Лора Джо Роулэнд

«Засекреченные приключения Шарлотты Бронте»

Моему литературному агенту Памеле Эхерн, за ее преданность и стойкость

Укрыт в секрете и молчанье

Клад человеческих сердец.

Открой мечты и упованья,

И чарам их придет конец.

Шарлотта Бронте. Вечернее утешение, 1846 г.

Я, право, не понимаю, что душит меня — такое яростное раздражение против сдержанности и упорного труда… тайное огромное желание обрести крылья…

Шарлотта Бронте. Письмо к Эллен Насси, 7 августа 1841 г.

Пролог

Существуют некоторые события, обладающие властью разрушать человеческие жизни и менять судьбы наций, но происходят они незаметно для широкой публики и не оставляют никаких письменных свидетельств, ибо их история — секрет, замкнутый в душах и воспоминаниях немногих смертных их участников. Такими и были события, которым я, Шарлотта Бронте, оказалась очевидицей в 1848 году.

Я поклялась унести этот секрет в могилу, а сказать о нем хоть слово — значит навлечь осуждение, скандал и позор на меня и предать священный долг. И все же известное мне жжет меня огнем, давит так, что либо надо дать ему волю, либо разбить хрупкий сосуд моего существа. Мне невыносимо думать, что необычайнейшие происшествия моей жизни останутся нерассказанными.

Произошли они в то время, когда в моей жизни были смысл и обещание будущего, а я была окружена теми, кого любила больше всего. Однако теперь, когда я пишу, миновал год, и их больше нет со мной. Вот так, обобранная и удрученная, я провожу ночь за ночью в страшном одиночестве, терзаемая воспоминаниями. Нет, я должна запечатлеть события этого лета, и будь что будет! И хотя я не знаю, прочтет ли кто-либо когда-либо эти слова, они останутся моей данью достоинствам тех, чью потерю я оплакиваю. Пусть эти страницы переживут их, дабы они не ушли в безвестность, пока их смертные останки рассыпаются прахом. Необыкновенный рассказ, к которому я приступаю, это правда, насколько я ее знаю, и я буду откровенной, как требует правда. Бог — мой высший свидетель, и молю Его простить меня, если в чем-то я оступлюсь.

Моя история начинается не с меня и не с той минуты, когда я оказалась втянутой в события, преобразившие всю мою жизнь. Начинается она по ту сторону земного шара в Кантоне, порту иноземной торговли южного Китая. День был 14 мая 1841 года. Вообразите сумеречное небо, набухшее грозовыми тучами, над британскими военными кораблями на реке перед Кантоном. Их высокие квадратные паруса вздымаются, как крылья дракона, а пушки и ружья на палубах грохочут, бомбардируя набережную. Китайская императорская армия отвечает залпами с военных джонок, из фортов и сторожевых башен на речном берегу. Там пламя пожирает доки и склады. Бурные воды отражают пламя, отливая багрянцем, будто насыщенные кровью. Дым клубится к стене, окружающей Старый город Кантона, а внутри него толпы китайцев панически бегут по тесным проулкам, спасаясь бегством. Грабители обшаривают покинутые лавчонки, солдаты-дезертиры бесчинствуют на улице перед особняком высокопоставленного императорского чиновника.

То, что определило все выпавшее на мою долю, произошло в ограде особняка, окруженного лабиринтом двориков и садов. Что именно произошло там в тот вечер, известно тем, кто более не может говорить, но я воссоздам эту страшную трагедию в надежде, что предположения, опирающиеся на факты, не исказят истины.

В особняке женщина по имени Прекрасная Нефрит скорчилась у себя в спальне на резной кровати с атласным пологом. На ней многоцветное шелковое одеяние, золотые украшения искрятся в ее черных волосах. Тонкие руки обнимают двух ее дочек, миниатюрные подобия ее самой. Их нежные личики обострились от испуга. Все трое слушают грохот канонады и буйные вопли, доносящиеся с улицы. Смрадные газы пороха смешиваются с ароматом жасмина в саду.

Прекрасная Нефрит страшится, что сражение будет продолжаться, пока от Кантона останутся одни руины и все в нем погибнут. Стражи особняка и вся прислуга сбежали. Она хотела бы последовать их примеру и скрыться с любимыми детьми от опасности, но ее муж приказал, чтобы они оставались тут до его возвращения.

Прекрасная Нефрит вздрагивает от громкого треска снаружи. Она смотрит в окно. Ночь озарена багряным неверным светом неба, отражающего пожар. Прекрасная Нефрит слышит торопливые шаги во дворике; вскоре она видит тени, двигающиеся по саду, где шелестят пальмы. Шаги поднимаются по ступенькам на веранду, и дверь распахивается с треском. Ледяной ужас охватывает Прекрасную Нефрит. Варвары вторглись в Кантон. Они ворвались в ее дом!

