. Отполз, прислушался: генерал больше не мычал.

Разведчики затаились в промоине оврага и поочередно вели наблюдение за воронкой, в которой укрыли свою добычу. Очень жалели они, что с ними не было рации. Под покровом тумана гитлеровцы стали отводить войска и часть артиллерии на запад. В то же время они вели обстрел наших позиций.

Взошло солнце, рассеялся туман. Вдали ярко сверкал многоводный Неман. Антипов кивнул в сторону реки, тихо засмеялся:

— А ведь здесь Наполеон драпал.

Обнял старшина за плечи своих друзей, сказал:

— Перетащим генерала. Обязательно живым. Пусть расскажет своим детям, как ходил на Россию, как драпал.

Метрах в трехстах выглядывало из кустарника дуло гаубицы. Один из артиллеристов полез на дерево и долго оставался там, что-то рассматривая в бинокль. Когда у батареи разорвался снаряд, солдат спрыгнул с дерева и юркнул в кусты. Ровно в полдень показалось до взвода гитлеровцев. Бегло осматривая деревья, траву и воронки, солдаты цепочкой шли по поляне. Один из них осмотрел овраг, спустился на один шаг, снова вылез, метрах в десяти от воронки швырнул на траву автомат, справил нужду и побежал догонять своих товарищей.

Бесконечно длинным показался разведчикам жаркий день, проведённый рядом с врагом, под огнем наших орудий. Они наметили путь, по которому будут двигаться к реке, распределили обязанности, поклялись, если будет трудно, сражаться до последнего патрона. Как только стемнело, Мицуренко подобрался к воронке, разбинтовал пленному рот, развязал руки. Послышалось грубое ругательство. Старшина поднес ко рту пленного флягу. Генерал жадно прильнул к ней, зачмокал и, к неудовольствию разведчиков, страдавших от жажды, выпил всю воду. Мицуренко забросил пленного к себе на спину и понес по направлению к Неману.

Разведчики обогнули вражескую батарею, проскользнули мимо молчаливой железной громады вкопанного в землю танка и осторожно, боясь в темноте неожиданно наткнуться на немецких солдат, поползли среди деревьев. Пленный замычал, и его пришлось оглушить. На бугре, на самом видном месте, друзья разом прильнули к земле: все вокруг озарилось вспышками разорвавшихся снарядов. А когда опять наступила тишина, поползли дальше.

К траншее подбирались долго. Ощупает Антипов землю — на пути могли быть мины, — раздвинет траву, послушает и опять чуть проползет вперед. Метрах в пятидесяти от траншеи пленный опять замычал. Его снова оглушили, разрезали ему комбинезон, натянули на голову, завязали и двинулись дальше.

Долго лежали у траншеи: слышали разговор, шаги, бряцанье оружия. Но вот настал удобный момент. Антипов сполз вниз, принял от Мицуренко пленного, положил его на землю, стал выбираться наверх. Послышался шепот: мин на бруствере не было. Сползли в яму Мицуренко и Матыжонок, подали пленного Антипову, благополучно выбрались наверх сами. Оттащили «языка» в траву, немного отдохнули и двинулись к проволочному заграждению.

Делать проход не пришлось. При свете вспыхнувшей ракеты Антипов увидел вырванные взрывом колья, перепутанные нити колючей проволоки. Здесь пришлось пережить очень напряженную минуту. Совсем рядом, шагах в десяти, вдоль проволочного заграждения прошли четверо гитлеровцев.

До следующей траншеи было около километра. Волоча за собой пленного, разведчики осторожно ползли дальше, но вдруг остановились.

— Свежие, днем поставили, — зашептал Антипов. — Нажимные.

Впереди оказалось минное поле. Обезвреживать? Не успеть. На востоке уже светлеет. Что делать? Убить генерала и налегке уползать, спрятаться в воронках, зарыться в землю?

— Вправо, — приказал старшина.

Взяли вправо, нащупали на бугре тропинку и обрадовались: к реке торопливо шел немецкий солдат с ручным пулеметом. Поползли по его следам, в воронке остановились, посовещались. Решили перейти и через вторую траншею, пробраться к лодке, под покровом тумана переправить пленного через Неман.

Старшина взял «языка» за кисть руки. Тог вздрогнул, его пульс забился быстро-быстро. Генерал был в сознании, все понимал, все чувствовал. «Как заяц в мешке, — улыбнулся в темноту Сергей. — Парады и воинственные речи, города и столицы покоренной Европы, награды фюрера… И вот конец. Выкрали, приказали идти быстрее, зарыли в воронку, под носом у «рыцарей восточного похода» перетащили через траншею… Может, не стоит рисковать? Один взмах кинжалом, и разведчики развяжут себе руки. О чем расскажет на допросе этот генерал, оказавшийся со своим войском в железных тисках нашей армии? Украденный генерал… Живым, только живым! — требовало сердце. — Пусть все прочувствует, пусть еще больше поседеет, пусть поймет и расскажет другим, что такое война».

