Кэй Мортинсен

Пока не поздно

1

Ванную комнату окутывали клубы пара. Энтони привычно попробовал воду локтем — температура в самый раз. Так… пеленки с подгузниками на месте, полотенце вот оно, фланелевое, чистое, висит на крючке… Баночка с детской присыпкой и тюбик с кремом… Вроде ничего не забыл.

Но в самый разгар священнодействия в дверь требовательно позвонили. И еще раз. И еще.

Привычно прижимая к себе Бекки, Энтони наконец-то отодвинул дверной засов. Мокрые руки все в мыле — попробуй справься!

И почему это, как только настает время купать малышку, в дом непременно заявляются гости? Это — одна из тайн мироздания, ответа на нее не найти никому и никогда!

При виде благодушной, румяной физиономии почтальона Энтони мрачно хмыкнул. Жизнь в провинции имеет свои недостатки. Люди запросто заходят поболтать, поделиться последними новостями. А от всяких там сплетников, любителей совать нос в чужие дела и подавно проходу нет — так и шныряют вокруг, пытаясь выяснить, какого черта он делает в доме Николаса Фоссетта.

Почтальон смущенно отпрянул. Энтони нехотя изобразил подобие улыбки.

— Доброе утро, — проворчал он, но даже эти безобидные слова прозвучали скрытой угрозой — вот ведь незадача!

— С уведомлением о вручении, — сообщил почтальон, опасливо протягивая конверт.

— Спасибо, — кивнул Энтони, призывая на помощь всю свою учтивость.

Свободной рукой он расписался в квитанции и скользнул взглядом по конверту. Для Николаса. Энтони бросил письмо на столик в прихожей, где уже накопилась целая гора почты, дожидающейся возвращения хозяина дома из больницы.

— Э-э-э… как поживает малышка? — робко осведомился почтальон.

Вздохнув про себя, Энтони в который раз подумал о том, что любопытство, как выясняется, сильнее страха.

— Все в норме.

— Ей, небось, уже пять недель исполнилось? Обожаю маленьких. Можно глянуть?

Отказать в столь невинной просьбе было бы непростительной грубостью. Примирившись с мыслью, что в течение ближайших нескольких месяцев толпы чужаков будут под тем или иным предлогом являться поглазеть на младенца, Энтони осторожно отвернул край полотенца. Темные глазенки с интересом уставились на мир. Взгляд Энтони смягчился.

— Вылитый отец, — заметил почтальон, причмокивая и пощелкивая языком.

— В самом деле?

Как курносый комочек может походить на взрослого, у Энтони в голове не укладывалось.

Но по иронии судьбы всяк и каждый авторитетно утверждал, что новорожденная Бекки — ну просто копия Ника!

На Энтони вновь накатило чувство вины, пересиливая жестокую обиду. Как это больно, вот так разрываться надвое… Он печально смотрел на ребенка, презирая себя, изнывая от тревоги и страха.

— Мы все ужасно огорчились, когда узнали, что мистера Фоссетта опять госпитализировали. Как он себя чувствует? — с искренним сочувствием расспрашивал почтальон.

— Плохо.

— Досада какая! Не повезло бедняге. Как прошлым летом он сюда переехал, так и пошло-поехало, одна беда за другой. — Почтальон дружески потрепал собеседника по руке. — Как великодушно с вашей стороны взять на себя все заботы о бедной миссис Фоссетт! Похороны по первому разряду, что и говорить! А что за речь на панихиде! Я аж прослезился.

Энтони поморщился, но поправлять почтальона не стал. Корал не была замужем за Николасом. Собственно, это ее и погубило, причем в буквальном смысле слова.

Наверное, почтальон и впрямь искренне хотел его ободрить и утешить. Но Энтони не желал, ни за что не желал вспоминать тот ужасный день, когда под проливным дождем гроб с телом Корал медленно опускали в землю…

А потом эти кошмарные соболезнования… Близкие подруги Корал знали его тайну: до того как ветреная красавица переметнулась к Николасу, у нее был бурный роман с Энтони. Все эти дамочки, съехавшиеся на похороны, с жадным любопытством пялились на него, подмечая запавшие глаза, побледневшее, осунувшееся лицо, дрожащие руки… И перешептывались, перешептывались…

Энтони отлично знал, о чем они судачат. «Неужто он так и не сумел разлюбить ее? Бедный парень вне себя от горя… Ах, как романтично!»

В сердце его словно поворачивали тупой нож. Что он за лицемер, что за обманщик и лгун! Боже, как мучительно вспоминать…

— Спасибо, — буркнул Энтони.

Почтальон не замедлил воспользоваться достигнутым успехом.

— И за ребенком вы ходите, точно отец родной… Редкий мужчина взвалил бы на себя этакую обузу. Вы, верно, мистеру Фоссетту близкий родственник?

— Не то чтобы близкий. Извините, но у меня ванна остывает, — угрюмо проговорил Энтони, поворачиваясь к двери и демонстративно ее распахивая.

Поняв недвусмысленный намек, почтальон поспешил откланяться. А Энтони, стиснув зубы, вернулся в ванную к прерванному ритуалу купания. Усилием воли он выбросил из головы все, кроме насущных потребностей беззащитной малышки. Нечего отвлекаться, того и гляди ребенка уронишь!..

Запеленав Бекки, Энтони отнес ее в гостиную и, усевшись перед камином, приступил к кормлению. Малышка жадно припала к бутылочке. Энтони завороженно наблюдал. Морщины озабоченности, прочертившие его лоб, разгладились сами собою, губы непроизвольно растянулись в улыбке. Вот — его компенсация, радость, с лихвой искупающая все горести и печали.

На взгляд Энтони, младенец был чудом совершенства. Золотистые кудряшки, безупречная кожа, длинные черные ресницы… Энтони осторожно погладил крохотную ручонку — что за миниатюрные ноготочки! Бекки по-хозяйски вцепилась ему в палец, и сердце Энтони сладко заныло.

Бекки, его дочь… Как же хочется открыто объявить об этом всему миру!

Мей в последний раз окинула взглядом сверкающую чистотой квартирку, с довольным видом одернула облегающую мини-юбку и пошла открыть дверь.

— Привет, Барделл! Заходи, — бодро поздоровалась она.

На улице мела метель. Вместе с Барделлом в дверь ворвался холодный зимний ветер, швырнув на натертый паркет пригоршню снега. Зимы в Квебеке суровые, а в этом году морозы ударили на пару недель раньше, чем обычно.

— Надо бы убрать, пока лужа не расползлась, — сказал Барделл, недовольно хмурясь. — Да не мешкай! Неси скорей тряпку…

Нет уж, хватит ей надрываться на домашней работе!

— Перебьешься, — промурлыкала молодая женщина, ну ни дать, ни взять кошка, дорвавшаяся до молока!

Мей мстительно ждала реакции на свою выходку, и ожидания ее не обманули. Потрясенный неожиданным протестом, Барделл окинул ее взглядом с головы до ног, а потом еще раз, подмечая каждую пикантную подробность — от красных сапожек с голенищами до бедра и на высоких каблуках до изящно уложенных волос.

— Ух ты! Сногсшибательно! — изумленно воскликнул он.

Мей улыбнулась краем губ.

— То ли еще будет! — пообещала она. — Не поможешь? — Она протянула ему теплый, с меховой подстежкой плащ.

— Конечно, не вопрос! А мы… э-э-э… куда-то собрались? — Поведение молодой женщины явно ставило его в тупик.

— Не мы, а я… — пропела она.

Наслаждаясь произведенным эффектом, Мей неспешно продела руки в рукава, поправила пушистый меховой воротник. И непринужденно объявила:

— Я ухожу. Насовсем. Вот ключи. Квартира в полном твоем распоряжении, так что пол вытирай сам.

Челюсть Барделла беспомощно отвисла. Словно впервые Мей заметила, что зубы у него неровные, а губы толстые и влажные. Ее передернуло. Вот уж воистину права пословица, гласящая, что любовь слепа!

— Но ты ведь от меня без ума! — запротестовал Барделл. — И… я люблю тебя!

— Нет, — поправила она презрительно. Эти низкие, с нарочитой хрипотцой интонации сейчас оставили Мей совершенно равнодушной. Отныне этот человек больше не имеет над нею власти! Она залихватски сдвинула набок модную фетровую шляпку, заправила за ухо непослушный золотистый локон. — Ты любишь себя, и только себя, — сообщила молодая женщина, наслаждаясь собственной невозмутимостью. — С тех самых пор как я попала к тебе в офис — считай, что прямо со школьной скамьи, — ты из кожи вон лез, чтобы «вылепить» из меня свой идеал: нечто среднее между домашней прислугой, неутомимой карьеристкой и тигрицей в постели! Хватит мне пить антидепрессанты по тому поводу, что я, видите ли, не оправдываю твоих ожиданий. Мне осточертело придумывать для тебя рекламу, надраивая сковородку в купальнике-бикини!

— Ты преувеличиваешь! — вознегодовал Барделл.

— Разве что самую малость. Ты же не будешь отрицать, что примерно так твой идеал и выглядит! — Карие глаза негодующе вспыхнули. — Неудивительно, что у меня нервы ни к черту не годятся. Неудивительно, что меня тошнит и от кухни, и от спальни. Хочешь суперженщину — найди себе кого-нибудь другого, а я увольняюсь!

— Но ты не можешь так поступить со мной! — возопил Барделл, с ужасом видя, что Мей демонстративно натягивает новенькие замшевые перчатки.

— Еще как могу!

— Но… у нас могли бы быть дети.

Мей резко повернулась на каблуках. Эта последняя, подлая, попытка ее удержать оказалась каплей, переполнившей чашу ее терпения. Карие глаза женщины вспыхнули такой яростью, что Барделл, в кои-то веки оробев, втянул голову в плечи. Последние шесть лет Мей всей душой мечтала о настоящем браке и о детях. А Барделл упорно отказывался.

— Прощай, — холодно бросила она. — Машину заберешь в аэропорту.

— Да ты, верно, шутишь! Где твой багаж?

— Уже в багажнике. — Чувствуя себя свободной как птица, Мей открыла дверь.

— Постой, погоди! А куда… куда ты едешь? — заныл он.

— В Америку, — пояснила Мей негромко, и взгляд ее смягчился. — К отцу.

— Что-о?! Да ты с ума сошла! Я знаю, что он писал тебе, но это же было шесть месяцев назад, а с тех пор от него ни слуху, ни духу! Этот твой папенька бросил вас с матерью, когда тебе и года не исполнилось; такой, небось, не порадуется, когда на шею ему свалится рыдающая неврастеничка! — мстительно предположил Барделл.

— Считай, что последнего замечания я не услышала, — невозмутимо проговорила Мей. — Я отлично понимаю, почему он мог передумать. В такой ситуации любой смалодушничает. Но я должна с ним увидеться. Другой родни у меня нет, я обязана попытаться.

До чего же здорово самостоятельно распоряжаться собственной жизнью! И почему она раньше этого не понимала? Семь лет вкалывала она на Барделла. Из них шесть прожила с ним под одной крышей. Мей ехидно усмехнулась.

— Бикини и лифчики «анжелика» в верхнем ящике гардероба, — проворковала она. — Утешайся ими.

Точно на крыльях, она выпорхнула под снег. Что за упоительное, потрясающее ощущение легкости и свободы! Как приятно прилегает к телу новое, сексапильное белье — не те безвкусные, вульгарные образчики для домашнего стриптиза, к которым ее приучил Барделл и которые вечно были малы! Поверх Мей надела дорогую белоснежную блузку и облегающий алый костюм с пикантной мини-юбкой. Ансамбль довершали широкий плащ, модная шляпка и красные замшевые сапоги с голенищами до бедра, подчеркивающие стройность длинных ног. Да, она преобразилась точно по волшебству — и вот отправляется на поиски приключений!

Мей уселась за руль, непринужденно помахала рукой Барделлу, хихикнув про себя: до чего же нелепый у него вид с отвисшей челюстью! И включила газ. Машина с ревом рванулась вперед. А мысли молодой женщины снова и снова возвращались к тому моменту, когда она вскрыла то, памятное, письмо…

Отцовское послание озарило для нее мир, точно луч надежды и света. «Твой любящий папа Николас», — подписался он, и от этих слов у Мей перехватило дыхание. Кто-то ее любит. Кому-то она нужна. При этом воспоминании на глаза ее навернулись слезы. Но она их торопливо смахнула — не хватало еще врезаться в автобус!

Мать Мей умерла, когда дочь была совсем маленькой. Девочку воспитали приемные родители. Именно их жесткая дисциплина и суровые наказания на протяжении многих лет подавляли от природы солнечный, открытый нрав Мей. Любовь в их системе воспитания не фигурировала. Истинная, бескорыстная, всепрощающая родительская любовь… Этого подарка судьбы Мей никогда не знала. Но теперь все будет по-другому.

Нахальный таксист попытался ее «подрезать». Молодая женщина радостно заулыбалась, дружелюбно помахала ему рукой, пропуская вперед. Таксист опешил, не веря своим глазам, и Мей весело рассмеялась. Сегодня она обожала всех — за исключением Барделла, конечно! — даже невоспитанных таксистов.

Очень скоро она позвонит в дверь отцовского домика в штате Айова. Николас Фоссетт, надо думать, уже получил письмо с извещением о ее приезде. Не сможет же он дать дочери от ворот поворот, если та проделала такой путь только ради того, чтобы с ним повидаться!

А если и сможет, у нее в запасе есть план номер два. Мей заказала номер в местном отеле. Оттуда она и поведет форсированную атаку: примется взывать к лучшим чувствам отца, пока тот не согласится с нею встретиться.

Но Мей почему-то была уверена, что отец ее примет. Что-то помешало ему ответить на письма, иначе просто и быть не может. Окружающие так часто влияют на человека, мешая ему принять единственно верное решение…

Как много времени потребовалось ей, чтобы понять: совет Барделла вычеркнуть отца из памяти подсказан чистой воды эгоизмом! На протяжении шести лет она во всем полагалась на своего избранника, зависела от него даже в мелочах, раболепно смотрела на него снизу вверх. И только теперь разглядела его истинное лицо — лицо мелкого тирана и себялюбца.

Нынешней своей уверенностью Мей была во многом обязана тому простому факту, что в первом письме отец настойчиво приглашал ее в гости. И даже спрашивал адрес матери. Сердце Мей болезненно сжалось. Недели одиночества и растерянности после смерти матери стали для девочки незабываемым кошмаром, она и сейчас могла восстановить их в памяти с ужасающей ясностью.

Ну да ладно, это все прошлое. Карие глаза озорно заискрились. Сегодня самый счастливый день в ее жизни! Никаких тебе туч на горизонте, никаких бикини — чемодан под завязку набит яркими цитрусово-желтыми и огненно-красными нарядами!

— Ну, держись, Америка! — со смехом закричала она, разглядев вдали указатель аэропорта. — Я еду!

2

Сокровенным мечтам никогда не сбыться — Энтони понимал это со всей отчетливостью.

— Ник будет гордиться тобою, — с усилием пообещал он малышке.

Нетерпеливо-недовольная гримаса на детском личике постепенно сменилась выражением блаженного умиротворения. Крохотные морщинки на лбу разгладились, глазки закрылись сами собою. Энтони отставил бутылочку в сторону, осторожно уложил Бекки в кроватку. И сам прилег на диван. Подремать бы хоть четверть часика… Но не тут-то было: попробуй избавься от гнетущего беспокойства!

Он до сих пор не подыскал домработницу, и в кухне давно пора прибраться. Еще нужно простерилизовать целую груду бутылочек, приготовить новую порцию молочной смеси, загрузить грязное белье в стиральную машину, а постиранное — погладить. Потом неплохо бы позвонить в офис, узнать, как там дела. А там пора хватать Бекки в охапку и мчаться в больницу — навещать Николаса.

При мысли о нескончаемом списке срочных и неотложных дел Энтони беспомощно застонал. Времени — половина двенадцатого, а он еще не побрился, да что там — чашки кофе не выпил! Бдения у постели больного, домашние дела, возня с ребенком поглощали все его время. И все-таки ночами он мерил шагами комнату, не в силах уснуть…

С каждым днем угрызения совести терзали его все мучительнее. За всю свою жизнь Энтони не совершил ничего постыдного, и теперь позорная тайна жгла его, лишала остатков самоуважения и душевного покоя.

Приходится ли удивляться, что последние дни он на всех бросается, места себе не находит! Энтони нахмурился, густые черные брови сошлись на переносице. Взгляд снова упал на малышку, мирно спящую в кроватке. При виде Бекки его всегда переполняло желание оградить и защитить ребенка… и самая что ни на есть черная зависть.

Энтони задумался о будущем. На протяжении многих лет он делал, что хотел, ездил, куда вздумается. А теперь вдруг оказался словно в клетке, и к этому еще предстояло привыкнуть.

Когда-то он странствовал по всему миру, по самым экзотическим городам и странам, пытаясь постичь скрытый смысл древних строений, разгадать тайны святилищ, восстановить историю исчезнувших цивилизаций. Курганы Северной Америки, лабиринты Кносса, римские катакомбы, мегалиты Эйвбери и Карнака… Археология — удивительная наука, не ее ли служители расшифровывают таинственные связи между прошлым и настоящим?

Но после краткого свидания с Корал — можно сказать и так — он собственными руками перевернул свою жизнь решительно и бесповоротно. До самой смерти не забыть ему рокового дня. Он примчался в больницу, и Корал созналась, что отец Бекки — он, Энтони, а вовсе не Николас. Бекки была зачата в то время, когда они с Корал еще оставались вместе, а Николас понятия не имел о существовании взбалмошной красавицы.

Энтони поморщился, словно от боли. Перед внутренним взором вновь возникло некогда прекрасное, а потом до неузнаваемости обезображенное в результате автокатастрофы лицо. Узнав о случившемся, он в тот же день выехал из Де-Мойна и, не останавливаясь, гнал на полной скорости до самого Сидар-Фоллза, провинциального городишки, в предместье которого и обосновался Николас со своей нареченной. Энтони ни на секунду не усомнился в словах Корал. Она понимала, что умрет, а на смертном одре нет места лжи. Поэтому ей было отчаянно важно открыть правду истинному отцу своего ребенка!

Николас слег с сердечным приступом, когда узнал о трагедии, и был срочно госпитализирован. Вот почему именно он, Энтони, дежурил у постели Корал вплоть до самого конца — все время, пока пострадавшая была в сознании. Благодаря кесареву сечению врачам удалось спасти ребенка, но мать была обречена.

Именно он, Энтони, первым взял малышку на руки; именно он чуть не разрыдался от изумления и радости. Последний раз он плакал в возрасте десяти лет. Но чудо нежданно-негаданного отцовства лишило молодого археолога обычного самообладания.

Сердце Энтони разрывалось. Он мечтал признать ребенка своим. Бекки — его дочь! И в то же время понимал: ради умирающего старика от малышки придется отречься. Бекки будет зарегистрирована как дочь Николаса Фоссетта.

Радость и горе небывалой силы слились воедино, грозя отнять рассудок. Энтони провел дрожащей рукой по лицу. Он обязан Николасу всем на свете. Но эта цена чересчур высока!..

Истерзанный отчаянием, Энтони склонил усталую голову на подушку. Тепло, струящееся от камина, и усталость нескольких бессонных ночей сделали свое дело. Он расслабился, мысли понемногу утратили четкость, перед глазами все плыло… Энтони уснул — уснул, ненадолго освободившись от тревог и страхов.

Чем ближе подъезжала Мей к Сидар-Фоллзу, тем больше нервничала. Сердце неистово колотилось в груди. Узнав о существовании отца, она очень обрадовалась: лучшего подарка судьба ей, отродясь, не преподносила! Ах, только бы ее план сработал! Но ведь иного и быть не может! Иначе на что ей надеяться?

Она жадно глядела по сторонам. Бескрайние поля раскинулись до самого горизонта. Летом здесь стеной поднимется кукуруза, которой так славится Айова. Тут и там попадались фермы, в загонах довольно похрюкивали свиньи — еще одна достопримечательность штата. Под лучами солнца поблескивали и искрились затянутые льдом озерца и речушки.

Но вот справа, там, где от шоссе ответвлялась очередная проселочная дорога, замаячил указатель. Мей поспешно крутанула руль. Душа ее пела от радостного предвкушения.

Хотя было не больше четырех часов пополудни, уже смеркалось. Лучи фар то и дело высвечивали причудливые бело-розовые коттеджи с красными черепичными крышами, выстроившиеся вдоль дороги. Изредка попадались дома поосновательнее: трехэтажные, с застекленными террасами, обнесенные изящной кованой оградой.

Перед каждым из домов Мей притормаживала, пытаясь прочесть номер и название. Во рту у нее пересохло, пальцы до боли стискивали руль. И наконец в сгущающихся сумерках она отыскала тот единственный, что был ей нужен. «Гарланд-хаус» — гласила медная табличка над воротами.

Мей вырулила на подъездную дорожку, борясь с накатившей паникой. Карие глаза изумленно расширились. Не коттедж, а целая усадьба! Только на отделку фасада Гарланд-хауса пошло столько дубовых бревен, что этой древесины хватило бы на целый форт.

Мей и в голову не приходило, что отец ее так богат! Пытаясь свыкнуться с этим фактом, она притормозила у парадного входа. Сердце ее учащенно билось.

— Глазам своим не верю, — прошептала молодая женщина.

Дрожащими пальцами она выключила фары, заглушила двигатель и вышла из машины, замирая от тревожного предчувствия.

Тишину нарушил яростный лай. Прямо на нее мчался огромный ирландский волкодав.

— Помогите! — пискнула Мей, цепенея от страха при виде оскаленных белых клыков. — Х-хорошая собачка, славная, — неубедительно пролепетала она.

— Да не съест он вас! — раздался недовольный мужской голос. — Он же хвостом виляет, разве не видно?

Отец! Позабыв про грозного пса, Мей с надеждой оглянулась. Глаза ее радостно вспыхнули, на губах заиграла счастливая улыбка. Заиграла — и тотчас же погасла. Этот человек никак не может быть ее отцом! Уж слишком он молод. Тогда кто же это?

В дверях стоял высокий русоволосый мужчина, взирая на гостью весьма подозрительно. Сквозь узкую щель между дверью и косяком просачивался свет. Но хозяин демонстративно загородил вход спиной, точно защищая родовой замок от неприятеля. Мощная фигура его рельефно выступала из тьмы.

Усталость долгого путешествия давала о себе знать. В сознании Мей заклубились причудливые, вычитанные из книг образы: глухая стена, зубчатые бастионы и на фоне всего этого — зловещий незнакомец.

Мей окинула мужчину придирчивым взглядом. Волосы спутаны, точно давно уже забыли о расческе, темные густые брови грозно сошлись на переносице, квадратный подбородок зарос двухдневной щетиной… Серо-стальные глаза недобро поблескивают, свитер и джинсы измяты так, словно владелец спал в них… Может, она ошиблась домом?

— Это… Гарланд-хаус? — робко осведомилась молодая женщина.

— Да, — коротко подтвердил незнакомец.

Стало быть, никакой ошибки. В конце концов, этот тип просто человек из плоти и крови, напомнила себе Мей. Невоспитанный, враждебно настроенный и оттого излучающий смутную угрозу… но не более того. Так что уровню адреналина у нее в крови давно пора прийти в норму.

— Тогда привет! — бодро воскликнула Мей, призывая на помощь весь свой оптимизм.

Она шагнула к дому. Волкодав ткнулся носом ей в бедро… и смелости у нее разом поубавилось.

— Вы уверены, что по пути к входу я не лишусь ноги, а то и обеих? — встревоженно поинтересовалась Мей.

Взгляд серых глаз задержался на ее карминно-красных губах, и по спине гостьи пробежал холодок. Да он же просто смотрит, вот и все! Тем не менее все ее существо затрепетало от смутного предвкушения. Но чего? Уж не чувственных ли восторгов?

— Он уже пообедал, — отрезал незнакомец. Губы его составляли прямую линию, точно высеченные из гранита скульптором, так и не научившимся воспроизводить изгибы. — Вам что-то нужно? — холодно осведомился он.

Приветствие не самое любезное, что и говорить! Можно подумать, этот тип не с той ноги встал, причем не так давно, судя по его встрепанному, помятому виду. Кто он такой? Садовник? Нет, он же вышел из дома. Дворецкий? В роскошной усадьбе дворецкий, конечно, уместен… да только не такой неопрятный грубиян!

Надо думать, наемный рабочий. Наверное, ремонтировал что-нибудь — полку там приколачивал или проводку чинил…

Изрядно заинтригованная, Мей зашагала к дому. Пес носился вокруг нее кругами, точно ведя домой заблудшую овечку, и молодая женщина не могла не улыбнуться его забавным выходкам. Впрочем, городское воспитание по-прежнему давало о себе знать; она так и не нашла в себе мужества дружески потрепать пса за ушами.

— Сюда, Вампир! — рявкнул на собаку незнакомец.

Мей с трудом сдержала усмешку. Вампир! Сколь много говорит эта кличка о владельце собаки! Волкодав двумя прыжками преодолел расстояние, отделяющее его от хозяина, уселся на задние лапы и преданно заглянул ему в лицо. Суровую школу прошел, наверное, этот пес, пока не научился беспрекословному повиновению! Мей, прожившая несколько лет под одной крышей с деспотичным эгоистом и на своей шкуре испытавшая «прелести» подобного подхода, почувствовала, что незнакомец ей глубоко неприятен.

Теперь он возвышался над подошедшей к нему Мей, подавляя ее своей могучей статью. Молодая женщина почувствовала, что задыхается в атмосфере напряженности, окутывающей незнакомца. Он словно давал понять, что ему не терпится избавиться от надоедливой гостьи и заняться вещами более важными. Починкой парового котла, например, или изоляцией труб… Касательно подробностей ремонта и технического обеспечения Мей пребывала в блаженном неведении и потому перешла прямо к делу.

— Я приехала повидаться с отцом, — коротко сообщила она, и при мысли о близкой встрече лицо ее озарилось радостью.

Все страхи мгновенно развеялись, и Мей просияла торжествующей улыбкой. Вот он, счастливый миг, которого она ждала всю жизнь!

Незнакомец резко выдохнул, лоб его прорезала резкая складка, словно вдруг подтвердились самые худшие его подозрения.

— С… отцом? — зловеще произнес он.

— С Николасом Фоссеттом, — невозмутимо подтвердила Мей.

— С Ником! — потрясенно повторил незнакомец.

Даже сквозь оливковый загар видно было, как он побледнел — точно смертный приговор услышал! И Мей немедленно преисполнилась к нему жалости. Думая о том, что лишь какие-нибудь секунды отделяют ее от долгожданной встречи с отцом, молодая женщина широко улыбнулась.

— Ага! Славный сюрприз для всей округи, верно? Многие рты пооткрывают от изумления, это уж как пить дать! А для меня-то какая неожиданность! Я и не думала, что у отца такой роскошный дом! Мне всегда представлялся маленький коттедж, увитый розами, и папа в потертых вельветовых брюках с заплатками на коленях. А это… дворец, да и только!

— Вы находите?

Взгляд незнакомца излучал такое презрение, что Мей на мгновение смешалась. Но запугать молодую женщину было не так-то просто.

— Еще как нахожу! А вы, небось, сгораете от любопытства, гадая, откуда я взялась? Я его давно пропавшая дочка из Квебека, — объяснила Мей. — Вам конечно же нужны доказательства. И это вполне понятно и объяснимо. Нельзя же впускать в дом кого попало! Где-то тут было его письмо…

Мей лихорадочно исследовала содержимое сумочки и торжествующе извлекла на свет смятый листок.

— Тут местами пятна, потому что я над ним разревелась, — торопливо пояснила она. — И на сгибах бумага рвется, потому что…

— Продолжать не нужно, — сухо прервал ее Энтони.

Он бросил на гостью непроницаемый взгляд из-под темных бровей, затем включил лампочку над входом и склонился над письмом, разбирая первые строчки. Переминаясь с ноги на ногу, Мей с трудом сдерживала желание заорать во весь голос: «Да впустите же меня немедленно!» — и довольствовалась тем, что искоса наблюдала за незнакомцем, упражняясь в самоконтроле.

К своему удивлению, она обнаружила, что волосы у него роскошные — густые, шелковистые, на свету отливающие золотом. Ее длинные темные ресницы затрепетали; сама того не сознавая, Мей чисто по-женски восхищалась мужественной статью незнакомца, резкими, выразительными чертами лица, широкими плечами и узкими, мускулистыми бедрами. Но мгновение спустя глаза ее изумленно расширились — на черном свитере белели молочные пятна!

Размышляя над этой загадкой, Мей вдруг почувствовала, как по спине ее снова пробежал холодок. Это незнакомец вновь обратил на нее изучающий, едва ли не рентгеновский взгляд. Она подняла глаза — и вздрогнула. На лице мужчины читалось неприкрытое отвращение.

— Ник написал письмо полгода назад, — с ледяной вежливостью уточнил собеседник.

— А то я не знаю! Я тотчас же ответила…

— Да ну?

— Ну да! — Мей вспыхнула. — Естественно, ответила! — И тут же нахмурилась, осознав, что означает недоверие, отчетливо прозвучавшее в словах незнакомца. — Вы хотите сказать, что отец не получил моих писем? — потрясенно спросила она.

— Именно.

Досадуя на отрывистую немногословность собеседника, Мей закусила губу. Морщинка, прорезавшая ее лоб, обозначилась четче.

— Это невозможно. Я писала несколько раз и дважды звонила, — с достоинством сообщила она.

— Если это правда… заметьте, я говорю «если», — холодно ответил Энтони, — тогда зачем вы приехали?

Карие глаза Мей изумленно расширились.

— Как это зачем? Затем, что я хочу с ним увидеться, конечно! Что-то здесь не сходится. Я посылала письмо за письмом. Не может быть, чтобы все они затерялись.

— Согласен. А поскольку Ник не получал от вас никаких писем, значит, вы лжете. Думаю, вам лучше уехать.

В бессильной ярости Мей сжала кулаки. Губы ее задрожали, глаза защипало. Неужели здесь и закончатся ее поиски? До цели совсем близко — и в то же время так далеко!..

— Пока не повидаюсь с отцом, я и шагу отсюда не сделаю! Я в самом деле писала! — отчаянно настаивала она. — С письмами что-то случилось. Может, индекс неправильный. Дважды я говорила по телефону с какой-то женщиной. Не приснилось же мне это! Я попросила позвать к телефону Николаса Фоссетта, объяснила, кто я такая, а она сказала, что мистер Фоссетт не желает меня видеть…

— Ну что ж, последнее замечание, по крайней мере, соответствует истине, — издевательски протянул незнакомец. — Вот и отправляйтесь к себе домой.

Он развернулся на каблуках и собирался уже было скрыться в доме. Но Мей метнулась вперед и заблокировала дверь своим телом. Волкодав яростно залаял, острые зубы щелкнули у самого ее бедра.

— Уй! — испуганно вскрикнула молодая женщина. — Да уберите вашу собаку!

— Фу! — крикнул Энтони псу.

Волкодав послушно сел. А Мей осталась на захваченных позициях. Испепеляя противника взглядом, она потерла ушибленное плечо, отлично понимая, что ее намеренно пытаются запугать.

— Ну, и к чему эта детская выходка? — раздраженно осведомился он, затем на мгновение голос его смягчился: — Сильно ушиблись?

— Пустяки, — отмахнулась Мей. — Но я просто не могу допустить, чтобы вы захлопнули дверь перед самым моим носом. Чтобы повидаться с отцом, я преодолела путь в полматерика. Неужто он и нескольких минут уделить мне не может?

— Не может.

Мей умоляюще заломила руки.

— Всего несколько минуточек, не больше. Я не стану долго ему досаждать, но… Вы должны впустить меня! — горячо настаивала она. — Пожалуйста! Вы понятия не имеете, каково это не знать собственного отца! Мне необходимо его увидеть, хотя бы один-единственный раз перед тем, как распрощаться навеки! Разве я многого прошу? Просто посмотреть, какой он, услышать его голос… — Ее собственный голос подозрительно дрогнул. — У меня… у меня даже фотографии его нет! Позвольте мне увезти с собою хотя бы память о нем, если он и впрямь меня прогонит, — глухо добавила Мей. — Вообразите, как вы сами чувствовали бы себя на моем месте.

— Черт, — хрипло выругался мужчина и надолго замолчал, словно вступив в неравную борьбу с самим собою. Затаив дыхание, Мей ждала: ох, хоть бы этот тип смягчился, хоть бы сжалился над нею! — Пожалуй, вам лучше войти в дом, — наконец неохотно проворчал Энтони, к глубокому облегчению гостьи.

И не успела Мей собраться с мыслями, как он мимо нее шагнул в освещенную прихожую. Пес вбежал следом. Молодая женщина смотрела им вслед, недоумевая все больше. Нет, этот человек не слуга и слугою быть никак не может. Все его существо излучает спокойную, несокрушимую властность. Ох, как не хочется иметь с ним никакого дела!

Но все свидетельствовало о том, что грозный незнакомец близко знает ее отца. Возможно, его враждебность объясняется тем, что он помнит, как расстроился и опечалился Николас Фоссетт, не дождавшись от дочери ответа.

Возможно, есть и другая причина. Что, если именно этот тип отговорил отца от намерения воссоединиться с дочерью? Если так, то нужно убедить его: она, Мей, не представляет для него ни малейшей опасности.

Мей слабо улыбнулась. Опасность, как же! Да этот человек не испугался бы и дьявола, явившегося к нему с воскресным визитом!

И тут Мей осенило. Письмо с уведомлением о вручении, уж оно-то точно дошло! Вот теперь этому типу придется волей-неволей раскрыть карты!