Она скатывается с кровати, увлекая дочерей с собой. Пятеро мужчин врываются в дверь. Один держит факел, и свет пламени играет на стенах покоя. Это не иноземцы, но китайские разбойники в лохмотьях и соломенных шляпах. У каждого в руке длинный нож. Ее дочки испуганно кричат, а она спрашивает мужчин, кто они и чего хотят. Они требуют, чтобы она сказала им, где ее муж. Когда она отвечает, что не знает, они принимаются громить покой: швыряют вазы на пол, переворачивают столы, ломают стулья и срывают со стен вышитые ткани. Перепуганные девочки цепляются за мать. Вновь мужчины требуют, чтобы она сказала, где ее муж. Даже знай она это, Прекрасная Нефрит не смогла бы его предать.

Теперь два злодея хватают девочек. В ужасе Прекрасная Нефрит крепче держит малюток, но мужчины вырывают их у нее. Девочки рыдают, пока она молит мужчин не причинять зла ее детям. Один из злодеев ударяет ее ножом — она вскрикивает. Лезвие разрезает ее одеяние. Ослабев от ужаса, открыв рот, она прижимает ладони к струйке крови, бьющей из ее груди. Еще удар ножа. Прекрасная Нефрит вскидывает руки и ощущает, как нож рассекает ее тело. В отчаянии она пытается отпрянуть от своего мучителя. За его спиной она видит, как ее девочки стараются вырваться из рук злодеев. Они пронзительно кричат, и их крик разрывает ей сердце. Она падает на колени, истекая кровью из бесчисленных ран, стеная от боли и ужаса, тщетно зовя на помощь.

Были ли последними звуками, которые она слышала, гром пушек атакующих кораблей и вопли ее дочерей?

Мне никогда не узнать последние мысли этих трех невинных жертв, но я твердо знаю, что горла у них, когда их нашли, были перерезаны, а их тела изуродованы. Почему они были зарезаны и к каким последствиям привело их убийство, эти факты прояснятся вкупе с моей ролью в истории, которая начинается семь лет спустя.

Шарлотта Бронте, июль 1849

1

С ловкостью рассказчицы я перекидываю календарь: дата теперь пятница, 7 июля 1848. Я вращаю глобус и смотрю на мою родную деревню Хоуорт на севере Англии. Читатель, я предлагаю тебе картину Хоуорта утром того судьбоносного дня, когда начались мои приключения. Солнце, выглядывающее из громоздящихся курчавых облаков в бескрайнем лазурном йоркширском небе, озаряет старинные каменные дома по сторонам мощеной Главной улицы. Лавочники отскребают свои пороги, фермер гонит стадо овец, и деревенские женщины идут с корзинами мимо запряженной одной лошадью повозки, доверху груженной состриженной шерстью. В верхнем конце Чёрч-роуд в одиночестве самого высокого места в деревне стоит дом священника, двухэтажный, построенный из серого кирпича, крытый каменными плитками и обрамленный кладбищами. За домом простираются пустоши — пологие холмы, одетые серовато-зеленым вереском, сливающиеся с далеким горизонтом.

Внутри я подметала пол в прихожей, как вдруг услышала стук в дверь. В недоумении я поставила метлу и открыла. Мой младший брат Брэнуэлл качнулся в мою сторону и рухнул поперек порога к моим ногам.

— Брэнуэлл! — встревожено сказала я, щурясь на него сквозь очки.

Он поднялся на колени и беспечно улыбнулся мне снизу вверх.

— А, моя милая сестра Шарлотта, — сказал он заплетающимся языком. — Как удачно, что ты оказалась тут как раз вовремя, чтобы приветствовать мое возвращение.

Я смотрела на его помутнелые глаза и свинцовую бледность лица, на измятую одежду и взлохмаченные каштановые волосы. От него исходил смрадный запах виски.

— Ты опять пил.

Я испытывала гнев, отвращение и беспомощность, которые вид пьяного Брэнуэлла всегда вызывали во мне.

— Чуть-чуть хлебнул в гостинице «Черный бык», — возразил Брэнуэлл, кое-как поднимаясь на ноги. — Жизнь здесь становится непереносимо нудной, так неужели ты попрекнешь меня за то, что я развлекусь разок-другой?

— Да только это не разок-другой. — Я захлопнула дверь с большей силой, чем следовало бы. — И дело не только в виски. Ты принял лауданум, ведь так?

Брэнуэлл, увы, опустился до того, что постоянно употреблял эту тинктуру опиума, растворенного в спиртном.

— Прости, Шарлотта, — сказал Брэнуэлл, — но я так нуждался в утешении. — Припадок кашля сотряс его исхудалое тело. — Неужели ты не видишь, как мне плохо? Пожалуйста, прости меня.

Я смотрела на брата, и невольное сострадание угасило мой гнев. Ему едва исполнился тридцать один год, но выглядел он на десять лет старше, таким испитым стало его когда-то красивое лицо. И все-таки я различала в нем образ крепкого ясноглазого мальчугана, который в детстве был самым любимым моим товарищем.

— Лучше поднимись наверх, пока папа не увидел тебя таким, — сказала я.