— Вперед, — шепотом скомандовал старшина.

Подползли ко второй траншее, затаились и, выбрав удобный момент, сползли в нее. Вдруг послышался громовой залп орудий, совсем недалеко раздались крики «ура». Дивизия перешла в наступление! Очередной залп пришелся по брустверу траншеи, разорвал туманную мглу проблесками пламени, поднял тучи черной земли. Грозная опасность встала перед разведчиками. Они быстро выбрались из траншеи, уложили пленного в огромную воронку, закидали гранатами строчивший немецкий пулемет и укрылись под броневым колпаком. Мимо пробегали большие группы гитлеровцев, выбитых с берега, и тогда в них опять летели гранаты. Расстреляв все патроны, оглохшие, засыпанные землей, увидели разведчики своих солдат.

— Хальт! — послышался грозный голос. С автоматом на изготовку подходил советский офицер. — Хенде хох, гады! Ну!..

Поднялся старшина Матыжонок, встали его боевые друзья. Никто не поднял рук перед офицером, готовым открыть огонь.

— Мы русские, — сказал старшина. — Свои.

— Что здесь делаете?

— Идем домой, — сказал Антипов и устало присел на глыбу земли, вывороченную снарядом. — Если у вас есть… Дайте закурить, товарищ старший лейтенант. Мы из роты Лосева, в разведку ходили.

— Что-то не похоже… Власовцы?

Отвернулся Антипов, провел рукой по грязному, закопченному лицу, заморгал глазами. И старшине Матыжонку тоже захотелось заплакать. Дрожащими руками он взял из рук офицера папиросу, закурил.

— Давно идете? — спросил старший лейтенант.

— Второй день, вчера вон в том лесочке были, — Мицуренко показал на видневшуюся рощицу. — А за ночь сюда продвинулись. Если бы не артподготовка, дальше бы были.

— Тихо шли, — сказал кто-то из солдат.

— Перед траншеями много времени потеряли, — вздохнул Антипов. — Мы не одни. «Языка» тащим.

— «Языка»? — удивился старший лейтенант. — Где же он?

Пленный был жив, его не тронули пули и осколки. Молча смотрели солдаты, как старшина Матыжонок сдирал с головы «языка» балахон, развязывал ноги. Антипов приподнял пленного, вынул изо рта кляп и зло произнес:

— Шнеллер, господин генерал!

Выкарабкавшись из воронки, тихо пошел пленный к переправе, наведенной через Неман нашими войсками. Разведчики оглянулись: солдаты стояли у воронки и смотрели им вслед. Один из них, молодой веснушчатый солдат в новеньких, неумело навернутых обмотках, догнал разведчиков.

— И вы… Вы с генералом через траншеи?

— И через Неман бы перетащили, — сказал Антипов. — Иди воюй.

Уже взошло солнце и рассеялся туман, когда разведчики подошли к штабу дивизии. Развязывая руки пленному, старшина заметил на лице «языка» что-то новое, необычное. Наверное, много пережил генерал за несколько последних часов. Теперь он пристально смотрел на хлопотавших возле него русских солдат, одетых в задымленные, порванные маскхалаты, и, кажется, чуточку любовался ими.

Командир дивизии и начальник штаба выехали на место боя. Не было в штабе и командира разведроты. Охраняемые часовыми, возле штаба толпились немецкие солдаты и офицеры. Пленные все прибывали. Старшина сдал «языка» начальнику караула, зашел в штаб и сообщил переводчикам, что доставлен генерал. Молоденький лейтенант быстро выяснил, кого привели разведчики.

— Таких генералов, видите, сколько у нас? Допрашивать не успеваем. Он инженер танковых войск.

Инженер? А погоны? Может, немецкие инженеры-танкисты носят на своих плечах витые погоны? В самом деле, едва ли генерал будет ходить в комбинезоне. Разочарованные, отправились разведчики догонять свою роту. Только к вечеру увидели они Курилова.

— Ну как? Живы, здоровы? — обрадовался командир взвода. — А генерал? Уничтожили?

— Живым привели, — сказал старшина. — Зря рисковали… Переводчик сказал, что это инженер.

— Какой инженер? — удивился Курилов. — Запирается гитлеровский служака. Не за инженера отдал свою жизнь наш товарищ, Георгий Орешин… В канаве нашли генеральскую фуражку, вот его погоны. А ну, пойдемте к переводчику!