Она метнулась через отделанную темным дубом прихожую и ухватила незнакомца за плечо — на удивление твердое и мускулистое. Тот ощутимо напрягся, словно, позволив себе эту маленькую фамильярность, гостья нарушила некую раз и навсегда установленную границу. Потрясенная холодной враждебностью, Мей поспешно отдернула руку.

— Простите, — сказала она, — но мне нужно было остановить вас, прежде чем вы доложите отцу о моем появлении. Я хочу, чтобы вы знали: я не лгу. Я могу доказать, что адрес у меня правильный, следовательно, все мои письма дошли по назначению.

Суровый, бескомпромиссный взгляд пронзил ее — и у Мей на мгновение закружилась голова.

— Как именно?

Усилием воли она заставила себя собраться с мыслями. Да, она с ног падает от усталости и соображает плохо, но ведь это — вопрос жизненной важности!

— Я послала письмо с уведомлением о вручении, сообщая, что еду. Его доставили адресату, у меня есть квитанция. А если дошло это послание, значит, и все остальные тоже! — торжествующе закончила гостья.

— А…

Мей проследила за взглядом незнакомца и увидела круглый журнальный столик, заваленный невскрытыми конвертами. Ее письмо лежало на самом верху. Молодая женщина не сдержала изумленного восклицания: это же надо так бессовестно лгать ей в глаза!

— Да как вы смеете утверждать, что отец не получил мои письма? — вознегодовала она. — Наверняка все они здесь, среди этой груды!

— Исключено. Здесь лежит почта за последние десять дней.

— Десять дней! Но можно ли не распечатывать корреспонденцию? И где тогда мои письма? Небось, на мусорной свалке! — возмущалась Мей.

— Не говорите ерунды! Вся предыдущая корреспонденция, приходившая на имя мистера Фоссетта, была разобрана и прочитана. Точно так же он поступит и с этой порцией, когда… Вам жарко, — резко переменил тему незнакомец. — Позвольте ваш плащ.

Энтони обошел ее, и, не успела Мей воспротивиться, как сильные руки уже легли сзади на ее плечи. Прикосновение было совсем легким, точно загадочный человек намеренно стремился свести контакт к минимуму. Плащ соскользнул с нее бронзово-золотым каскадом.

— Шляпу! — приказал незнакомец, протягивая руку.

Он внимательно оглядел гостью с головы до ног — наверняка ослеплен цветовой гаммой, не без иронии подумала Мей. И улыбнулась краем губ, чувствуя, как в ней воскресает надежда: в конце концов она уже немалого добилась! Какое ей дело до ошибок и просчетов прошлого? Она живет настоящим, она уже тут, и где-то здесь, в доме, родной и дорогой ей человек.

Театральным жестом Мей сняла шляпку и тряхнула головой. Золотые волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

— Давайте не будем цапаться из-за того, что уже давно прошло и быльем поросло. Похоже, кто-то где-то что-то напутал, и теперь дела не поправишь. Главное, что я здесь и теперь мы непременно увидимся, — сказала Мей.

Кудри обрамляли ее лицо золотым ореолом. Она так и лучилась счастьем.

— Пойдемте в кабинет! — бросил Энтони.

И Мей немедленно ощетинилась. Еще один тиран и деспот выискался, с досадой подумала она. Такие велят женщинам: «Прыгай!» — а те покорно вопрошают: «На какую высоту прикажете?» Мерзкий шовинист!

Мей нехотя последовала за провожатым, однако порога кабинета не переступила. В свете лампы было видно, что отца ее в комнате нет. Гневно сжимая кулаки, молодая женщина снова и снова обводила помещение взглядом.

А незнакомец встал у камина, скрестив руки на груди, — ни дать, ни взять гранитный монумент! Поленья весело потрескивали, рассыпая золотые искры и распространяя аромат сосны. Полки вдоль стен были загромождены книгами, а перед окном стоял заваленный бумагами стол. На подоконнике красовались алые цикламены в экзотических горшках.

— Вижу, вы заняты, а я тороплюсь, так что не будем друг друга задерживать! — заявила Мей, воинственно вздернув подбородок. — Вы знаете, зачем я здесь. Где мой отец?

Незнакомец рассматривал ее так пристально, что гостье с каждой минутой становилось все жарче.

— Сидеть! — приказал Энтони.

— Боже милосердный! Я вам что, собака? — вознегодовала Мей.

— Вообще-то я обращался к Вампиру. Он у вас за спиной, на пороге. Но может быть, вы тоже не откажетесь присесть? — предложил незнакомец не без иронии.

Мей усмехнулась. Ну наконец-то этот тип начал понемногу оттаивать!

— Извините, — фыркнула она. — Но я не привыкла к окрикам, даже если речь идет о собаке!

Энтони иронично изогнул бровь. Скрытый упрек, похоже, нимало его не задел.

— Волкодавы — умные создания, и силы им не занимать. Вампир знает, куда ему можно, а куда нельзя, хотя то и дело пытается расширить свою «территорию». Либо ты командуешь собакой, либо она — тобой. Любому псу нужен вожак.

— И вожак здесь, надо понимать, вы, — усмехнулась Мей, гадая, распространяется ли эта жизненная философия на женщин.

— В данный момент — да. А вы устраивайтесь поудобнее.

И Энтони указал на огромное кресло, обитое кремовой кожей, на вид уютное, точно кровать. Мей не заставила себя просить дважды.

— Так-то лучше. Долгая была дорога, — пожаловалась она, с наслаждением вытягивая ноги и откидываясь на спинку. — Последние часы я вела машину, что называется, «на автомате». Можно было остановиться где-нибудь на ночь, но как смириться с задержкой, когда до цели рукой подать? Мне так не терпелось увидеть отца…

Смахнув непрошеную слезинку, Мей искательно улыбнулась. Но ответной улыбки не последовало.

— Я принесу вам чаю, — предложил незнакомец. — Ни с места!

Мей понятия не имела, относятся ли последние слова к ней или к собаке.

— Я хотела бы повидаться с отцом, не откладывая, — поспешно возразила она. Но незнакомец уже исчез за дверью. — И если можно, я бы предпочла кофе! — крикнула Мей вслед, однако и это уточнение запоздало. — Ох, будь он неладен! — с досадой выдохнула она.

Энтони прикрыл за собою кухонную дверь и присел на табурет, понимая, что, прежде чем снова предстать перед Мей, следует собраться с мыслями. Для этого ему требовалось время и одиночество. Возможность подумать в тишине и ясный, не одурманенный усталостью ум, способный разрешить неожиданно возникшую проблему.

Тихо выругавшись, Энтони заставил себя сосредоточиться на ситуации, не отвлекаясь ни на что постороннее. У него есть выбор: не пускать Мей к отцу или, когда тому станет лучше, убедить старика повидаться с дочерью.

Энтони закрыл глаза, прикидывая все «за» и «против». Если удастся уговорить ее уехать, жизнь пойдет своим чередом. И в один прекрасный день он получит Бекки.

В сознании всколыхнулись недобрые предчувствия, затуманивая рассудок, отравляя душу. Энтони понимал, понимал с ужасающей отчетливостью, что, если Мей воссоединится с отцом, для него малышка все равно, что потеряна.

Мей — ближайшая родственница Николаса. Когда старик умрет — а врачи обещают ему год-другой жизни, не больше, — именно к ней автоматически перейдет опекунство над Бекки. А он останется не у дел.

Бес, явившийся из самого ада, не иначе, коварно нашептывал Энтони на ухо, что избавиться от опасности нетрудно. Нужно лишь стоять на своем, холодно и невозмутимо повторяя девице то, что является жестокой правдой, — отец от нее отрекся. Это же совсем просто… А Энтони так отчаянно хотелось вернуть дочку, что некоторое время он изводил себя и мучил, прислушиваясь к звучащему в голове голосу, хотя знал, что следует справедливости ради посодействовать примирению Николаса и Мей.

Но Николас был тверд как кремень. «Она такая же, как ее мать! — горько восклицал он, когда угасла последняя надежда дождаться ответного письма от Мей. — Ветреная, бессердечная эгоистка! Знай она, как я богат, небось, со всех ног примчалась бы! Энтони, эта девчонка разбила мне сердце! Не желаю ее видеть, пусть даже явится в лохмотьях, с дюжиной голодных малышей! Ты меня слышишь?!» — бушевал старик. «Слышу», — тихо отвечал Энтони, надеясь в один прекрасный день переубедить упрямца.

Но тогда Энтони еще не знал, что Бекки его дочь. И вот Мей приехала, свалилась как снег на голову, красавица в ослепительных ало-золотых нарядах, само воплощение огня, страсти… и стальной решимости!

Здравый смысл подсказывал, что девицу надо напоить чаем, подарить ей фотографию отца… и отослать восвояси. Но как сможет он жить в ладу с самим собою, зная, что лишил Николаса возможности провести последние годы жизни в обществе любящей дочери?

— Боже, — простонал Энтони, — что за тяжкий выбор!

Призвав на помощь остатки самообладания, он заставил себя заняться чаем, однако пальцы его слегка дрожали. Перед мысленным взором снова и снова возникало лицо Мей — выразительное, подвижное, словно озаренное внутренним светом.

И что в ней такого особенного? Возможно, нечто унаследованное от Николаса — его бескомпромиссная честность, его доброта и терпимость. Окажись она стервой, «ветреной, бессердечной эгоисткой», — как предположил старик, — все было бы куда проще.

Однако Энтони видел совсем иное — чистую, невинную радость, что подобно лучезарному мечу сокрушила его подозрительность и враждебную настороженность. Энтони заворожила ослепительная улыбка, что освещала удивительные карие глаза, искрящиеся золотыми огоньками. В своем искреннем желании рассказать о себе как можно больше молодая женщина казалась трогательно-уязвимой и беззащитной, точно дитя.

Как страстно она молила о жалкой крохе, о праве увидеть отца своими глазами… У бедняжки даже фотографии нет! Слова ее затронули Энтони за живое. Уж он-то отлично знал, как пусто и горько жить на свете тому, кто не знает своих родителей.

Всю жизнь он мечтал узнать, кто его отец. Внутренняя отчужденность, неприкаянность и неодолимая тоска по любви порождены этой зияющей брешью в его жизни. Услышав горячие мольбы Мей, Энтони преисполнился горячего сочувствия к гостье и поневоле смягчился.

Разумеется, насчет писем она лжет. Так лжет испуганный ребенок, стремящийся обелить себя любой ценой, чтобы не слишком ругали… Очень жадный ребенок, нахмурившись напомнил себе Энтони, прежде чем окончательно расчувствовался. Наверное, проштудировала справочник «Кто есть кто» и выяснила, что Николас Фоссетт — выдающийся историк, один из крупнейших специалистов по первобытным культурам в стране, владелец процветающего издательства, специализирующегося на научно-популярной литературе.

Энтони задумчиво потер колючий подбородок. Николасу принадлежит чуть ли не вся округа и весьма прибыльное дело, так что молодую женщину ожидает немалое наследство. И опекунство над маленькой Ребеккой.

Трясущимися руками Энтони наполнил чайник. И что ему останется? Изредка приезжать в гости. Наблюдать со стороны, как чужая женщина воспитывает его дочь…

— Нет! — исступленно воскликнул он. — Ни за что на свете!

Жить Николасу осталось совсем недолго. По смерти старика Энтони собирался удочерить девочку. Но если Мей останется, то утвердится в роли опекунши.

Можно затеять судебный процесс, да только затянется он на долгие годы. Какая травма для подрастающей Ребекки! А ведь девочка уже привыкнет видеть в Мей мать! В такой ситуации отбирать ребенка слишком жестоко, даже если решение суда окажется в пользу Энтони.

Нет, такого допускать нельзя! Энтони глубоко, прерывисто вздохнул. Все, решено: он и близко не подпустит незваную гостью к Николасу, уважая недвусмысленно высказанную волю больного. Угостит девицу чаем, постарается утешить. И выпроводит домой.

3

Мей нетерпеливо барабанила пальцами по столу, то и дело поглядывая на часы. Рядом с нею лежал богато иллюстрированный фолиант о раскопках Теотихуакана — древнего ацтекского города, расположенного на территории современной Мексики. В любое другое время книга очень заинтересовала бы Мей, но сейчас ею владела одна-единственная мысль: где ее отец?

Она знала, что того и гляди уснет от усталости, но сначала хотела увидеться с отцом. За чаем — ох, хоть бы все-таки за кофе! — она наберется храбрости и непременно попросит этого типа…

Нет, не попросит, а потребует. Она не ирландский волкодав! И никто не вправе ей приказывать!

Мей поднялась с кресла, пошла на шум и вскоре оказалась перед распахнутой дверью просторной побеленной кухни, обставленной деревянной мебелью на манер сельского дома.

Ступала она совершенно бесшумно, поэтому ее появление прошло незамеченным. Мей завороженно застыла в дверях, позабыв, зачем пришла. Незнакомец насыпал чай в заварочный чайник, двигаясь заторможенно, точно зомби. Вот он отмерил шесть ложек, застыл, глухо выругался… Все так же медленно, будто во сне, незнакомец опорожнил и сполоснул чайник, затем тщательно отсчитал нужное число ложек, явно досадуя на собственную бестолковость. Залил заварку кипятком. Глубоко вздохнул, запрокинул голову — ну прямо-таки живое воплощение беспросветного отчаяния!

Мей заинтригованно наблюдала за происходящим. Тут дело явно не в усталости. Похоже, жизнь кажется бедняге тяжким бременем. Отчего? Что здесь происходит?

Не желая смущать человека, Мей на цыпочках вернулась назад и снова отправилась в кухню, на сей раз стараясь производить как можно больше шума, чтобы заранее дать знать о своем приближении. Теперь Мей убедилась, что молодой человек вполне овладел собой: спина прямая, лицо — непроницаемая маска.

— Я тут подумала, не помочь ли… — начала она робко.

— Все уже готово, — невозмутимо сообщил незнакомец, опережая ее просьбу о кофе. — А раз вы пришли, почему бы не выпить чаю прямо здесь? Молоко, лимон?

— Неважно.

Снедаемой любопытством Мей было уже все равно что пить. Она уселась за отдраенный до блеска сосновый стол и выжидательно подняла взгляд. В конце концов чай тоже неплохой стимулятор. И прежде чем шум поднимать, надо бы подкрепить силы.

— А теперь расскажите-ка мне, кто вы такой, — попросила Мей, надеясь дружелюбным тоном обезоружить противника.

— Энтони О'Донегол.

— Странная фамилия.

— Во мне есть ирландская кровь, — нехотя проворчал он.

Ну что ж, это многое объясняет: и его эффектную, едва ли не вызывающую красоту, и дерзкую манеру держаться, и взрывной темперамент. И еще некую врожденную сексапильность. Тело у него просто роскошное — мускулистое, поджарое, как раз в ее вкусе. Рядом с ним Барделл показался бы нескладехой. Впрочем, как и большинство мужчин.

Мей искоса взглянула на его руки — ведь именно по рукам можно немало узнать о человеке — и непроизвольно отметила изящество длинных, чутких пальцев. Должно быть, прикосновения его ласковы и нежны, и искушающе смелы… Молодая женщина смутилась от странного направления, что приняли ее мысли ни с того, ни с сего…

В кухне было тепло. Мей расстегнула пиджак и сняла бы его вовсе. Но тут пронзительный взгляд Энтони задержался на ее белоснежной блузке, и по коже молодой женщины пробежали мурашки, точно на мгновение между ними проскочил электрический разряд.

Вот чепуха! С какой бы стати этому типу проявлять к ней интерес? Опять воображение разыгралось, не иначе. Не станет же он приставать к ней за чашкой чаю!

Мей улыбнулась собственным опасениям, но пиджака решила не снимать. И к своему изумлению, поняла, что краснеет до ушей.

Искоса взглянув на гостью из-под сведенных вместе бровей, Энтони уселся напротив, разлил по чашкам жидкий, золотистого цвета напиток и принялся нарезать лимон. Мей с сомнением пододвинула к себе чашку. В ее представлении чаю полагалось выглядеть иначе… во всяком случае, не как подкрашенной водичке.

— Я — Мей. Мей Фоссетт, — приветливо представилась она.

— Знаю.

Выходит, этот человек и впрямь близкий друг ее отца. Мей набрала в грудь побольше воздуха… и решилась:

— Наверное, отец ужасно огорчился, так и не дождавшись от меня писем, да?

— Он был вне себя от горя. — В серых глазах читалась неприкрытая враждебность.

— Какой кошмар! Ах, если бы только знать заранее! — Мей подалась вперед. — Но я же все объяснила. Вы должны понять: я ни за что на свете не хотела бы его расстроить!

Мей отхлебнула чаю — напиток и впрямь бодрил ничуть не хуже кофе — и посмотрела на собеседника поверх чашки. Похоже, мистер О'Донегол пребывал в нерешительности. Еще немного — и он сдастся без боя!

— Ник только что пережил серьезное потрясение. Я никому, слышите, и никому не позволю нарушить его покой! — сурово отрезал Энтони. — Когда вы от него отреклись…

— Но я от него не отрекалась! — воскликнула Мей.

— А Ник считает, что отреклись. — Энтони скрестил руки на груди с видом неумолимого судьи. — Я подарю вам несколько фотографий. Продолжая настаивать, вы лишь растравляете собственные раны. Ник не желает вас видеть. Смиритесь с этим и возвращайтесь домой.

— Не могу! — не отступалась Мей. — Отец обиделся, потому что не получил от меня ответа. Но когда он узнает, что моей вины тут нет…

— Об этом он никогда не узнает, потому что я не стану передавать Нику вашу версию. Честно говоря, я в нее не верю. Не верю, что вы тотчас же ему ответили!

До глубины души возмущенная, Мей вскочила на ноги.

— Тогда я отыщу отца и сама ему все расскажу! И вам меня не удержать!

Одним стремительным движением Энтони преградил ей путь.

— Я буду вынужден применить силу, — очень тихо предупредил он.

Мей зажмурилась, чтобы не разреветься от собственного бессилия.

— Ну пожалуйста, выслушайте меня! — взмолилась она, открывая глаза и с тоской глядя на своего мучителя.

Наступила долгая пауза. Мей затаила дыхание.

— Хорошо, выслушаю, — проворчал Энтони наконец. — Но и только. Присаживайтесь. И выкладывайте, что у вас там.

Мысленно возблагодарив судьбу, Мей опустилась снова на стул. Краткая передышка отвоевана. От следующих нескольких минут зависит ее судьба. Она чувствовала, как волнами накатывает паника и по щекам разливается жаркий румянец.

— Вы защищаете близкого человека, — глухо проговорила Мей. — Я все понимаю. Я рада, что об отце есть кому позаботиться. Но клянусь вам: я желаю ему только добра!

Энтони с циничной усмешкой изогнул бровь.

— В самом деле? И вы готовы поступиться собственными интересами ради его блага?

— Объясните, что вы имеете в виду, — осторожно попросила Мей.

— Если вы в самом деле любите Николаса, вы станете радеть не о себе, а о нем, — тихо уточнил собеседник.

— А в чем же заключаются его интересы? — Не ответив, Энтони отвел взгляд, и Мей почувствовала, что отыграла очко. — Вы сами в точности не знаете, верно? Отец твердит, что видеть меня не желает, а вы гадаете, не совершает ли он ошибки. Энтони, подумайте хорошенько! Вы, как человек порядочный, не встанете между отцом и дочерью. Вас до гробовой доски совесть будет мучить, если вы не попытаетесь переубедить упрямца. Да вы же сами это понимаете. Я читаю это в ваших глазах. Ну, пожалуйста, дайте мне хоть самый маленький шанс!

Энтони с трудом перевел дух. Во взгляде его и впрямь читалось сомнение. Пульс Мей участился, она нервно сплетала и расплетала пальцы.

— Мне нужно время, чтобы все обдумать, — проворчал он.

— Замечательно! Спасибо вам преогромное! — захлопала в ладоши Мей.

— Я должен рассмотреть ситуацию со всех сторон, не более того. Пока что ничего не изменилось. И не стройте несбыточных иллюзий, — предостерег Энтони.

Запрокинув голову, молодая женщина звонко рассмеялась.

— Я неисправимая оптимистка. Не могу не надеяться на лучшее! Мне так хочется сжать отца в объятиях, что просто разум мутится!

— Тогда воздержитесь пока от надежд. Иначе очень расстроитесь, если я решу, что встречаться вам не стоит, — глухо предупредил Энтони.

Мей непроизвольно поежилась, словно от холода.

— У меня сердце разобьется, — вздохнула она.

— Все лучше, чем если бы вы разбили сердце Нику, — возразил Энтони.

— Но зачем бы мне это делать? — изумилась Мей. — И как?..

— Вы вообще хоть что-нибудь об отце знаете? — рявкнул Энтони.

— Нет, совсем ничего. И это так ужасно!..

— Но вам известно, что мистер Фоссетт живет в большом доме, — цинично напомнил ее собеседник.

Оскорбленная недвусмысленным намеком, Мей с достоинством выпрямилась.

— Думаете, я на его деньги позарилась? Да я совсем не за этим приехала! Если вы не способны с первого взгляда распознать искренность, прямоту и любовь, то мне вас до глубины души жаль!

— Мисс Фоссетт, вы сами усложняете мне задачу, — произнес Энтони еле слышно, скорей обращаясь к самому себе, нежели к собеседнице.

Мей до боли закусила губу. С каждой минутой атмосфера накалялась все больше. Энтони словно не находил в себе сил отвести взгляд от гостьи, а Мей ощущала себя его пленницей.

— А… что вас связывает с отцом? — полюбопытствовала она, с усилием возвращаясь к реальности.

— Я его «правая рука», — невозмутимо отозвался Энтони. — Ник полностью мне доверяет и полагается на мое мнение.

Мей нервно сглотнула. Мысли мешались от усталости.

— Значит, вы можете на него воздействовать?

— Если захочу.

— Ох, пожалуйста, захотите! — попросила она.

Энтони отшатнулся, словно потрясенный услышанным. Льдинки в серых глазах на мгновение растаяли, и Мей поняла, что выиграла еще одно очко.

Не так уж он и враждебно к ней настроен! От Энтони О'Донегола исходило смутно ощутимое тепло, суровое лицо чуть заметно смягчилось. Он придирчиво изучил гостью, взвесил и оценил мельчайшую подробность, и, кажется, мнение у него составилось не самое худшее.

Мей вспыхнула, а во рту у нее пересохло, когда пристальный взгляд серых глаз скользнул по ее шее, по высокой груди, по длинным скрещенным ногам… Ей вдруг захотелось одернуть вызывающе короткую юбку, чтобы скрыть дюйм-другой округлого бедра, однако это означало бы привлечь внимание как раз туда, куда не нужно.

Теперь Энтони рассматривал ее губы. И Мей почувствовала, как под внимательным взглядом они словно сами собою приоткрылись — видно, вследствие врожденного биологического рефлекса. Спрятавшись за чашкой, точно за щитом, молодая женщина поспешно отхлебнула еще чаю.

— Договор остается в силе, — хрипло проговорил Энтони. — Попробуйте переубедить меня.

Мей облизнула пересохшие губы.

— Мне двадцать четыре года. Закончила колледж, поступила в рекламное агентство. Работа моя заключалась в том, чтобы убеждать потенциальных клиентов поручить рекламную кампанию именно нам, и никому другому.

— Держу пари, с работой вы справлялись на отлично, — усмехнулся Энтони.

— А то! — Мей задумчиво свела брови. — Что еще? Два вечера в неделю я помогаю в доме престарелых…

— Только не переигрывайте! — фыркнул собеседник.

— Это чистая правда! — вознегодовала она. — Я дам вам телефон — можете позвонить и проверить.

— Не премину.

— Вот и отлично!

— Надо думать, вы обожаете детей и животных? — ехидно подсказал Энтони.

— Нет, что вы, я при первой же возможности бросаю их в кипящее масло! — возмущенно воскликнула молодая женщина. — Да за кого вы меня принимаете? Я самый что ни на есть обычный человек, жить стараюсь по правде, законов не нарушаю…

— Не такой уж и обычный. А парень у вас есть?

— Это тоже имеет отношение к делу? — изумилась Мей.

— Возможно, — загадочно усмехнулся Энтони.

Гостья пожала плечами. Хорошо, почему бы нет? Если это поможет ей увидеться с отцом, она назовет ему и свой вес, и размер лифчика.

— Мой ответ — «нет». Я как раз дала ему от ворот поворот, — поморщилась Мей. — Этот самодовольный тиран пытался вылепить из меня свой идеал — женщину, совершенную во всех отношениях.

— И что, не вышло? — полюбопытствовал Энтони, изо всех сил скрывая улыбку.

— План с треском провалился. Проблема в том, что у меня аллергия на трусики-бикини, — усмехнулась Мей.

Как она и ожидала, Энтони вновь оглядел ее с ног до головы, и на краткое мгновение в серых глазах вспыхнуло что-то вроде интереса. Затем лицо вновь превратилось в каменную маску.

— И как только ваши отношения распались, вы решили нанести визит американскому папочке, раз ничего лучше не подвернулось? — ехидно протянул он.

— Ничего подобного! — тут же возразила Мей. — Именно письмо от отца и послужило поводом к разрыву. Саму мысль о моем воссоединении с отцом мой парень воспринял в штыки. Да, мне потребовалось время, чтобы понять, в чем дело, но в итоге я разглядела, каков Барделл на самом деле. Эгоистичная, лицемерная, себялюбивая скотина! — Она одарила собеседника многозначительным взглядом. — Последние шесть лет меня в грязь втаптывали. И больше я никому не позволю мною вертеть, слышите, никому!

— Я уже догадался, — не без ехидства ответил Энтони.

Мей неуютно заерзала на стуле.

— Так каков ваш приговор?

— Присяжные удаляются на совещание, — издевательски протянул он.

И тут на Мей накатило беспросветное отчаяние. Да этот тип просто играет с нею, развлекается, как кошка с мышкой! Руки и ноги внезапно словно свинцом налились, голова отказывалась думать. Но нужно было бороться, бороться до последнего, несмотря на усталость и разочарование!

— Послушайте, я совершенно разбита. У меня никаких сил не осталось с вами сражаться. Но я должна увидеться с отцом, непременно должна! — воскликнула она срывающимся голосом. — Если он в итоге решит, что мне нет места в его жизни, что ж, это его выбор и я с ним смирюсь. Вас такой поворот событий устраивает?

— Вполне, — одобрительно кивнул Энтони. — Значит, все улажено?

Он заметно расслабился, а вот у нее, напротив, нервы были на пределе. Похоже, этот тип считает, что сейчас выставит меня за дверь, и на этом все закончится, досадовала Мей, однако от дальнейшей борьбы не отказалась.

— Как бы то ни было — и я уверена, что вы со мной согласитесь, — решение должно исходить от самого мистера Фоссетта и основываться на личном знакомстве со мною. Нам надо хоть раз увидеться, чтобы я могла объяснить про недоразумения с почтой, иначе как-то нечестно получается, — сказала она, решив великодушно закрыть глаза на свои подозрения в причастности мистера О'Донегола к упомянутым «недоразумениям».

— Что, если отец и тогда вам не поверит? — цинично осведомился Энтони.

— Еще как поверит! Он посмотрит мне в глаза и прочтет там всю правду, — упрямо настаивала Мей. — Вы же видели его письмо, вы его прочли! В глубине души отец по-прежнему меня любит, потому и обиделся. Я уверена: стоит мне объявиться — и он будет вне себя от радости! Помните, в конце письма отец говорит, что недавно переехал и что у него есть для меня некая потрясающая новость. Я же просто умираю от любопытства! Вы не смеете отказать мне в праве увидеться с собственным отцом, тем более что поначалу он всей душой стремился воссоединиться со мной! Я нужна ему, разве нет?

Энтони мрачно нахмурился, поджал губы. Мей напряженно ждала.

— Возможно, что и так, — нехотя выдавил из себя он.

Мей задохнулась от радости, порывисто всплеснула руками. Суровый, оценивающий взгляд снова остановился на ней, но молодая женщина ничуть не устрашилась.

— Стало быть, экзамен сдан, — облегченно рассмеялась она.

— Вы умеете убеждать, — только и ответил Энтони.

Но ей ничего больше и не требовалось. Желанный миг настал! Она нетерпеливо вскочила.

— Дайте, я сама его спрошу! Отведите меня к нему, Энтони, я не в силах больше ждать ни минуты, я же сейчас лопну от нетерпения!

— Все не так просто, — неохотно признался он.

— Но почему? — с досадой воскликнула она.

Энтони откинулся на спинку стула. Лицо его вновь уподобилось каменной маске.

— Его здесь нет.

— Нет? Но мне казалось… Я надеялась… Ох, когда же он приедет? — разочарованно простонала Мей.

— Во всяком случае, не сегодня, — уклончиво ответил Энтони.

Она рухнула на стул, точно тряпичная кукла.

Силы ее иссякли вместе с надеждой.

— Ничегошеньки-то у меня не вышло, — горестно всхлипнула Мей. — Стало быть, надо снова садиться за треклятый руль, ехать искать гостиницу… — Она с досадой ударила кулаком по столу. — Отличная перспектива, что и говорить! Я вот уже несколько дней живу на одном адреналине. Энтони, вы и не представляете, как много для меня значит эта встреча!

— Съешьте кекса, — предложил он.

— Чтобы поддержать силы? — Мей пододвинула к себе тарелку и принялась удрученно выковыривать вилкой ягодки смородины, украшающие подрумяненную корочку. — Я сама во всем виновата, — убито размышляла она вслух. — Надо было дождаться ответа на последнее письмо — то, что с уведомлением о вручении. Но мне безумно не терпелось увидеть отца. — Карие глаза ее затуманились слезами.

— Почему для вас это так важно? — спросил Энтони.

— Потому что другой родни у меня нет. Отец разошелся с матерью, когда мне и года не было. Мама и ее тогдашний парень увезли меня в Квебек, и с тех пор мы с отцом не общались. Ма умерла, когда мне исполнилось шесть…

— Ваша мать умерла? — резко перебил Энтони.

— Да, — подтвердила Мей, слишком погруженная в собственные проблемы, чтобы обратить внимание на необычную реакцию собеседника.

— Боже! — простонал он. — Восемнадцать лет назад! Если бы только Ник знал!

Мей смахнула непрошеную слезинку. Как мило со стороны собеседника дать ей понять, что, знай отец о ее неприкаянном положении, он попытался бы разыскать дочь раньше…

— С мамой я не то чтобы жила припеваючи, а все лучше, чем у приемных родителей. И все это время я была уверена, что во всем мире у меня и души родной нет! А когда отец написал… — Голос Мей беспомощно прервался.

— Я не обязан это выслушивать! — рявкнул Энтони.

— Еще как обязаны! — исступленно воскликнула она. — Я хочу, чтобы вы знали, как много эта встреча для меня значит! Я обнаруживаю, что мой отец жив. Лучшего известия и желать нечего! Отец жив, он в Штатах, ходит, дышит, разговаривает… У меня голова кругом пошла. Я металась по квартире, не зная, за что схватиться, то и дело начинала петь…

Не в силах сдержать эмоции, Мей раскинула руки, точно стремясь обнять весь мир, заново переживая радость тех первых часов. Глаза ее засияли мягким золотистым светом. Опомнившись, она поспешно сложила руки перед собой: не дай Бог, Энтони подумает, будто имеет дело с сумасшедшей! Но должен же он понять, каково ей сейчас!

— Ох, — горячо продолжила она, — видели бы вы меня в тот момент! Я танцевала, хлопала в ладоши, съела за один присест целую упаковку мороженого… Ох! — самозабвенно восклицала Мей. — Я так радовалась, что чуть с ума не сошла! Улыбалась всем прохожим на улице. Ног под собой не чуяла от счастья. И то, и дело разражалась слезами. Понимаете, мне казалось, что отец так далеко… Я здесь, а он там…

Наступило долгое молчание. Энтони, похоже, искал и не находил нужных слов. И снова, в который уже раз, между собеседниками соткалась плотная завеса напряженности — душная, одурманивающая. Стиснув пальцы, Мей тревожно вглядывалась в лицо человека, сидящего напротив. Что-то было не так…

Серые глаза смотрели на нее с искренней жалостью, и сердце у молодой женщины оборвалось. Отец умер, убито подумала она и побледнела.

— Послушайте… не стройте несбыточных надежд. Вы не сможете увидеться с отцом прямо сейчас… или в ближайшем будущем.

Мей беспомощно заморгала. В серых, как сталь, глазах на мгновение отразилась неизбывная мука, но впечатление тут же развеялось. И все-таки она готова была побиться об заклад, что Энтони чем-то всерьез обеспокоен. От ее взгляда не укрылось и то, как он стиснул зубы, и то, как руки его сами собою сжались в кулаки, да так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Зато пальцы Мей разжались сами собою, и чашка жалобно звякнула о блюдце. Чай выплеснулся на скатерть в сине-белую клетку, но никто из них не заметил, как по ткани расползается пятно.

— Мой отец… Он не… не… — чуть слышно начала Мей, проглотив комок в горле.

— Нет! — быстро заверил Энтони, прочитав ее мысли. — Он вовсе не умер! Я не это имел в виду.

И к своему удивлению, порывисто наклонился и ободряюще стиснул ее руку. Мей облегченно выдохнула.

— Тогда в чем же дело? — прошептала она.

— Ник нездоров… Он в больнице, — с трудом выговорил Энтони. — Он уже давно болен…

— А когда… когда написал мне, он уже занедужил? — решила уточнить Мей. — Впечатление складывалось такое, что отец идиллически счастлив…

— Ник и был счастлив, но даже тогда здоровье его оставляло желать лучшего. Отчасти поэтому он вам и написал. А сейчас… — Энтони скрипнул зубами, — сейчас состояние его резко ухудшилось.