Дверь кабинета отворилась, и из нее вышел наш отец. В свои семьдесят с лишним лет папа все еще выглядел очень внушительно — рост выше шести футов, белоснежные волосы, строгое лицо и гордая осанка. Под черным одеянием священника он почти до подбородка обматывал шею широким белым шарфом, защищавшим его от йоркширских сквозняков и оберегавшим от бронхита. Он прищурился на Брэнуэлла сквозь очки, водруженные на крупном носу, и его лицо омрачило выражение тревожной растерянности.

— Я полагал, ты спишь наверху, — сказал он Брэнуэллу. — Ты отсутствовал всю ночь?

Брэнуэлл понурил голову, его кашель сменился хриплыми вздохами.

— Не всю ночь. Просто вышел промяться на пару часов, ей-богу.

— Обманывать грех, — нахмурившись, сказал папа с упреком, — и стыдно тебе призывать Бога в сообщники.

В дверях гостиной показались две мои младшие сестры, Эмили и Энн. Энн, аккуратная и тихая, как всегда, держала тряпку, которой стирала пыль с мебели. Когда она увидела Брэнуэлла, огорчение затуманило ее фиалковые глаза и нежные черты.

— О-о, — пробормотала она.

Эмили, высокая и долговязая, поддернула рукава-буфф — неизменно равнодушная к своей внешности, она упорно придерживалась этого давно вышедшего из моды фасона. Она закручивала банки с черникой, и ее передник пестрел фиолетовыми пятнами. От жара плиты ее каштановые волосы закудрявились, а длинное лицо раскраснелось. Она свирепо уставилась на нашего брата. Она больше не желала терпеть болезнь, конвульсивные припадки и непредсказуемые настроения, которыми Брэнуэлл омрачал наш дом.

— Ну, вы все насмотрелись на меня? — с внезапной воинственностью спросил Брэнуэлл. — Тогда я, пожалуй, прилягу. Переутомился.

Шатаясь, он направился к лестнице и споткнулся. Эмили с неохотой помогла мне отвести его наверх. Я невольно с грустью посмотрела на семейный портрет в лестничном колодце. Этот портрет написал Брэнуэлл. Когда он был моложе, у него был дар художника, и папа пожертвовал многим, чтобы платить за его уроки живописи. Мы все надеялись, что Брэнуэлл будет учиться в Королевской академии, но его честолюбие и наши мечты пропали втуне. Теперь, неуклюже взбираясь по лестнице, Брэнуэлл заплакал.

Мы с Эмили втащили его в спальню, которую он делил с папой. Энн откинула одеяло и вытащила оттуда подушки, которые он разложил так, чтобы обмануть нашего отца. Эмили и я уложили Брэнуэлла на кровать.

— Лидия, моя далекая чудесная Лидия! — стонал он. — Моя любовь к тебе погубила меня.

Шесть лет назад Брэнуэлл был домашним учителем сына преподобного Робинсона и миссис Робинсон в Торп-грин-холле вблизи Йорка. Лидия Робинсон, сорокалетняя развратница, соблазнила Брэнуэлла. Он безумно влюбился в нее, и они предавались бешеной страсти, пока муж не узнал про их связь и не уволил Брэнуэлла. И с тех пор Брэнуэлл тосковал по Лидии, топя свое горе в спиртном. В какую бесплодную пустыню он позволил этой ужасной женщине превратить свою жизнь!

— Никто из вас не понимает, как я страдаю, — стонал он, пока Эмили снимала с него башмаки. — Вы-то никогда не любили и не теряли, как я.

Я заставила себя сдержаться и не напомнила ему, что наш отец много лет назад потерял любимую жену, а мы — нашу мать. Эмили, суровая и безжалостная, молча спустилась вниз, но Энн ласково укутала Брэнуэлла в одеяло.

— Ох, Энн, да не хлопочи ты так! — вскрикнул Брэнуэлл. — Господи, да оставили бы вы меня в покое.

Энн виновато выскользнула из комнаты. Папа сел возле Брэнуэлла.

— Мы должны молить Бога, чтобы Он простил твои грехи и ниспослал тебе силы исправиться.

— Я сейчас не выдержу еще одной проповеди, — сказал Брэнуэлл в тоне нарастающей истерики, — а к тому же нет никакого смысла морализировать, отец. Слишком поздно; для меня все кончено.

Подавив вздох, я вышла из комнаты. Я знала, что мне следует домести прихожую и отправиться, как всегда днем, навещать прихожан, страдающих из-за тяжелых невзгод, постигших нашу страну. Но скучная рутина моих дней представилась мне такой тягостной, что я поддалась необоримой потребности ускользнуть в мою другую жизнь, в тайное существование, о котором, кроме меня, знали только трое.

Украдкой я пробралась в комнатку над прихожей. У окна стоял старенький письменный стол. Я достала из кармана ключ, отперла и открыла ящик. И вынула книгу, на переплете которой значилось: «„Агнес Грей“, роман Эктона Белла». Открыв ее на титульной странице, я прочла надпись от руки: «Моей дорогой сестре Шарлотте с большой любовью. Энн Бронте».