На следующий день в кузов грузовой машины, в которой ехали разведчики, заглянул подполковник Бараболько.

— А ну, вылезайте все, кто брал в плен генерала! — радостно сказал он. — Да поживее, ребята!

Спрыгнули на землю Антипов, Мицуренко, Потемкин, Харчиков, Кочетков, Матыжонок. И лейтенант Курилов подошел к строю.

— Герои вы, товарищи! — сказал подполковник. — Взяли вы в плен командира танковой группы, генерал-майора фон Штиммера. Сегодня по радио об этом сообщали, вся страна узнала. Один из стратегов, преподавал в военной академии. Работал в ставке Гитлера.

В августе 1944 года, в торжественной обстановке, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин вручил высокие правительственные награды воинам, отличившимся при разгроме немецкой группы армий «Центр».

— Служу Советскому Союзу, — произнес старшина Матыжонок, принимая из рук Михаила Ивановича второй орден Красного Знамени.

НЕТ, ЕГО НЕ ЗАБЫЛИ

В сентябре 1945 года большая группа демобилизованных солдат и сержантов бывшего 2-го Белорусского фронта возвращалась в родные края.

Пассажирский поезд шел с большой скоростью, оставляя позади города и села. Дымились трубы фабрик и заводов, строились новые дома. Зарастали полынью и чертополохом траншеи, ржавела проволока на поваленных заграждениях, на фронтовых аэродромах мальчишки играли в футбол.

Мир…

Глубокие чувства волновали демобилизованного старшину Сергея Матыжонка. Не нужно было идти в разведку, ползать, затаиваться, убивать. Ночью уже никто не разбудит его и не произнесет слов, после которых мгновенно улетал сон и в сердце заползала большая тревога.

— Вам пора на исходную позицию.

Теперь можно отдохнуть. На теле двенадцать ранений. Не все осколки вынули фронтовые врачи, сказали: «Потом». Временами немеют и отекают руки, мучают головные боли.

Новосибирск, Красноярск, Иркутск… Вот и Чита. Отсюда уезжала на фронт забайкальская лыжная бригада.

— Как только вернетесь, сделаете на бюро отчет о своей боевой жизни, — сказал секретарь карымского райкома комсомола, провожая на фронт лыжников-комсомольцев.

Есть что доложить районной комсомольской организации коммунисту Сергею Матыжонку. Семьдесят раз ходил он в разведку, двадцать пять «языков» доставил в свой штаб, более тридцати раз действовал в тылу врага, подрывал железнодорожные пути, добывал важные сведения. Огнем из автомата, ножом и гранатами уничтожил сто шестнадцать гитлеровских солдат и офицеров. Сергей везет домой «Памятку разведчика», которую ему выдали на фронте под Ржевом. Когда-то чистые страницы теперь полностью заполнены. Всюду слова: «подтверждено актом», «подтверждаю» и росписи командиров. Шесть раз враги надолго выводили из строя старшину Матыжонка, четыре раны он залечил в санитарных ротах и батальонах своей дивизии, а две раны скрыл от врачей — царапины… Прерывались, но потом снова появлялись на тропах следы разведчика, упрямо шли к логову фашистского зверя.

В памяти старшины всплывали события последнего периода войны. В августе 1944 года он стал командиром взвода разведки. Ужас наводили на врага «зеленые призраки». Под Белостоком разведчики из взвода Сергея Матыжонка вышли в тыл врага и на глазах отступавших гитлеровцев взорвали большой мост. Сотни автомашин, танков и орудий достались нашим войскам. У офицера, схваченного под городом Остроленка, оказался секретный приказ немецкого фельдмаршала Моделя. На землю фашистской Германии старшина Матыжонок вступил в ноябре 1944 года. В первом же боевом поиске за рекой Наревом он снова был тяжело ранен. И все-таки «язык» — немецкий телефонист-корректировщик — был перевезен на лодке через реку и доставлен в штаб. Врачи предполагали, наверное, что уже не вернется в строй старшина. Его эвакуировали глубоко в тыл, на станцию Реутово Московской области. Но не считал разведчик, что уже отвоевал. В конце марта 1945 года выписался Сергей из госпиталя и снова выехал на фронт. Вот последние записи в военном билете старшины: «304-я отдельная разведрота 343-й Кенигсбергской стрелковой дивизии. Командир взвода разведки. 8 апреля 1945 года ранен в правую руку. 1 сентября 1945 года демобилизован».

8 апреля 1945 года… В этот день Сергей выполнил последнее боевое задание: вышел со своим взводом в тыл яростно огрызавшихся немецко-фашистских войск, блокировал кенигсбергское управление тайной полиции и до подхода наших танков не выпустил из здания ни одного гестаповца.