— Что вы имеете в виду? — Карие глаза Мей в ужасе расширились. — Насколько… ухудшилось? — Выдернув руку, она взволнованно вскочила и истерически выкрикнула: — Я хочу знать правду! Да не молчите же!

— Сначала сядьте…

— Нет, отвечайте немедленно! Я должна знать все! — заклинала Мей, пропуская мимо ушей уговоры Энтони.

— Хорошо. Вот вам правда, вся как есть, без прикрас. У Ника больное сердце. Недавно он пережил инфаркт, — сказал Энтони. — Сейчас врачи борются за его жизнь.

В голосе его прозвучала неподдельная боль — и последние силы оставили гостью. Выражение лица Энтони, суровое и печальное, говорило яснее слов, что положение отца куда серьезнее, нежели следует из последней фразы.

Потрясенная неожиданным известием, Мей пошатнулась. Кухня закружилась вокруг нее, шум в ушах нарастал, заглушая голос собеседника.

Чуть слышно застонав, она схватилась за спинку стула и рухнула на сиденье.

— Нет! Нет!!! — выкрикнула она.

Жгучие слезы потоком хлынули по щекам. Вне себя от смятения и горя, закрыв лицо руками, Мей раскачивалась вперед-назад, безутешно рыдая.

Так близко и в то же время так далеко!

А ведь она могла бы приехать полгода назад! Но Барделл объявил, что не может отпустить ее с работы в такую длительную поездку. Потом это недоразумение с почтой… Или, что еще хуже, Энтони перехватил ее письма! А Барделл все твердил, что отец не отвечает, потому что передумал…

Мей застонала. Все это время она могла бы ухаживать за отцом, с каждым днем узнавая его все лучше и лучше, окружая нежной заботой… А сейчас он при смерти.

— О Боже!.. Бедный мой отец!.. Я и не догадывалась… — всхлипывала молодая женщина.

На руку ей лег мягкий квадратик ткани. Мей жадно схватила носовой платок и прижала к глазам. А что, если ситуацию эту спровоцировал не кто иной, как Энтони? Она вытерла слезы и выпалила:

— Я должна спросить у вас кое-что! Вы… вы спрятали мои письма?

— Я?! — переспросил Энтони, явно потрясенный подобным предположением. — Как я мог? Я и переехал-то сюда только пару недель назад!

Мей со всхлипом перевела дыхание. Значит, ее письма и впрямь затерялись на почте. Неудивительно, что Энтони О'Донегол встретил ее неприязненно. Он отлично знал, что смертельно больной отец написал ей, знал, как много значил для него ответ дочери. А когда никакого ответа так и не пришло, оба — и отец, и Энтони — возненавидели ее, сочли бездушной эгоисткой.

А ведь письмо отца так ее обрадовало! Словами не выразить, как она мечтала об их встрече, как тосковала об отце! Проделала такой путь, казалось бы, вот он, долгожданный миг… Тут-то у нее и отняли последнюю надежду. Да, более жестокого удара судьба ей не наносила!

Мей дали шанс любить и быть любимой безо всяких условий и оговорок. Узнать самую чистую, самую бескорыстную любовь — любовь, связывающую родителя и дитя.

Бедный отец. Он смертельно болен… Руки Мей, словно налившись свинцом, бессильно упали на стол. Она склонила голову — влажная щека легла на мягкую ткань рукава — и дала волю слезам. Рыдания сотрясали все ее тело, в груди стеснилось, в горле першило.

Смутно, точно издалека, до нее донесся голос:

— Простите, мне нужно отлучиться.

Послышался звук отодвигаемого стула. Энтони встал и стремительно направился к двери, словно слезы гостьи несказанно его раздражали и ему не терпелось унести ноги из кухни.

— Не уходите, — всхлипнула Мей.

Но он уже скрылся за дверью.

Губы бедняжки дрожали. Ей так и не удалось переубедить упрямца. Он считает ее лгуньей и обвиняет в том, что она причинила боль смертельно больному старику.

Энтони О'Донегол знает Николаса, заботится о нем. Но ведь и она тоже часть Николаса! Она — одна-одинешенька в чужой стране, усталая, потрясенная, напуганная… Он же не слепой, он видит, как много значит для нее встреча с отцом!

Как он может бросить ее на произвол судьбы? Неужели ни капли жалости к ней не испытывает? Мей с досадой ударила кулаком по столу. Ну почему все мужчины такие эгоисты? Почему они не способны почувствовать чужую боль как свою?

Губы жег мерзкий привкус обиды и гнева. Мей зарыдала так, словно сердце ее вот-вот разорвется от муки, оплакивая отцовский недуг и собственную горькую участь, ненавидя жестокосердного Энтони и его возмутительное бездушие.

Энтони сам не помнил, как выбрался из кухни. Все оказалось куда тяжелее, чем он думал.

Он рывком распахнул дверцу холодильника, извлек одну из бутылочек, другой рукой схватил устройство для подогревания молочной смеси и со всех ног бросился в детскую. Да, конечно, пока он выслушивал излияния гостьи, Бекки проснулась и теперь громко возмущалась тем, что о ней забыли.

— Кто-кто, а ты всегда выберешь нужный момент, — обреченно вздохнул Энтони. — Подожди-ка минутку. Сейчас воткну эту штуку в розетку… А теперь иди-ка на ручки. Да хватит плакать, все уже хорошо. Я здесь, я тебя защищу…

Защитишь ли? — ехидно осведомился все тот же внутренний голос. Не ты ли сам терзаешься совестью, всерьез раздумывая, а не позволить ли этой девице занять законное место в семье? Да ты готов без борьбы уступить собственную плоть и кровь посторонней женщине!

Энтони стиснул зубы, гоня навязчивые мысли, и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, успокаивая дочку ничего не значащей болтовней и пытаясь в то же время взять себя в руки.

— Ну, тише, маленькая, тише. Уже почти готово, — приговаривал он, наклоняясь и на мгновение прижимаясь щекой к розовой детской щечке, — так ему хотелось ощутить близость хоть одной живой души. — Я просто разрываюсь между вами, — посетовал он. — Ник, ты, теперь вот она…

Лоб Энтони прорезала глубокая морщина. Ни за что на свете не согласился бы он заново пережить последние полчаса. Душераздирающие рыдания Мей чуть не сокрушили его защитные бастионы и затронули сердце куда сильнее, чем он ожидал.

Не следовало пускать эту женщину в дом. Черт бы подрал все эти морально-этические принципы! Дескать, играть надо по-честному. Вот и доигрался. Позволив Мей открыть рот, он совершил роковую ошибку. Уж слишком она ранима, слишком открыта и доверчива… Да полно, так ли это? Один раз его уже обвели вокруг пальца — легко и непринужденно.

Энтони нахмурился, заново переживая прошлое. Тогда ему не удалось защитить Николаса, как он ни старался. И последствия были ужасны. Молодой человек в гневе стиснул кулаки. На сей раз он любой ценой оградит старого друга от угрозы, что, возможно, таит в себе появление незваной гостьи.

Эта Мей — сплошной клубок противоречий.

Вызывающе ярко одетая, требовательная, и при этом такая эмоциональная, такая впечатлительная и чуткая! Энтони фыркнул. При всем ее обаянии подобное сочетание качеств — смертельная комбинация для больного старика, что нуждается в тишине и покое.

Однако, изнывая от страха за Николаса, Энтони с трудом боролся с желанием заключить в объятия это трепетное, хрупкое существо, прижать к груди, дать понять, что он разделяет ее горе и всей душой ей сочувствует… Останавливала его только тревога за будущее Ребекки. Поэтому, вместо того чтобы пойти на поводу у чувств, Энтони внимал голосу здравого смысла.

— Все готово, — ласково прошептал он ребенку. — Смотри: вот твоя еда. Ради такой вкуснятины стоило чуть-чуть подождать, верно? Ох ты, какие крупные слезки…

Серые глаза потемнели, точно небо перед грозой. Не так давно ему уже доводилось наблюдать рыдания вроде тех, что сотрясали Мей. Тогда Корал молила и заклинала Энтони сохранить в секрете ее признание. Из жалости к умирающей он дал слово — чтобы та спокойно отошла в мир иной. И еще потому, что хотел защитить Николаса.

С тех самых пор он барахтается в болоте лжи и обмана. Но больше он на эту удочку не попадется…

Малышка жадно сосала бутылочку. Энтони поневоле залюбовался сосредоточенным, серьезным личиком девочки. Блаженная невинность… Как она трогательно-беззащитна! Он никогда не смог бы расстаться со столь бесценным подарком — с собственным ребенком.

— Эта женщина может отнять тебя, — сообщил Энтони дочке. При одном этом предположении глаза его яростно вспыхнули, а сердце неистово заколотилось в груди. — Я такого не допущу! — исступленно поклялся он.

Неважно, что за проблемы у Мей, любой ценой придется убедить ее отказаться от мысли о счастливом примирении с отцом. И все равно Энтони чувствовал себя не лучшим образом. Даже притом, что дословно выполнял волю Николаса. Старик некогда уверял — страстно, едва ли не с истерическим надрывом, — что знать неблагодарную не желает.

Энтони представил, как Мей понуро уходит прочь, и сердце его болезненно сжалось. Он уже убедился, как много значит для молодой женщины возможность познакомиться с отцом. В конце концов, он, Энтони, тоже отец! И знает, каково это — утратить свое дитя!

Он рассеянно провел рукою по волосам. Черт подери эту женщину, усложнившую ему жизнь!

Бекки выплюнула соску. С превеликой осторожностью Энтони вытер забрызганные молоком губки — розовые и нежные, точно лепестки цветка. Искоса бросил взгляд на наручные часы и застонал:

— Черт возьми! Позже, чем я думал!

Появление Мей нарушило все его планы. С уборкой придется подождать. Пора ехать в больницу.

Энтони заменил малышке подгузник, извлек из шкафа теплую шерстяную шапочку и в который раз принялся за непосильную задачу — пропихнуть две маленькие, сопротивляющиеся ручонки в рукава парадной распашонки. А теперь надо сообщить Мей о своем решении.

— Погоди минутку, — тихо сказал он девочке, укладывая ее в коляску. — Я скоро вернусь.

Энтони решительно направился в кухню, с замирающим сердцем предчувствуя неприятное объяснение. Уронив голову на стол, Мей крепко спала.

Он застыл на пороге, завороженно глядя на нее, любуясь тем, как золотистые локоны обрамляют голову мерцающим ореолом, переливаясь и вспыхивая в солнечных лучах. Энтони осторожно потряс молодую женщину за плечо. Какое оно хрупкое на ощупь! Как она ранима, несмотря на всю свою браваду! Он сурово свел брови, заставляя себя исполнить то, зачем пришел.

— Мей! Мей! — настойчиво позвал он, стремясь поскорее покончить с неприятным делом.

Она пробормотала что-то, но не проснулась. Пальцы его скользнули по рукаву пиджака — ткань была мокра от слез. И в груди Энтони всколыхнулось непрошеное, совершенно неуместное сочувствие к гостье.

Сам не зная зачем, он заправил ей за уши золотистые пряди, упавшие на лицо. Огромные, выразительные глаза, по счастью, были закрыты, но влажные, загнутые кверху ресницы выглядели на редкость трогательно… Тихо застонав, он двумя пальцами взялся за точеный подбородок.

— Мей!

Златокудрая головка бессильно завалилась на бок. Похоже, ее даже из пушки не разбудишь.

Энтони взглянул на часы — и в сердцах выругался. Ей ни в коем случае нельзя здесь оставаться. А ему совершенно некогда ждать, пока она проснется. Ну что ж, ничего не попишешь. Энтони осторожно подхватил спящую на руки. Не открывая глаз, она доверчиво прильнула к нему, склонила голову на плечо — в точности как Ребекка. Теплое, ровное дыхание обдало щеку. Благоухание волос пьянило сильнее молодого вина.

Как давно он отказывал себе в удовольствии самозабвенно, не спеша ласкать покорное, обольстительное тело, дать выход сдерживаемой страсти, познать завершающую нежность объятий… Энтони сурово нахмурился, вспомнив, во что это «удовольствие» обошлось ему в прошлом.

С ношей на руках он зашагал вверх по лестнице. Женщины обходятся дорого. Допустишь ошибку — а он допустил, и еще какую! — и уделом твоим станет кромешный ад.

Но стоит ли удивляться, что он так отзывается на близость сексапильной, обворожительной красавицы! Вот уже много месяцев он не знает общества женщины, так что один только взгляд невероятных, точно растопленное золото, глаз пробуждает в нем чувственную дрожь, и каждая клеточка тела требовательно заявляет о своих нуждах… Но он способен справиться и с этой проблемой.

Мускулы живота напряглись, свидетельствуя об обратном. Мей заворочалась у него на руках, и одно лишь прикосновение тугой груди заметно подорвало его суровую решимость. Поджав губы, Энтони опустил спящую на роскошную кровать с пологом на четырех столбиках, что стояла в гостевой спальне, и осторожно развел руки, обвившие его шею.

Мей на мгновение приподняла голову — лица их оказались совсем близко — и вздохнула. Энтони с трудом совладал с желанием поцеловать ее в полураскрытые, влажные губы.

Он поспешно отпрянул, снял было с кресла плед, но тут в голову ему пришла новая мысль. Мей провела в дороге больше суток. Наверняка проспит остаток дня и всю ночь.

Взгляд серых, как сталь, глаз скользнул по красным сапожкам с высокими голенищами. Энтони нерешительно взялся за молнию. Рука его задела упругое, теплое бедро. Но он совладал с непрошеной дрожью, снял сапоги и бросил их на пол.

Упорно избегая смотреть на длинные, стройные ноги, он задумался, снимать ли пиджак. Перевернув спящую сначала на правый бок, затем на левый, Энтони справился и с этой задачей.

Не открывая глаз, Мей подняла руку и обняла его за шею, с нежданной силой притянув русоволосую голову к своей груди, что мерно приподнималась и опускалась в такт дыханию. На мгновение Энтони уткнулся лицом в шелк, и перед глазами его тут же все поплыло. Не более секунды наслаждался он этим ощущением, но секунда эта показалась ему вечностью.

Он резко высвободился и поспешно накрыл спящую женщину пледом, для большей безопасности натянув его до самого подбородка так, чтобы не видеть восхитительного, дразнящего тела.

Щеки Мей были влажны от слез, слипшиеся ресницы торчали трогательными стрелочками. На одно безумное мгновение Энтони задумался, а не обтереть ли ей лицо теплой водой. Но тут же понял: нужно держаться от гостьи как можно дальше, иначе ему не поздоровится. Она — дочь Николаса. Разве мало у него было проблем с любовницей Николаса? Позволяя себе восхищаться Мей, он играет с огнем.

Безжалостный к самому себе, Энтони задернул полог кровати. Он оставил на столе записку, сообщая, что вынужден отлучиться на час-другой, — на случай, если гостья проснется раньше его возвращения. А потом принял ледяной душ, побрился, оделся и, подхватив Бекки, помчался в больницу, мысленно готовясь к мучительному зрелищу, что ждало его там. Николас, бесконечно дорогой для него человек, находится на грани жизни и смерти. Кто знает, чем закончится для больного эта борьба!

4

Вытянувшись под пледом, Мей упрямо считала овец. Сон упорно не приходил.

Проснувшись с первым рассветным лучом, она с ужасом осознала, что находится в чужом доме. Ей стоило немалого труда вспомнить, где именно. И даже тогда отдельные факты отказывались вписываться в общую картину. Заснула она, положив голову на кухонный стол. А проснулась на роскошной кровати. Какая-то добрая душа отнесла ее наверх, сняла с нее сапоги, укрыла пледом… Неужели Энтони?

Мей выскользнула из постели и направилась к стоящему у стены чемодану — отыскать ночную рубашку. Но вместо этого задержалась у зеркала и внимательно пригляделась к своему отражению. Ну и вид! Щеки пылают лихорадочным румянцем, волосы в беспорядке разметались по плечам… И откуда только взялась эта разнузданная соблазнительница под стать моделям из «Плейбоя»?

— Вот только этого мне и не хватает, — сердито обругала себя Мей. — Лишиться сна из-за закоренелого эгоиста, который не способен распознать искреннюю любовь, даже если ткнуть его носом!

В животе громко заурчало. Еще бы! Вот уже много часов у Мей крошки во рту не было. Решив совершить набег на кухонный холодильник, она порылась в чемодане и извлекла из него ярко-желтые шерстяные брюки и свитер в тон.

Застегивая молнию, Мей досадливо поморщилась. Барделл в шутку называл ее «сексуальной маньячкой»… Если честно, то в большинстве случаев надежда неизменно торжествовала над опытом. Барделлу так и не удалось доставить ей того высшего наслаждения, о котором твердят героини «мыльных опер».

Причесываясь, Мей удрученно размышляла о своей нелегкой судьбе. Может, в этом-то и проблема? Может, она из тех ненасытных женщин, которым секс необходим, как иным людям — ланч. Три блюда и добавки, пожалуйста… Фу, как унизительно!

Да, безусловно, такого сексапильного красавца, как Энтони, еще поискать! И мрачная враждебность лишь усиливает его роковое очарование. Но Мей поклялась: если она и найдет себе нового воздыхателя, так мягкого, доброго, снисходительного… Чтобы обожал ее всем сердцем. А на меньшее она не согласна. В любом случае, сейчас перед нею проблема куда более важная.

Мей тяжело вздохнула, понимая, что отец от нее по-прежнему бесконечно далеко. Но известие о его болезни лишь усилило ее решимость повидаться с ним. Энтони придется дать ей адрес больницы, хочет он того или нет. Эти сведения она получит от мистера О'Донегола за завтраком, даже если придется лизать негодяю башмаки!

Уже на середине лестницы Мей услышала негромкий шум стиральной машины, что доносился из кухни. Энтони явно уже встал и занялся стиркой. Стало быть, встреча произойдет раньше, нежели она ожидала. Мей помедлила на последней ступеньке, гадая, а не сбежать ли, но тут же взяла себя в руки.

Во-первых, она жутко проголодалась. А во-вторых — это отличная возможность призвать злодея к ответу. Уж теперь-то гостеприимный хозяин никуда не сбежит!

«Гостеприимный хозяин» сражался с мокрой простыней и конечно же не заметил появления гостьи, что совершенно бесшумно ступала босыми ногами по кафелю. Один взгляд на суровое, мужественное лицо, на высокую, мускулистую фигуру — и сердце Мей беспомощно дрогнуло.

— Я есть хочу, — объявила она с порога, отрезая себе путь к отступлению.

Энтони обернулся, неодобрительно нахмурился — похоже, канареечно-желтый костюм пришелся ему не по душе — и снова сосредоточил все свое внимание на простыне.

— Яйца и бекон в холодильнике.

— Боюсь, к плите меня подпускать нельзя, — посетовала Мей. — Мне бы чашечку кофе и кусочек кекса или шоколадного бисквита…

— На полке в стенном шкафу.

Энтони мотнул головой в нужном направлении. При этом он выронил простыню и негодующе воззрился на гостью, словно списывая на ее счет и эту досадную неприятность.

Еще недавно Мей оробела бы и смутилась. А сейчас предложила, как ни в чем не бывало:

— Давайте помогу.

Вместе они аккуратно сложили простыню пополам, потом еще раз пополам. Руки их на мгновение соприкоснулись — и по спине Мей пробежали мурашки.

— Спасибо, — поблагодарил Энтони, едва ли не выхватывая простыню у нее из рук. И, уже не подпуская гостью на опасно близкое расстояние, сам пристроил простыню на веревку, протянутую от одной стены к другой.

— Мне что-то не спится, — небрежно обронила Мей, стремясь любой ценой нарушить гнетущую тишину.

— Я заметил.

И Энтони рывком затянул пояс халата. Жест этот яснее слов говорил о настороженности хозяина. Дескать, держись от меня подальше! Прочь из моих владений!

Итак, этот тип явно имеет на нее зуб. Она ему не по душе. Он ей не доверяет. Даже в одном помещении с нею находиться не может. При первой же возможности стремится повернуться спиной.

Возможно, мистеру О'Донеголу и впрямь необходимо побыть одному, но вот ей-то позарез необходима информация. И нужные сведения она раздобудет любой ценой.

Но сначала Мей отыскала в стенном шкафу хлеб, масло и огромный яблочный пирог, которые торжествующе выставила на стол.

— И еще хорошо бы кофе, — объявила она, радуясь обретенной уверенности в себе.

Хозяин молча пододвинул ей чашку. Мей наполнила ее до краев и с наслаждением поднесла к губам.

— Я вас раздражаю, не так ли? — осведомилась она со свойственной ей прямотой.

Энтони коротко, невесело рассмеялся.

— Вы осложняете мне жизнь.

Ну что ж, по крайней мере, этот тип с нею честен. А Энтони, словно не замечая присутствия постороннего, воткнул штепсель в розетку, извлек из корзины с бельем рубашку и принялся деловито орудовать утюгом. Надо же, какой хозяйственный! — одобрительно подумала Мей.

— Так сведите меня с отцом — и проблема исчезнет сама собою. В конце концов, я же не вам досаждать приехала! — упрямо гнула свою линию молодая женщина.

— Опять за рыбу деньги! — фыркнул Энтони. Мей кивнула, и хозяин несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, словно обуздывая гнев. — Вы сами не подозреваете, сколько вреда можете причинить, — тихо проговорил он, прислоняясь к стене и глядя куда-то мимо женщины. — Вы свалились точно снег на голову. Бог свидетель, я сделал все, чтобы отослать вас домой…

— Я заметила! — вспыхнула она.

— Мей, — мягко проговорил Энтони, — вчера я подумал было, что вы приехали, повинуясь мимолетной прихоти, вздорному капризу, а может даже рассчитывая на денежки Ника. Я хотел, чтобы вы уехали, приняв как данность, что отцу вы безразличны.

— А на самом деле… отец меня ненавидит? — срывающимся голосом спросила Мей.

Энтони кивнул. И с губ молодой женщины сорвался тихий стон.

— Мне жаль вас огорчать, — сухо произнес он. — Правда, жаль. Мне хотелось, чтобы вы так и не узнали, к чему привело ваше легкомыслие… Не отпирайтесь, ведь вы и впрямь не ответили на письмо Ника! Я надеялся оградить вас от лишней боли. — Энтони резко выдохнул. — Но вы прицепились ко мне, как чертополох. Все вам объясни, все растолкуй!

— Но откуда эта ненависть? — не в силах более сдерживаться, вскричала Мей. — Что такого я натворила? Говорю же: письма, наверное, затерялись на почте!

Энтони побледнел как полотно. В глазах отразилась неизбывная мука, губы дрогнули — и Мей невольно пожалела о своей навязчивости. Может, и вправду надо было развернуться и уехать восвояси? Она беспомощно всхлипнула. В серых глазах Энтони что-то вспыхнуло, но смотрел он не на гостью, а куда-то вдаль…

— Вы хотите знать, что отец ставит вам в вину? — сдавленным шепотом произнес он. — Хорошо, я скажу. Смерть любимой женщины.

Мей в ужасе закрыла рот ладонью.

— Но можно ли винить в этом меня?.. — Она со всхлипом перевела дух. — С вашей стороны жестоко так говорить!

— Но это правда. — И Энтони искоса взглянул на часы.

— Забудьте про время! — возмущенно закричала Мей. — Речь идет о жизни и смерти! Как я могла убить несчастную женщину, если нас разделяло полматерика? А ну-ка, отвечайте! Я должна знать! — бушевала она.

— Вы предали отца как раз тогда, когда он больше всего в вас нуждался. Дело в том, что в один прекрасный день Ник влюбился, как мальчишка, — начал Энтони. — Он хотел повидаться с вами, прежде чем… — Молодой человек умолк и глубоко вздохнул, избегая смотреть собеседнице в лицо. — Прежде чем женится, — продолжил он, точно бросаясь с моста в холодную воду. — А для этого необходимо было расторгнуть предыдущий брак. Вот почему Нику был так необходим адрес вашей матери.

— Но моя мать умерла! — запротестовала Мей.

— Теперь и я об этом знаю. Но эти вести слегка запоздали, — удрученно ответил Энтони.

— Ничего не понимаю.

— Сейчас поймете, К сожалению, ваш отец не сказал невесте, что женат…

— Но почему? — изумилась Мей.

Энтони пожал плечами.

— След вашей матери давно затерялся. Кто знает, сколько лет потребовалось бы, чтобы ее разыскать? А невеста Ника была много моложе его…

— Насколько моложе? — перебила Мей.

— На девять лет старше меня, — неохотно сказал Энтони. — Ей только что исполнилось тридцать шесть.

— Но ведь отцу уже под шестьдесят! — удивленно воскликнула молодая женщина. — Она любила отца? Действительно любила?

— Как я могу ответить на ваш вопрос? — раздраженно бросил Энтони. — Если помните, я здесь почти не бывал. Я знаю одно: больше всего на свете ей хотелось выйти замуж за Ника, а тот спал и видел ее своей законной женой. Ник боялся, что потеряет Корал навсегда, если она поймет, что есть препятствия для заключения брака.

— Если бы она и впрямь любила отца, то подождала бы, — убежденно сказала Мей. — Эта женщина не любила его. Правда ведь, не любила?

— Возможно, что и нет, — вздохнул Энтони.

— Интриганка зарилась на его деньги, да? — возмущенно предположила Мей.

— Ваш отец многое мог предложить ей, причем не только в денежном исчислении, — загадочно ответил Энтони. — Ник с ума сходил по невесте. И как вы легко можете представить, чувствовал себя довольно неловко так и не дождавшись от вас ответа.

— Но почему отец не написал еще раз?

— Вот уж не знаю. Может, к тому времени уже плохо себя чувствовал… Бедному Нику пришлось несладко. Сначала они с невестой переезжали… в этот самый дом, а это такая нервотрепка! Шутка ли — нанимать грузчиков, выбирать ковры, покупать антикварную мебель, картины, перестраивать кухню, разбивать сад…

— Боже милосердный! Неудивительно, что отец заболел! Такие нагрузки в его возрасте строго противопоказаны! — всплеснула руками Мей. — Не надо ему было торопиться…

— Знаю, — устало кивнул Энтони. — Но Ник души не чаял в невесте и ни в чем не мог ей отказать, тем более что остро чувствовал свою вину перед нею. Ведь Корал уже всерьез опасалась, что так и останется на сомнительном положении любовницы. Ник снова и снова откладывал свадьбу, что вызывало бесконечные размолвки. Однажды Корал устроила Нику бурную сцену, а когда он отказался ответить на ее ультиматум, в ярости выбежала из дому, села в машину и помчалась куда глаза глядят. Она была изрядно пьяна. Вино и гнев затуманили ее разум… Возможно, Корал боялась, что жених просто водит ее за нос. Она врезалась во встречный грузовик, и… — Закусив губу, Энтони отвернулся.

Мей в ужасе уставилась на него. Кто, как не она, спровоцировала эту трагедию, пусть и неумышленно! Никогда еще она не ощущала так остро собственного бессилия перед лицом чужого горя.

— Ох, Энтони, — прошептала она.

Но что тут сказать? Слова бесполезны. В таких случаях собеседника молча обнимают за плечи… Однако в данной ситуации это невозможно.

— С вашим отцом случился сердечный приступ, его отвезли в больницу. А вскоре Корал умерла от многочисленных телесных повреждений.

Все это Энтони произнес совсем тихо. Только легкая дрожь в голосе выдала, как глубоко потрясла его эта трагедия.

Странно, что он воспринял судьбу этой женщины так близко к сердцу. Наверное, это потому, что Корал подарила его лучшему другу счастье и любовь. В то время как она сама… Мей с трудом сдержала слезы. Теперь все стало ясно и понятно. Непримиримая враждебность Энтони, упрямое нежелание отца встречаться с нею…

— Мне жаль. Очень жаль. Бедная женщина… бедный отец, — срывающимся голосом прошептала Мей. — Неудивительно, что он меня ненавидит. И вы тоже… — Она чувствовала себя хуже некуда, но зато наконец-то добилась хоть какого-то объяснения. — Спасибо, что рассказали мне все как есть, — убито поблагодарила она. — По крайней мере, теперь я понимаю, откуда что берется…

И, невзирая на явную неприязнь собеседника, Мей порывисто шагнула к нему. Энтони нахмурился, и сердце ее сжалось от сочувствия. Она нерешительно коснулась его руки.

— В этой кошмарной ситуации самое тяжкое бремя легло на ваши плечи, — мягко проговорила Мей. — Мой отец заболел, его невеста погибла… Надо думать, именно к вам он обратился за сочувствием и поддержкой. Ведь и похороны организовали вы?

— Да, — неохотно подтвердил Энтони. — Ник был прикован к постели… Словом, я его заменил.

— Кроме того, нужно было заниматься хозяйством и домом, навещать больного друга… Да мало ли что! Трудно вам пришлось, верно?

Энтони вздохнул и медленно покачал головой.

— Просто не знаю, что о вас и думать.

— Да я такая, как вы видите, — бесхитростно ответила Мей. — Я переживаю ваше горе как свое. Ни в безответственности, ни в поверхностности меня упрекнуть нельзя. Ну как мне убедить вас в том, что я говорю правду? Клянусь вам жизнью отца, что не лгу: я действительно несколько раз ему писала! Я готова признать вину за проступки самые разные, но нежелание ответить отцу в их число не входит! Мои письма затерялись на почте… или их намеренно утаили от отца.

— Что навело вас на эту мысль? — вопросительно изогнул бровь Энтони.

— Я отлично знаю, что письма были отосланы. Следовательно, возможны только два объяснения, — тихо сказала Мей. — Та женщина, что брала трубку, особой приветливостью, мягко говоря, не отличалась… Я звонила дважды, объясняла, кто я такая, и оба раза эта особа велела мне «валить на все четыре стороны»…

— Как вы сказали? — возбужденно переспросил Энтони, хватая Мей за руки.

И внезапно она поняла, что, возможно, этот человек знает, кто именно отвечал на ее телефонные звонки. Во тьме смутно забрезжил свет.

— «Валить на все четыре стороны», — повторила Мей, внимательно вглядываясь в лицо собеседника. — Это была домработница? Голос звучал очень молодо. Очень бесцеремонно и категорично. А когда я пускалась в объяснения, она швыряла трубку. И еще эта особа слегка грассировала, вроде как на французский лад.

— Французское «р»!

Застонав, Энтони провел рукой по лицу. Несмотря на уйму денег, затраченных на постановку дикции, Корал так толком и не научилась выговаривать букву «р». Позднее, она решила, что эта особенность придает ее речи французский шарм. И при этом выражение «валить на все четыре стороны»! Корал часто его употребляла, особенно когда злилась. Собственно, эта самая фразочка стоила ей двух хороших домработниц.

Под взглядом испытующих глаз Мей Энтони смущенно отвернулся, чувствуя себя последним мерзавцем.

— Сдается мне, я был несправедлив к вам, — хрипло выговорил он.

Карие глаза изумленно расширились, превратившись в два бездонных озера золотого света.

— Вы знаете, кто это был, — чуть слышно выдохнула Мей.

Энтони шагнул ближе и взял ее за руку. Сердце его заколотилось быстрее, а в пальцах, что коснулись атласной кожи, ощущалось легкое покалывание… Отчего бы?

— Корал, — с трудом произнес он. Здравый смысл подсказывал: убери руку! Вместо этого ладонь Энтони крепче стиснула хрупкое запястье. — Невеста отца.

— Но чем же я ей помешала? — искренне недоумевала Мей.

Эти губы… Мягкий изгиб и лукавые ямочки в уголках… Энтони смущенно откашлялся… А это еще что за глухой, точно из могилы, голос? Мей чуть заметно вздрогнула. И мимолетное движение едва не обернулось для него погибелью: Энтони вдруг сделал еще шаг вперед… и осознал, что думает отнюдь не об ответе.

— Видите ли, Корал понятия не имела, зачем отец вам написал. Друзья Ника… как бы сказать… в общем, не одобряли его выбор. Возможно, Корал и от вас ждала подвоха. Кто знает? Одно могу утверждать: ей не терпелось выйти замуж за Ника, — добавил Энтони, не уточняя почему. А причина была проста: Корал ждала ребенка от другого и сроки уже поджимали.

— Как трагично! — воскликнула Мей. — Наверное, она и выбросила мои письма?

— Скорее всего, — тяжело вздохнул Энтони.

Сколько же вреда причинила всем Корал! Счастье Ника, его самого, маленькой Ребекки и теперь будущее этой чуткой, сострадательной молодой женщины поставлены под угрозу только потому, что Корал задалась целью выскочить замуж за богача. И всеми доступными средствами отстаивала свое право на Ника.

— Что за горькая ирония! Сама того не зная, Корал воспрепятствовала собственному браку, — горестно размышляла Мей.

— Если бы только Корал знала правду, она приняла бы вас с распростертыми объятиями, — кивнул Энтони. — И…

Он болезненно поморщился, подумав о неизбежных последствиях. Ведь только на смертном одре Корал открыла бывшему любовнику правду о его отцовстве. Выйди она замуж за Николаса, и он, Энтони, остался бы в неведении. А теперь качает на руках собственного ребенка, которого полюбил всем сердцем.

Из-за Корал отец не желает знать дочь. А сама она упустила шанс на выгодный брак и устремилась навстречу собственной смерти. В результате с Ником случился сердечный приступ, дни его сочтены, будущее сулит непонятно что. Энтони покачал головой, поражаясь жестокости судьбы.

— Если бы только Корал не интриговала против вас, — снова вздохнул он, — она и сегодня была бы с нами.

— Видно, вы были к ней очень привязаны, — заметила Мей.

Энтони отвернулся, убито ссутулился. И тут тоненький, чуть слышный внутренний голос напомнил: смерть Корал принесла ему, Энтони, немало добра, ведь только благодаря свершившейся трагедии он изведал радости отцовства. Что за жестокая дилемма!