На другой книге «Грозовой перевал» Эллиса Белла Эмили просто поставила свою подпись. Затем я вынула мою собственную книгу, и во мне проснулась гордость, когда я погладила тисненные золотом буквы, слагавшиеся в «„Джейн Эйр“ Каррера Белла». Почти десять месяцев прошло со дня опубликования романа, но я испытала тот же трепет экстаза, как и когда впервые взяла в руки напечатанный экземпляр. Мне все еще не верилось, что Эмили, Энн и я осуществили нашу мечту стать писательницами. Но ящик содержал дополнительные доказательства этого чуда. Я жадно перечитала рецензии, вырезанные из газет. Отзыв «Вестминстерского обозрения» гласил: «Определенно лучший роман этого года».

И еще письма от моего издателя с сообщением, что первый тираж полностью распродан, и извещениями о двух следующих тиражах. Я улыбнулась афишке пьесы «Джейн Эйр. Тайна Тернфилдского замка», поставленной в Лондоне. Наконец я взяла расходную книгу, с занесенным в нее моим доходом — сто фунтов за право издания романа и добавочные сто фунтов гонорара. Не богатство, однако сумма, в десять раз превышавшая жалованье за год, которое я получала, пока была гувернанткой. Но неуверенность в будущем и грызущая неудовлетворенность настоящим усугублялись, пока я листала тетради, содержавшие рукопись моего следующего, еще не завершенного романа «Шерли».

Меня все больше томили серьезные сомнения касательно того, как его оценит мой издатель, а затем и мои читатели. Я боялась, что их ожидания будут обмануты Каррером Беллом, чья личность вызвала бурные пересуды в литературном мире. И я скорбела, что мой нынешний успех не принес мне всего того, чего я жаждала.

Девочкой, сочиняя и записывая рассказы, грезя о своем будущем писательницы, я верила, что публикация откроет мне дорогу в мир картинных галерей, концертов и театра, обитатели которого — сплошь блистательные собеседники. Я надеялась много путешествовать и завоевать дружбу писателей, художников и людей высокого ума. Однако я оставалась скрытой за псевдонимом, и моя жизнь дочери сельского священника, старой девы, буквально ни в чем не переменилась. Меланхоличная тоска нахлынула на меня, когда я поглядела из окна вниз с холма на серые крыши Хоуорта и серый дым текстильных фабрик в лесистой долине. За этими привычными окрестностями лежал мир моих грез. Мне в мои тридцать два года, казалось, было суждено провести остаток дней в застойном уединении.

Тут я увидела, что вверх по дороге поднимается почтальон, и воспряла духом. Почта для меня была источником света и жизни. Я тщательно заперла ящик. Хотя папа был посвящен в тайну Эктона, Каррера и Эллиса Беллов, о ней больше не должен был знать никто — и даже Брэнуэлл, которому никак нельзя было ее доверить. Я положила ключ в карман, поспешила вниз по лестнице и нетерпеливо приняла письмо от почтальона. Я прочла адрес отправителя на конверте: «Смит, Элдер и Компания, 65 Корнхилл, Лондон».

Это письмо толкнет меня на опасный путь через миры, которые я и вообразить не могла, но тогда я поняла лишь, что это письмо от моего издателя. Пока я пробегала глазами две страницы, мое предвкушение приятных новостей сменилось отчаянием. Я бросилась на кухню. Эмили помешивала в котле на плите. Страж, ее бульдог, лежал под столом, на котором Энн и наша служанка Марта Браун закручивали банки. В кухне было сыровато от душисто-фруктового пара и жарко от угля, пылающего в плите.

— Эмили, Энн, — сказала я, — нам надо поговорить.

Мое лицо, вероятно, выдало мою тревогу, так как они сразу же пошли за мной через заднюю дверь во двор, чтобы Марта нас не услышала. За домом вдаль простирались пустоши, их холмистую ширь лишь кое-где нарушали искривленные деревья и далекие черные каменные изгороди. Порывистый ветер трепал наши юбки.

— Каррер Белл только что получил неприятное известие, — объяснила я и прочитала вслух.

Дорогой сэр!

Как вы, несомненно, помните, «Смит, Элдер и Компания» приобрели у вас исключительное право на публикацию вашего следующего романа и передачи его заграничным издателям. Однако мне стало известно, что мистер Томас Котли Ньюби, издатель произведений Эктона и Эллиса Беллов, за высокую цену продал американскому издателю книгу, озаглавленную «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», по его утверждению новый роман Каррера Белла.

Мы, «Смит, Элдер и Компания», с большим негодованием узнали, что конкурирующее издательство приобрело собственность, по закону принадлежащую нам. Надо ли нам поверить, что вы сознательно нарушили контракт с нами? (Как, видимо, следует из прилагаемого документа.)

Мы с уважением настаиваем на разъяснении указанных обстоятельств.

Искренне ваш Джордж Смит.

Эмили и Энн уставились на меня в изумлении. Я вскричала:

— Энн, мой издатель считает твою книгу моей! Он утверждает, что я его обманула!

— Тут какая-то ошибка, — нерешительно сказала Энн. — Мой издатель знает, что Эктон Белл и Каррер Белл — два разных лица. Конечно же, мистер Ньюби не стал бы утверждать обратного.