За участие в штурме Кенигсберга двадцатидвухлетний старшина был награжден третьим орденом Красного Знамени. Его вручили, когда Сергей выздоровел после двенадцатого ранения, — в середине мая 1945 года. Кругом было тихо. Война закончилась. А в середине июня старшину Матыжонка вызвали в Москву для участия в параде Победы. Многих боевых друзей встретил он на улицах столицы в памятный день 24 июня 1945 года. Командир колонны все время беспокоился, как бы не подвел его высокий худощавый человек, припадавший на правую ногу, — он был ассистентом у знамени гвардейской воинской части. Но старшина, с шестью боевыми орденами на кителе, на вид совсем еще юный, немного растерянный — таким он запечатлен на кадрах кинофильма «Парад Победы», — четко прошел мимо Мавзолея Владимира Ильича Ленина.

А поезд идет и идет, приближаясь к Карымской.

За окном вагона блеснула светлая полоса реки. Ингода!' Сергей вспомнил короткие летние ночи, веселые костры, друзей мальчишек. Многие из них уже никогда не придут с удочками на берега реки, заросшие душистой черемухой…

Сергея никто не встречал. Матери не было в живых, а отца не стал Сергей тревожить телеграммами: хотелось явиться домой нежданно-негаданно. Сошел демобилизованный старшина с подножки вагона и услышал знакомые звуки:

«Дзинь-бах, дзинь-бах!»

Сергей сразу же узнал человека, неторопливо двигавшегося вдоль состава с молотком в руке. Это был мастер Михаил Ильич Рощин, старый карымский железнодорожник. Старшина подошел, поздоровался. И мастер узнал своего ученика.

— О, Сережа! — протянул руку Михаил Ильич. — Слышали мы про тебя. Молодец! Ну, теперь отдохни денек-другой да берись за молоток. Сегодня за смену шестнадцатый поезд провожаем, а мне как-никак шестьдесят пятый годик пошел. Приходи быстрее.

На второй день после приезда домой взял Сергей ружье и пошел на охоту. Вот знакомая полянка, вот пенек, на котором он любил отдыхать. Березка, которую он когда-то вернул к жизни, стала большой, кудрявой, стройной. Послышался шорох.

На поляну выскочил зайчишка, проковылял мимо кустов багульника, поднялся на задние лапки и стал покусывать веточку. Сергей прицелился.

«Мы потом, когда отвоюем, придем к своим родным березкам…» — вспомнил в эту минуту Сергей младшего лейтенанта Ефремова, опустил ружье.

На третий день после возвращения с фронта Сергей стал работать в составе той же смены, которая проводила его на фронт. Первый поезд, осмотренный слесарем-вагонником Сергеем Матыжонком, был необычный: куда-то на восток, наверное, на переплавку, везли на платформах разбитое немецкое оружие.

Трудился Сергей настойчиво, упорно, не щадя сил. Вечерами учился. Приобрел специальность токаря пятого разряда, получил шоферские права, научился управлять комбайном. А потом заболел. Врачи сказали, что нужно, ехать на «ремонт». В Читинской больнице хирург Мазурук вынул осколок из правой руки. Однажды, штурмуя вражескую траншею, упал в грязь старшина, приподнялся и наповал сразил из разорвавшегося в руке пистолета гитлеровского офицера. Кусочек стали глубоко вошел в руку. Ходить в разведку можно было, а работать молотком этот осколок мешал. Другой кусочек металла из бедра извлекали под наркозом. Очнулся Сергей и увидел возле себя известного читинского хирурга Михалюка. На его ладони катался большой блестящий шарик.

— Долго ходили вы с этим подшипником, — улыбнулся хирург. — Ну ничего, сейчас дело пойдет на поправку.

После излечения Сергей Матыжонок побывал на родине своего отца — в Белоруссии. А на обратном пути… Сердце неудержимо повлекло к местам, откуда начался его боевой путь. В десяти километрах от Ржева, на небольшом полустанке, сошел Сергей с поезда — увидел на краю улицы обелиск, увенчанный красной звездой. Здесь покоился его наставник, коммунист, младший лейтенант Михаил Александрович Ефремов.

Был воскресный день. У памятника громко разговаривали девушки, неподалеку играли ребятишки. Сергей подошел к обелиску и прочитал слова, вылитые на чугунной плите:

БРАТСКАЯ МОГИЛА СОЛДАТ И КОМАНДИРОВ,

ПАВШИХ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ ПРИ ШТУРМЕ

ГОРОДА РЖЕВА 2 марта 1943 года.

Сергей долго стоял перед памятником. Не пришлось многим его боевым товарищам дожить до победы, ходить по освобожденной земле. Не суждено было младшему лейтенанту Ефремову увидеть родные березки.