— Это запретная тема, — отрезал Энтони.

— Простите, пожалуйста. Я не хотела растравлять ваши раны, — мило и просто отозвалась Мей, так трогательно щадя чувства собеседника.

У Энтони сжалось сердце от сочувствия к ней. Сколько неприятных истин пришлось узнать бедняжке чуть ли не с самого момента приезда!

— А как насчет ваших собственных? — спросил он, поднимая взгляд.

— Я всей душой сочувствую горю отца и волнуюсь за его здоровье. Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы ему помочь, — заверила Мей. — Если ради благополучия отца придется уехать восвояси, именно так я и поступлю. Но я верю, что нужна ему. У отца есть вы, но я его плоть и кровь, все, что осталось у него в жизни!

Энтони невольно залюбовался взволнованным лицом собеседницы: в карих глазах светилась неизбывная любовь к отцу, которого Мей совсем не знала! Она — из тех женщин, что встречаются одна на тысячу, — бескорыстная, заботливая, любящая, сострадательная. Такие все беды мира воспринимают как свои собственные. А он едва не выгнал ее за дверь!

Николас должен познакомиться с дочерью, прежде чем умрет. И Мей заслужила эту встречу. А уж старик как будет счастлив!

И в эту самую минуту Энтони твердо решил закрыть глаза на собственные интересы и поступить так, как подсказывало ему врожденное чувство справедливости.

— Мей, — мягко произнес он. — Как только вашему отцу станет чуть лучше, я расскажу ему, что случилось с письмами. Пусть это послужит нам отправной точкой.

— Вы сообщите отцу, что его невеста намеренно не подпускала меня к нему? — с сомнением протянула Мей. — Но ведь это окажется для больного тяжким ударом!

— Предоставьте все мне, — горько улыбнулся Энтони. — Я позабочусь о том, чтобы Ник понял, почему Корал вынуждена была прибегнуть к крайним мерам. Я не хочу ему лгать.

— Вы благородный человек, — сказала Мей.

Если бы!

— Боюсь, что сейчас Ник не в состоянии с вами встретиться. Вы готовы немножко подождать, пока я не переговорю с ним и не подготовлю его? Старику вредно волноваться.

— Я согласна на все! — пылко заверила его Мей, и лицо ее просияло от счастья.

Энтони нахмурился. Ему отчаянно хотелось обхватить ладонями это лицо, поцеловать в трепетные губы, прошептать обещания… о которых он впоследствии непременно пожалеет. Но лучистые карие глаза смотрели так доверчиво, что Энтони неожиданно для себя сказал:

— Возможно, пройдет какое-то время. Почему бы вам не пожить пока здесь? Чувствуйте себя как дома.

— Правда, можно? — возликовала Мей. — Это было бы замечательно! Вы бы каждый день рассказывали мне о самочувствии отца! А я бы помогала со стиркой, прибиралась…

— Только, чур, не готовить!

— А, жизнь, никак, дорога! — рассмеялась она.

Энтони усмехнулся в ответ, втайне радуясь, что им предстоит жить под одной крышей.

Оставалось решить последнюю проблему. Ребекка. Энтони посмотрел на часы — малютка вот-вот проснется. Но что-то мешало ему пригласить Мей в детскую.

— Мне тут нужно кое-чем заняться. Вы меня извините?

Он достал из холодильника бутылочку с молоком, стараясь держаться спиной к гостье так, чтобы она ничего не заметила, и, не дожидаясь ответа, выскочил из кухни.

5

Ну, и для чего все эти уловки? Энтони и сам не сумел бы объяснить внятно. Лучшей дочери, чем Мей, Николасу и желать нельзя — ласковая и милая, искренняя, храбрая, заботливая и вдумчивая… Энтони вошел в детскую и склонился над кроваткой. Морщинки тревоги, перечеркнувшие его лоб, разгладились сами собою, на губах заиграла мягкая улыбка.

Какой бы замечательной во всех отношениях ни была Мей, она по-прежнему представляла собою угрозу для будущего Ребекки. Точнее, поправился Энтони, для их с Ребеккой совместного будущего. Но не эгоистично ли с его стороны так думать? А если принять во внимание интересы ребенка?

Энтони нагнулся и легонько погладил стиснутый кулачок. Крохотная ручка спящей разжалась и крепко обхватила его палец.

Мей придет в восторг от малютки, подумал Энтони. А какая замечательная приемная мать из нее получится, в миллион раз лучше Корал, которая собиралась нанять двух нянь, не меньше, «чтобы тетешкались с младенцем»!

А из него зато вышел бы отличный отец! Энтони уже выучил наизусть томик детских стишков, от корки до корки прочел несколько увесистых фолиантов, посвященных детской психологии и детским болезням, в подробностях изучил все «за» и «против» относительно натуральных продуктов, экологически чистых памперсов…

Стало быть, вопрос стоит так: или он, или Мей. Кто лучше справится с ролью родителя? Энтони нагнулся ниже, поцеловал дочурку в розовую щечку и в очередной раз понял: он любит малышку слишком сильно, чтобы уступить ее без боя.

Как бы так посодействовать воссоединению Мей с отцом, сохранив при этом за собою опекунство над Бекки, которая, между прочим, зарегистрирована как дочь Ника? — задумался он.

Кусая губы от бессилия, Энтони заслышал шорох и резко вскинул голову. В дверях стояла Мей, мягко, мечтательно улыбаясь.

Вот и все. Теперь он бессилен что-либо решить, теперь все в воле высших сил. Мей с первого взгляда влюбится в «сводную сестричку». Захочет отобрать ее прямо сейчас. Боже милосердный, с тоской думал несчастный отец. Беда нагрянула раньше, чем я ждал…

— Я не хотела вас беспокоить, — прошептала Мей. — Но я шла мимо, и… О, Энтони, можно посмотреть на вашу деточку?

— На мою… — Энтони сглотнул. Ну конечно, гостье и в голову не придет, что это — ребенок Николаса! Однако надо бы развеять ее заблуждение. — Я не…

— Ну пожалуйста! — умоляюще выдохнула она. — Я тихонечко. Вот увидите!

Энтони замялся. Как это называется… ложь через умолчание? Нельзя ли и впрямь утаить часть правды? Но ведь Ребекка в самом деле его дочь! Никакого обмана!

— Ей все равно уже пора просыпаться, — неохотно произнес он, помимо воли растроганный лучезарной улыбкой Мей.

А та на цыпочках подошла к кроватке, присела на корточки, созерцая спящую малышку.

— Я сразу поняла, что это девочка. Розовые ленточки, розовые пеленки, все розовое… — прошептала она. — Как ее зовут?

— Ребекка.

Мей была совсем близко. Длинные ресницы чуть подрагивают, карие глаза искрятся золотом.

Какая нежная у нее кожа… как у новорожденной! Лицо разрумянилось от волнения, а губы словно заключают в себе немой призыв…

Поставив бутылочку с молочной смесью в подогреватель, Энтони попытался разобраться с противоречивыми чувствами, что грозили вот-вот одержать верх над здравым смыслом. Ему хотелось, чтобы Мей сочла его дочь самой прелестной, самой замечательной, самой восхитительной малюткой на свете. И при этом — чтобы она терпеть не могла детей!

— Какая красавица! — Голос Мей чуть дрогнул, а в уголке одного из глаз блеснула слезинка. — Ах, смотрите! Реснички дрожат… какие длинные и черные! В точности как ваши. И эти светлые кудряшки… А что, на мать она совсем не похожа? — осведомилась она, лукаво сверкнув глазами в сторону собеседника.

Энтони нахмурился.

— Ни малейшего сходства, — отрезал он.

— Я что-то не так сказала? Она… Мать девочки не с вами? — спросила Мей и тут же трогательно смутилась.

— Нет, — пробормотал Энтони. — Мать девочки не с нами.

Снова обман. Ложь отравляет всю его жизнь, его любовь к маленькой Бекки, его отношения с Ником, а теперь вот — с дочерью Ника! Но Энтони все еще не находил в себе сил открыть ей свою тайну. Бекки принадлежит ему. Навсегда, навеки. Это детское личико запечатлено в его душе. Он и дочка — единое целое.

Теплая ладонь Мей легла на его руку, и, встретив сочувственный взгляд карих глаз, Энтони с трудом сдержал гневный стон. Не заслуживает такой негодяй, как он, ее жалости, нисколько не заслуживает! Знала бы гостья, что он от нее скрывает, не смотрела бы на него так доверчиво…

— Она просыпается! — восторженно воскликнула Мей, когда малышка тихонько пискнула и заворочалась. — Ах, какие глазки! Чернее ночи! А мне казалось, все младенцы голубоглазые.

— У Бекки глаза темно-синие, — с трудом выговорил Энтони. Уж кому, как не ему, знать все оттенки этих огромных, ярких, любопытных глаз! — При свете дня — точно индиго. А в полутьме и впрямь кажутся черными.

Энтони взял дочь на руки.

— Ну, привет! — ласково подмигнул он. Теплая детская головка легла на его плечо, светлые волосенки защекотали шею. — Посмотри: солнышко встает! — сказал Энтони, поворачивая малышку к окну. Янтарно-золотые лучи струились сквозь стекло и ложились на пол детской озерцом мерцающего света. — Скоро гулять пойдем. Послушаем птичек, полюбуемся на овечек… Как овечки говорят? Бе-е-е…

С запозданием вспомнив о присутствии Мей, Энтони вскинул взгляд. И тут же смущенно потупился.

— Я с ней разговариваю, — пояснил он, укладывая малютку на пеленальный столик.

Мей закусила губу. Что за отрадная и вместе с тем печальная картина! Энтони потерял жену… А может, жена его бросила, и теперь бедняга раздавлен горем? Когда она упомянула про мать девочки, в серых глазах отразилась такая мука, словно у него сердце вынули из груди…

Как же тяжело ему пришлось! — сочувственно подумала молодая женщина, наблюдая, как Энтони проворно распаковывает «конверт» с ребенком.

Мей до глубины души растрогали его нежность и искренняя любовь к крошечной дочурке. Какие сильные, огромные руки, однако же с малюткой Энтони управляется так умело, словно накопил уже немалый опыт. Интересно, с каких это пор?

— Сколько ей? — спросила Мей, невольно мечтая, что в один прекрасный день встретит хорошего человека и судьба пошлет им вот такого же малыша…

— Пять недель. Вес набирает, что твой боксер! — охотно ответил Энтони, лицо которого так и лучилось отцовской гордостью. — Между прочим, умница Бекки меня уже узнает. Всегда перестает плакать, стоит мне заговорить с ней… или запеть. Бедняжке, видать, медведь на ухо наступил.

Мей завороженно наблюдала за чудесным зрелищем: на ее глазах совершался сакральный процесс замены подгузника и пеленания! Она втайне надеялась, что Энтони предложит ей подержать ребенка. Но нет, не предложил.

Так что волей-неволей пришлось удовольствоваться ролью зрительницы. Тем более что Мей уготовано было действо еще более захватывающее: устроившись в кресле, Энтони принялся кормить малышку. В детской царила атмосфера безмятежного покоя.

— Об этой стороне вашего характера в первую нашу встречу я бы ни за что не заподозрила, — не без иронии заметила Мей.

— Все мы натуры сложные и многогранные. То суровы, то мягки, то добры, а то безжалостны. Все зависит от обстоятельств. Если под угрозой оказывается самое дорогое…

— Любой рявкнет на легкомысленную вертушку, что, того и гляди, сведет в могилу больного старика, — усмехнулась Мей.

— Тех, кто мне дорог, я стану защищать до последнего вздоха, — заверил Энтони.

— Вы преданный друг.

— Если я люблю, то безоглядно.

Старик и новорожденная малютка… Сильный заботится о слабых. Мей тепло улыбнулась и обрадовалась, когда Энтони одарил ее ответной улыбкой.

— А ведь вы до полусмерти запугать можете. Такой, как сейчас, вы мне нравитесь куда больше, — заметила она.

— Вполне вас понимаю, — рассмеялся Энтони. Скрестив длинные ноги, он любовался дочерью.

Осторожнее! — мысленно осадила себя Мей. Она вдруг осознала, что мало-помалу подпадает под обаяние Энтони… К добру ли это? Пытаясь отвлечься от опасных мыслей, Мей огляделась по сторонам. А посмотреть было на что!

— Вот маленькая счастливица! — задумчиво проговорила она, рассматривая разрисованные яркими красками стены. Причудливые деревья с добрыми глазами и широкой улыбкой раскинули во все стороны руки-ветви. Волшебный замок с бойницами и зубчатыми стенами, словно взятый из детского сна… — Роспись просто чудесная!

— Это я постарался, — небрежно обронил Энтони, но мнимое равнодушие к похвале ни на секунду не обмануло Мей.

— Вы?! — изумленно всплеснула она руками. — Да вы настоящий художник! До чего хороши эти толстушки-малиновки… такие умилительные! А замок… О таком любой ребенок мечтает!

— Да мне это в удовольствие… — зарделся Энтони. — Люблю фантазировать…

Мей снова окинула взглядом детскую, подмечая, что яркий ковер кажется продолжением пейзажа за окном, а книжный шкафчик, видимо, изображает горы…

— Вы профессиональный дизайнер? — полюбопытствовала она.

— Ну что вы! Где вы тут усмотрели профессионализм? Любительская мазня, не более! По профессии я археолог. Занимаюсь историей первобытных культур. Словом, коллега вашего отца.

— Некогда я тоже мечтала стать историком, — призналась Мей. — Еще в школе учителя обнаружили у меня «ярко выраженные способности к научной работе»…

— Так что же вам помешало?

— Приемные родители. Они отправили меня на курсы делопроизводства. Так что, вместо того чтобы готовиться к поступлению в колледж, я училась печатать на машинке и стенографировать…

— Тяжко вам пришлось, да? — посочувствовал Энтони.

— Еще как тяжко! — кивнула Мей. — Но в семье вечно не хватало денег. Я считала своим долгом вносить посильный вклад в семейный бюджет… В конце концов эти люди меня вырастили. — Она улыбнулась. — А сама я спала и видела, как в один прекрасный день разгадаю все загадки прошлого, сколько ни есть. И никакой машины времени мне для этого не потребуется!

— Вы говорите в точности, как ваш отец, — рассмеялся Энтони. — Вот и меня он также вдохновлял. А ведь вы правы! Историк словно путешествует по незримым тропам, соединяющим эпохи, поколения, культуры…

Мей подняла на него исполненный зависти взгляд.

— Пожалуйста, расскажите мне про отца… и про его работу, — попросила она.

— Начать с портрета? — осведомился Энтони, и Мей энергично закивала. — Хорошо. Ему шестьдесят. Все зубы на месте. Буйная грива седых волос, что торчат во все стороны и лезут в глаза, особенно когда Ник работает. Бедняга постоянно отбрасывает их назад, да только что толку! — Рассказчик лукаво усмехнулся. — А еще он имеет скверную привычку, задумавшись, грызть ногти… Точно школьник, право слово!

Представив эту картину, Мей залилась серебристым смехом.

— Так и стоит перед глазами, так и стоит… Он высокий или нет?

— Довольно высокий. — Энтони посерьезнел. — Раньше мог похвастаться крепким сложением, но сейчас ужасно исхудал — неизвестно, в чем душа держится. Лицо изможденное, скулы заострились, глаза… Кстати, у вас его глаза. Цвет иной, а вот форма в точности та же. А стоит старику разволноваться, и потухший взгляд сей же миг вспыхивает огнем и мечет молнии… Думаю, вы и характерами схожи.

— Так какой же отец по характеру? — опасливо осведомилась Мей.

— Честный, добрый, великодушный… — Исчерпав лестные эпитеты, Энтони продолжил список: — Упрямый, взрывной, неподатливый… Порой просто несносный!

— Если мы с ним когда-нибудь не поладим, так чего доброго от этого городка камня на камне не останется! — хихикнула Мей. — Но я рада слышать, что папа — хороший человек. Мама ничего про него не рассказывала, но, когда подросла, я смекнула, что к чему. Мать, я полагаю, изменяла мужу на каждом шагу, и однажды чаша его терпения переполнилась.

— Весьма возможно, — тактично отозвался Энтони.

Он слегка приподнял малышку, и та срыгнула, забрызгав его молоком. Тут Мей поняла, откуда на черном джемпере взялись белые пятна.

— Умница ты моя! — похвалил Энтони, точно малышка ни много, ни мало успешно освоила основы интегрального исчисления.

— Да вы без ума от дочери! — поддразнила Мей.

— И что? — тут же насторожился он.

— Да ничего! Я же только одобряю, — рассмеялась Мей.

— Синдром курицы с цыпленком, — смущенно пояснил Энтони и поспешно переменил тему: — Вообще-то, мы о вас говорили. Значит, ваша мать умерла…

— Когда мне было шесть, то есть восемнадцать лет назад. И с тех самых пор я мечтаю быть хоть кому-то нужной, — призналась Мей.

Она подалась вперед, надеясь, что хоть сейчас-то Энтони предложит ей подержать ребенка. Но он встал, привычно переложил малышку из правой руки в левую, ловко и быстро прибрался на столе.

— Вам не помочь?

— Нет. — Отказ прозвучал резко, едва ли не грубо, и Энтони тут же попытался загладить произведенное впечатление. — Все равно большое спасибо. А не расскажете о своих приемных родителях?

— Холодные они люди, любят только себя, — поморщилась Мей. — Иногда мне казалось, что им нужны только деньги, что я приношу в дом. Не припомню, чтобы они хоть раз поиграли со мной или приласкали. И все-таки, — бодро закончила она, — я им признательна. Они дали мне дом, научили самостоятельности…

— А готовить не научили? — саркастически осведомился Энтони, надевая на Ребекку крохотную шапочку.

Вскочив, Мей первая подхватила со столика комбинезон и подала его Энтони. Но тот так и не позволил ей самой продеть в рукава крохотные ручки.

— Ну, разве что самым азам. В мои обязанности входило, придя из школы, приготовить какой-нибудь простой ужин. А сложные кулинарные изыски вгоняли меня в панику, я ужасно боялась испортить дорогостоящие продукты. — Мей усмехнулась. — Когда я наконец съехала от приемных родителей и зажила своим домом, однажды чуть не спалила кухню, стряпая ужин для своего парня… А все потому, что мне отчаянно хотелось ему угодить… С тех пор я все сжигаю до угольков, включая салат!

Запрокинув голову, Энтони расхохотался. Мей смотрела и не верила: уж не снится ли ей эта чудесная перемена? Суровые складки на лбу разгладились, серые глаза озорно искрились, ослепительной белизной сверкали зубы. У молодой женщины на мгновение стеснилось в груди.

— Нам с Бекки пора подышать свежим воздухом, — объявил он. — Пройдемся через поля, побродим в рощице за озером. А вы нам компанию не составите?

— О да! — радостно закивала Мей. — Сейчас сбегаю за курткой… Она в чемодане.

— И все? Разве больше вам ничего не понадобится? — удивился Энтони.

— Ну, может, еще шарф на голову. А что?

— Я бы на вашем месте, например, еще и ботинки надел!

Мей посмотрела на свои босые ноги и невольно смутилась. Какая непростительная восторженность! Надо взять себя в руки, а то Энтони подумает, что она нарочно для него комедию ломает.

— Ботинки? Хмм… Да вы раб условностей! — комично наморщила нос Мей и поспешно убежала к себе: а то, не дай Бог, Энтони возьмет и передумает!

Уже из спальни она услышала, как на лестнице раздались шаги, как Энтони свистнул пса, что терпеливо дожидался хозяина в прихожей… И с затаенной надеждой подумала о том недалеком времени, когда все они будут жить под одной крышей — она, отец, Энтони и его дочурка. День этот непременно настанет. Ведь ей так отчаянно этого хочется!..

6

Возвращаясь из больницы, Энтони гнал машину на предельной скорости. Ему не терпелось оказаться дома, и причина подобного нетерпения отчасти пугала его и настораживала. Слишком уж его тянет к Мей, слишком уж ему хорошо и уютно в обществе гостьи. Ему нравилось смотреть на ее подвижное, выразительное лицо. Нравились серебристые переливы ее смеха, неистребимое жизнелюбие и полное отсутствие всякого притворства…

Сидя у кровати Николаса, Энтони в кои веки поймал себя на мысли, что считает минуты, оставшиеся до конца визита. Поэтому сурово наказал себя за невнимание к больному, задержавшись еще на полчаса, хотя, находясь под воздействием очередной «ударной» дозы лекарств, тот пребывал в полузабытье и плохо сознавал, что рядом с ним кто-то есть…

— Идиот! — обругал себя Энтони, резко выруливая на подъездную дорожку. — Да ты, кажется, еще и нервничаешь!

И упрек этот был вполне обоснован. Руки его дрожали, причем безо всякой на то причины. Он украдкой взглянул на себя в зеркало заднего вида, пригладил волосы, поправил галстук… сам себя проклиная за неуместный «выпендреж».

Машина притормозила у входа. Из сада, оглушительно лая, вылетел Вампир. Энтони ласково потрепал собаку по загривку, негромко скомандовав: «Сидеть!»

Скрипнула открываемая дверь. Энтони нарочно не поднял головы, словно всецело был поглощен общением с лохматым любимцем. Однако пульс его участился до барабанной дроби.

— Энтони! — воскликнула Мей срывающимся голосом. — Слава Богу! Я уж думала, отцу стало хуже или… или ты попал в аварию!

Вот теперь Энтони поднял голову. Да у нее же глаза на мокром месте и губы дрожат!..

— Мей! — Он поспешно взбежал по ступенькам, сверился с часами, застонал, порывисто обнял молодую женщину за плечи. — Я и не думал, что уже так поздно! Прости, пожалуйста, я должен был позвонить!

— И ничего ты мне не должен, — всхлипнула она, пряча лицо у него на груди. — У меня нет ни малейшего права тебя отчитывать… Просто я ждала, ждала, а тебя все нет. Я хожу взад-вперед, каждую минуту подбегаю к окну, а ты как сквозь землю провалился…

— Ну что ты, что ты, — приговаривал Энтони, ласково поглаживая ее по золотистым волосам. — Ты совершенно права, а я вот самая настоящая свинья!

Он примирительно чмокнул Мей в лоб. И мысленно похвалил себя: «Отлично! Совсем по-братски». Но тут же понял, что не может оторвать взгляда от безупречной фигуры, обтянутой платьем из тонкой шерсти. Энтони поспешно отстранился: еще не хватало ей заметить, насколько он возбужден!

— Как отец? — спросила Мей.

— Врачи уверяют, что ему чуть лучше. Ник под воздействием лекарств и плохо понимает, где он и что с ним, так что у него самого много не узнаешь…

— Ох, только бы лекарства помогли, только бы помогли! — взмолилась Мей. — Если отцу вдруг сделается хуже, ты ведь мне скажешь?

— Конечно, — твердо пообещал Энтони. — А теперь, пока я разбираюсь с Бекки, не смешаешь ли нам по коктейлю, хорошо? А после я облекусь во власяницу, посыплю голову пеплом, паду к твоим ногам и стану молить о прощении за то, что заставил тебя волноваться!

— Это уж слишком! — запротестовала Мей, улыбаясь, чего, собственно говоря, он и добивался последней фразой. — Лучше почини пробки.

Только теперь Энтони заметил, что дом погружен во тьму.

— Боже милосердный! Что случилось? Когда?

— Около половины четвертого. Я как раз свет включила — тут-то пробки и перегорели. Спасибо, удалось отыскать свечи.

— Я займусь электричеством, как только уложу Бекки. Режим прежде всего. Можно тебя попросить вооружиться вон тем подсвечником и посветить нам на лестнице?.. А что, твой парень не научил тебя управляться с пробками? — небрежно осведомился Энтони, прощупывая почву.

— Мы познакомились, когда мне едва исполнилось семнадцать. Барделл четко разграничивал «женскую» и «мужскую» работу. Так вот к пробкам бестолковых женщин не подпускали, — саркастически ответила Мей.

— Ты что-то говорила… про бикини, — заметил Энтони, ненавидя неизвестного ему Барделла всеми силами души. Мей явно не из тех женщин, что любят изображать звезду стриптиза.

— Вспоминать не хочется, — передернулась Мей. — Давай оставим эту тему, ладно?

Энтони втайне порадовался ее реакции. Он снова окинул Мей долгим, внимательным взглядом — как хороша она в мягком отблеске свечей! Как мило зарумянилась… Или ему кажется? И губы у нее по-прежнему дрожат…

Бедняжка явно напугалась. Еще бы, бросили одну-одинешеньку в чужом доме! Энтони вновь почувствовал себя последним негодяем.

— Мне очень жаль, — произнес он, переступая порог детской.

Что он имел в виду? Неудачный роман Мей с Барделлом? Или перегоревшие пробки? Энтони и сам затруднился бы ответить. До чего же ему хотелось узнать о гостье больше! Услышать историю ее жизни, ее надежд и честолюбивых устремлений…

— Вообще-то, вышло довольно романтично, — задумчиво произнесла она.

— Это ты про Барделла? — недовольно нахмурился Энтони.

— Да нет, про свечи. Я даже порадовалась темноте. Правда, без электричества ужина не состряпаешь. Ну да кое-как управилась… Но уж перенервничала же я за вас с Бекки, чуть с ума не сошла! Ты же сказал, вернешься ровно в восемь, а сейчас…

— Да знаю, знаю. Я бессовестная скотина, — подтвердил Энтони, раздевая спящую Ребекку. — Как-то так вышло, что закрутился, забегался и о времени напрочь позабыл… Ой-ой, кому-то пора поменять подгузник…

И тут зазвонил телефон. К аппарату подошла Мей.

— Тебя. Некто Доминик Уайт, — сообщила она, прикрывая трубку ладонью.

— Это мой издатель. Должно быть, что-то срочное. Ты меня не подменишь?

Мей и возликовала, и ужаснулась. Как это говорится: не зная броду, не суйся в воду? Да уж, «воды» в этом подгузнике оказалось предостаточно! И не только воды… Краем марли она принялась неловко вытирать розовую детскую попку.

— А теперь что? — растерянно прошептала она, беспомощно теребя в руках вату.

— Засунь использованную часть вместе с ватой в бумажный пакет. Потом выбросишь. Мокрую марлю — в стирку. Присыпка в выдвижном ящике, лосьон там же, розовый такой пузыречек. Детский крем на столике справа, — торопливо отбарабанил инструкции Энтони и снова вернулся к прерванному разговору.

Мей кое-как справилась и отыскала в ящике стопку чистых подгузников. И тут началось самое сложное. Как она ни старалась, ей никак не удавалось совместить дрыгающиеся ножки с этим невиданным прежде предметом в некое единое целое. Что еще хуже, Энтони расхохотался.

— Простите, я перезвоню позже, — фыркнул он в телефонную трубку. — Форс-мажорные обстоятельства. Нет, ничего страшного… Ребенок, сами понимаете. Увидимся на следующей неделе. Пока-пока.

Раскрасневшаяся от бесплодных усилий, Мей в который раз начала все сначала.

— Почему бы тебе не пользоваться памперсами, как всем нормальным людям? — недовольно проворчала она.

— Некоторые врачи считают, что памперсы вредны для здоровья малыша, — невозмутимо отозвался Энтони, подходя к пеленальному столику. — Дай-ка я…

— Нет уж, я хочу поучиться! — запротестовала Мей. Вот ведь досада: а ей так хотелось продемонстрировать Энтони, что у нее прирожденные задатки самой что ни на есть отличной матери! — Ты только покажи как, и я мигом все сделаю. Тоже мне высшая математика!

— Вот, смотри. Оборачиваешь в два слоя… Нет, чуть плотнее. — Энтони мягко направлял ее руку, показывая, как и что закрепляется. Убедившись, что с подгузником все в порядке, он вручил Мей ползунки с розовыми кроликами. — Видишь? Все очень просто, если знать, как и что. Утром мы нашу девочку выкупаем. А сейчас — баиньки-баю. Надень-ка на нее чистую распашонку, а поверх — ползунки.

— Эту? — изумилась Мей. — Да в такие крохотные дырки ручки ни за что не пролезут!

— Еще как пролезут, уж поверь старому эксперту! — усмехнулся Энтони, откровенно забавляясь ситуацией.

— Хмм… ну, если ты так уверен, я, пожалуй, попробую. Ох, какая тяжелая головка! А на вид и не скажешь! — воскликнула она, неуклюже приподнимая ребенка.

В широко распахнутых карих глазах Мей отражался неподдельный ужас: что, если она, не дай Бог, неловким движением повредит ребенку? Пожалуй, нет у меня инстинкта материнства, убито думала Мей.

— Поддерживай за затылочек, — посоветовал Энтони, когда светлокудрая головенка угрожающе качнулась в сторону. — Мышцы у нас еще не то чтобы развиты…

Миниатюрная головка покоилась у нее на ладони. Другой рукой Мей попыталась натянуть распашонку. Нет, эта задача граничит с невозможным! Тут даже знаток высшей математики не справится, если, конечно, у него только две руки, а не все четыре!

Она завороженно созерцала голубую жилку, пульсирующую на детском виске. До чего хрупки и беззащитны младенцы, осознала она. А эта малютка — гордость и радость своего отца, Энтони дорожит ею больше жизни…

— Я не справлюсь, ни за что не справлюсь! Возьми ее, пожалуйста! — воскликнула Мей в панике.

— Но…

— Нет! Не могу! Я боюсь! — едва не плакала Мей. — Ты только глянь на мои руки. Видишь, дрожат! Я ее уроню, непременно уроню! Забери ее, Энтони, ну пожалуйста! — отчаянно молила она.

— Нет проблем, — успокаивающе заверил Энтони. За какую-нибудь минуту-другую он ловко переодел дочь. Со стороны могло показаться, что справиться с подобным делом легче легкого. — Баюшки-баю, Спящая красавица. Доброй ночи и тебе, и кроликам!

Энтони бережно уложил малышку в кроватку, заботливо подоткнул со всех сторон одеяльце и довольно улыбнулся. Мей беспомощно смотрела на него снизу вверх, нижняя губа ее предательски дрожала. Ну вот, испытание она не прошла! Испугалась повредить малышке, запаниковала, не смогла справиться с нервозностью, невзирая на твердое намерение учиться!

Мей от огорчения закрыла лицо руками. Ей почему-то казалось, что от того, сумеет ли она должным образом позаботиться об этом ребенке, зависят ее жизнь и счастье. Где-то в глубинах подсознания уже возникла картинка: она ведет хозяйство, ухаживает за больным отцом и за Бекки тоже, заменяя малютке… ну, скажем, няню… пока Энтони на работе.

И вот только что она наглядно доказала себе и Энтони, что ей ничегошеньки нельзя поручить! Страшно подумать, чем бы закончились ее неуклюжие старания, если бы Бекки не спала, а, напротив, плакала бы, дрыгала ножками и вертелась!

Уголки ее губ неотвратимо поползли вниз. С тех пор как на глаза ей попались злосчастные фотографии жены Энтони — и зачем она только затеяла уборку! — все пошло наперекосяк. Куда только подевалась ее уверенность в себе? Неужели все попытки самоутвердиться не более чем иллюзия? И удел ее — вернуться к рабской зависимости от мужчины и ненавистным антидепрессантам?

От одной этой мысли Мей затошнило.

— Ты обедала? — словно между делом поинтересовался Энтони, выкладывая из ящика одежку для дочки на утро.

— Да, съела сандвич, — смущенно пробормотала Мей.

— А как насчет упитанного тельца для блудного сына?

Но на сей раз его попытки рассмешить ее потерпели полный крах.

— Я приготовила для нас макароны в томатном соусе с пряностями. Да только они… жесткие получились, как резина. Хоть на автомобильные покрышки используй. Переварились, наверное, — предположила Мей. — А потом я стала их разогревать на сковородке и конечно же сожгла, — честно сказала она.

— Тогда начнем все сначала? — бодро предложил Энтони. — В конце концов я сам виноват, что не вернулся вовремя. А с незнакомой плитой далеко не всякий справится. Хочешь, преподам тебе урок-другой?

Мей шумно шмыгнула носом — дружелюбная невозмутимость собеседника застала ее врасплох. Да, конечно, в том, что случилось, отчасти виноват Энтони… Только, вопреки всякой логике, она досадовала на себя саму. Ей так хотелось, чтобы Энтони вернулся в теплый, гостеприимный дом и чтобы из кухни струились аппетитные запахи, смешиваясь с благоуханием ее дорогих духов…

Не покладая рук она мыла, чистила, готовила, нарядилась в новое платье, тщательно наложила макияж — и все коту под хвост! Дом сияет чистотой, да только в темноте этого не разглядеть, как и ее стараний выглядеть на все сто! А запах духов, надо думать, перебила гнусная вонь сгоревших макарон.

А теперь вот Энтони убедился, что младенцев ей доверять ни в коем случае нельзя! Это стало последней каплей…

— Что тебя огорчило? — тихо спросил Энтони.

— Да ровным счетом ничего.

Дуясь на весь мир, точно капризный ребенок, Мей вскочила и ринулась к двери, напрочь позабыв о проблемах с электричеством. Ткнула пальцем в выключатель в соседней комнате — никакого результата! Однако ложная гордость помешала ей вернуться, и она ощупью двинулась дальше.

Но не преуспела. Поглощенная своей обидой, она впотьмах налетела на что-то твердое и громко вскрикнула от боли.

— Мей!

Свет и Энтони появились почти одновременно. Молодой человек с подсвечником в руке опрометью бросился к ней, обнял за плечи, заботливо поддержал.

— Голень ушибла… о твою кровать, — прошипела она сквозь зубы. — Что я за дура, что за дура!

— Не плачь, — мягко произнес Энтони.