— Но он это сделал, — сказала я, протягивая бумагу, приложенную к письму Джорджа Смита. — Это отрывок из письма мистера Ньюби американскому издателю. «Насколько я могу судить, „Джейн Эйр“, „Грозовой перевал“, „Агнес Грей“ и „Незнакомка из Уайлдфелл-Холла“ — произведения одного писателя».

Эмили, нахмурясь, покачала головой. Энн с растерянным видом пробормотала:

— Не могу поверить, что мистер Ньюби сознательно представил меня столь неверно.

— А я могу, — сказала я. — Потому что он уже скверно обошелся с вами обеими. Вспомните, что расходы за издание «Агнес Грей» и «Грозового перевала» он возложил на вас. Затем он задерживал публикацию ваших книг. И он все еще не выслал вам ваши гонорары. Мистер Ньюби бессовестный человек и наживы ради ни перед чем не остановится.

— И использует для этого успех Каррера Белла, — сказала Эмили. Ее большие светозарные глаза, магическое сочетание огня и океана, изменяли свой цвет согласно с ее настроениями. И теперь от гнева потемнели до синевы грифельной доски. — Он старается возвысить малоизвестных авторов, объединив их со знаменитыми.

Я вздрогнула. Эмили всегда ограничивалась лишь несколькими словами, и они часто бывали чересчур прямолинейными. Разные степени успеха, выпавшего Карреру, Эктону и Эллису Беллам, были болезненной темой, касаться которой мы старательно избегали. Хотя Эмили и Энн были искренне рады моей удаче, я знала, что будь положение обратным, я бы завидовала им, несмотря на нашу любовь друг к другу. И еще я знала, как сильно они должны переживать тон рецензий на их книги.

«Среди персонажей нет ни единого, который не был бы абсолютно омерзительным или вызывающим глубокое презрение» — так «Атлас» отозвался о «Грозовом перевале». Судьба «Агнес Грей» была не лучше. «Книга не производит тяжелого впечатления, можно даже счесть, что она не оставляет никакого впечатления». Хуже того — и Эмили, и Энн получили болезненный удар от сравнения со мной, когда «Атенеум» отозвался о «Джейн Эйр», «Грозовом перевале» и «Агнес Грей» следующим образом: «Все три могут быть творением одной руки, но вышедшее первым остается лучшим».

Как я сожалела, что мое произведение отделило меня от сестер! Лишь бы нынешнее письмо не нарушило нашу гармонию еще больше.

— Милая Шарлотта, мне так жаль, что моя книга поставила под угрозу твою репутацию, — сказала Энн.

Она всегда была излишне готова брать любую вину на себя и тем сохранять мир.

— Вина всецело лежит на мистере Ньюби, — сказала я. — И, боюсь, он поставил под угрозу не только мою репутацию. — Я расхаживала по двору, снедаемая тревогой. — Я плохо разбираюсь в законах, но достаточно, чтобы понять, что дело выглядит так, будто я нарушила закон! — С ужасом я вообразила, как в наш дом врывается полиция, меня арестовывают и бросают в тюрьму. — Что мне делать?

— Напиши мистеру Смиту. Объясни ему, что Каррер Белл, Эктон Белл и Эллис Белл — три разных лица, и всякий, кто утверждает противное, — лжец, — сказала Эмили.

— Но я уже говорила ему это, когда критики подняли вопрос о наших личностях, — напомнила я ей. — Если он усомнился во мне сейчас, разве еще одно письмо сможет переубедить его?

— Может быть, мне потребовать, чтобы мистер Ньюби все исправил? — предложила Энн.

— С какой стати он тебя послушается и признается в своей неправоте? — сказала я, отбрасывая самую мысль, что кроткая Энн сумеет заставить кого-либо сделать что-либо. Я остановилась и повернулась к моим сестрам: — Единственный выход: отказаться от псевдонимов и открыть, кто мы на самом деле.

Энн испуганно ахнула.

— Нет! — вскричала Эмили. Гнев загрубил ее обычно негромкий мелодичный голос, а ее глаза потемнели до серо-зеленой бурности океана. — Когда ты предложила, чтобы мы послали наши произведения издателям, мы все согласились, что всегда будем пользоваться только псевдонимами.

Мы с Энн взяли псевдонимы, так как любили секреты, и подумали, что мужские имена обеспечат нам более благоприятный прием, Эмили же стремилась избежать любой известности. Ни мои сестры, ни я серьезно не соприкасались с каким бы то ни было обществом, но Эмили была самой замкнутой из нас. Она была подобна дикому зверьку и чувствовала себя счастливее всего, когда бродила по верескам одна. Она умоляюще взглянула на Энн, и та подошла к ней поближе.

— Милая Шарлотта, — сказала Энн, — я знаю, твое положение очень серьезно, но, конечно же, должен быть выход, который не потребует от нас признания, кто мы такие.