Когда отошли девушки, что-то читавшие на другой стороне обелиска, Сергей перешел туда и увидел другую плиту. На ней чернели суровые слова:

И У МЕРТВЫХ, БЕЗГЛАСНЫХ

ЕСТЬ ОТРАДА ОДНА:

МЫ ЗА РОДИНУ ПАЛИ,

НО ОНА — СПАСЕНА

Позже, уже дома, в Забайкалье, вдруг нашел Сергей запомнившееся четверостишие в сборнике произведений знакомого фронтового поэта, прочитал стих несколько раз, и сердце его забилось сильно-сильно.

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте,

На левом,

При жестоком налете.

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна, ни покрышки…

Конец стихотворения звучал как наказ живым:

…Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть

И родимой Отчизне

С честью дальше служить…

И беречь ее свято,

Братья, счастье свое —

В память воина-брата,

Что погиб за нее[3].

Это коммунист, младший лейтенант Ефремов написал завещание Сергею. Он хотел, чтобы его разведчики не искали в жизни легких путей, всегда честно служили Родине.

В 1952 году в Карымской торжественно отмечали очередную годовщину Советской Армии. Накануне Сергей Иванович получил письмо от Игоря Полынцева, оставшегося на сверхсрочной службе. Игорь Полынцев, теперь уже капитан, служил в далеком гарнизоне за границей. «Ну, как дела у тебя? — спрашивал бывший сержант своего командира взвода. — Наверное, и ты теперь уже в больших чинах. Представляю тебя в должности начальника станции, усатого, сердитого, по-прежнему не дающего покоя своим подчиненным…» После праздника решил ответить Сергей своему фронтовому товарищу. Нет, он всего-навсего бригадир на пункте техосмотра вагонов. Вот только вчера обнаружил скрытое повреждение, угрожающее безопасности движения пассажирского поезда… Нет особых изменений в его жизни. Недавно Сергей похоронил отца. Это он сказал незабываемые слова, когда его сын думал, куда пойти работать, что делать дальше:

— Должность начальника «Охотсоюза» предлагают? Беличьи шкурки заготовлять? Не по тебе эта должность, Сергей. Нет специальности? Иди на транспорт, иди простым рабочим, учись. Мы ждали вас, свою смену… Теперь многое заново строить надо. Поезда — это подмога народу, а мы, железнодорожники, все равно как ударные, передовые части. Все равно как разведчики.

Ощупал, осмотрел Иван Федотович руки сына, похлопал по плечу.

— Есть еще сила! Выдержишь!

Напишет Сергей боевому товарищу все подробно. Нет, не жалеет он, что по-прежнему в «небольших чинах», что избрал работу на транспорте.

Старшина запаса до блеска начистил сапоги, оделся и отправился в клуб. Он слышал, что на торжественное заседание приехал генерал из Читы, захотелось послушать доклад, вспомнить дни былых сражений…

У входа в клуб его остановил контролер:

— Вход по пригласительным билетам.

Давно уже не приглашали старшину запаса на торжественные собрания. Он чуть распахнул пальто: дрогнул, зазвенел густой завес орденов и медалей. Может, боевые награды будут своего рода пропуском на этот вечер? Только поэтому распахнул пальто. Не хотелось Сергею сидеть дома в День Советской Армии. Заметил ордена контролер и подозвал человека в галифе, отвечавшего за «пропускную систему» в Клуб железнодорожников.

— Пропускайте только приглашенных! — нахмурился человек в галифе. — Сегодня банкет. Много их сегодня явится… Сейчас все с орденами…

Заметил старшина запаса в глубине соседнего зала накрытые столы и только сейчас понял смысл тяжелых слов. Побледнел Сергей, задрожал, шагнул к двери. Сейчас он войдет в зал, схватит за шиворот человека в галифе, ударит по его лоснящемуся, самодовольному лицу, вышвырнет. Неимоверным усилием воли старшина взял себя в руки, запахнулся, побрел домой.

Нужно было курортное лечение, но путевку не удалось получить. Тяжелая обида легла на сердце бывшего фронтовика, потускнели боевые награды, упрятанные в глубь солдатского сундучка…

Но о Сергее помнили. В Карымскую пришло письмо из Москвы:

«Поздравляем Вас, Сергей Иванович, с праздником, Днем Победы над фашистской Германией. Желаем Вам, трижды награжденному орденом Красного Знамени, двумя орденами Славы, орденом Красной Звезды, успехов в жизни и плодотворного труда на благо нашей Родины.

Политуправление Советской Армии».