— И не думала даже! — всхлипнула Мей, крепко, до боли, зажмуриваясь. — Из-за чего бы мне плакать? — Только из-за того, что второй такой неумехи в том, что касается младенцев, в целом свете не сыщешь? Или из-за того, что я напрочь позабыла, что электричество «вырубили», и, как последняя идиотка, постеснялась вернуться за свечой? — мысленно растравляла она свои раны…

— Ну, тише, тише, — успокаивающе прошептал Энтони. — Пустяки какие. Вспомни: ты перенервничала, устала… Вдохни-ка поглубже… Мей… Мей! Не смотри на меня так! — хрипло предостерег он.

— Как — так? — пробормотала она, смахивая слезы.

Энтони глухо застонал. Не глядя поставил подсвечник на комод… А в следующий миг язык его мягко коснулся ее верхней губы, слизывая соленую слезинку. Еще секунда — и мимолетная ласка переросла в поцелуй, жадный, нетерпеливый, решительный, самозабвенный.

— Прости… не могу совладать с собою, — шепнул Энтони в ее приоткрывшиеся губы.

В груди Мей всколыхнулось нечто пугающее — дикая, неистовая жажда, сила, требующая выхода. Туго натянутая нить самоконтроля с треском оборвалась, и молодую женщину швырнуло во тьму неведомого мира, где плясали языки неуемного пламени, где испепеляющий жар грозил истребить последние остатки здравого смысла.

— Да! — простонала она.

Мей запустила пальцы в его волосы, самозабвенно перебирая шелковистые пряди. А губы ее словно сами собою отвечали на дурманящие поцелуи с таким неистовством, что она не узнавала сама себя.

— Боже, как ты прекрасна! — пробормотал Энтони.

— Я?

— О да, да!

Мей словно воплощала в себе и страсть, и жажду, и пьянящее безумие. Но не одна она. Стоны Энтони вторили ее собственным, руки его обретали все большую смелость, чуткие пальцы ласкали, гладили, теребили разгоряченное тело…

Она запрокинула голову — и жаркие губы обожгли ее шею, отыскали ложбинку, где неистово пульсировала синяя жилка, и туда сию же секунду скользнул язык, увлажняя и будоража. Мей стонала и вскрикивала — сладкая мука пронзала ее тело, заставляла крепче стискивать бедра, лишала разума и воли.

— Энтони, — вздохнула она и снова не сдержала бессвязного, исполненного страсти возгласа, когда зубы его затеребили ее припухшую нижнюю губу.

— О да! — прошептал он.

От этого грудного, глубокого, исполненного страсти голоса Мей как бы обмякла и почувствовала, что под тяжестью тела Энтони падает назад… Желанное бремя, подумала она, застонав от наслаждения. О, эта мускулистая широкая грудь и эти бедра, что неумолимо стискивают ее собственные, так что она уже не в состоянии удержать равновесия…

В следующий миг оба уже рухнули на кровать, и Мей напрочь позабыла о том, что совсем недавно пыталась устоять на ногах… Она беспомощно распростерлась на ковре, не в силах приподняться, пленница разгоряченной плоти и крови, и упругих мускулов. Что за восхитительное ощущение!

Мей инстинктивно изогнулась, пролепетала что-то неразборчивое и судорожно вцепилась Энтони в плечи, притягивая его к себе все ближе и ближе.

— Пожалуйста, — шептала она, позабыв про смущение и стыд, про осторожность и здравомыслие.

В голове Энтони словно сработал невидимый тумблер, отключивший механизмы контроля. Он осыпал губы Мей исступленными поцелуями, судорожно сжимал ладонями лицо — и она радостно приветствовала подобное неистовство.

Дрожа от нетерпения, Энтони издал низкий горловой звук, выпрямился… В мягком свете свечи глаза его казались темными от страсти. Он сорвал с себя джемпер, наклонился, снова осыпал Мей поцелуями, от которых та едва не теряла сознание, непослушными пальцами принялся расстегивать пуговицы рубашки.

Мей не могла больше ждать. Ей не терпелось в полной мере ощутить его наготу, прижаться к нему всем телом. Она резко села, одним движением сорвала с себя платье, а затем, взявшись за полы его рубашки, решительно развела их в стороны.

И припала лицом к широкой груди, целуя, покусывая, упиваясь запахом и солоноватым привкусом. Вот губы ее сомкнулись на плоском, твердом соске. Энтони вздрогнул, схватил Мей за плечи и, дрожа от неутоленной страсти, отстранил.

— Это слишком, — прохрипел он. Но при виде роскошной груди под алым шелковым лифчиком перед глазами у него все плыло.

— Вовсе нет, — чуть слышно выдохнула Мей. — Не слишком.

Она трепетала от сладкого предвкушения. Нервы ее были на пределе, и все сильнее разгорался жар между бедер.

— Прикоснись ко мне, — зашептала она, ладонями приподнимая свои груди.

— Боже, Мей, ты… ты само совершенство! — прорычал он глухо. И при этих словах соски ее ожили и напряглись, четко обозначившись под туго натянутой тканью.

Энтони протянул руку. Пальцы его заметно дрожали. Мей завороженно ждала. Карие глаза затуманились страстью, дыхание участилось, с губ срывались глухие стоны.

Палец его скользнул по тугому бугорку в центре правой груди, и от этого нежнейшего из прикосновений Мей вздрогнула всем телом, точно в грудь ей вонзили острый нож.

— Ох-х, — простонала она. — Еще… Как хорошо… Прикоснись ко мне, Энтони, ну, прикоснись же еще!

На сей раз в ход пошел большой палец. Мей нервно сглотнула, не в силах более выносить сладкую муку. Она запрокинула голову в немой мольбе: ну пожалуйста, облегчи агонию, воздай должное и второй груди!

Энтони осторожно потянул за тонкую бретельку. Взгляд серых глаз, неотрывно прикованный к лицу Мей, гипнотизировал и возбуждал. Слишком он медлит, слишком ласков… Как нежно скользят по предплечью его чуткие пальцы… Но ей нужно большего. И сейчас же!

Мей выпрямилась — и две восхитительно округлые груди обрели свободу, когда шелк соскользнул вниз. Она замерла в ожидании. Энтони тоже затаил дыхание и словно окаменел. Он пожирал Мей глазами. Темные густые ресницы нервно подрагивали, дышал он прерывисто и часто.

Не отводя взора от молодой женщины, Энтони медленно снял рубашку. В лунном свете кожа его напоминала расплавленное серебро. Глаза, обычно серо-стальные, казались еще глубже и бездоннее — точно два черных омута. И в омутах этих светилось обещание всех мыслимых и немыслимых восторгов. Мей тихонько охнула, грациозно откинулась назад, завела руки за голову.

С силой размахнувшись, Энтони отшвырнул от себя рубашку… и ненароком сбил что-то на комоде. Где-то в подсознании Мей прозвучал сначала грохот, а потом и звон — точно разбилось стекло.

Энтони вскинул голову — и застыл на месте.

Мей поначалу не поняла, что случилось. Но когда Энтони снова обернулся к ней, лицо его искажала мука, а губы побелели, как у мертвеца. Он вновь блуждал по кругам ада, где для Мей места не было и нет.

Отчаянно желая удержать Энтони, она прильнула к нему всем телом так, что тугие напрягшиеся соски защекотали ему грудь. Обвила руками его шею, припала к горестно сжатым губам.

— Энтони, — прошептала Мей нежно и обольстительно.

Но в ответ тот лишь крепче стиснул зубы. Железные пальцы сомкнулись на ее запястьях и с силой развели ей руки. Потрясенная, растерянная, Мей вглядывалась в помрачневшее лицо, тщась прочесть хоть какой-нибудь, но ответ.

— Я не могу, — глухо выдохнул Энтони. — Прости. Мне не следовало…

Он поднялся с постели. Подобрал рубашку, джемпер… ботинки. И когда это он успел сбросить обувь?

— Ты не можешь просто так взять и уйти! — воскликнула Мей, приподнимаясь на локтях.

— Я должен! — отрезал он, не оборачиваясь.

— Но почему? Ты же хотел меня! — возмутилась Мей до глубины души оскорбленная неожиданным отказом. Как трудно усмирить распаленное, пробужденное тело, что властно требует своего! — Энтони, почему все так?

Он промолчал, только еще больше ссутулился, точно пригибаясь под непосильной тяжестью. Мей спустила ноги на пол, вознамерившись любой ценой выяснить в чем дело. И объяснение не заставило себя долго ждать.

Скомканная рубашка задела одну из фотографий миссис О'Донегол, что Мей заботливо расставила на комоде. Сейчас фотография валялась на полу лицом вниз, а вокруг тускло поблескивали осколки разбитого стекла.

Вот теперь все встало на свои места! Энтони изголодался по сексу. Но, разбив фотографию покойной жены, устыдился низменных инстинктов. Решил, что предает память об умершей.

Мей снова взобралась на кровать и натянула одеяло до подбородка, вдруг устыдившись собственной наготы. С соперницей из плоти и крови она бы играючи справилась. Но как бороться с той, что покоится в могиле?

— Будь добр, отвернись, — попросила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я оденусь — и постель к твоим услугам.

Энтони с трудом подавил желание рассказать Мей, что мешает ему предаться с нею любви. Ох, не стоило складывать фотографии Корал на комод в своей спальне! Но Николас сказал, что не в силах видеть эти портреты у себя в комнате. Слишком много боли причиняли ему воспоминания о невесте — живой, ослепительно прекрасной, так и лучащейся здоровьем…

Энтони от души надеялся, что в один прекрасный день Николас заберет фотографии — ради маленькой Ребекки. Дочь имеет право знать, как выглядела ее мама. Нельзя их выбрасывать, никак нельзя!

Но сегодня, обернувшись и почувствовав на себе расчетливый, оценивающий, недобрый взгляд Корал, Энтони в очередной раз вспомнил о своем обмане. И душу его ожег стыд. Он вдруг осознал, что не имеет права заниматься любовью с доверчивой, открытой, искренней Мей, притворяясь не тем, кем на самом деле является.

Либо надо рассказать ей всю правду как есть, либо оставить в покое. Отношения, основанные на лжи и заблуждении, обречены заранее.

К своему изумлению, Энтони вдруг осознал, что хотел бы построить длительные, прочные отношения с женщиной, которую почти не знает… Однако же, по странной прихоти судьбы, Энтони казалось, будто он знаком с Мей всю жизнь…

Да, но как же Ребекка?

Сердце пронзила острая боль. Словно кара небесная за то, что на мгновение он позволил себе забыть об интересах дочери.

Мей, ослепительная, нежная, неотразимая Мей, женщина до мозга костей, лишила его разума. Но осмелится ли он нарушить раз и навсегда установленную дистанцию? Ведь он смертельно рискует. Что, если их отношения закончатся бурным разрывом? Мей останется здесь с малюткой Бекки, своей «сводной сестричкой». А он — он утратит все права на дочь. И однажды Мей выйдет замуж за другого, а Ребекка со временем научится называть чужака «папой».

Боже! Ну почему ему позарез нужны два совершенно несовместимых друг с другом человека? Прости-прощай, душевное спокойствие!

— Я оделась, — холодно сообщила Мей.

Отчаянно злясь на самого себя, Энтони продел руки в рукава рубашки.

— Мне очень жаль, что так вышло, — натянуто выговорил он.

— Я все понимаю.

Энтони стремительно повернулся. Глаза его потемнели до угольной черноты.

— Нет! Быть того не может! Ты не…

— Да ты никак меня за непроходимую идиотку держишь? — вспыхнула Мей. — Я отлично знаю, как оно все бывает, когда энергичный, полный жизни молодой мужчина долго себе во всем отказывает! Или я похожа на невинную девственницу, только-только из пансиона? Ох уж эти мне милые мужские слабости! Тебя просто-напросто потянуло на секс, я оказалась под рукой и особо не возражала!

Она гордо вскинула голову, словно бы ничуть не стыдилась признать за собою подобную распущенность. Но ведь дело обстояло далеко не так, как описывала оскорбленная Мей. Речь шла не о животном инстинкте, не об удовлетворении самой что ни на есть примитивной похоти. Их свело вместе нечто другое, куда более глубокое. Впрочем, осторожность помешала Энтони сказать об этом вслух.

— Больно мало времени прошло, верно? — дрожащим голосом продолжала она. — Ты не нашел в себе сил изменить покойной жене, потому что ты до сих пор ее л-любишь…

— Что? — озадаченно переспросил Энтони.

Мей грустно поглядела на него и объяснила:

— Я говорю о твоей жене. Я видела, как ты смотрел на фотографии. Энтони, она и впрямь была красавицей каких мало. Такую… никогда не забудешь, — докончила она, чуть запнувшись.

У него сердце словно раскололось надвое: Мей сочла Корал его женой! А что до последней фразы… ну что ж, тут она и впрямь не погрешила против истины. Ему суждено помнить Корал до самой смерти.

— Нам надо поговорить, — сдержанно произнес он. — Спускайся в кухню. Я починю пробки, и мы поужинаем. Есть вещи, которые тебе следует знать.

Но уместно ли сейчас чистосердечное признание? Не разумнее ли кое о чем умолчать? Совесть подсказывала: «Скажи все как есть», но Энтони усилием воли заглушил ее голос. Нет, так далеко он не зайдет.

Они молча спустились по лестнице, избегая прикасаться друг к другу, смущенно отводя глаза. Что казалось особенно нелепым после того, как близки они были какие-нибудь четверть часа назад. Энтони все еще ощущал слабый аромат ее тела, нежную бархатистость кожи… Он стиснул зубы, стремясь унять желание, все еще пульсирующее в крови. А то еще секунда — и он позабудет об осмотрительности и уступит голосу плоти…

Мей и в самом деле застала его врасплох… Предположим, они станут любовниками? Предположим, Мей забеременеет? Что ему тогда делать? Как жить дальше? Боже, какой он непроходимый идиот!

Он нужен маленькой Бекки. Девочке жизненно необходима его поддержка, его присутствие… Как он мог ставить под угрозу будущее дочери?

Простейший выход заключался в том, чтобы выпроводить Мей восвояси как можно быстрее. При первой же возможности он объяснит, что означает для нее воссоединение с отцом. Объяснит, не скрывая ни одной неприглядной подробности. Прогнозы врачей не сулили ничего утешительного. И может быть, подобно Корал, и эту молодую женщину ужаснет перспектива ухаживать за смертельно больным стариком.

Тогда проблема решится сама собою. Пока он будет держаться от Мей на почтительном расстоянии. А когда гостья уедет, они с Бекки заживут спокойно и счастливо.

Но… Энтони мрачно нахмурился — ему совсем не хочется, чтобы Мей уезжала! Почему так, он понятия не имел, знал лишь, что гостья подчинила себе все его мысли, не говоря уже о теле.

Может быть, существует какой-то компромисс? При одной мысли о том, что он никогда больше не увидит Мей Фоссетт, Энтони готов был биться головой о стену. Боже, что с ним происходит?

Трясущимися руками он принялся чинить злосчастные пробки. Вспыхнул свет — и Энтони непроизвольно отметил, что все вокруг так и блестит, так и сияет чистотой. Сразу видно, что Мей сложа руки не сидела!

Он вернулся в кухню и, по-прежнему не глядя на женщину, извлек из холодильника пиццу, поставил ее в духовку и принялся нарезать салат. Устроившись на стуле в углу, Мей искоса наблюдала за ним. Заговаривать с Энтони первой она явно не собиралась.

Поставив на стол миску с салатом и майонез, он тяжело опустился на стул.

— Для начала скажу, что никогда не был женат, — произнес Энтони сухо и сдержанно.

— Да, но… та женщина на фотографиях… — недоуменно начала Мей.

— Это Корал. Невеста Ника.

Мей была потрясена до глубины души. Тонкие брови сошлись на переносице, словно она тщетно пыталась разрешить некую непостижимую загадку.

— Но у тебя целая стопка оправленных в рамки фотографий… Я думала, она твоя… — снова растерянно начала Мей.

— Нет! — резко перебил ее Энтони, не совладав с собою.

— Но тогда… что они делают в твоей комнате?

Энтони уставился в пространство. Скоро, очень скоро ему предстоит перейти к самой мучительной части разговора — любой ценой убедить Мей уехать. Каждый вдох отдавался в его груди ноющей болью.

— Твой… отец хотел их выбросить, — глухо пояснил он.

— Но отец любил ее!

— Да. Именно поэтому, — жестко подтвердил Энтони. — Узнав о трагедии, он чуть с ума не сошел… Метался по дому, швырял на пол фотографии… точно буйнопомешанный. Один вид снимков причинял ему сильную боль. А потом с ним случился сердечный приступ, и я отвез его в больницу.

Энтони неуютно поежился, вспоминая, с каким отвращением собирал разбросанные по дому фотографии, оправленные в дорогие рамки, и складывал на комод у себя в спальне.

— Тогда зачем ты их сохранил? — воскликнула ничего не понимающая Мей.

— Для Ника и для… — Энтони вовремя прикусил язык, осознав, что едва не проболтался о Ребекке. — Словом, для твоего отца, — неловко завершил он фразу. — Со временем боль, возможно, утихнет, тогда старику эти фотографии понадобятся.

— Понятно.

Объяснение и впрямь прозвучало вполне убедительно. Но Мей чувствовала, что здесь что-то не так. Недаром собеседник виновато отводил глаза. Интуиция подсказывала: вся история шита белыми нитками. А эта предательская оговорка, что бы она значила?

«Для Ника и для…» Для кого еще? Для него самого? Энтони зачем-то понадобились фотографии Корал, снятой в самых что ни на есть соблазнительных позах и ракурсах. Что, если они своего рода память о роскошной, неотразимой, такой желанной Корал?

Случайная оговорка выдала Энтони с головой. «Для Ника и для меня!» Мей до боли закусила губу, глаза ее затуманились слезами. Вот она, горькая правда! Энтони без ума любил взбалмошную красавицу Корал, эту опытную искусительницу, эту обольстительную сирену!

Мей с запозданием вспомнила, что всякий раз, едва речь заходила о Корал, Энтони резко менял тему разговора, а на лице его отражалась неизъяснимая мука. И объяснение здесь возможно только одно — страстная одержимость.

По спине молодой женщины побежали мурашки. Если это правда, то ситуация выглядит не лучшим образом! Кто в таком случае мать маленькой Ребекки? Неужели Энтони крутил роман с одной женщиной и при этом втайне вожделел к любовнице своего старшего друга и наставника?

Не в силах сдержать нервную дрожь, Мей боролась с накатившим отвращением. Энтони заглядывался на чужую невесту! Нет, быть этого не может. Энтони — человек чести… Но ведь говорят, что любовь не выбирает! А еще: «В любви, как на войне, все средства хороши». Страсть настигает человека подобно предательскому удару из-за угла, лишает рассудка, заставляет поступать вопреки жизненным принципам.

Мей похолодела. Выходит, Энтони ее беззастенчиво использует — точно так же, как прежде мать Ребекки. Видит в ней удобную замену, своего рода суррогат, позволяющий хоть на минуту забыть о прекрасной, недоступной Корал. Мей поморщилась, словно от боли, — даже Барделлу не удавалось так ее унизить! Теперь понятно, почему мать Бекки ушла от него.

— Энтони, я должна тебе кое-что сказать, — произнесла она решительно. — Одну очень простую вещь.

В ее голосе звенела неподдельная горечь. Ну, можно ли быть такой легковерной? Купиться на комплименты, на влюбленный взгляд, на дурманяще ласковые прикосновения…

На мгновение она поверила, что Энтони разделяет ее чувства. А он… лаская ее, любуясь ею, представлял лицо другой женщины, вспоминал другой аромат, плавные округлости другого тела…

— Как ты посмел! — негодующе воскликнула Мей, внезапно теряя самообладание: да тут и святая из себя выйдет! — Да, тебе плохо. Да, ты пережил трагедию. Но это не значит, что в качестве терапевтического средства можно использовать меня!

— Что за вздор ты несешь? — рявкнул Энтони, испепеляя ее взглядом.

— Я хочу сказать, что никогда больше, слышишь, никогда не позволю воспринимать себя как вещь, как объект сексуального вожделения! — бушевала Мей. — Ни тебе, ни любому другому мужчине, так и знай!

— Объект сексуального вожделения, говоришь? А я для тебя кто? — гневно возразил Энтони. — Может, ты словно по волшебству влюбилась в меня до самозабвения? — Опершись руками о стол, он угрожающе приподнялся. — Или тебе вдруг понадобилось удовлетворить самую что ни на есть примитивную, животную потребность? Не в том ли самом ты обвиняешь меня?

— Это несправедливо! — вскричала Мей, заливаясь краской.

— Еще как справедливо! Тебя влекло ко мне с неменьшей силой, чем меня — к тебе! — Энтони выпрямился во весь рост. Лицо его потемнело от гнева, в серых глазах застыло осуждение. — Так что, милая моя Мей, — продолжил он, — как ни странно, я тоже совершенно не хочу быть вещью. И объектом сексуального вожделения тем более. Я вовсе не желаю, чтобы женщина воспринимала меня как секс-машину, только потому, что заскучала по бурным постельным эскападам со своим бывшим дружком!

— Но это не так! — задохнулась Мей.

Энтони остановил на ней долгий, внимательный взгляд.

— А как? Может, я для тебя нечто вроде эмоционального допинга?

Мей понурилась. Надо выбирать между гордостью и правдой. Можно промолчать, можно перейти в контрнаступление…

— Это ты по себе судишь? — ответила она вопросом на вопрос.

— Думай как знаешь, — парировал Энтони.

— Вот я и думаю. Ты до сих пор оплакиваешь Корал. Но в то же время ты стосковался по сексу, по теплу и ласке, поэтому тебя ко мне и потянуло… Тебе не хватает женщины. — Голос Мей дрожал от обиды и гнева. — Так сходи в бордель. А со мною руки изволь не распускать!

Энтони глубоко, прерывисто вздохнул.

— А если вдруг не удержусь? — предположил он.

— Да только посмей подойти ко мне!.. — всхлипнула она, боясь разрыдаться.

— Хватит, Мей. Довольно! — отрезал он. — Мы зашли в тупик. Ты явно мне не доверяешь.

— Конечно нет. Тебя это удивляет?

— В таком случае, выход один: тебе пора уезжать. Мы только что наглядно доказали, что наше совместное житье под одной крышей добром не кончится.

Мей оторопела. Ощущение было такое, словно земля уплывает у нее из-под ног.

— У-уезжать? — пролепетала она.

— Так будет лучше всего, — хрипло отозвался Энтони. — Зачем усложнять себе жизнь? Ты уедешь, и проблема отпадет сама собою. Мне не придется ежесекундно себя контролировать. — Он окинул ее задумчивым, оценивающим взглядом. — А позже, когда Ник вернется домой, самые худшие проявления его недуга никак тебя не затронут.

— О чем это ты? — насторожилась Мей.

Лицо Энтони превратилось в каменную маску. Прислонившись к стене, он, с видом независимым и равнодушным, скрестил руки на груди. Можно было подумать, чувства гостьи нимало его не волнуют.

— Мей, пойми: выздороветь Нику не суждено. С каждым днем состояние его будет ухудшаться. Ты способна посмотреть в лицо горькой правде?

Она призвала на помощь все свое самообладание и храбро ответила:

— Кажется, иного выхода у меня нет.

— Я налью тебе бренди.

Энтони исчез за дверью. А Мей осталась сидеть на прежнем месте, дрожа как осиновый лист. Нервы, похоже, превратились в ничто, к горлу волнами подступала тошнота.

— Пей!

В руку ей едва ли не насильно всунули бокал с бренди. Не двинувшись, не пошевелившись, она отрешенно глядела на темную жидкость. Энтони пришлось забрать бокал из безвольных пальцев и поднести его к губам Мей.

— Пей! — снова приказал он.

Адской крепости жидкость обожгла ей желудок. Зато результаты не замедлили сказаться.

Энтони усиленно внушал себе: незваная гостья должна уехать. Мей совершенно права. Он слишком долго воздерживался от секса и от расслабляющего женского общества. И потому чувства свои к Мей истолковал превратно. Через несколько дней он благополучно выбросит из головы нелепую историю.

А Бекки останется с ним. Никто и никогда не отнимет у него дочку — если только проявить должную стойкость. Надо держать Мей на расстоянии и всеми силами скрывать от нее факты, способные погубить будущее маленькой Ребекки.

Еще несколько минут как минимум поизображать человека, мысли которого сосредоточены на одном лишь сексе, а сердце давно обратилось в лед, — и Мей уберется восвояси.

Но она и не думала трогаться с места. Сидела, словно приросла к стулу, — глаза расширены, лицо покрыто смертельной бледностью, уголки губ трагически опущены. Призвав на помощь все свое самообладание, Энтони принялся сухо и невозмутимо излагать удручающие, ничем не прикрашенные факты.

— У Ника врожденный порок сердца. В молодости болезнь почти не давала о себе знать, но с ходом лет даже самый здоровый организм изнашивается. Пару лет он проработал в Египте, а жара ему противопоказана. За последние годы у него к тому же участились головные боли, приступы тошноты… Прошлым летом Ник прошел диспансеризацию, и выяснилось, что помимо болезни сердца у него наблюдаются явления склеротического порядка.

Мей по-детски стиснула кулак и впилась в него зубами, чтобы не закричать.

Бекки, думал Энтони. Маленькая моя Бекки, я делаю это ради тебя. Но самовнушение не помогало. Так хотелось, чтобы эта женщина видела в нем утешителя и заступника, а вовсе не бессердечного монстра! Энтони изнывал от желания заключить Мей в объятия, успокоить, ободрить… Прости меня, мысленно взывал он к ней.

Чтобы хоть чем-то занять руки, он принялся варить кофе.

— И что… — голос Мей звучал глухо, еле слышно, — что ему прописали врачи?

Стиснув зубы, Энтони зачерпнул из металлической коробки ложку кофе.

— Лекарства здесь бессильны.

— О Боже!

Теперь сахар, молча приказал себе Энтони. Что угодно, лишь бы не оборачиваться и не видеть искаженного мукой лица…

— Поэтому отец… и написал мне? — срывающимся голосом предположила Мей.

— Да. Нику очень хотелось с тобой увидеться… И, как легко можно догадаться, он торопился жениться на Корал, прежде чем ему станет хуже.

— Расскажи, что говорят врачи, — попросила Мей. — И ради всего святого, перестань возиться с этой дурацкой коробкой и повернись ко мне лицом! — на истерической ноте выкрикнула она.

Что ж, он это заслужил. Энтони размешал кофе и неохотно повернулся. Глаза Мей были полны слез, губы беспомощно дрожали.

— Я его тоже люблю, — заверил он.

— Да. Знаю. Рассказывай.

— Спустя некоторое время наступит частичное затемнение сознания. У Ника уже сейчас случаются провалы в памяти, а будет еще хуже. Сердечные сбои сказываются на работе мозга, понимаешь? Ник станет забывчивым, раздражительным… Однажды перестанет узнавать близких людей. И… врачи говорят, что очень скоро он и есть не сможет без посторонней помощи… Будет ходить под себя… и все такое прочее.

Мей молчала. Похоже, услышанное потрясло ее до глубины души. Не в силах стоять спокойно, Энтони принялся мерить шагами кухню, то и дело роняя короткие, отрывистые фразы:

— Интересы Ника — вот о чем следует думать в первую очередь. Я хочу, чтобы последние отпущенные ему дни, старик прожил счастливо. Никаких стрессов! Мей, я выскажусь начистоту. Меня влечет к тебе, влечет с неодолимой силой. Но я должен заботиться о Нике и о Бекки.

— Конечно, — отрешенно кивнула она.

— Решение за тобой. Ты можешь сказать, что, несмотря ни на что, хочешь воссоединиться с отцом. А можешь и передумать. Ваши отношения долго не продлятся, зато причинят тебе много напрасной боли… Если ты предпочтешь уехать, я все пойму и не стану тебя осуждать. Если же останешься, я вынужден буду попросить тебя не усложнять жизнь нам обоим.

— Но как? — спросила Мей.

— Сними номер в гостинице или, скажем, квартирку… как захочешь. — Энтони по-прежнему расхаживал по кухне взад-вперед, с каждой минутой все быстрее и быстрее. — Я оплачу все счета. Когда Нику станет получше — возможно, он какое-то время пробудет в санатории, — я расскажу ему про тебя и подготовлю к встрече.

— И долго мне ждать?

— Недели две-три, — неопределенно пожал плечами Энтони, затем резко повернулся к Мей. — И тебе придется пообещать, что, как только Ник перестанет узнавать тебя…

Энтони умолк, не в силах совладать с волнением. Именно тогда больной будет больше всего нуждаться в дочерней заботе…

— Да? — еле слышно выдохнула она.

— Тогда ты навсегда исчезнешь из нашей жизни, — заявил он.

7

Мей вскочила. И хотя колени у нее подгибались, она умудрилась сохранить равновесие, крепко вцепившись в край стола.

— Не пойдет! — отрезала она. — Ты и в самом деле полагаешь, что отец меня устроит только в том случае, если он здоров и крепок, никаких забот не требует и при этом в общении приятен? По-твоему, отцов выбирают, как породистую лошадь или собаку?

Энтони, похоже, смутился. Лоб его прорезала глубокая морщина.

— Ты сначала навести его. Посмотри на него в момент просветления…

— Это мой отец! Почему я должна довольствоваться ролью сторонней наблюдательницы тогда, когда более всего ему нужна?

— Да потому что ухаживать за ним испытание не из легких! — рявкнул Энтони. — Потому что я предлагаю тебе шанс сохранить об отце самые светлые воспоминания.

— Думаешь, такая легкомысленная вертихвостка, как я, не способна разглядеть за жалким внешним видом сердце, ум и душу? Я отлично знаю, какой мой отец по характеру, — ты мне все рассказал. Я буду уважать и любить его, как бы он ни выглядел, как бы сильно ни расхворался…

— Ты не можешь взять на себя уход за тяжелобольным, — угрюмо настаивал Энтони. — А я ни за что не найму какую-нибудь там сиделку, которая старика совсем задергает!

— И я не найму! — возразила Мей в ужасе от одной только этой мысли. — Одно дело — экономка или приходящая домработница, и совсем другое — ухаживать за недужным отцом. Тут нужна любовь, чтобы не воротить нос от малоприятных подробностей и чтобы не подавать виду, как тебе больно, когда дорогой тебе человек медленно угасает…

— Эта ежедневная пытка не для тебя, Мей! — яростно выкрикнул он.

— Отчего же? — не сдавалась она. — Если для тебя она подходит…

— Я совсем другой.

— Вовсе нет! Конечно, я его почти не знаю. На протяжении многих лет мой отец заменял тебе отца, был старшим другом, наставником, кумиром… Но я всей душой стремлюсь узнать и полюбить отца, и этого ты у меня не отнимешь!

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Мей подскочила к Энтони и крепко сжала его запястья. Он должен понять ее чувства! Необходимо любой ценой привлечь его на свою сторону!

— Ты, верно, позабыл! — воскликнула она. — В Квебеке я два раза в неделю работала в доме престарелых. Я такого там насмотрелась, что у тебя волосы встали бы дыбом! Я видела, как умирают беспомощные старики и старухи, и надеюсь, что мне удалось скрасить их последние минуты: я держала их за руки, разговаривала с ними, утешала, ободряла. Да, это тяжкое испытание. Да, это больно. Да, я плачу, узнав, что умер кто-то, кого я знала. Однако такова жизнь: есть в ней и смерть, и любовь, и страдание. И чтобы узнать одно, приходится смиряться с другим…

— Мей… — хрипло начал Энтони, серые глаза его лихорадочно блестели.

— Нет, дай мне докончить! — исступленно продолжала она. — Грязной работы я не боюсь. Я знаю: мне придется нелегко. Но речь идет о моем отце, и ты не можешь отказать мне в праве окружить его комфортом и заботой! Мне нужна его любовь. Я хочу любить его, Энтони! Ты же сам вырос без отца, ты должен мне посочувствовать! Я должна остаться в доме! Давай установим расписание дежурств. В конце концов, на тебе еще и Ребекка. Почему бы нам не ухаживать за отцом вместе? Ну пожалуйста!

— Черт подери!

Энтони рывком высвободился, закрыл рукою глаза, поспешно отвернулся. Но Мей заметила исполненный муки взгляд и поняла, что задела его за живое.

— Энтони, — мягко уговаривала она, — что такое наши распри и несогласия перед интересами отца? Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы отец был здоров и крепок. Но он болен, и мне надо с этим смириться.

— Ты меня удивляешь, — тихо проговорил он.

— Почему? — изумленно заморгала Мей.

Энтони шагнул к ней. Гнев его, похоже, поутих, напряжение схлынуло. Неужели он готов смягчиться? Мей знала: ей жизненно необходимо остаться в доме, и не только ради отца, но и затем, чтобы помочь Энтони сокрушить непробиваемые стены, которые он возвел вокруг себя после смерти Корал… Он должен обрести свободу. И тогда, возможно, он встретит хорошую девушку, которую полюбит…

Мей нахмурилась, поняв, что эта мысль почему-то не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Что-то кольнуло в сердце — неужели ревность? А Энтони, к ее изумлению, провел пальцами по ее лбу, словно разглаживая морщинки…

— Твои преданность и страстность меня потрясли, — произнес он глухо. — Очень немногие женщины выбрали бы для себя столь тернистый и неблагодарный путь. Хорошенько подумай прежде чем что-то решить. Возможно, ты жертвуешь целым годом жизни ради того, чтобы растравить свои же раны.

— Я бы пожертвовала всей оставшейся жизнью, если надо! — закричала она, вкладывая в слова весь жар исстрадавшегося сердца.

— Я тебе верю.

Мей вдруг обнаружила, что они стоят совсем близко друг к другу. В серых, как сталь, глазах Энтони она читала нечто большее, нежели жажду утешения или просто секса. Он явно восхищался ею, уважал ее. У Мей перехватило дух.