Энн всегда принимала сторону Эмили, так как между ними была особая близость, исключавшая кого-либо еще. Они были подобны близнецам с одним сердцем на двоих. Знакомый спазм зависти пронизал меня, ведь Эмили была и моей любимой сестрой.

— Но иного выхода нет, — настаивала я. — Даже если мне удастся убедить мистера Смита, что «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла» написала не я, такие проблемы будут возникать до тех пор, пока будет оставаться тайной, кто такие Эктон, Эллис и Каррер Беллы. Люди будут всегда путать нас.

— И пусть, — сказала Эмили, вскидывая голову. Ее волосы развевались на ветру, и, стоя спиной к облачному небу и необъятным верескам, она выглядела неукротимой силой природы. — Мне все равно.

— Ну а мне не все равно, — сказала я. Хотя независимый дух Эмили восхищал меня, и мне было тяжко причинять ей боль, мной внезапно овладело жгучее нетерпение избавиться от псевдонима, который окутывал меня будто душный саван. — Мы должны наконец открыть мистеру Смиту и всем остальным, кто мы.

— Но… — Энн заломила руки. — Если мистер Смит не верит, что есть три автора с фамилией Белл, почему он поверит тебе, когда ты напишешь ему, что авторы эти — три мисс Бронте?

— Вероятно, он не поверит, — сказала я, ободренная мыслью, что Энн разделяет мое желание быть признанной. — Поэтому я предлагаю, чтобы мы поехали в Лондон. Пусть мистер Смит увидит нас собственными глазами.

Пока я произносила эти слова, сердце в груди у меня трепетало будто крылышки: мир моих грез внезапно оказался достижимым.

— Лондон! — сказала Эмили так, словно я предложила нам отправиться в преисподнюю. Краски схлынули с ее лица, и она попятилась от меня. — Я не поеду. Я не могу!

Тут я должна добавить еще несколько штрихов к моему портрету Эмили. Почти всю свою жизнь она провела в Хоуорте. Всякий раз, ненадолго его покинув, она никла и чахла, как растение, вырванное из родной почвы. Она боялась незнакомых людей и толп и ненавидела грязные шумные города. Я ощутила себя жестокой эгоисткой, настаивая на поездке в Лондон, однако твердо решила, что мы поедем.

— Право же, Эмили, — сказала я, — ничего страшного тут нет. Нам не нужно будет оставаться там долго, и мы никому не откроемся, кроме «Смита, Элдера и Компании».

— Нет! — Эмили отпрянула к дому и прижалась к кирпичной стене, более похожая на перепуганного ребенка, чем на тридцатилетнюю женщину, которой была тогда.

Энн осторожно спросила:

— Когда мы отправимся?

— Сегодня, — сказала я. — Мне необходимо восстановить мои отношения со «Смитом, Элдером и Компанией», и как можно быстрее.

— Энн! Ты тоже хочешь поехать? — Эмили неверяще смотрела на Энн. — Хочешь нарушить свое обещание мне?

— Нет-нет, — поспешила сказать Энн: — Просто я думаю, что нам следует поступить правильно, и Шарлотте, наверное, виднее… — Она поникла под взглядом, полным обиды и возмущения, который обратила на нее Эмили, а затем обернулась ко мне: — Но мы ведь не можем явиться в «Смит, Элдер и Компанию» без предупреждения. Что о нас подумают?

Моя решимость поколебалась. Никто из нас не обладал красотой, которая располагала бы к нам, а себя я считала самой некрасивой — такая я маленькая, худая, с головой слишком большой для моего тела, с неправильными чертами землисто-бледного лица. К тому же мой план выглядел вызывающе дерзким, преступающим приличия, которые требовали от женского пола скромности. Но я подавила тщеславие и страх перед осуждением общества. Я вновь обрела твердую решимость.

— «Смит, Элдер и Компания» вряд ли могут подумать о нас хуже, чем думают сейчас, — сказала я. — Мы должны нарушить приличия в малом ради большего блага.

— Ну, я не поеду, — сказала Эмили. Она тяжело дышала. И ее пальцы мяли скрещенные на груди руки. — Это не мое затруднение. Претензии мистера Смита касаются только тебя и Энн. Я не сделала ничего, что требовало бы раскрыть мой псевдоним. И я запрещаю тебе говорить что-либо кому-либо про меня!

Было ясно, что Эмили не переубедить.

— Очень хорошо, можешь остаться дома, — сказала я неохотно. — Твоего псевдонима я не раскрою. Полагаю, нас двоих будет достаточно, чтобы доказать мистеру Смиту, что мы разные авторы… если ты поедешь со мной, Энн?

Кусая губы, Энн переводила взгляд с меня на Эмили, разрываясь между чувством долга по отношению ко мне и своей верностью той, кого любила больше всех. Когда я стала няней, учительницей и требовательной воспитательницей моих младших сестер и брата после смерти нашей матери и старших сестер — так давно это было! — только Энн никогда меня не ослушивалась. Она кротко сопровождала меня в школу, где я была учительницей, и усердно занималась, так как понимала, что ее учение оплачивается из моего жалованья. Я знала, что она все еще чувствует себя моей должницей.