Словно новые силы влились в израненные руки старшины запаса. Пришло еще несколько писем: просили снять копию с «памятки», сообщить об участниках рейдов в тыл врага. Пришло письмо и в Карымское вагонное депо: запрашивали, как трудится гвардии старшина запаса. Заглянули в трудовую книжку бывшего фронтовика и нашли в ней около двадцати благодарностей.

ПО-ПРЕЖНЕМУ ВПЕРЕДИ

(Послесловие)

Недолго стоят поезда на станции Карымская. Зимой дуют холодные ветры, срывая с мрачных скал тучи снега и пыли. Порой за серой пеленой бурана не увидишь железнодорожного поселка. Летом виды красивее. Пламенеют сопки, круто спадающие к реке: расцветают кудрявые лилии. Тысячами красных фонариков мелькают они за окнами вагонов. На станции всегда можно купить букетик цветов.

Два года назад автор этой повести приехал на станцию Карымская, чтобы написать очерк о трудовых успехах движенцев, завоевавших первенство в соревновании железнодорожников Забайкалья.

— Настойчиво трудятся люди, — рассказывал начальник станции Владимир Никанорович Богомазов. — Особенно отличается бригада старшего осмотрщика вагонов Сергея Ивановича Матыжонка. Он участник Отечественной войны, бывший разведчик. Недавно начальник Забайкальской дороги вручил товарищу Матыжонку новую награду — знак «Отличный вагонник».

Сергей Иванович Матыжонок… Мне была знакома фамилия, которую только что назвали. Совеем недавно, в дни уборки урожая, в колхозе «Заря» Карымского района я поговорил с одним железнодорожником и написал о нем коротенькую заметку в областную газету. 120 гектаров полегшего хлеба убрал Сергей Иванович Матыжонок.

— Он?

— Он самый, — подтвердил начальник станции. — Изучил в местной РТС комбайн, получил права и каждую осень выезжает помогать подшефному колхозу. Этот человек никогда не отказывается от трудного дела.

Я встретился с Сергеем Ивановичем на путях парка. Скромно, очень скупо рассказывал он о делах своей бригады:

— Мы стараемся не пропустить ни одного «больного» вагона. Пусть машинисты без опаски, на больших скоростях водят составы, осмотренные нашей бригадой. На междупутьях соорудили стеллажи с запасными частями и громоздкими деталями вагонного оборудования. Теперь они под рукой. Сразу же сократился простой вагонов под техосмотром. Все поступили учиться в школу рабочей молодежи, на курсы по повышению технических знаний, навели ^чистоту в служебных помещениях.

— В годы войны вы служили в разведке?

— Да, служил.

Я уехал в Читу. Но вскоре, на торжественном заседании, я опять услышал знакомую фамилию. Зачитывали приказ командующего Забайкальским военным округом:

«Начав боевой путь вторым номером расчета станкового пулемета, — говорилось в приказе, — Сергей Иванович Матыжонок стал затем опытным разведчиком. Более семидесяти раз ходил он в разведку, неоднократно действовал в тылу врага. Двенадцать раз был ранен, но всегда возвращался в строй. На счету Матыжонка 25 «языков». Венцом боевых дел отважного разведчика был перенос через линию фронта гитлеровского генерала Штиммера…

Замечательно трудится бывший воин в мирные дни. Бригада, которой он руководит, успешно борется за право называться бригадой коммунистического труда. В трудовой книжке Матыжонка много благодарностей, в том числе и от начальника Забайкальской дороги…

Приказываю:

Отважному разведчику-забайкальцу старшине запаса Сергею Ивановичу Матыжонку присвоить звание «Почетный солдат Забайкальского военного округа».

На следующий день я ехал в Карымскую. Захотелось внимательнее посмотреть на Сергея Ивановича, расспросить о наиболее памятных поисках, узнать о его жизни в послевоенное время.

…Стояла тихая теплая ночь. Пахло хвоей, цветами распустившегося багульника. Неподалеку журчал ручей. Мы расположились у костра и смотрели, как, пуская пузыри, варится картошка. В такую ночь совсем не хотелось говорить о войне.

«Гхао!» — раздался вдруг громкий звериный крик. Кто-то осторожно ходил среди деревьев. Шелестела трава.

«Гхао!»

— Это гуран, дикий козел, сердится, — сказал Сергей Иванович. — Забрались мы в его владения. Мыши и разные тушканчики в траве бегают. А на дереве филин расселся. Шагни в темноту, и вся эта лесная компания враз умолкнет.

У костра сидел впечатлительный и чуткий человек. Война не огрубила его, не сделала жестоким. Это я заметил еще вечером, когда мы устраивались на ночлег. Сорвет и понюхает веточку, рассматривает муравейник, выпрямит березку, примятую неосторожной ногой…

В ту ночь у костра, ярко пылавшего на лесной поляне, прислушиваясь к крикам ночных птиц и шорохам безобидных зверюшек, стал рассказывать Сергей Иванович о своей юности.