— Ну скажи, что согласен! — взмолилась она.

— Очень прошу тебя, подумай как следует! Наши чувства, наши эмоции того и гляди возьмут над нами верх. А ведь с каждым днем будет все труднее. Мы можем, поддавшись минутному порыву, совершить то, о чем потом горько пожалеем. Да, признаю, я истосковался по женским объятиям, — глухо произнес Энтони. — И предостерегаю я тебя ради твоего же блага. Мей, я прошел через ад и, кажется, по сей день блуждаю по его кругам!

— Знаю, — проговорила она, всей душой желая облегчить его боль.

— В том-то и беда, — нахмурился Энтони. — Природа с лихвой отпустила тебе понимания и сочувствия. Жить под одной крышей с тобой — такой прекрасной, такой желанной! — значит искушать судьбу. Еще не хватает, чтобы тебе приходилось всякий раз нервно оборачиваться и бить меня по рукам! Я не из камня сделан… а ты сведешь с ума и святого!

Мей смутилась. «Сведешь с ума и святого…» «Прекрасная и желанная…»

— Правда, Энтони? — робко переспросила она, сама не сознавая, какой силы соблазн заложен в этих простых словах.

Энтони облизнул пересохшие губы. И в голове Мей разом исчезли все мысли, кроме одной-единственной — обнять ладонями его лицо и припасть к влажно поблескивающим губам, чтобы он наконец-то подумал о ней, а не о Корал!

— Мей! — Энтони так резко произнес это, что она чуть не подпрыгнула от неожиданности. — Ухаживай за отцом, если хочешь. Проводи тут время с утра до вечера, но на ночь перебирайся в гостиницу. Ты меня слышишь? Так надо!

Мей не отвела взгляда.

— А почему? Чтобы избавить тебя от угрызений совести?

— Чтобы не случилось беды! — возразил Энтони.

Ах вот как! Стало быть, заняться с ней любовью невесть какое бедствие! Как этот святоша не прав! Напротив, он испытал бы небывалое наслаждение, восторг и радость, возмущенно думала Мей.

Не Энтони ли едва не утратил разум в ее объятиях? Если бы та фотография не разбилась, небось, льнули бы они сейчас друг к другу, разгоряченные, утомленные, наслаждаясь блаженной истомой после любовного экстаза!

Карие глаза Мей вызывающе сверкнули. Нельзя, никак нельзя оплакивать умершую возлюбленную до конца жизни! Энтони нужна живая, настоящая женщина, что помогла бы ему позабыть о прошлом безрассудном увлечении.

Постепенно, со временем, Энтони понял бы, что секс — это еще не все, а холодные, пустые фантазии ни к чему хорошему не ведут. Нужно, чтобы ты полюбил и тебя полюбили в ответ. А она знает одну женщину, которая словно самой судьбою послана ему для этой цели!

Мей чуть не застонала, представив, что за глубокие душевные раны придется ей залечивать в случае неудачи. Ведь Энтони ясно дал понять, что ему нужен секс утешения ради, а она-то вообразила нечто более серьезное!

Впрочем, откуда ему знать? Энтони запутался в своих переживаниях, отчаянно цепляется за память о недоступной Корал, терзается чувством вины, поскольку наверняка не любил мать Ребекки по-настоящему глубоко. Но это все в далеком прошлом.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — промурлыкала Мей.

Энтони замялся. И она прочла ответ в его глазах.

— Мне нравится, когда ты рядом, — обреченно вздохнул он. — Я не могу этого отрицать. Но я не слеп и вижу, что за взрывоопасный потенциал заключает в себе ситуация, когда двое одиноких, истосковавшихся по теплу людей живут под одной крышей. И мне хотелось бы уберечь тебя от беды. Тебе ведь не нужны отношения, которые строятся только на сексе и ни на чем ином, верно? Мы станем ссориться… а эмоционально накаленная атмосфера твоему отцу противопоказана.

— Верно, — кивнула Мей. — Ради отца мы должны оставаться друзьями. И если я откажусь жить в его доме, отец сочтет это весьма странным, не правда ли? Если несколько ближайших месяцев нам предстоит провести вместе, я хотела бы получше тебя узнать. Думаю, Энтони, что и тебе это пошло бы на пользу.

Он открыл было рот для ответа, но тут же, застонав, вскочил и распахнул дверцу духовки. Оттуда вырвались клубы дыма. На противне чернели остатки пиццы.

— Да, ты да я повара что надо! — улыбнулась Мей. — На такой еде мы вконец отощаем, и на диету садиться не нужно.

— До сих пор мне не случалось так опозориться, — удрученно усмехнулся Энтони.

Мей весело рассмеялась.

— Так ты не одинок. У меня знаешь какой опыт в этом деле. То ли еще будет!

— Это-то меня и тревожит, — проворчал Энтони, отправляя сгоревшую пиццу в мусорное ведро. — Не знаю, сумею ли я стать тем, кто тебе нужен, Мей.

— Ты не сможешь быть моим другом? — разочарованно протянула она.

— Это как раз нетрудно, — признался Энтони.

Мей тут же просияла. Дружба — первый шаг к любым длительным отношениям, это любому идиоту понятно. А ее собеседник покачал головой, не то забавляясь, не то досадуя.

— Ты, похоже, никогда не сдаешься? Впервые встречаю человека с таким даром убеждения.

— В моей конторе утверждали, что я продала бы пирожки с мясом даже убежденному вегетарианцу, — проговорила Мей, в глазах которой заплясали озорные искорки.

— Только не говори мне о еде, — простонал Энтони. — Я же с голоду умираю. Послушай, нам надо все хорошенько обдумать. Давай заключим перемирие и сходим куда-нибудь поесть?

Ну вот и краткая передышка! Радуясь, что недоразумение завершилось само собою, Мей кивнула.

— А Ребекка?

— Ее с собой возьмем. Я знаю одно заведение, где есть отдельный зал для родителей с детьми… В это время дня малышка ведет себя тихо. Ты как?

— Почему бы и нет? — радостно согласилась Мей.

Дело идет на лад, думала она. Энтони сам признал, что они могут стать друзьями. Многообещающее начало!

Энтони толкнул рукой тяжелую дверь — и они окунулись в атмосферу тепла и вкусных запахов. При их появлении шум и гам слегка приутих и тут же возобновился с новой силой.

— Нас обсуждают, — вполголоса сообщил Энтони.

— До смерти хочется всех шокировать, — шепнула в ответ Мей, лукаво усмехнувшись.

Энтони задержал взгляд на ее губах, словно размышляя, а не поцеловать ли при всем честном народе.

— Могу заказать шампанское и покормить тебя устрицами с вилочки.

— Я предпочту пирог с почками и картофель «фри», — состроила гримасу Мей.

— Я весь в подливке перемажусь.

— Нет проблем. У тебя в кармане нагрудничек с ежиками, — напомнила она.

— И в самом деле! — воскликнул Энтони, извлекая нагрудник на свет.

— О нет! Не надо! — захихикала она под прицелом заинтересованных взглядов.

— Как скажешь. Стало быть, представление окончено? Тогда пойдем в семейный зал, — предложил Энтони.

Семейный зал, вздохнула Мей. В этой части ресторана не было ни души, зато стены украшали яркие воздушные шарики и повсюду валялись детские книжки и игрушки. Стеклянные двери выходили в садик с лесенками, горками и песочницей, сейчас занесенной снегом.

Удобно устроившись за столиком, Мей наслаждалась непривычным ощущением покоя и умиротворения. На протяжении всей трапезы они с Энтони болтали о том, о сем, точно старые друзья. Позже она так и не вспомнила, о чем шла речь. Энтони глядел на нее, не отрываясь, и у Мей перехватывало дух от радости.

— Ну что, не пойти ли нам домой? — неожиданно сказал он.

— А надо? — Мей очень не хотелось нарушать дружескую идиллию. Ведь стоит переступить порог ресторана, и очарование развеется. — Мне здесь нравится. Так уютно, спокойно…

— Я бы тоже остался здесь хоть до утра, но у малышки режим, — улыбнулся он краем губ. — Бекки будит меня несколько раз за ночь, так что надо бы хоть чуть-чуть выспаться. — Энтони поднялся из-за стола. — Мне правда хотелось бы посидеть подольше, но…

— Я все понимаю. Нельзя получить все сразу, верно?

Энтони словно прирос к месту. Весь вечер он думал только о Мей. Точнее, о Мей и Ребекке. И сейчас в мозгу у него что-то щелкнуло, и невесть откуда возникшая безумная идея заставила умолкнуть голос здравого смысла.

— Что ты сказала? — выдохнул он.

Мей растерялась.

— Ну да, мысль не нова. Но ведь это правда. Все сразу получить нельзя.

— В самом деле нельзя? — переспросил Энтони, загадочно улыбаясь.

— Ты отлично знаешь, что нет, — с грустью подтвердила Мей.

Еще как можно! Голова у него пошла кругом: уж больно стремительно развивались события. Всю жизнь он отличался феноменальной силой воли. Друзья и коллеги восторгались этим качеством, втайне ему завидовали, благоговейно обсуждали самообладание столь несокрушимое.

А с Мей он всякий раз оказывался во власти самых что ни на есть примитивных инстинктов. Или нет, скорее, неких высших сил, и эти высшие силы отлично знали, что для него, Энтони, лучше.

Он искренне восхищается Мей, всем сердцем тянется к ней, а уж удержаться от поцелуев ему стоит нечеловеческого труда. И ведь она вполне разделяет его чувства! Весь вечер они проболтали, как старые друзья! И то особое выражение в золотисто-карих глазах ему отнюдь не привиделось! Да, Мей держится настороженно, боится, что ее опять будут беззастенчиво использовать, но она не из тех женщин, что займутся сексом так просто, от нечего делать, не испытывая при этом никаких глубоких чувств.

Так как насчет серьезных отношений? На карту поставлена его жизнь, его счастье… Энтони облизнул пересохшие губы, перевел дыхание… Надо прощупать почву. Он станет открыто ухаживать за нею. А там дойдет дело и до сближения. Тогда он предложит ей руку и сердце. Словом, получит все сразу — и Мей, и Ребекку!

Энтони украдкой взглянул на Мей. Она смотрела в сторону, мечтательно улыбаясь. Осторожнее! Ты балансируешь на краю пропасти и вот-вот сорвешься вниз! — предостерег его вездесущий внутренний голос. Но что делать, если он сам охотно шагнет в пустоту?

Со времени того вечера в ресторане Энтони заметно расслабился, сделался дружелюбным и приветливым. И, невзирая на то что оба всерьез беспокоились за Николаса, судьба баловала их мгновениями радости, о которых Мей и не мечтала прежде.

Энтони заботился о маленькой Ребекке. Мей взяла на себя домашние хлопоты. Готовили и ходили за покупками по очереди. Теперь благодаря ее помощи у Энтони появилась возможность часок-другой уделить научным занятиям. Дверь в кабинет он оставлял приоткрытой, как бы намекая, что, если Мей заглянет к нему с чашечкой кофе, он будет только рад.

Однажды вечером Мей и впрямь появилась в кабинете с подносом, на котором красовались кофейник, чашки и шоколадный рулет. Перед Энтони лежала кипа листков, исписанных убористым почерком ученого, и тут же — пухлая пачка фотографий. Мей с интересом склонилась над столом.

— Это что, знаменитый Стоунхендж? — полюбопытствовала она, разглядывая грандиозные стоячие камни.

— Нет, это так называемые «аллеи менгиров» в Керкадо близ Карнака в Бретани, — пояснил Энтони.

— А я думала, Стоунхендж один такой, — удивленно протянула Мей.

— Вовсе нет. Вот, посмотри-ка! — Энтони принялся перебирать фотографии, показывая самые интересные. — Мегалиты, то есть культовые сооружения из каменных глыб, встречаются по всему миру. Вот это — коридорная гробница на островке Гавр Инис, одна из самых богато украшенных в Европе. Видишь, на стенах изображены каменные топоры. А вот панорама Эйвбери — комплекс занимает ни много, ни мало двенадцать гектаров. Антикварий семнадцатого века Джон Обри писал: «Эйвбери столь же превосходит Стоунхендж, сколь собор превосходит приходскую церковь». Менгиры… ну, врытые в землю вертикально поставленные камни, попадаются и в Азии, и в Северной Африке. На одном только Кавказе их не меньше двух тысяч.

— Как много! — искренне изумилась Мей. — И ты про каждый что-нибудь да знаешь?

— Положение обязывает, — усмехнулся Энтони. — Моя новая книга будет называться «Мир мегалитов». Эти каменные постройки меня с детства завораживают. Словно зашифрованные послания из прошлого: попробуй разгадай, кто их соорудил и зачем! Знала бы ты, сколько существует разных версий на этот счет! Считается, что некоторые комплексы «настроены» на сезонные и астрономические явления — на восходы и заходы солнца, луны и звезд, например, Сириуса. В британском Стоунхендже, например, в день летнего солнцестояния встающее солнце оказывается на одной линии с осью круга. А двенадцать аллей Карнака, возможно, соотносятся с фазами луны. Некоторые ученые считают, что это — своего рода антенны для приема телепатических мыслесигналов из космоса…

Энтони лихорадочно перелистывал скрепленные листы. Мей же с обожанием смотрела на него. Как он счастлив, как поглощен своей работой! Чуть слышно вздохнув, она заставила себя отвести взгляд от его раскрасневшегося, возбужденного лица и мысленно оценила объем написанного.

— Чтобы перепечатать такую уйму текста, тебе понадобится профессиональная машинистка, — заметила Мей. — Я могла бы заняться этим в свободное время. Я же окончила курсы делопроизводства, помнишь?

— Правда? — Энтони радостно схватил ее за руки, жадно вглядываясь ей в лицо и словно не веря, что кто-то способен искренне заинтересоваться делом его жизни. — О, Мей…

— Мне это в удовольствие, — заверила она.

Энтони порывисто поднес к губам ее руку — и тут же отпрянул.

— Прости… Но я так обрадовался! — объяснил он.

— Я поняла, — сдержанно проговорила Мей.

Но внутри у нее все пело. Как они сблизились за последние дни! На такое она и надеяться не смела. А теперь ей предстоит заниматься чем-то, что еще крепче свяжет ее с Энтони.

Ближе к вечеру они, как обычно, вышли прогуляться. Мей шла рядом с Энтони, непринужденно болтая и радуясь уже тому, что держит любимого за руку. А спустя несколько часов он даже разрешил ей помочь купать Бекки. Эту честь Мей оценила превыше всего прочего…

— Чудесный был день, — тихо сказала она, когда оба на цыпочках вышли из детской. — Каждое мгновение просто маленький праздник!

— Кофе не выпьешь?

Мей знала, что следует отказаться. Надо дружелюбно улыбнуться, прихватить с журнального столика газету и ретироваться в спальню. Но ее так отчаянно влекло к Энтони… а плоть слаба!

— Хорошо, — небрежно согласилась она, от души надеясь, что голос ее не дрожит.

В гостиной, озаренной мягким светом свечей, Энтони разлил кофе по чашкам. Мей не хотелось кофе, ей хотелось пальцами проследить четкую линию его скул, попробовать на вкус загорелую кожу над воротничком рубашки. А эта соблазнительная прядь волос над левым ухом…

Энтони шагнул к ней с чашками, по дороге плеснув кофе на ковер.

— Трюк не сработал, — глухо объявил он, пожирая взглядом ее стройное тело.

— Какой трюк? — изобразила недоумение Мей.

— Если хочешь, чтобы мы остались друзьями, и не более того, немедленно ступай спать. — Глубокий грудной голос Энтони звучал не громче шепота, но волновал и будоражил, точно легкое прикосновение бархатной ткани.

Мей отлично поняла, что он имеет в виду.

— Проблема в том, что я совершенно не хочу спать, — выдохнула она.

— А я вот неотрывно думаю о тебе и о постели, причем сон в эту комбинацию вообще не входит, — саркастически усмехнулся Энтони.

— С неизбежным не поспоришь, — вздохнула Мей.

— А я чувствую, что должен попытаться.

— Если из-за меня, то не трудись.

Энтони резко выдохнул.

— Мей! Я больше не вынесу! Я не в силах трезво рассуждать, не в силах даже вести себя как разумный человек, если ты рядом. Ты подчинила себе мое тело и мои мысли. Кажется, я с ума сойду, если не прикоснусь к тебе!

В ответ Мей запрокинула голову и губы ее жадно приоткрылись навстречу его поцелую. Карие глаза затуманились страстью.

Медленно, не отрывая от нее глаз, Энтони поставил чашки на столик, опустился перед Мей на пол, на мгновение накрыл ладонями ее сложенные на коленях руки. А затем поднес к губам сначала левую, затем правую, любуясь безупречной формой пальцев, что в мерцающем отблеске камина казались прозрачными.

Во власти любовной истомы, Мей отреклась от всего — от осторожности, от здравого смысла, от сдержанности и от надуманных приличий.

— Энтони… — прошептала она и соскользнула с кресла на пол. Юбка легла вокруг нее, точно яркое шелковое озерцо.

— Не верю, что я на такое способен! — ошарашенно произнес Энтони.

— Мы сделали все, что могли. Мы из сил выбивались, пытаясь друг друга урезонить. Кому дано отменить веления судьбы?

— Не хочу, чтобы ты подумала, будто я…

Мей приложила палец к его губам.

— Чур, только не думать!

Энтони поцеловал ее палец.

— Выслушай меня, пожалуйста. Это не просто секс. Не просто утешение.

Любовь всколыхнулась в ее груди, теплом разлилась по жилам.

— Знаю, — прошептала Мей. — Иначе меня бы тут не было.

— На сей раз возврата нет.

— Нет…

Энтони отбросил волосы с ее лица и ласково коснулся губами лба, виска, пульсирующей жилки над ухом. Мей затрепетала всем телом, словно не секунду-другую, а вот уже больше часа предавалась изощренным любовным ласкам. Каждая клеточка ее существа ожила, сердце замерло от счастья.

Он провел пальцем по ее губам. Застонав, Мей прихватила один из них зубами и нежно прикусила. В следующий миг Энтони припал к ней с жадным, требовательным поцелуем, опрокинув ее на спину. Мей распростерлась на полу, закинув руки за голову — ни дать, ни взять сирена-искусительница.

— Хочу тебя! — прорычал Энтони.

— Да… — вздохнула она.

— Мне не следует…

Мей нетерпеливо оттолкнула его и привстала с ковра, наслаждаясь смятением Энтони. Грудь его бурно вздымалась, руки дрожали. Запрокинув голову, дразня взглядом, она выскользнула из платья. Энтони резко выдохнул: дерзкая обольстительница застала его врасплох.

— Конечно, не следует, — промурлыкала она, — И мне не следует. — Проведя по губам кончиком влажного языка, Мей расстегнула лифчик. — Подожди! — приказала она, едва Энтони непроизвольно потянулся к ней.

Мей огладила ладонями полные груди, не отрывая взгляда от лица любимого. Энтони никогда меня не забудет, ликуя, думала она.

— А теперь прикоснись ко мне, — сжалившись, шепнула она.

Вместо этого язык его коварно скользнул по напрягшемуся соску. Мей закрыла глаза, наслаждаясь нарастающей дрожью желания, теряя разум от нетерпения.

Одного взгляда, брошенного на Энтони, хватило бы, чтобы понять: он чувствует то же самое. Он торопливо сорвал с себя одежду, затем стянул с Мей трусики. При виде его мужской стати у нее перехватило дыхание. Как он прекрасен! И она нужна ему!

В лихорадочном исступлении Энтони гладил ее атласную кожу, обнимая ладонями груди, наслаждаясь их упругостью, большим и указательным пальцем ласкал соски.

Мей изогнулась всем телом, единственно доступным ей сейчас способом требуя, чтобы Энтони заполнил томящую пустоту внутри нее. Слова не шли с языка, руки и ноги словно налились свинцом, в голове не осталось ни единой мысли — одно всепоглощающее желание.

Повинуясь некоему глубинному инстинкту, она наклонилась… Жар тела, шелк кожи и напряженные мускулы… что за пьянящее сочетание!

Энтони застонал, едва не утратив самоконтроль. Что-то пробормотал сквозь зубы, ласково, но твердо отстранил Мей. Ему хотелось, чтобы на этот раз все было только для нее. Хотелось подарить ей то, что он никогда не разделял с женщиной прежде. Всего себя.

— Мей, — прошептал он глухо, — иди сюда.

Мей казалась такой нежной, благоуханной и уступчивой, такой разгоряченной и трепетной.

Языки их сплелись, вторя движениям тел. Пульс Энтони участился. Сердца их бились в лад, и столь же согласно двигались бедра. И всякий раз, как он проводил пальцем по влажной впадинке между ее ног, Мей вздрагивала, тихо вскрикивала, дышала чаще, и всякий раз Энтони поцелуем заставлял ее умолкнуть.

Волосы Мей рассыпались по ковру золотым дождем, а лицо… Энтони поверить не мог, что в мире существует подобная красота. Он целовал любимую, нежно гладил ее груди, руки, плечи, крепко стискивал ногами бедра.

И Мей словно превратилась в одержимую. Она изгибалась под тяжестью его тела, затвердевшие соски легонько задевали его грудь, даря неизъяснимое блаженство. Позабыв о смущении, она взяла в ладони напрягшуюся мужскую плоть.

Но Энтони остановил ее, понимая, что еще немного — и он не выдержит.

— Подожди, — прошептал он.

— Не-а! — поддразнила она.

— Но тебе будет приятнее, — срывающимся голосом произнес он.

Но Мей приподнялась и безжалостно поймала зубами его сосок. Ждать она не желала. Ногти ее впивались ему в спину, гибкое стройное тело жадно требовало своего. На мгновение отвлекшись, Энтони нашарил пакетик из фольги.

— Я готов, — прошептал он, — Ты ведь этого хочешь?

Энтони позволил себе лишь коснуться ее жаркого лона. Но Мей ожгла его обольстительным взглядом сирены, рывком приподняла бедра — и приняла его в себя так внезапно, что Энтони задохнулся от восторга.

Она застонала в лад с ним, давая выход накопившейся страсти. Тело ее таяло, точно мед под солнцем. Сердце Энтони на мгновение замерло, и он утратил чувство реальности, словно воспарил на крыльях ветра.

— Посмотри на меня, — попросила Мей.

Только тут он осознал, что глаза его закрыты.

С величайшим трудом Энтони разлепил веки и взглянул ей в лицо, полыхающее лихорадочным румянцем. Темно-русые пряди смешались с золотыми локонами, точно так же сплелись их тела. И зрелище это окончательно свело его с ума…

Не в силах более владеть собой, Энтони подался вперед. Мей стонала и вскрикивала, умножая нетерпеливый напор порывистыми движениями собственного, пылающего страстью тела.

На миг Энтони остановился, зная, что пауза многократно усилит ее оргазм. Карие глаза Мей полыхнули огнем, она исступленно обняла его за шею и принялась целовать так пылко и самозабвенно, что очень скоро сладостная пытка сделалась невыносимой.

— Не останавливайся! — срывающимся голосом приказала она.

Энтони отчаянно хотелось продлить наслаждение. Навсегда запечатлеть этот миг в ее памяти. Сгорая от нетерпения, он усилием воли смирил собственное желание и принялся целовать любимую. Она же изо всех сил распаляла его страсть.

Тела их покрылись испариной. Мей лизала его языком, точно кошка, и по коже Энтони пробегали мурашки: тело каждым нервом отзывалось на дразнящие прикосновения. Вот Мей зубами чуть прикусила его плечо и снова томно задвигалась. От каждого движения Энтони впадал во все больший экстаз и все более пылко отзывался на ее обольстительную прелесть.

Где-то в глубине подсознания возникла тревожная мысль: а не причиняет ли он ей боли? Но Мей льнула к нему так жадно и самозабвенно, что страхи развеялись сами собою. В миг наивысшего напряжения Энтони приник к ее губам с ласковым поцелуем.

Она упоенно зашептала что-то ему на ухо, глаза ее сияли так, словно… Словно Мей меня любит, подумал он.

Ритм движений все нарастал, два тела слились в одно… А может быть, не только тела, но и сердца, и мысли, и эмоции… Кто знает? Энтони утратил способность рассуждать здраво, «работали» только чувства…

— Энтони! — задыхаясь, вскрикивала Мей, впиваясь ногтями ему в плечи. — Энтони!

Голова ее откинулась, являя взгляду белоснежный изгиб шеи. Энтони не удержался и поцеловал пульсирующую там жилку, бормоча бессвязные слова… Сущий вздор, по правде-то говоря… Твердил о том, как Мей чудесна, удивительна, прекрасна, коварна, как Цирцея, обольстительна и нежна…

А затем вскрикнули уже оба, тесно приникнув друг к другу. Впервые Энтони ощутил, с какой невероятной силой сокращаются и расслабляются мышцы в сокровенной глубине ее лона, стискивая и вновь освобождая его мужское естество. То было мгновение высшего апофеоза, волны неизъяснимого восторга захлестывали его с головой.

Это продолжалось вечность. Бессчетное множество часов. И едва Мей немного успокоилась, как Энтони испытал новый прилив возбуждения. Было во всем этом нечто удивительное и невероятное. Он ощущал себя языческим богом. Непобедимым, всемогущим, способным подарить своей избраннице неземное наслаждение, И при этом отдать любимой всего себя казалось ему столь же естественным, как, скажем, дышать.

Энтони осторожно усадил Мей себе на колени. Втянул в рот сначала один затвердевший сосок, потом другой, наслаждаясь бурной ответной реакцией.

— Будь моей, — шепнул он.

Она потянулась всем своим гибким телом. И под нежным, доверчивым взглядом карих глаз Энтони почувствовал, как у него беспомощно сжалось сердце.

— Мей…

Но попытка облечь в слова обуревающие его чувства потерпела крах. Мей вновь приняла его в себя, одновременно припав к его губам.

Она чуть покачивалась из стороны в сторону, выгибаясь так сладострастно, что в мыслях у него помутилось. В памяти остались лишь гордая посадка златокудрой головы, стройная фигура, тонкая талия, капельки пота на золотисто-медовой коже и жгучее пламя, сжигающее его чресла.

Энтони любовался Мей из-под опущенных ресниц, завороженный ее раскованной дерзостью, ее пылким самозабвением… Тонкие пальцы нетерпеливо впились в его ягодицы, заставляя Энтони войти глубже, еще глубже. Изнывая от восторга, он вновь погрузился в тот самый мир, где наслаждение подменяет разум. И вновь все вокруг взметнулось и рассыпалось разноцветными осколками, и Энтони содрогнулся в экстазе.

Он ласково обнял Мей. Привлек к себе, уткнулся лицом ей в плечо. Припал губами к солоноватой, разгоряченной коже, чувствуя, как огонь, что ярится и беснуется у нее в крови, передается ему. Оба дрожали, чувствуя, как эхо страсти понемногу затихает.

— Мей…

Она обессиленно обмякла в его объятиях.

— Ммм…

— Чудеш… сно, — заплетающимся языком произнес Энтони.

— Ммм…

Понимая, что внутренний жар скоро схлынет и Мей начнет мерзнуть, Энтони подхватил ее на руки и на миг пошатнулся, но тут же восстановил равновесие.

— Теперь в постель? — спросил он.

Мей доверчиво прильнула к его груди. Энтони чувствовал себя королем. С драгоценной ношей на руках он поднялся по лестнице и вошел в спальню. Стук его сердца разносился не иначе как по всему дому.

— В душ, — пробормотала Мей, и Энтони почувствовал, как его мужское естество вновь пробудилось к жизни.

— В душ, — хрипло согласился он.

Энтони переступил порог просторной ванной комнаты, заботливо поддержал Мей, видя, что она с трудом понимает, где находится и что происходит. Кажется, она все еще там, где сам я только что побывал, улыбаясь, подумал Энтони. На седьмом небе.

Вода заструилась по их телам. Мей потянулась к флакону с жидким мылом. Но Энтони не выдержал и обнял ее.

— О, Энтони! Ты просто жадничаешь, — выдохнула она.

— Ничего не могу поделать, — глухо выговорил он. — Только посмотрю на тебя — и голова кругом идет! А уж сейчас…

Упругие ладони Мей массировали ему спину, бедра. С замирающим сердцем он предвкушал ласку еще более интимную. И вот Мей опустилась на колени… Энтони едва не потерял рассудок от неизъяснимого наслаждения.

Однако ему снова отчаянно хотелось слиться с ней воедино. Он резко повернул кран, закрывая воду, и, не обращая внимания на протесты, завернул Мей в огромное махровое полотенце.

— А теперь — в постель, — прошептал он.

— Ммм!..

Они долго лежали рядом, не соприкасаясь, просто любуясь друг другом. Мей чудилось, будто сердце у нее остановилось. Она любит Энтони. В самом деле любит.

Затем они стали неспешно ласкать друг друга, словно знакомясь, словно стремясь узнать друг о друге как можно больше. Мей наслаждалась всеми оттенками того, что принято называть счастьем. Эйфория сменилась бурным ликованием, а затем глубокой умиротворенностью.

Получилось, думала Мей, не смея до конца поверить своей удаче. Энтони снял-таки траур! Он встретил живую женщину, женщину из плоти и крови, и сближение их граничило с чудом!

Это не просто секс ради секса. Это — мистический союз двух людей, сердца которых бьются в унисон.

Мей поняла это по взгляду любимого. В серых, как сталь, глазах читалось ошеломление, радость, благодарность и мольба, крайнее изумление и неизбывный восторг.

Они вновь предались любви, на сей раз неспешно и трепетно, точно боясь спугнуть ново-обретенное счастье. Каждое движение Энтони было продуманным и в то же время восхитительно дразнящим. Влюбленные уже узнали друг друга. Пальцы Мей безошибочно находили особенно чувствительную точку, пульсирующую жилку. Голова Энтони привычно клонилась к ее упругой груди…

Мей расслабилась. Жар его губ служил чудесной прелюдией к тому, что неизбежно должно было случиться. И вот в едином порыве тела их слились, и она воспарила в заоблачные выси, следуя за любимым туда, где любовь подчиняла себе тела и души, каждое движение рук, каждый вздох, срывающийся с их губ.

После они крепко прильнули друг к другу, словно страшась того, что все происшедшее окажется сном. И постепенно грань между дремой и бодрствованием действительно стерлась, мышцы расслабились, неистовое сердцебиение унялось, дыхание выровнялось… Они уснули, и на лицах их застыло безмятежное выражение покоя.

8

Мей проснулась посреди ночи, сонно потянулась к любимому. Но рука нащупала лишь смятые простыни.

— Энтони… — позвала она.

Горячие губы коснулись ее щеки. Темная, смутно различимая во мраке фигура склонилась над ней.

— Малышка проснулась. Сейчас вернусь.

— А сколько времени? — пробормотала Мей.

— Три часа ночи. Ты спи, родная, — шепнул Энтони в ответ.

«Родная…» Мей блаженно вздохнула и, надо думать, снова задремала, потому что, когда она вновь открыла глаза, в комнате стало светлее.

Энтони лежал рядом, глаза его в полумраке казались чернее чернил. Улыбнувшись, она пододвинулась ближе.

— Ой! Да ты холодный как ледышка!

— У Бекки животик разболелся. Никак не засыпала.

Приподнявшись на локте, Мей взглянула на часы. Двадцать минут шестого.

— Нельзя так себя изводить, — посочувствовала она. — Девочке и впрямь нужна няня…

— Ни за что! За Бекки буду ухаживать я, и только я! — отрезал Энтони.

— Тогда дай-ка я тебя согрею. И ради Бога, поспи хоть самую малость! — попросила Мей, растроганная его заботливостью.

Что за удивительное ощущение наблюдать, как любимый расслабляется в твоих объятиях! Вот темные ресницы опустились, черты лица смягчились… Любуясь красивым изгибом чувственных губ, Мей чувствовала, что сердце ее замирает от нежности. Не в силах противиться искушению, она проследила четкую линию указательным пальцем.

Энтони пробормотал что-то во сне, уткнулся лицом ей в плечо. Мей гладила его по волосам и размышляла о будущем. В воображении рождались картины одна восхитительнее другой. Она и Энтони вместе следят за тем, как малышка Бекки подрастает, учится ходить, в первый раз идет в школу, превращается в девушку… Голова у нее закружилась: что это за счастье — нежданно-негаданно заполучить любящую семью!

И отец наверняка придет в восторг. Он явно обожает Энтони. Как же обрадуется известию о том, что близкий ему человек и его дочь обрели друг друга!

Мей снова погладила любимого по волосам, пытаясь запомнить каждую черточку дорогого лица.

— Люблю тебя, — прошептала она, легонько целуя спящего в лоб.

Он открыл глаза так неожиданно, что Мей испуганно отпрянула. Под ее пальцами напряглись и окаменели мускулы плеча.

— Что такое? — Энтони уставился на нее, приподнявшись на локте. — Никак, язык проглотила? — поддразнил он.

Мей дерзко высунула язык, доказывая обратное.

— А зачем ты притворялся, будто спишь? — упрекнула она.

— Я и спал. — Серые глаза озорно сверкнули. — Но что-то просочилось в мое подсознание. То, что я так мечтал услышать.

— Что же? — Мей уселась в постели.

Раздался тихий, торжествующий смех Энтони.

— О, дорогая, — ласково проговорил он, — ты сама не знаешь, что со мной делаешь. — Смеясь, Энтони опрокинул Мей на подушки и принялся целовать, да так, что у нее перехватило дыхание. — Повтори, что ты сказала! — потребовал он через минуту, отстраняясь.

А когда Мей промолчала, снова припал к ее губам с нетерпеливым, жадным поцелуем и не отпускал, пока она не сдалась.