— Энн! — умоляла Эмили.

У Энн вырвался легкий вздох. Склонив голову, она прошептала:

— Нам надо получить разрешение папы.

Эмили застыла в молчании поражения. Ее глаза сверкали яростью и болью из-за предательства Энн. С воплем отчаяния она отвернулась от нас и побежала к верескам со стремительной грацией вспугнутой лани. Мы с Энн молча смотрели, как она скрывается из вида, а затем, не глядя друг на друга, вошли в дом.

Папа писал проповедь у себя в кабинете. Когда я рассказала ему про письмо Джорджа Смита и наше решение все разъяснить, он сказал:

— Разумеется, вы должны оберечь свою честь, и ваше решение представляется единственным выходом.

Хотя я всегда признаю его отцовскую власть, его благородное сердце предпочитает ни в чем мне не отказывать. Он продолжал:

— Однако мысль о вашей поездке за двести миль в Лондон меня тревожит. Время сейчас неспокойное.

В том году Европа билась в конвульсиях революций. Во Франции радикалы восстали против продажного и тиранического режима; забастовки, уличные беспорядки и бои сотрясали Париж; король отрекся от престола и отправился в изгнание. В Германии чернь дралась на улицах Берлина с армией. Итальянские государства восстали против австрийского правления; в Вене габсбургская монархия обрушилась на собственных граждан, когда они потребовали социальных реформ. В Британии ирландские националисты взбунтовались против английского господства, а по всей Англии радикалы-чартисты устраивали массовые демонстрации. Их требования права голоса для всех мужчин и равного представительства в парламенте провоцировали страшные беспорядки. Королева Виктория бежала из Лондона. Тем не менее мне и в голову не приходило, что все эти события имеют какое-то отношение ко мне. Они выглядели мелкими беспорядками в дальних странах.

— Сейчас стало много спокойнее, папа, — сказала я. — Нам с Энн ничего не угрожает.

— Эмили не хочет поехать?

— Нет, папа. — Меня пронзило чувство вины.

Папа сказал с неохотой:

— Мне следует поехать с тобой и Энн.

— Ах, нет, папа, — сказала я, — вы не должны рисковать своим здоровьем. — Он был подвержен тяжелым простудам, а кроме того, я страстно хотела, чтобы мы поехали одни. — Мы отлично справимся. Я уже бывала в Лондоне и знаю город.

— Ну хорошо, — сказал папа с видимым облегчением. — Но будьте осторожны.

— Обязательно, папа. — Я поколебалась, затем спросила: — Можно мы задержимся на несколько дней осмотреть достопримечательности?

После нескольких возражений папа дал согласие. Вне себя от радости я поспешила увести Энн наверх, и мы начали торопливо собираться в дорогу. Я укладывала одежду в кофр, как вдруг заметила, что Энн стоит у окна спальни. Снаружи, будто пустынное море, простирались вереска.

— Она поймет, что у нас не было выбора. Она простит нас, — попыталась я уверить Энн и себя.

Энн смигнула слезы. Меня вновь пронзило чувство вины, но я опять принялась укладывать одежду. Будущее звало вперед.

Теперь, в поздний час, когда свечи догорают, я задумываюсь: поехала бы я в Лондон, если бы знала, что делаю первый шаг навстречу человеку, который был воплощением зла и безумия? Поехала бы я, зная, какие наслаждения и боль, надежды и отчаяние, ужас и триумф выпадут мне? Но так или иначе, я поехала, и, возможно, когда я завершу запись своей истории, то узнаю, радуюсь ли я или сожалею.

2

Однажды, во время поездки на Континент, я увидела средневековый гобелен с изображением повседневной жизни старинного города. Вельможи и дамы прогуливались у замка; купцы торговали на улице; крестьяне трудились в полях, а охотники скакали верхом по лесу, и паломники входили в храм. Каждая крохотная фигурка предавалась собственному занятию, будто ничего не ведая о тех, кому были отданы другие части гобелена — и тем не менее их всех объединяла его ткань. Меня поразило сходство этого гобелена с моей собственной историей. Утром, когда я получила письмо Джорджа Смита, я ничего не знала о событиях, происходивших на расстоянии сотни миль от меня, или о людях, чьи жизни вскоре переплетутся с моей собственной.

Бирмингем — большой промышленный город к югу от Хоуорта; в моем описании я использую краткий рассказ о нем моей сестры Энн, близко узнавшей некоторых его обитателей, а также его окрестности. В квартале, известном как Оружейный, есть двор, замкнутый между зданиями Ружейного завода Локка. Визг пил, удары молотов и скрежет металла на точильных камнях доносились из соседних мастерских. Дым кузниц чернил небо. По городу разносился «Бирмингемский грохот» непрерывных ружейных залпов с площадки проверки готовых изделий. В этот день заводские рабочие собрались во дворе вокруг Джозефа Локка, владельца завода.

— Я прервал вашу работу ради важного сообщения, — сказал Локк. — Как вам известно, Ружейный завод Локка имеет долгую и славную историю. Мои предки вооружали войска короля Вильгельма против французского Людовика Четырнадцатого.