Теперь часто приглашают Сергея Ивановича в воинские подразделения. Он рассматривает это как партийное поручение и тщательно готовится к выступлениям. Ему хочется, чтобы молодые солдаты перенимали опыт ветеранов войны и в бою, если так придется, героически отстаивали честь, свободу и независимость нашей Родины. Много вопросов задают старшине запаса.

— Расскажите о своих подвигах на трудовом фронте.

— Хотели бы вы снова служить в разведке?

— Встречались ли с боевыми товарищами?

Хмурится Сергей Иванович, потирает лоб, с минуту думает… Обнаружили трещину оси колесной пары… Рукой врага или беспечного человека был перекрыт тормозной кран в середине нефтеналивного поезда. На три минуты раньше положенного сменили неисправный воздухораспределитель…

— Нет у меня подвигов на трудовом фронте, — говорит Матыжонок. — Все обычно. Как у всех, в любой бригаде… С товарищами по фронтовым делам встречался. А насчет службы в разведке… Считайте меня по-прежнему в передовой цепи, вместе с вами. До последней капли крови.

Он по-прежнему в передовой цепи. Он был и есть разведчик!

Сойдите, друзья, хоть на минуту в Карымской. Красивое здание станции, высокий виадук, перекинутый через пути железнодорожного парка, столетние вязы, низко склонившие ветви над перроном…

«Дзинь-бах, дзинь-бах!» — доносится звонкий перестук.

Мимо вагонов только что остановившегося поезда неторопливо идут рабочие в замасленных железнодорожных спецовках. Несильные удары молотками, энергичные короткие взмахи. С лязгом открываются и вновь захлопываются буксовые крышки. Слышится шипение сжатого воздуха, скрежещут тормозные колодки. Прибывший поезд готовит к дальнейшему следованию бригада Сергея Ивановича Матыжонка.

Вот он сам: высокий, худощавый, с суровым взглядом. Идет и постукивает молотком. Чуткий слух старшего осмотрщика безошибочно отмечает привычные звуки, зоркие глаза видят, что все исправно, и он идет дальше. Сразу же за Карымской — крутые спуски, кривуны, участки пути, огражденные особыми знаками. Дух захватывает, когда посмотришь вниз, на острые зубцы камней, омываемых бурлящими потоками Ингоды. Старший осмотрщик Сергей Иванович Матыжонок хорошо понимает свою ответственность: люди доверяют ему свои жизни, а вся страна — грузы, которых ждут на стройках, фабриках, в колхозах. Пятнадцать лет, днем и ночью, в трескучий мороз и в свирепый буран, в жару и под проливным дождем несет он свою нелегкую трудовую вахту. Десятки тысяч поездов осмотрел, предотвратил немало аварий.

Бригада Сергея Ивановича Матыжонка настойчиво борется за право называться бригадой коммунистического труда. Разведчиками будущего назвали советские люди участников этого благородного движения. Вот уже два года бригада не допускает ни малейшего брака в работе. Напрасно на встречах с молодыми солдатами старшина запаса не рассказывает о героическом в своей работе. Его работа — это и есть трудовой подвиг. Все члены бригады учатся. Опытные специалисты подтягивают отстающих, передают им опыт. Не раз бригада в полном составе выезжала в подшефный колхоз. Коллективно ходили в кино, обсуждали лучшие фильмы и “прочитанные книги, все вместе выезжали в тайгу на охоту.

Кипит жизнь на железнодорожной станции Карымская. Перекликаются гудками паровозы. Слышатся звуки сигнальных рожков. Далеко вокруг, усиленные мощными радиорупорами, разносятся торопливые команды дежурных операторов. Ярко светятся огни светофоров. Идут и идут поезда: на запад, к столице нашей Родины, на восток, к Тихому океану, на юго-восток, к Китайской Народной Республике.

Сегодня бригада Сергея Ивановича Матыжонка, как всегда, дружно явилась «а ночное дежурство. Проверили инструмент, узнали о движении поездов. Вначале их было много, а потом нашлось время посидеть в тесной будке, погреть у печки озябшие руки, поговорить. Всех глубоко взволновала Программа Коммунистической партии Советского Союза, принятая на XXII съезде КПСС. Ее изучают на сменных собраниях, о ней говорят повседневно. Она уже воплощается в жизнь. Через непроходимую тайгу и горные хребты, все дальше на восток протягиваются линии электропередач. Уже совсем недалеко, за Байкалом, ходят богатыри-электровозы. В Карымскую недавно прибыл первый десяток тепловозов. Их молодые гудки приятны, как музыка. Через безводные степи Забайкалья, где пролегли новые пути, на высоких скоростях пошли поезда. Укладываются тяжелые рельсы, появились огромные вагоны с новыми, более совершенными тормозными системами. Есть о чем подумать осмотрщикам вагонов, есть о чем поговорить.