— Ну ладно, ладно! — хохоча отбивалась она. — Ты меня всю своей щетиной исколол!

Мей погладила его шершавую щеку. Ну ни дать, ни взять настоящий пират — дерзкий, буйный, яростный и при этом такой добрый, нежный, заботливый…

— Что молчишь? — театрально прорычал Энтони.

— Отвлекающих факторов уж больно много, — хихикнула Мей.

— Так вернись к теме! — с показным гневом потребовал он.

— Я сказала… — Выдохнула она, целуя любимого в недовольно поджатые губы до тех пор, пока они снова не изогнулись в улыбке, — я сказала, что люблю тебя.

Энтони словно окаменел. Мей застыла в ожидании, нервы ее натянулись как струны, сердце сбивалось с ритма. Не поспешила ли она с признанием?

— Ты уверена? — срывающимся голосом переспросил он наконец.

— Я полюбила тебя едва ли не с первого взгляда, — бесхитростно призналась Мей. — Сама не верила, что такое возможно, а вот поди ж ты… Да, теперь я совершенно уверена.

Энтони легко коснулся губами ее щеки.

— Мей, — проговорил он очень серьезно. — Возможно, я и тороплю события… но я не в силах больше молчать…

Она затаила дыхание, предвкушая ответное «люблю». Последние ее сомнения развеялись как дым.

— Мы познакомились совсем недавно, — хрипло начал Энтони. — Но кажется, идеально подходим друг другу. Я… так счастлив, когда ты рядом! Мне подумать страшно, что я могу тебя утратить. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. Мей, выходи за меня замуж. И поскорее, пожалуйста. Чтобы мы жили не разлучаясь до самой смерти.

— Да! — воскликнула она сквозь слезы. — Да, Энтони, да!

Энтони слизнул слезинку с ее щеки, покрыл поцелуями влажное лицо. А Мей прильнула к любимому, стремясь в страстном сближении скрепить взаимные обеты.

И вдруг Энтони отстранился.

— Как?.. Почему?.. — простонала она.

— Бекки, — выдохнул он.

— Но я ничего не слышу, — удивилась Мей.

— Ты просто еще не настроилась на ее волну, — пояснил Энтони.

Она лежала в постели и злилась на весь белый свет до тех пор, пока не устыдилась собственного эгоизма. Это надо же, приревновать к голодному ребенку! Мей спрыгнула с кровати, накинула тонкий халатик и побежала в детскую, чтобы предложить свою помощь.

У самой двери она помедлила. Возможно, на волну ребенка Мей еще не настроилась, зато настроение Энтони передавалось ей даже на расстоянии. И сейчас она чувствовала, что он очень взволнован.

— Теперь тебе нечего бояться, — твердил Энтони, склонившись над колыбелькой. — Ты моя! — Он глубоко, прерывисто выдохнул, точно избавился наконец от непосильного бремени, и принялся уговаривать малышку, когда Бекки захныкала: — Ну, потерпи немножко. Сейчас согреется ням-ням. — Энтони принялся расхаживать по комнате взад-вперед. — Мы никогда не расстанемся. Никто не посмеет отобрать у меня мою крошку. Никогда, ни за что на свете!

Мей обессиленно прислонилась к стене, потрясенная услышанным. А Энтони продолжал разговаривать с дочерью, обещая ей самое что ни на есть розовое будущее — и игру в снежки, и уроки бальных танцев, и бассейн во дворе, и шумные дни рождения…

Но ни одно из этих обещаний не подразумевало участия Мей в жизни девочки. Сбитая с толку, озадаченная, она тихо возвратилась в спальню. Почувствовав, что замерзла, по-быстрому приняла душ и натянула на себя джинсы и теплый канареечно-желтый свитер.

Весь оптимизм ее куда-то улетучился. Теперь она уже не была уверена в чувствах Энтони. Почему он вздохнул с таким облегчением, когда она согласилась стать его женой? Неужто дело только в мужской гордости? Вряд ли он боялся, что его отвергнут.

И при чем тут маленькая Ребекка? «Теперь тебе нечего бояться…» Что за опасность угрожала ребенку? От кого Энтони стремился уберечь младенца?

На ум приходили все новые и новые вопросы, пока у Мей не разболелась голова. Она спустилась в кухню, сварила себе крепкого кофе, но отставила чашку в сторону, не в силах выпить ни глотка. Нашла в аптечке аспирин и с отвращением проглотила таблетку.

Отныне в жизнь Мей вошел страх, отравив краткие мгновения чистой, ничем не омраченной радости. На задворках сознания замаячило нечто темное и зловещее, угрожая отнять у нее счастье.

Но расспрашивать Энтони она не должна и не будет. Как говорится, не буди лихо…

Весь день Мей пролежала на диване, мучаясь головной болью. Энтони обхаживал ее и так, и эдак. И столько любви и сочувствия выказал, что Мей уже готова была посмеяться над своими тревогами.

Энтони всегда надышаться не мог на малютку Бекки. И хотя Мей тоже полюбила девочку и мечтала о том, чтобы принять на себя часть забот о ней, Энтони так ни разу и не позволил ей покормить малышку, ни разу не оставил ее с Бекки наедине…

Мей вздрогнула. Что, если наличие жены придает Энтони уверенность в завтрашнем дне? Современное общество, конечно, весьма демократично, однако же отец-одиночка — явление редкое. Тем более если речь идет о грудном ребенке. Может, социальные службы выразили сомнение в том, что мужчина в одиночку способен справиться с подобной задачей, и он испугался, что Бекки у него отнимут?..

— Наконец-то ты снова улыбаешься! — Энтони стоял в дверях, восхищенно глядя на нее. И Мей готова была поклясться, что его глаза лучатся любовью и нежностью.

— Люблю тебя! — горячо заверила она, стыдясь собственных сомнений.

— О, Мей! — Энтони подошел к дивану, опустился на колени и привлек ее к своей груди. — Надо отпраздновать нашу помолвку, — прошептал он ей на ухо.

— Хочешь, я приготовлю праздничный ужин? — поддразнила Мей.

— Спасибо. Но я пока что на тот свет не тороплюсь, — съехидничал Энтони. — Лучше сходим куда-нибудь. Куда можно взять и Бекки. Выберем какое-нибудь шикарное местечко…

— Что до меня, — быстро отозвалась Мей, — то дорогое шампанское, официанты, говорящие с французским акцентом, и всякие там мудреные закуски меня не волнуют. Все, что мне нужно, — это ты, Энтони. И Бекки, конечно. — Она слегка отстранилась, чтобы видеть его лицо. — В конце концов малышка тоже член семьи.

— Конечно. — Энтони улыбнулся, и от этой улыбки у Мей сладко заныло сердце. — Конечно, член семьи! — И он заключил ее в объятия, прижав к себе так крепко, что она задохнулась от восторга.

Никогда еще они не занимались любовью так неспешно и нежно, наслаждаясь каждым мгновением. Блаженные ощущения накатывали волна за волной, опьяняя и одурманивая Мей. Голова кружилась, как от дорогого вина.

После она наблюдала за тем, как Энтони кормит и пеленает малышку, изумляясь его энергии и выдержке. Неважно, что он устал, неважно, что за трудный день или ночь выпали ему на долю, со своей ненаглядной дочерью Энтони был неизменно терпелив и ласков. Ни разу не выказал раздражения или досады, когда маленькая Бекки начинала громко заявлять о своих потребностях.

Впрочем, малышка плакала нечасто. Ведь Энтони всегда был рядом, понимая, что ей нужно, умело и ловко справляясь с любым неотложным делом. И за это Мей любила его еще сильнее, невольно мечтая о будущем, когда у них появятся собственные дети.

Позже, расположившись в знакомом ресторанчике, за все тем же столиком, Энтони завладел ее рукой и провозгласил тост:

— За нас! За наш брак! — И добавил чуть слышно: — За самую любимую из женщин.

— О, Энтони, прошептала Мей, смахивая непрошеные слезы. — За нас, — повторила она. — За мужчину, которого я обожаю и буду любить до гробовой доски!

— Завтра пойдем выбирать кольца. Назначим день свадьбы. Займемся приготовлениями.

— С удовольствием, — застенчиво улыбнулась Мей.

— У меня есть еще новость. Завтра Ника перевозят в санаторий. Я подумал, что, возможно, на следующей неделе… ну, когда он устроится на новом месте, разумно будет поговорить с ним о тебе. Держу пари, он обрадуется встрече с тобой, когда я расскажу ему, какая ты на самом деле.

— И не вздумай! Отец же сбежит от меня на край света! — рассмеялась Мей.

— Я могу и присочинить, — лукаво подмигнул ей Энтони. — Скажу, что ты занудный «синий чулок», например…

— Зато добрая к хомячкам и хорькам…

— Это точно. — Энтони сощурился, делая вид, что внимательно приглядывается к собеседнице. — И в одежде предпочитаешь… строгий классический стиль.

— И всегда невозмутимо спокойная и собранная, — докончила Мей.

Как славно он ее поддразнивает! Барделл тоже любил дразниться, да только жестоко, с подначками! А Энтони… он же — любя.

— Спасибо тебе за все, — сказала она. — Дождаться не могу, когда увижу отца.

— Мей… — Энтони смущенно умолк. — Мне надо тебе кое в чем признаться. Это касается Бекки.

— Ты боишься ее потерять? — спросила она, облекая в слова собственные страхи.

— Что ты имеешь в виду? — хрипло осведомился он, резко вскидывая голову.

— Я… я и сама не знаю. Просто подумала… ты вроде как встревожен. А Бекки для тебя так много значит!.. — Голос ее прервался, и Мей поспешно осушила бокал с вином. Ну кто ее за язык тянул. Энтони явно насторожился. — Забудь, что я сказала. Сама не знаю, что себе напридумывала. Словом, редкая чушь…

— Договорились. — Нетерпеливым жестом Энтони оборвал поток ее бессвязных оправданий.

Слегка обиженная, она умолкла и выжидательно посмотрела на Энтони. А у того, похоже, слова не шли с языка. Мей похолодела от недоброго предчувствия.

— Ты же знаешь… я забочусь о Бекки чуть не с самого ее рождения.

Она ждала продолжения. Но собеседник надолго замолчал. Тогда Мей решила его подбодрить.

— И за это тобой можно только восхищаться. Понятно, что вы с малышкой — неразрывное целое… Иначе и быть не может, раз мать ее бросила…

— Мать ее не бросала. — Серые глаза Энтони казались теперь бездонными. — Мать умерла. — И не успела Мей произнести слова соболезнования, он хрипло докончил: — Ребекка — дочь Корал.

— Дочь Корал? — Мей словно приросла к стулу. — Но я думала… — Брови ее сошлись на переносице, она изо всех сил пыталась осмыслить услышанное. — Но… но ведь Корал — любовница моего отца!

— Да. — Энтони облизнул пересохшие губы, взял в руки бокал с вином. — Разумеется, когда Ник угодил в больницу, он уже не мог исполнять обязанности… — Энтони залпом осушил бокал, — обязанности отца Ребекки. Так что на сцене появился я, — с трудом выговорил он.

— Ребекка — дочь моего отца и Корал? — спросила Мей.

— Ник пришел в восторг, узнав о беременности Корал, — продолжал Энтони, не отвечая на вопрос. Лицо его осунулось, скулы заострились. — Думаю, если бы не Бекки, твой отец давно перестал бы бороться со смертью.

Мозг Мей упорно отказывался включаться в работу. С какой стати при этом известии ее пробрал озноб, она понятия не имела, однако дрожала точно под ледяным ветром. Мей посмотрела в окно, радуясь возможности не встречаться с Энтони взглядом.

Но что происходит? Отчего он весь как на иголках?

— Вот уж сюрприз так сюрприз! Почему ты не сказал мне раньше? — стараясь, чтобы голос ее звучал ровно, осведомилась Мей.

— Я не знал, останешься ты или нет. Сказал, как только убедился, что останешься и что отец действительно тебе дорог. Я не хотел, чтобы наличие очаровательной сводной сестренки повлияло на твое решение.

— Еще сюрпризы будут? — спросила Мей, встревоженно поднимая взгляд. Ей отчего-то казалось, что объяснение прозвучало не вполне убедительно.

— Мать Бекки — Корал. Клянусь, что это правда. Счастьем Бекки клянусь!

И снова он не ответил на ее вопрос прямо. У Мей сжалось сердце. Наверное, Бекки очень похожа на мать, поэтому Энтони так любит малышку. Неужели надеется и ждет, что, подрастая, девочка будет напоминать ему единственную женщину, которую он любил пылко и самозабвенно?

— Прости, — прошептала Мей, — но я на минуточку отлучусь.

Энтони на миг завладел ее рукой.

— Что бы ни случилось, знай: я всегда хотел как лучше, — тихо сказал он.

Энтони — самый замечательный, самый достойный из людей! Несмотря на ноющую боль в груди, Мей улыбнулась, ведь она любила его всей душой.

— Ты заботишься о грудном ребенке, мать которого умерла, а отец в больнице. И я тобой восхищаюсь, — проговорила она, вставая.

Едва Мей укрылась в дамской комнате, улыбка ее растаяла бесследно. Она сбрызнула разгоряченное, раскрасневшееся лицо холодной водой и подержала под краном запястья. В зеркале напротив нее маячило лицо женщины, которая полюбила мужчину, что до сих пор не может забыть другую. И души не чает в ее ребенке. Ее собственное лицо…

Ну разумеется, Энтони души не чает в маленькой Бекки. Разве можно ее не любить? Она сама уже без ума от малышки, у которой такие милые, крохотные пальчики — руки будущего археолога, уверяет Энтони, — и шелковистые светлые волосенки, и этот теплый младенческий запах….

Ее сводная сестричка… Между Мей и ребенком протянулась незримая ниточка, о которой она и не подозревала минуту назад. Теперь и у нее есть долг по отношению к малышке.

Но Ребекка — дитя Корал!

Мей застонала, пошатнулась, схватилась за край раковины, чтобы не упасть. Призывая на помощь все свое самообладание, она пыталась осмыслить ситуацию.

Энтони и Ребекка не родные по крови. Их связывает только глубокая, стойкая, несокрушимая любовь. А ближайший родственник девочки — ее отец! Мей очень старалась расставить все по своим местам. Энтони знал, что жить Николасу осталось недолго. И отлично понимал, что следующей по степени родства оказывается она, Мей. По закону, именно на нее возлагается ответственность за осиротевшую малышку.

А Энтони обожает девочку, жизни без нее не мыслит. Не поэтому ли он встретил гостью так враждебно? Не затем ли пытался отослать ее прочь? Вот почему скрывал от нее происхождение Ребекки вплоть до сегодняшнего дня.

В голову Мей пришла новая мысль. Мысль настолько кошмарная, что она тут же прогнала ее прочь. Она не верила, что можно настолько заблуждаться в человеке. Энтони ни за что не сделал бы ей предложение только затем, чтобы обеспечить себе опекунство над Ребеккой!

— Нет! — яростно заявила Мей своему отражению в зеркале. — Он добрый и заботливый, он ни за что не стал бы играть чужими чувствами!

Будь осторожна, предостерегал ее взгляд женщины в зеркале. Не теряй головы!

Но Мей упрямо отбросила прочь сомнения. Энтони любит ее! И сегодня она в этом убедится!..

Той же ночью, поддразнивая, искушая, маня, задействовав в сладкой науке обольщения и ум, и тело, и душу, она сделала все, чтобы разжечь страсть Энтони. Пару раз закрадывалась мысль: а не думает ли Энтони о Корал в минуты их интимной близости? И в эти краткие мгновения сердце Мей разрывалось от горя…

— Люби меня, — зашептала она, блаженно закрыв глаза.

Энтони прихватил зубами ее припухшую нижнюю губу, наслаждаясь податливой мягкостью. Страсть Мей по силе не уступала его собственной, увлекая в стремительный водоворот экстаза, равного которому он еще не знал.

Мей казалась такой покорной и нежной. Гибкое тело льнуло к нему, карие глаза сияли. Осыпая поцелуями ее шею и хрупкие ключицы, Энтони коленом раздвинул ей бедра, в то время как ладонями ласкал высокие, упругие груди. Затем жадно припал к набухшим соскам, упиваясь теплом атласной кожи, ответным трепетом уступчивого, чуткого тела.

— О чем ты думаешь? — срывающимся голосом спросила Мей.

Энтони потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить вопрос.

— О тебе! — глухо выдохнул он наконец.

Она вздрогнула всем телом. Энтони удивленно поднял взгляд. На крепко сомкнутых ресницах дрожали крупные слезы.

— Мей! — Он привлек ее к груди. — Что случилось?

Огромные карие глаза распахнулись. Затрепетали влажные ресницы.

— Мне страшно! — всхлипнула Мей.

Энтони крепче притянул ее к себе, принялся ласково поглаживать волосы.

— Потому что ты думаешь, будто наша любовь долго не продлится? — Мей чуть заметно кивнула, несколько слезинок упало ему на живот. Отстранившись, Энтони спрыгнул с кровати и вернулся с носовым платком. — Держи… А теперь, когда ты немного успокоилась, посмотри на меня, — попросил он.

Энтони заглянул в золотисто-карие глаза, на самом дне которых плескался страх, и сердце его мучительно сжалось.

— Для меня брак — это навсегда. Супружеская неверность исключается. Я этого просто не понимаю, слышишь? Ну разве я похож, на записного донжуана? Если я полюбил — значит, полюбил. Ни на кого, кроме тебя, я не посмотрю. Если в будущем возникнут проблемы, мы решим их вместе. Доверься мне. Нас никто и ничто не разлучит. Ты мне веришь, когда я так говорю?

— Да, верю, — кивнула Мей. — Ты не захочешь, чтобы мы расстались, — повторила она, точно примерная школьница.

— Иди сюда…

— Нет… Я что-то плохо себя чувствую. Тошнит, — пожаловалась Мей. — Лучше я попробую заснуть.

— Как скажешь. Принести тебе чего-нибудь? — заботливо спросил Энтони.

— Нет, не нужно. Ты спи.

На следующий день Мей чувствовала себя лучше, хотя казалась непривычно молчаливой и подавленной. Так что поездку в Де-Мойн за кольцами решено было не откладывать.

Энтони настоял на том, чтобы сводить Мей в ресторан — одно из излюбленных «злачных мест» своей молодости. Дескать, надо же продемонстрировать всему свету кольцо, украшающее ее левую руку в знак помолвки! При этих словах Мей, запрокинув голову, весело рассмеялась, и Энтони от души порадовался, что его нареченная снова стала самой собой.

Позже, удобно откинувшись в кресле и кормя Бекки из бутылочки, Энтони наблюдал, как она беседует с официантом, принесшим кофе. Мей держалась с ним, как с равным, а не смотрела на беднягу снизу вверх, точно на неодушевленный предмет, что весьма порадовало Энтони.

— Чего глаза пялишь? — поддразнила она.

— Ты меня просто ослепляешь, — шепнул он.

— Ах вот как? Ослепляю? — довольно переспросила Мей.

— Ммм… Этот здоровенный булыжник на третьем пальчике твоей левой руки светится, точно автомобильная фара, включенная в полную силу!

— Да как ты смеешь? — Мей состроила гримасу и демонстративно помахала рукой перед самым его носом. — Никакой это не булыжник! Это потрясающей красоты бриллиант. Я от него в восторге и намерена хвастаться им перед каждым встречным, так что привыкай, дружок, привыкай!

— Фи, как вульгарно! — наморщил нос Энтони. Малышка тем временем выплюнула соску и срыгнула. — Пожалуй, пойду-ка я поищу комнату матери и ребенка.

— Это при дамской туалетной комнате, — хихикнула Мей.

— А еще толкуют про равенство полов! — деланно возмутился Энтони. — Пусть меня повесят, если я сунусь в этот раззолоченный, разубранный кружевами да шелком будуар!

— А ты откуда знаешь, как там внутри? — усмехнулась Мей, поражаясь точности описания. — Давай-ка я сама перепеленаю малышку. Я отлично справлюсь. Честное слово, все будет в порядке.

— Почему бы нет? — Энтони передал ей сначала сумку со всем необходимым, а затем и ребенка. — Не забудь про подгузники. А крем лежит…

— В правом боковом кармане. Право же, Энтони, я справлюсь! Можешь потом проинспектировать результаты моих трудов и оценить их по десятибалльной шкале. А когда Бекки исполнится лет двадцать, мы пошлем ее к психоаналитику и проверим, не оказался ли для нее сегодняшний опыт серьезной психотравмой!

— Прости, — смутился заботливый отец. — Ступай, женщина, делай что хочешь!

Счастливо рассмеявшись, Мей направилась в дамскую комнату, которая соединялась с помещением для ухода за малышами. Внутри никого не было. Мей застелила пеленальный столик чистым одеяльцем… Тут послышался цокот каблучков, и во внешнюю комнату впорхнули какие-то девицы. Защелкали замочки дамских сумочек — это вновь вошедшие принялись прихорашиваться перед зеркалом, треща при этом без умолку.

Всецело поглощенная Ребеккой, Мей особенно не прислушивалась к манерному, томному голосочку той, что, кажется, верховодила в беседе. Но тут прозвучало имя Энтони — и Мей навострила уши.

— Глазам своим не поверила, когда его увидела!

— Да ну?.. Ах черт! — выругалась особа с голосом визгливым и резким. — Тушь позабыла. Лапуля, ты не одолжишь мне свою?.. Да что ты, он же часто наведывался сюда с Корал. Эти двое, считай, торчали здесь каждый вечер, пока он работал в Де-Мойне.

— А парень классно выглядит, правда? — промурлыкала первая из девиц.

— В миллион раз лучше, чем в нашу последнюю встречу, — заверила обладательница визгливого голоса. — То-то он убивался, когда бедняжку Корал опускали в могилку. Уж я бы его утешила! Да только шанса не подвернулось…

Мей словно приросла к месту. Она знала, что следовало бы развернуться и уйти, но Ребекку еще предстояло перепеленать. Да и сил не было предстать перед этими девицами… и перед Энтони. Он приводил сюда Корал! Мей как завороженная уставилась на кольцо с бриллиантом, послужившее поводом устроить сегодня небольшой праздник в честь помолвки. Зачем Энтони выбрал именно этот ресторан? Ведь в Де-Мойне их полным-полно, с горечью подумала она.

— Как тебе его нынешняя куколка? — полюбопытствовала первая из девиц.

— Абсолютно не его тип, — авторитетно заявила вторая. — Он всегда «западал» на брюнеток. Небось, до сих пор вздыхает по Корал. Впрочем, вздохи вздохами, а нельзя же вечно спать в холодной постели! Этот парень — настоящая секс-машина! Корал, бывало, рассказывала, что ночами он неутомим.

Мей с трудом сдержала гневный возглас и едва не выронила подгузник. Энтони спал с Корал! И торопливо принялась пеленать малышку, вознамерившись гордо выйти в общую комнату и шокировать гнусных сплетниц.

— Наверное, ему экономка понадобилась. Не может же он вечно возиться с чужим младенцем! — просюсюкала первая из девиц.

— Ну и дура же ты, моя милая! — фыркнула обладательница визгливого голоса. — Я в свое время всласть посудачила с приходящей домработницей Корал. Она тогда уже жила с Ником Фоссеттом. Домработница застукала Корал и Энтони голышом в ванной — вот ее и уволили.

Нет! Нет! Сердце Мей неистово забилось в груди. Злые слезы слепили глаза, и крохотные пуговки никак не попадали в петельки.

— Так это — ребенок Энтони! — задохнулась от удивления первая из сплетниц.

— Боже милосердный, наконец-то до тебя дошло! — воскликнула вторая.

Мей была не в силах двинуться с места. Она заткнула уши, но громкий, пронзительный голос разоблачительницы сделал бы честь командующему парадом на военном плацу.

— А ты как думаешь? Кто скорее заделает женщине ребенка — больной, хилый старикан или молодой здоровяк? Ты же знаешь, Корал просто обожала этого парня. Такие, как она, все гребут под себя. Ей вынь, да положь и деньги, и дом, и богатого любовничка, связанного с нею крепче крепкого, раз она родила ему младенца.

— Ну что ж, она получила, что хотела, — вздохнула первая, на мгновение расчувствовавшись.

— Да только на пользу ей это не пошло! — взвизгнула вторая.

Затем сплетницы умолкли. А Мей так и стояла, не шевелясь. К щекам прихлынула кровь, в ушах оглушительно звенело. Неожиданно к горлу подступила тошнота. Только громадным усилием воли Мей удалось унять позывы к рвоте.

Перед внутренним взором возник образ Корал — прелестное лицо, обольстительная фигура. Какой мужчина сумел бы устоять перед ее чарами? Итак, Энтони спал с Корал, с женщиной, которую любил и, возможно, любит до сих пор.

Мей вспомнила, что за тост провозгласил Энтони в день, когда сделал ей предложение. «За самую любимую из женщин». Наверное, поднимал бокал в память Корал…

Она отчаянно пыталась вспомнить хоть один-единственный случай, когда Энтони сказал бы: «Я люблю тебя, Мей». И не могла.

Ее подло использовали, причем не единожды. Ради секса, ради комфорта, ради того чтобы обеспечить себе опекунство над Ребеккой. Бекки, ненаглядная, обожаемая Бекки, — плод интрижки с отцовской невестой!

Внезапно ей отчаянно захотелось посмотреть в лицо Энтони, словно Мей надеялась прочесть в нем правду и ничего кроме правды. Глаза ее потускнели от боли, но она собрала сумку с детскими вещами, торопливо подкрасила губы, ущипнула себя за щеки, чтобы те порозовели, и с ребенком на руках вышла в общую комнату.

Две пары горящих от любопытства глаз тут же уставились на нее. В полнейшей тишине Мей посмотрела в зеркало, зачем-то поправила прическу. Затем молча оглядела сплетниц, улыбаясь насмешливо и невозмутимо, и почувствовала, что одержала маленькую победу, когда те поспешно отвернулись. Она с достоинством вышла из дамской комнаты, разом окунувшись в шумную атмосферу переполненного ресторана.

Отводя глаза в сторону, она осторожно передала Энтони маленькую Ребекку.

— Вот тебе твое сокровище, живое и невредимое, — сказала Мей, умело скрывая боль.

Энтони рассмеялся и изобразил, что проверяет, на месте ли ручки и ножки. Бекки радостно агукала, пускала пузыри и улыбалась беззубой улыбкой. У Мей перехватило дыхание. Кто бы при взгляде на этих двоих усомнился, что Энтони без ума от малышки!

Потому что Ребекка его дочь. Его и Корал.

Пытаясь унять дрожь, Мей сделала вид, что поправляет салфетку, затем принялась с ожесточением мешать кофе.

— Ты заслужила приз, — протянул Энтони, улыбаясь ей своей неотразимой улыбкой.

Да ну? — подумала Мей. Медаль за непроходимую глупость?

— Еще как заслужила, — пробормотала она, принимаясь за пирожное. На вкус оно оказалось не лучше ваты.

— Не пройтись ли нам по магазинам? — предложил Энтони. — Скупим город подчистую!

Сердце Мей сжималось от ужаса, в легких не хватало воздуха, пульс участился. О Боже, ей этого не выдержать! Как она доверяла любимому, как восхищалась им! А он, чтобы скрыть собственное предательство, одурачил всех! Людей за соседними столиками, что с интересом смотрят на ее кольцо, ее саму и главное — ее отца! Как может этот тип жить в ладу с самим собою, зная, что натворил?

— Ловлю тебя на слове, — проговорила Мей, изумляясь собственной выдержке. — Ты сам удивишься, с какой транжиркой связался!

Свинья, думала она меж тем. Мерзавец! Негодяй! Низкий лжец!

Краем глаза Мей заметила, как в зал вошли знакомые сплетницы, и, повинуясь внезапному порыву, помахала им рукой. Энтони обернулся — и оцепенел. Глаза его сузились, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Совесть никак проснулась, решила Мей.

— Ты знаешь этих женщин? — резко осведомился он.

Мей продолжала улыбаться, невзирая на холод, пробирающий ее до костей.

— Они были в дамской комнате, — небрежно пояснила Она. — Такие болтушки!

На мгновение Энтони словно утратил дар речи. На лице его отразилась тревога, а Мей продолжала улыбаться, хотя сердце ее неотвратимо превращалось в кусок льда.

— И о чем же они болтали? — глухо осведомился он.

— О тебе, дорогой. — И поспешно добавила: — Когда мы поженимся… как ты представляешь себе нашу жизнь?

Энтони заметно расслабился, шумно выдохнул. Нет уж, еще не все! — мстительно подумала Мей.

— Я работаю дома, ты учишься на историка. Мы оба ухаживаем за твоим отцом и за Бекки… Ты ведь теперь у нас эксперт по пеленанию. Готовим по очереди. Сегодня у меня сгорает ужин, завтра — у тебя. — Серые глаза привычно заискрились. — И в постели безумствуем тоже по очереди. Чур, я первый.

И тут терпение Мей иссякло.

— Хмм… С выдержкой у тебя и в самом деле плоховато, верно?

Энтони напрягся: кажется, собеседница уже не шутит. Через плечо оглянулся на девиц в дальнем конце ресторана.

— То есть? — угрожающе осведомился он.

— То есть, если под одним с тобою кровом живет женщина, ты просто не можешь не распускать рук. Я-то, глупая, думала, что ты купился на мои неисчислимые достоинства. А выходит, тебе подошла бы любая… желательно брюнетка, но ежели таких нет, то сойдет кто угодно…

— Мей, что они тебе наговорили? — тихо спросил Энтони.

— Правда, это ужасно возбуждает, когда крутишь интрижки в пределах одной семьи? — язвительно продолжала Мей. — Приятно затащить к себе в постель невесту своего друга, а потом и его дочь?

Стороннему наблюдателю показалось бы, будто Энтони, мило улыбаясь, непринужденно беседует с невестой о сущих пустяках. И только Мей знала: он вне себя от ярости.

— Здесь не место обсуждать наши дела…

— Твои дела, не наши.

Энтони закусил губу.

— Не торопись меня судить, — дрогнувшим голосом произнес он. — Поехали домой. Все было не так, как тебе кажется, Мей. Погоди расстраиваться.

— Ну разве у меня расстроенный вид? — проворковала она, демонстрируя ослепительную «голливудскую» улыбку.

— Да. Скулы заострились, на виске пульсирует жилка, глаза потухли. Едем! — коротко приказал Энтони.

Ей очень хотелось дать выход своим чувствам. Но, стиснув зубы, она молча уселась на переднее сиденье «мерседеса». Энтони пару раз попытался заговорить с нею, но Мей проигнорировала все его попытки, и он сдался.

Оказавшись в гостиной, она налила обоим бренди и встала напротив камина, по-хозяйски подбоченившись. Пусть этот тип зарубит себе на носу, что с ней шутки плохи!

— Итак, у тебя был роман с Корал? И ты сделал ей ребенка, да? — холодно осведомилась Мей, решив не ходить вокруг да около, а сразу взять быка за рога.

Энтони выругался про себя. Он был бледен как полотно, с загорелого лица исчезли все краски.

— Давай расставим все точки над «i». Кто мать ребенка? — спросила Мей.

— Я уже говорил, что Бекки — дочка Корал, — хрипло ответил Энтони.

— А кто отец?

Теперь все зависело от его ответа — жизнь Мей, ее будущее, счастье ее отца и маленькой Ребекки…

— Почему бы тебе не взглянуть на свидетельство о рождении? — Запрокинув голову, Энтони одним глотком осушил бокал с бренди и вызывающе сощурился. — На документе стоит имя твоего отца. Он обожает Бекки. Ты отлично знаешь, что только благодаря ребенку Ник вновь обрел радость, надежду, волю к жизни…

— В таком случае ты здесь больше не нужен! — отрезала Мей и увидела, как в серых глазах плеснулось отчаяние. — Я намерена сама ухаживать за умирающим отцом. И неважно, как мучительны будут его последние дни. Я, и только я, буду с ним рядом, потому что я его ближайшая родственница! Мне плевать, что ты намерен делать и где жить — только не в этом доме!.. Ведь это дом моего отца, позволь тебе напомнить. И здесь поселюсь я. Ты можешь приходить в гости… отец тебе только порадуется. Мы будем держаться друг с другом учтиво и вежливо — ради отца. А потом, когда отца… не станет, я возьму на себя воспитание моей сводной сестры, а ты исчезнешь из нашей жизни. Потому что со смертью отца у тебя не останется ни единой веской причины здесь появляться.

Несколько секунд Энтони отрешенно смотрел на нее. В серых глазах читался неизбывный ужас — и истерзанное сердце Мей снова сжалось от боли. Он пытался заговорить, но тщетно. И молодая женщина поняла, что Бекки и впрямь дочь Энтони, и сейчас сбывается самый страшный из его ночных кошмаров.

Время шло. Мей словно приросла к месту, не в силах даже пошевелиться.

Отрицай все! — мысленно молила она. Скажи, что Бекки — дочь моего отца. Что интрижка с Корал была лишь мимолетным увлечением, не более. Что ты любишь меня, только меня, меня одну!

Энтони являл собою воплощенное горе и муку. Сгорбившись, стоял он, глядя в пол, не смея поднять глаз.

Мей любила его всей душой, и при виде его страданий у нее разрывалось сердце. Но Мей знала: стоит смягчиться — и она погибла. Энтони заставит ее жить с ним сначала ради отца, потом ради Бекки. Тогда остаток дней своих она проведет в аду, страстно и безнадежно обожая человека, от которого осталась лишь оболочка, а сердце умерло.

— Я люблю тебя, — хрипло проговорил он. — А ты любишь меня. Мы… У нас могли бы быть дети…

Что за ирония судьбы! Это же Барделл, вылитый Барделл! Еще один эгоист, возомнивший себя хозяином мира… Любитель определенного типа женщин — покорных, смиренных, послушных и чтобы в постели превращались в тигрицу!

— А я тебя, похоже, нет, — фыркнула Мей. — А то бы бросилась тебе на шею и закричала, что все понимаю и прощаю. Но мне почему-то все равно. Наверное, мне просто недоставало хорошего секса. Барделл в этом отношении мне скучать не давал, — безжалостно проговорила она, ненавидя себя, а заодно и собеседника за то, что принудил ее к этому разговору. — Ты был прав, советуя все хорошенько обдумать. Я бросилась в твои объятия под влиянием минутного порыва… в силу самых разных причин. А теперь вот говорю: хватит, надоело! За Бекки я отлично присмотрю. В конце концов она мне сестра, верно?

Ответа не последовало. Может, сплетницы ошиблись? Энтони ни за что не уступил бы собственного ребенка без боя. Он бы во всем признался, предложил какой-нибудь компромисс, стал молить об опекунстве…

Мей провела рукой по лицу. Какая, в сущности, разница, кто отец ребенка? Она никогда больше не сможет доверять Энтони.

— Я уйду, — еле слышно выдохнул он. Огромные, трагически расширенные серые глаза неотрывно глядели в одну точку. Губы побелели.

Терзаясь от непереносимой боли, Энтони повернулся, пошатнулся, задержался на мгновение у детской кроватки. Взял крохотные ручки в свои. Малышка радостно заагукала, заулыбалась беззубым ртом.

Мей беззвучно всхлипнула в углу. С трудом сдерживая слезы, борясь с комком в горле, Энтони терзал себя, любуясь дочкой сквозь боль и горе, удивляясь совершенству маленького личика.

Сбылось все, чего он так боялся. Он теряет свое дитя… Энтони стиснул зубы, запрещая себе молить о прощении. Думать нельзя. Только действовать. Скрепить сердце стальными обручами воли — иначе оно разобьется.

Ведь еще не раз и не два он придет сюда повидаться с Ником. И с Мей, и с Бекки…

Энтони резко выпрямился. Извлек из кармана записную книжку, нацарапал номер телефона, швырнул листок на стол.

— Если что — звони. За вещами я пришлю.

И, точно слепой, направился к двери, налетев по дороге на стол. Помогите мне выстоять! — заклинал он судьбу. Дайте мне сил!

Борясь с безумием, Энтони захлопнул входную дверь. Яростно впихнул ключ в замок зажигания, и, взревев, машина пробудилась к жизни. Энтони вытер покрасневшие глаза платком.

Ошибки обходятся дорого, думал он. Любить — опасно. Этой роскоши он впредь себе не позволит. Никогда, ни за что, ни за какие коврижки. Из-под колес брызнул гравий. Энтони взглянул в зеркало заднего вида. Мей стояла в дверях, с малышкой на руках.

— О Боже! — в отчаянии простонал он и исступленно нажал на педаль газа.

9

В доме воцарилось пугающее безмолвие. Она — одна, и некого винить в этом. Видя, как Энтони прощался с Бекки, Мей страдала не меньше его. Этого душераздирающего зрелища ей до конца жизни не забыть.

Слезы иссякли. Мей без сил рухнула в кресло, зная, что рано или поздно придется встать и уложить Бекки. Девочка тихонько захныкала — видимо, переживания Энтони передались и ей.

Точно во сне Мей встала, взяла бутылочку, пеленки и устало побрела в детскую. Бекки раскричалась не на шутку. Оцепенев от горя, убитая и потрясенная потерей любимого, молодая женщина попыталась успокоить малышку, расхаживая с ней по комнате, как это делал Энтони. Трюк не сработал.

Но вот молоко согрелось. Мей еще ни разу не приходилось кормить Бекки. Оказалось, что удержать ребенка на руках, одновременно снимая колпачок с бутылочки, — непростая задача. Бекки вырывалась, изгибаясь всем своим крошечным тельцем. Запаниковав, Мей резко дернула за колпачок.

Колпачок отлетел в сторону вместе с соской. Теплое молоко выплеснулось, окатив ее с головы до ног. Едва не расплакавшись от досады, Мей отряхнула юбку и пошла на кухню за новой бутылочкой.

К тому времени, когда вторая порция вполне согрелась, она просто-таки насквозь пропиталась запахом молока, а Бекки захлебывалась плачем. Поначалу девочка отказывалась брать соску, но потом жадно вцепилась в нее и, всхлипывая и давясь, принялась судорожно глотать. Однако вскоре бросила соску и оглушительно завопила.

— Ну что ты, что ты, маленькая, — беспомощно приговаривала Мей.

Она неловко поставила бутылочку на стол, встала и снова принялась расхаживать взад-вперед по комнате, укачивая крикунью. Едва Бекки замолчала, Мей переложила ее с одной руки на другую и потянулась к бутылочке. Но малышка опять заплакала, и ходьбу пришлось возобновить.

Только спустя минут сорок Бекки наконец-то срыгнула. Облегченно вздохнув, Мей опустилась в кресло… и невзначай перевернула бутылочку. Соска покатилась по полу — ну вот, теперь придется стерилизовать!

Мей хотелось зарыдать в голос. Молочную смесь придется готовить и подогревать заново, а уж остывать бутылочки будут целую вечность!

— Прости, маленькая. Ну, прости, — всхлипнула она, чувствуя, что еще немного, и нервы ее не выдержат. — Тише, тише, только не плачь, пожалуйста! Я этого не вынесу!

— Дай ее мне.

— Энтони?! — задохнулась от изумления Мей.

— Ступай приготовь бутылочки. А я ее пока успокою, — сказал Энтони, упорно не глядя на женщину.

Спорить Мей не стала. Интересы Бекки важнее ее собственных. Она передала ребенка из рук в руки и сбежала по лестнице, сгорая со стыда при мысли о том, что показала себя такой неумехой. Вскоре появился и Энтони с девочкой в одной руке и игрушкой в другой. Видать, не доверяет, мрачно подумала Мей, ставя на огонь кастрюльку с водой.

Словно по волшебству Бекки перестала капризничать и занялась погремушкой. Мей облегченно перевела дух, неистовое сердцебиение постепенно унималось, пульс возвращался в норму.

— Ты что-то забыл? — поинтересовалась она деланно небрежным тоном.

— Нет.

— Значит, побоялся доверить Бекки такой безответственной особе, как я? — предположила Мей.

— Просто не нашел в себе сил расстаться с вами обеими.

— Потому что я твой пропуск к Бекки? — вспыхнула молодая женщина.

— Нет! — яростно запротестовал Энтони. — Потому что я люблю тебя. Потому что я жить без тебя не могу. Потому что не уступлю тебя без борьбы. Ты моя жизнь. Без тебя я — ничто!

— Не надо! — простонала она.

— Наполни бутылочки, — мягко напомнил Энтони.

Остудив молочную смесь, Мей без сил рухнула в просторное кресло. Энтони пододвинул стул и передал ей Бекки.

Любуясь тем, как малышка мирно посасывает бутылочку, Мей не могла прийти в себя от изумления. Почему совсем недавно у нее все валилось из рук, а сама она готова была биться в истерике? Всему виной комплекс неполноценности, удрученно решила Мей. Ведь ей так отчаянно хотелось доказать себе и окружающим, что из нее получится отличная мать!

Накормив малышку, она заменила ей подгузник и перепеленала ее. Энтони наблюдал за происходящим, не говоря ни слова. И Мей оказалась на высоте: ватка, крем, присыпка, пеленка — со всем этим она управлялась так, словно всю жизнь только младенцами и занималась.

Закончив, она молча протянула ребенка отцу. Энтони уложил малышку в специальное детское сиденье, закрепил над ней ремень и, взяв Мей за руку, едва ли не силой усадил в кресло. А сам присел рядом — так, что колени их едва не соприкасались.

— У меня был роман с Корал, — тихо проговорил он.

— Ничего не хочу знать! — воскликнула Мей, отворачиваясь.

Двумя пальцами Энтони ухватил ее за подбородок и развернул лицом к себе.

— Если ты сейчас меня не выслушаешь, то будешь сожалеть об этом до самой смерти.

— Если тебе так приспичило исповедаться — валяй! — пожала она плечами. — Мне твои признания, что прошлогодний снег…

— Ты видела, какая она…

— Ослепительная красавица, — убито проговорила Мей.

— Холодная, расчетливая интриганка.

— Что?! — Карие глаза изумленно расширились.

— Она всех обвела вокруг пальца. В том числе и меня. Я влюбился в искусно написанный портрет, а истинного лица не разглядел. Но очень скоро пелена спала с моих глаз. Она хамила официантам, клеркам в отеле — словом, всем, кого считала ниже себя. Транжирила деньги направо и налево. Изводила меня придирками и истериками. И однажды я объявил Корал, что между нами все кончено. Назло мне она познакомилась с твоим отцом, зная, как он богат и как я его уважаю.

Упершись ладонями в колени, Энтони подался вперед. Мей не отвела глаз.

— Твой отец тоже влюбился по уши, — продолжал Энтони. — Да и кто бы устоял перед ее чарами? Что-что, а науку флирта Корал изучила в совершенстве. Я попытался образумить Ника. Тогда мы впервые крупно повздорили, поскольку к тому времени он был уже без ума от Корал. Тем же вечером она переехала к нему, а вскоре уговорила купить другой дом — еще больше и роскошнее прежнего. Я заглядывал к ним все реже и реже…

— Но когда заглядывал, то виделся с Корал наедине, — перебила Мей, вспомнив историю о том, как их застала вместе приходящая домработница.

Она затаила дыхание. Если Энтони сейчас примется все отрицать, она укажет негодяю на дверь. Раз и навсегда.

— Ну, разве что однажды, — признался он. — Я работал в саду. Ник попросил помочь с изгородью. Перемазался с ног до головы. Пошел принять душ. И тут появилась Корал… из одежды на ней были только тапочки. Я предложил ей убраться ко всем чертям.

— А вас кто-нибудь видел? — помолчав, осведомилась Мей.

— Не думаю. Корал прокричала мне что-то оскорбительное и убежала. А спустя минут десять уже сцепилась с приходящей домработницей… Для прислуги Корал была сущим проклятием. Кажется, бедная женщина не стала терпеть ее выходок и вскоре уволилась. Погоди минутку… Бекки, кажется, заснула. Отнесу-ка я ее наверх.

— Я с тобой, — объявила Мей, решив ни на мгновение не выпускать Энтони из поля зрения.

Он уложил малышку в кроватку, заботливо накрыл одеяльцем и спустился гостиную. Мей присела на край дивана, а Энтони расположился на полу у ее ног.

— Это правда, — тихо произнес он. — Либо ты мне веришь, либо нет. Я ничего не могу доказать. Единственное, о чем я прошу тебя, прими во внимание все, что обо мне знаешь… В конце концов, твой отец дружил со мною не один год, уважал меня и ценил… А на другую чашу весов пусть ляжет репутация Корал… Есть мудрая пословица: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Как тебе подруги Корал — понравились?

— Брр! — передернулась Мей. — Но я… не смею поверить тебе, — чуть слышно сказала она.

— Понимаю. Но дай мне закончить. Когда стало ясно, что Ник не торопится завершить дело законным браком, Корал чуть с ума не сошла от беспокойства, зная о своей беременности. Ник конечно же был на седьмом небе от счастья. Однако свадьбу все откладывал и откладывал. А Корал не просто злилась — она рвала и метала. После одной бурной ссоры она выскочила из дому, проклиная всех и вся…

— И попала в автокатастрофу, — докончила Мей.

Энтони кивнул, провел по лицу рукой, словно отгоняя кошмарное видение.

— Это было ужасно, — глухо проговорил он. — Корал врезалась в дерево. Ник словно обезумел, во всем виня себя. При взгляде на него у меня просто сердце разрывалось.

— А ты что почувствовал, узнав о гибели Корал? — срывающимся голосом спросила Мей.

— Не знаю. Злость, раздражение, досаду…

— Ты огорчился?

Энтони невесело рассмеялся.

— Не так, как ты думаешь. Не из-за нее. Когда я ее увидел — израненную, умирающую, — у меня сердце сжалось от жалости к ней. Но то же самое я бы почувствовал, будь на ее месте любой другой человек… Кроме того, когда-то мы были близки, что бы уж там я ни думал о ее нравственности и душевных качествах. Она призналась мне, что отец Бекки не Ник. И я понял, почему наш разрыв поверг ее в такой ужас и почему она поспешила подыскать мне замену. Из сострадания — ведь Корал была обречена — я пообещал ни единой живой душе не выдавать ее тайны.

— Отец Бекки — ты, — всхлипнула Мей.

Энтони отвел глаза.

— На этот вопрос я ответить не могу. Я по-прежнему связан словом. Скажу тебе вот что: Корал вот-вот должна была родить, но Нику точных сроков так и не назвала. Хочешь — посчитай сама и сделай выводы. Мы с Корал были любовниками, Мей. Но лишь до того, как на сцене появился твой отец. С этого момента я к ней и близко не подходил. Я слишком уважал Ника. Я не стал бы охотиться в чужих угодьях, даже если бы и любил ее по-прежнему.

— Тебя потрясла ее смерть, — упрямо настаивала Мей.

— Скорее, последствия этой смерти, — поправил Энтони. — Ник серьезно заболел. Новорожденная малышка осталась на моих руках. Мне предстояло организовать похороны Корал и врать всем и каждому насчет того, какую потерю мы понесли. Зная при этом, что моя… что Бекки будет считаться дочерью Ника, что именно так запишут в ее метрике. А поскольку смертельно больной Ник с ума сходил от радости при мысли о ребенке — ведь Бекки — это все, что осталось ему от Корал, — я никогда не смог бы разбить ему сердце, во всеуслышание объявив о своем отцовстве.

Энтони ласково взял Мей за руку.

— А как бы поступила ты на моем месте? Что бы ты предпочла? Мучительную, ужасную правду или ложь во спасение? Я часами мерил комнату шагами, надеясь, что правильное решение придет в голову само собою, да только все без толку. Ради Ника я промолчал. Вот тебе и вся история.

— Ради Ника или ради Корал? — решила уточнить Мей.

— Твоему отцу не пошло бы на пользу известие о том, что Корал обманула его, назвав отцом своего ребенка, — удрученно ответил Энтони. — Я знал, что он умирает. Мог ли я причинить ему лишнюю боль?

— А потом ты бы удочерил Бекки?

— Еще бы!

— Но тут появилась я и нарушила все твои планы.

— Ты нарушила мой покой, — не сдержал он улыбки.

— И ты придумал отличный выход. Если ты женишься на мне, Бекки навсегда останется при тебе, — вздохнула Мей.

— Как ты можешь так говорить? — воскликнул потрясенный до глубины души Энтони, вскакивая на ноги. Подобный взрыв чувств исключал всякое притворство. — Я сделал тебе предложение, потому что люблю тебя! Я без ума от тебя! Я все время о тебе думаю. Ты сама отлично это знаешь!

Да, она это знает! Энтони ее любит! А Корал по-настоящему никогда не любил. Сейчас Мей даже представить их вместе не могла. Все, в чем уверял ее Энтони так искренне и пылко, подтверждалось делами. Этот человек поставил себя в заведомо невыносимое положение: он щадил чувства ее отца, ради Ника выгораживал Корал и защищал интересы Бекки. А о себе не думал. Что за бескорыстная самоотверженность!

— Мей, — снова заговорил Энтони. — Я отлично понимаю, как это все выглядит со стороны. Женившись на тебе, я и впрямь решаю все свои проблемы. Это — удивительный, потрясающий подарок судьбы, иначе не назовешь! Но если ты думаешь, что я способен жениться по расчету, так ты меня совсем не знаешь! Брак — это святая святых, к нему не подходят меркантильно! Женщина, которая станет для Бекки злой мачехой, мне не нужна. Даже если эта женщина сексапильна и изобретательна в постели, волосы ее пахнут парным молоком, а тело сводит меня с ума! Даже если рядом с нею мне тепло и спокойно и кажется, будто я обрел верного друга на всю жизнь… Что это ты делаешь, Мей? — глухо спросил он.

— Заправляю тебе за ухо прядь волос, — проворковала она. — У тебя мысли путаются. Нельзя спокойно рассуждать во власти чувств. Так что дай-ка я лучше тебя поцелую… А теперь скажу кое-что на ушко…

— Мей…

— Я люблю тебя, — выдохнула она, ласково покусывая его мочку уха. — А теперь тебе предстоит убедить меня в том, что и ты меня любишь.

— Хмм… — Пока Энтони раздумывал, Мей развязала узел его галстука. — Может, осыпать тебя бриллиантами?

Она покачала головой и неспешно расстегнула его рубашку.

— Или подарить яхту?

Мей улыбнулась и принялась деловито стягивать с него рубашку.

— Хочешь желтые сапоги с голенищами до бедра? Или ручного ягуара? Или бифштекс с картошкой?..

— Идиот, — ласково проговорила Мей. — Просто люби меня, — прошептала она, распахивая объятия.

Жизнь прекрасна, мечтательно думал Энтони, следующим утром пробуждаясь ото сна и ласково целуя в лоб спящую Мей. Скоро она встретится с отцом и они поселятся здесь, в доме, все вместе, одной семьей.

Но тут на него вновь накатило острое чувство вины — и райское видение растаяло, растворилось в воздухе. Ему снова придется лгать Нику. Более того, и Мей вынуждена будет обманывать собственного отца всякий раз, когда речь зайдет о Бекки, ведь старик считает малышку своей дочерью. Конечно, движут ими чувства самые что ни на есть благородные, но Энтони терпеть не мог лжи и притворства, так что нынешнее счастье его было приправлено изрядной долей горечи.

И все-таки изменить ситуацию Энтони был бессилен, поскольку дал слово умирающей и нарушить его не мог.

В тот день, как обычно, он вместе с Бекки отправился навестить больного. Энтони владели смешанные чувства. И когда Ник, с нежностью глядя на малышку, справился о том, как поживает «его дочурка», несчастный отец поморщился, словно от боли.

Энтони покорно передал девочку старику и, пытаясь отвлечься от угрызений совести, неспешно и деликатно пересказал Нику все обстоятельства появления Мей. Тот внимательно слушал.

Пару раз Энтони терял нить рассуждения, поскольку мысли его вновь и вновь обращались к «заговору», что им с Мей неизбежно придется плести вокруг маленькой Ребекки. Но Ник, иронически улыбаясь, неизменно возвращал собеседника к теме беседы, пока история не подошла к концу.

— Выходит, во всем виновата Корал, — вздохнул старик, помолчав.

— Она боялась будущего, чувствовала себя незащищенной… только поэтому и уничтожила письма Мей, — великодушно вступился за интриганку Энтони. — Ведь Корал панически боялась потерять тебя. — Он потрепал больного по плечу. — Прошлого не воротишь. Все мы совершили немало ошибок. Но Мей отчаянно хочет с тобой познакомиться. Ник, она просто чудо!

Старик долго молчал. Энтони затаил дыхание, дожидаясь его решения. Он уже более часа пел Мей дифирамбы и с тайной радостью подмечал, что Ник расцветает на глазах и так и сияет отцовской гордостью.

Бекки нетерпеливо заерзала, радостно заагукала, замолотила по воздуху крохотными ручонками. Энтони с тоской любовался дочкой.

— Мне бы хотелось с ней увидеться, — срывающимся голосом произнес больной. Он вздохнул поглубже и решительно передал ребенка Энтони. — Забирай свою дочь и передай Мей, чтобы пришла ко мне завтра с утра пораньше.

— Замечательно! — Широко улыбнувшись, Энтони вскочил и порывисто прижал ребенка к груди. — Мей будет в восторге! Ты ее сразу полюбишь…

На губах старика заиграла непривычно печальная улыбка. Энтони запнулся на полуслове и озадаченно умолк.

— Что такое? Я что-то не то сказал? — выпалил он.

— Нет, ты очень красноречиво промолчал, — вздохнул Николас, выпрямляясь на кровати. — Ты ничуть не удивился, когда я назвал Бекки твоей дочерью.

Энтони в ужасе уставился на друга, не в силах вымолвить ни слова.

— Полагаю, это и есть одна из упомянутых тобою «ошибок», — тихо заметил Николас.

Мир стремительно закружился вокруг своей оси, грозя рассыпаться на куски, затем вновь обрел равновесие.

— Ник! — хрипло выкрикнул Энтони, понимая, что надо как-то выпутываться, и отчаянно пытаясь подобрать нужные слова. — Я… я…

— Только не смей отрицать! — яростно перебил Николас. — Уж от тебя я этого не заслужил!

— О Боже, — в ужасе прошептал Энтони. — Что я наделал!

Застонав от безысходности, он рухнул в кресло. Он проиграл. Как отреагирует Ник? Бекки для него — все. На мгновение потеряв бдительность, точно последний идиот, он своими руками погубил счастье друга, его надежды и радость отцовства.

Уж ему ли не знать, сколь глубоки отцовские чувства! Если бы у него отняли Бекки, он бы обезумел от горя…

Воображаемый сценарий счастливой семейной жизни развеялся по ветру. Николас теперь и разговаривать с ним не захочет, и умрет с ненавистью в сердце… Энтони поморщился, точно тупой нож медленно повернули в его сердце. Он любил старого друга сильнее, чем мог выразить словами.

Энтони приготовился к суровой отповеди, с ужасом предчувствуя, какими последствиями обернется гнев старика для Мей и для их грядущего брака. Он конченый человек… Кто, как не он, сделал все возможное и невозможное для того, чтобы Мей так и не воссоединилась с отцом!

А Николасу суждено умереть в одиночестве, на руках у чужих людей, не зная заботы родных и близких…

— Не могу больше, — хрипло выдохнул Энтони, глядя в пол. Слишком стыдно ему было встретить осуждающий взгляд бледно-голубых глаз.

— Тебе больно, — проговорил Николас на удивление мягко.

Энтони убито кивнул.

— Как ты узнал про Бекки? — с трудом проговорил он, словно со стороны слыша собственный, с трудом узнаваемый голос.

— Просто внимательно понаблюдал за вами. Я историк и привык сопоставлять факты. Ты смотришь на Бекки, и лицо твое светится заботой и нежностью. Ты от малышки без ума. Как только в голове у меня слегка прояснилось после всех этих лекарств, я понял, почему все так. Энтони! — воскликнул Николас. — Да поговори же со мной начистоту! Защищайся, черт тебя дери! Расскажи мне все! Зачем ты меня обманывал?

Энтони призвал на помощь все свое самообладание и приготовился к последнему, самому мучительному, испытанию. Ему предстояло держать ответ по всей строгости.

— Я сам ничего не знал, пока не повидался с Корал в больнице. Мне не хотелось тебя волновать, пока ты болен, — сбивчиво начал он. — Я просто не мог. Даже сейчас… Сам не знаю, как…

— Начни-ка с самого начала и рассказывай по порядку, пока не дойдешь до конца, — мягко посоветовал Николас. В стариковских глазах читалась доброта, и в сердце Энтони снова медленно провернули тупой нож стыда. — Доверься мне, — тихо продолжал больной. — Я очень к тебе привязан, Энтони, и видеть не могу, как ты мучаешься. Если ты руководствовался добрыми побуждениями, я тебя ни словом не упрекну. Ты подарил мне столько лет счастья, заменив сына! Неужто я отвернусь от тебя теперь? Я в тебя верю и знаю, что тоже дорог тебе. Логика подсказывает, что должно быть у всей этой истории какое-то рациональное объяснение.

Взгляды мужчин встретились. В глазах старика Энтони прочел искреннее сострадание и немного приободрился. Он заговорил — торопливо и сбивчиво, спеша выложить все как на духу. Рассказывал долго. И даже теперь не нарушил слова, данного бывшей возлюбленной. Энтони так и не сказал напрямую, что Бекки его дочь. Впрочем, все и так было ясно.

— Идиот! Твердолобый, непроходимый идиот! — обругал его Николас.

— Мне очень жаль… Я все на свете отдал бы, лишь бы не ранить твоих чувств…

— И потому ты темнил, ходил вокруг да около, надрывая себе сердце и заставляя себя лгать моего спокойствия ради! Я тебя не виню. Я даже Корал не осуждаю. Я видел ее насквозь. Я любил ее, хотя и знал, что отвечать любовью на любовь она разучилась давным-давно: всему виною ее прошлое… Все мы не безупречны, Энтони, — вздохнул старик. — Воображаю, каково тебе пришлось… Сущий ад, да и только!

— Как больно мне было тебя обманывать! — подтвердил Энтони. — Мы ведь всегда были откровенны друг с другом!

— Мне очень хотелось верить, что Бекки моя дочь, — со вздохом признался Николас. — Но у меня есть ты, и я люблю тебя всем сердцем. Давай считать, что Бекки в некотором роде моя внучка… А почему бы, собственно, и нет?

— Ник, ты и впрямь так думаешь? Ты не чувствуешь, будто…

— Я чувствую себя просто отлично. И искренне горжусь тобой. Горжусь всем тем, что ты ради меня сделал. Я перед тобою в неоплатном долгу… А Бекки я не теряю, верно? Главное, чтобы ты был счастлив, Энтони. Вот о чем я мечтаю.

До глубины души растроганный, Энтони обнял Николаса за плечи одной рукой, другой прижимая к себе дочь. Оба на миг утратили дар речи, не в силах справиться с обуревающими их чувствами. Но вот старик откашлялся и нервно сглотнул.

— Ты смотри, приведи ко мне Мей, — проговорил он отрывисто.

Проглотив застрявший в горле комок, Энтони неуклюже поднялся на ноги. Ощущение было такое, словно с плеч его свалилась небывалая тяжесть. Взгляд его прояснился, сердце забилось быстрее.

— Приведу, — хрипло пообещал он.

И не в силах скрыть смущения, принялся расправлять оборочки на детском чепчике. Энтони хотелось запеть от радости, а Николас выглядел куда более спокойным и счастливым, нежели за все последние недели.

— Ты соберись с духом, — подмигнул Энтони старику. — Твоя дочь просто ослепительна!

Крепко вцепившись в руку Энтони, примолкнувшая, побледневшая Мей поднялась по больничной лестнице и подошла к отцовской палате. Энтони, кативший перед собою детскую колясочку, на мгновение сочувственно сжал тонкие пальцы своей спутницы.

— Хочу ему понравиться, — прошептала Мей.

— И еще как понравишься, родная! Он оценит неординарность цветовой гаммы, — усмехнулся Энтони, окидывая взглядом ее мандариново-оранжевое шерстяное платье и густо-малиновый жакет. — И выглядишь ты восхитительно… Вот мы и пришли. Хочешь его увидеть — загляни вон в то боковое окошечко в стене. Это даст тебе возможность подготовиться.

Не в состоянии вымолвить ни слова, Мей молча кивнула. Сквозь смотровое окошко она разглядела изможденного высокого старика, который восседал в кресле, кутаясь в роскошный клетчатый плед. Ее отец…

На глазах молодой женщины выступили слезы. И Энтони крепко обнял любимую за плечи, давая понять, что в трудную минуту ей есть на кого опереться.

— Я уже люблю его, — срывающимся голосом выговорила Мей. — Особенно за то, как он обошелся с тобой, догадавшись, что ты отец Бекки. Я восхищаюсь им так, что и словами не выразишь. И ужасно хочу сделать его счастливым.

— Хочешь — значит сделаешь, — заверил Энтони. — Смотри, ему не терпится тебя увидеть!

Николас и впрямь поглядывал то на часы, то на дверь. Вот он отбросил со лба пышную седую прядь, пригладил волосы рукой, поправил воротник рубашки, одернул ее, выжидательно выпрямился.

У Мей сердце сжалось от сочувствия и любви. Выходит, отец тоже нервничает. Выходит, ему тоже очень хочется ей понравиться. До глубины души растроганная, она деликатно постучала и робко повернула дверную ручку, оглядываясь на своего спутника. Энтони ободряюще улыбнулся и подтолкнул ее вперед.

— Мей! — воскликнул Николас, раскрывая объятия.

Не помня себя от радости, она подбежала к отцу и расцеловала впалые щеки. Исхудавшие руки сомкнулись вокруг нее. Николас вновь назвал ее по имени. У Мей перехватило дыхание, и она прижалась лицом к отцовскому плечу, не в силах выговорить ни слова.

— Дай-ка мне рассмотреть тебя хорошенько, родная моя, — прошептал больной.

Всхлипнув, Мей отстранилась и опустилась на колени рядом с креслом, вытирая глаза платком.

— П-просто высказать не могу, что я ч-чувствую, — пролепетала она.

— Судя по тому, что рассказал мне Энтони, ты отлично справишься, как только придет второе дыхание, — улыбнулся старик, гладя ее по плечу.

Рассмеявшись, Мей одарила своего спутника лукавым взглядом.

— Энтони! — Николас порывисто протянул руку.

— Ты отлично выглядишь! — похвалил молодой человек, осторожно ее пожимая.

— И чувствую себя отменно. Привет, крохотулька. Небось, по-прежнему отцу полночи спать не давала? — ласково проговорил Николас, вглядываясь в личико спящего ребенка. Бледно-голубые глаза его затуманились слезами. — Спасибо тебе, — горячо поблагодарил он, оборачиваясь к Энтони. — Спасибо тебе за дочь. И за все, что было. — Старик перевел взгляд на Мей. — Этот парень — чистое золото. Весь свет обойди, а такого не сыщешь.

— Знаю, — ответила Мей.

— Я почему-то в этом не сомневался. Ну что, когда свадьба-то? — с деланной небрежностью поинтересовался Николас.

Молодые люди потрясенно переглянулись. Мей открыла рот от изумления; при виде этого зрелища Энтони не сдержал смеха.

— Но как?.. Но кто?..

— Даже у никуда не годной старой развалины вроде меня достанет ума разглядеть кольцо и распознать влюбленный взгляд-другой. Вы вообще сознаете, что глаз друг с друга не сводите?

— Первый раз слышим! — Прыснув со смеху, Мей поцеловала отца раз, а потом и еще раз, радуясь лукавым огонькам, вспыхнувшим в бледно-голубых стариковских глазах.

— Ник, я ее обожаю, — признался Энтони, поглаживая золотистые волосы любимой.

— И это правильно. Перед таким сокровищем никому не устоять. Вся в меня, верно?

— Старый самодовольный эгоцентрик, — проворчал Энтони, улыбаясь краем губ.

— Еще какой самодовольный! Если кто думает, что я слишком стар, чтобы втиснуться в пижонские шмотки и по всем правилам вручить невесту жениху, так он глубоко ошибается! — с деланным негодованием объявил Николас. — И, опережая все возражения, сообщаю: ни за что на свете я не въеду в церковь в кресле-каталке!

Мей в тревоге оглянулась на Энтони. Но того, похоже, самоуверенная похвальба старика нисколько не обеспокоила.

— Тогда уж изволь поскорее встать на ноги, старый ты притвора! — фыркнул он.

Николас расхохотался. Сначала тонко и надтреснуто, но постепенно смех набрал силу. И вот уже впалые щеки зарумянились, а тонкие, точно ниточка, губы словно бы округлились. Воистину смех — лекарство от всех болезней, с признательностью подумала Мей.

— Не послать ли нам негодяя куда подальше, папочка? — лукаво предложила она.

— Милая моя девочка, — театрально вздохнул Николас, — если бы не Энтони с его льстивыми уговорами, угрозами да тиранством, я бы до сегодняшнего дня ни за что не дотянул. Так что пусть себе сидит да поглядывает на тебя, точно кот на сливки, пока ты рассказываешь мне про свое житье-бытье. Может заодно разработать для меня программу по восстановлению сил…

— Горный поход на выживание как раз то, что нужно, — мечтательно предложил Энтони.

И вовремя пригнулся, уворачиваясь от метко запущенной в него виноградины. Отец и дочь переглянулись, не в силах сдержать смеха, и Энтони почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Николас поправится, непременно поправится! Энтони и Мей уже беседовали с лечащим врачом, и прогноз его оказался весьма благоприятным. Да, выздоровление старика граничило с чудом, но с очевидностью не поспоришь! Пациент Николас Фоссетт уверенно шел на поправку. Разумеется, двойной жизни никому не отпущено и болезнь еще даст о себе знать, но молодые люди были уверены: впереди у старика — немало счастливых лет. Уж они-то об этом позаботятся! Мей заботливо взбила больному подушки и намеренно перевела разговор в более спокойное русло, принявшись рассказывать о своем детстве.

Придвинув стул ближе, Энтони молча любовался ими. Здесь, в больничной палате, собрались трое самых дорогих ему людей, и все они были счастливы. Чего еще просить у судьбы? Рука его накрыла ладонь Мей. Взгляды их встретились.

— Я та-а-ак безумно рада! — пропела она, не в силах сдержать буйного ликования.

Рассмеявшись, мужчины заключили ее в объятия, и на Мей нахлынуло блаженное ощущение умиротворенности и покоя. Трое самых дорогих для нее людей — здесь, с нею. И судьба уготовила ей столько любви, сколько и вообразить невозможно. Мей порывисто перецеловала их всех: отца, Энтони, Бекки. И с удовольствием принялась планировать будущее.

Ведь для отца и Энтони у нее в запасе есть еще один сюрприз… Самый замечательный сюрприз на свете, который обоих — она знала это доподлинно — приведет в полный восторг.

Но не много ли для отца потрясений за один день? Нет, немного. Это беды и горести отнимают жизнь и здоровье, а радости, напротив, и смертельно больного с кровати поднимут! Вот соберутся они с Энтони уходить, и тогда, уже у самой двери, она так небрежно обронит:

— Дорогой, а не заглянуть ли нам по дороге в магазинчик «Для будущих матерей»? — И увидев его недоуменный взгляд, добавит с невинным видом: — Зачем? Да так, глядишь, понадобится…

Content

Кэй Мортинсен
Пока не поздно

1

2

3

4

5

6

7

8

9