— Четыреста второй, грузовой, на подходе, — раздается по громкоговорящей сети голос дежурного.

— Пора на исходную, — по привычке говорит Сергей Иванович Матыжонок, поднимаясь.

Скрежеща на стрелках, поезд заходит на пути парка, постепенно сбавляет скорость. Чутко слушают осмотрщики: не заклинило ли колесные пары, нет ли подозрительных стуков? Как будто все в порядке. Мысленно разбив поезд на части, постукивая молотками, рабочие пошли навстречу друг другу. Засветились огоньки фонарей, у колес появились тени пролазчиков.

Все равно как разведчики. Пусть не в маскхалатах они, а в обычных ватниках. В полевых сумках у каждого — инструмент, приборы, в руках молотки. Но поиски они ведут боевые, настоящие!

Бывают у Сергея Матыжонка неожиданные встречи. Однажды шел к своему вагону пассажир в форме моряка с бумажным кульком в руках. И в этот миг легла на его плечо чья-то твердая рука.

— Куда торопишься, капитан?

Обернулся пассажир, нахмурился, а потом вскрикнул, и посыпались на перрон соленые огурцы.

— Товарищ старшина!

Обнялись бывшие разведчики, расцеловались. Рассказал Илья Мицуренко, что осуществил свою мечту — стал штурманом дальнего плавания.

Недавно Сергей Иванович встретился еще с одним фронтовиком.

Остановился на станции скорый поезд, и из вагона вышел седой человек со шрамом на щеке. Сразу же узнал его бывший разведчик. Неловко было Сергею подходить в замасленной тужурке к этому человеку. Но не выдержал, сердце потребовало.

— Ведь вы командир шестьдесят четвертой стрелковой?

И только сказал это Сергей, услышал в ответ слова, поразившие его:

— Матыжонок! Разведчик Сергей Матыжонок! Я помню тебя, орел!..

Немного рассказал о себе Сергей Иванович за короткие минуты стоянки поезда. Демобилизовался, работает, женился, растут два сына… Услышал этот разговор мастер, товарищ Сергея по работе, сказал генерал-майору в отставке Шкрулеву:

— Ваш разведчик, товарищ генерал, работает в бригаде, которая борется за звание коллектива коммунистического труда. Мы — один за всех, все — за одного. У Сергея Ивановича есть новые награды, он член райкома партии, депутат Карымского районного Совета депутатов трудящихся, ударник коммунистического труда.

Крепко пожал генерал руку Сергею Ивановичу, счастливыми глазами осмотрел все вокруг, увидел лозунг со словами великого Ленина о коммунистическом труде и сказал:

— Ты по-прежнему впереди, Сергей Иванович.

Примечания

1

Противопехотное заграждение из колючей проволоки.

2

Быстрее! (нем.)

3

Из стихотворения А. Твардовского «Я убит подо Ржевом».

Content

С. Зарубин
Тропой разведчика
Документальная повесть

ПО ДОРОГЕ НА ВОЙНУ

ПЕРВАЯ КРОВЬ

ПРИСЯГУ ПРИНЯЛИ НОЧЬЮ

НА ФРОНТЕ СЛУЧАЕТСЯ…

Я ДУМАЛ, ЧТО ТЫ КОМАНДИР…

ТЕБЕ НАДО ХОДИТЬ В РАЗВЕДКУ

НА ТИХОМ УЧАСТКЕ

НА ТВОЙ СЧЕТ

СЧЕТ УВЕЛИЧИВАЕТСЯ

СВОИМИ РУКАМИ

ПО РАЗВЕДАННОМУ ПУТИ

ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТ ЕХАЛ НА КАВКАЗ

ВДВОЕМ В ТЫЛУ ВРАГА

КОНЕЦ «ЛУЧШЕГО СТРЕЛКА ГЕРМАНИИ»

НА ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ «СМОЛЕНСКОГО ВАЛА»

ЗА ТИХОЙ ПРОНЕЙ

РАЗВЕДЧИКИ ИДУТ ВПЕРЕДИ

С БОЛЬШОЙ ДОБЫЧЕЙ ЧЕРЕЗ ЛИНИЮ ФРОНТА

НЕТ, ЕГО НЕ ЗАБЫЛИ

ПО-ПРЕЖНЕМУ ВПЕРЕДИ (Послесловие)

Примечания