Портрет, висящий в гостиной его дома, запечатлел Джозефа Локка как крепкого мужчину с резкими чертами лица и проницательными голубыми глазами. Он выглядит преуспевающим негоциантом и видным лицом города. Что до его мыслей, когда он произносил эти слова, мне придется вступить в область предположений. Мне мнится, что им владело жуткое ощущение, будто он разделился надвое: на оболочку Джона Локка и на гнусного негодяя, укрывшегося в ней и раздираемого сознанием своей вины.

— Мой отец, да покоится он с миром, поставлял оружие для войн с Наполеоном и для африканской торговли, — продолжал Локк. — Моим правом по рождению и моей привилегией было управлять фирмой и продолжать семейную традицию верного служения Короне.

Голос Локка надломился, на глаза ему навернулись слезы стыда, так как он обесчестил свою привилегию и нарушил традицию тайным омерзительным преступлением. Он взял себя в руки.

— Однако я собрал вас не для того, чтобы говорить о прошлом, но о нынешних заботах. С великим сожалением я сегодня ухожу со своего поста главы Ружейного завода Локка и прекращаю всякое участие в деятельности фирмы.

Ропот растерянности и тревоги вырвался у его слушателей. Локк заметил удивление на многих лицах, любопытство на других. Втайне он поносил себя за то, что делает рабочих сообщниками своего преступления. Он смотрел на закоптелые мозолистые руки, изготовлявшие ружья, которые носили его имя, и ненавидел себя за свою ложь.

— Это решение далось мне нелегко, — сказал Локк.

И правда, он страшно мучился, ища выход. Но цепь событий, начавшаяся с одной маленькой ошибки, привела его отчаянные поиски выхода к единственному неизбежному заключению.

— Однако мой преклонный возраст и плохое здоровье не оставляют мне иного выбора, кроме как удалиться от дел. — Еще одна ложь, ведь ему было всего пятьдесят, и он обладал завидным здоровьем. — Посему я назначаю главой фирмы моего брата Генри.

Локк кивнул, и вперед вышел молодой человек. Ему было двадцать девять лет, выглядел он бледным, красивым и нервным.

— Я прошу вас трудиться для Генри столь же преданно, как вы трудились на меня, — сказал Локк рабочим, хотя не имел права говорить о лояльности после того, как сам нарушил все свои обязательства. — В знак моего прощания с вами каждый из вас получит двойную дневную плату.

Он торопливо зашагал со двора, а вслед ему неслись слова рабочих: «Спасибо, сэр!» и «Бог да благословит вас». Он прошел через Оружейный квартал, мимо мастерских и пивных к своему дому в пригороде Эксбастон. Тут жили богатые и влиятельные граждане Бирмингема. Воздух был свеж. Заводской дым сделался лишь темной полоской у горизонта, а «Бирмингемский грохот» — не более, чем отдаленным эхом. Птицы щебетали на деревьях, обрамлявших широкие солнечные улицы. Большие газоны окружали красивые особняки. Резиденция Локков представляла собой изящную каменную постройку в итальянском стиле. Когда Локк вошел, его встретила жена.

— Ты рано вернулся, — сказала она. — Что-нибудь случилось?

— Вовсе нет.

Локк смотрел на нее, такую белокурую и розовую. И невинную. Вина и отчаяние оскверняли его любовь к ней. То, что он ее предал, было столь же сокрушительным, как предательство отца и родины. Он сказал:

— Просто у меня есть одно дело.

В вестибюль наперегонки вбежали его два юных сына, вопя и смеясь. Едва увидев Локка, они остановились, сразу притихли и уставились на него широко открытыми глазами. Локк поднялся по лестнице, утешая себя мыслью, что наследство его сыновей и образ жизни останутся целы, и они никогда не узнают самое худшее о нем. Он вошел в свой кабинет и запер дверь.

В шкафчиках вдоль стен хранилось огнестрельное оружие, производимое Ружейным заводом Локка. Он вынул пистолет. Грешник в нем заставил его дрожащие руки насыпать порох и вложить пулю; он приветствовал кару, жаждал освобождения от страданий. Однако остатки Джозефа Локка, столпа общества и церкви, сопротивлялись усугублению его прошлых грехов. У него перехватывало дыхание, в горле поднялась тошнота, когда он взвел курок. Он скорбел о муках и позоре, ожидающих его семью.

Понимал ли он истинную натуру злодея, ответственного за все его страдания? Быть может, он подумал о НЕЙ, и страшный жар томления вновь обжег его. Он сидел, сжимая пистолет, разрываясь между противоборствующими побуждениями, пока его грешное, истерзанное виной «я» не убедило его, что нет иного спасения от ада, в который он превратил свою жизнь, и что впереди ждет неминуемая катастрофа, если он отступит. Подчинившись соблазну и трусости, он посодействовал силам, достаточно мощным, чтобы разгромить все королевство, и это стало единственным способом воспрепятствовать им.

— Да помилует Господь мою душу, — прошептал он, прижимая пистолет к виску. И нажал на спусковой крючок.

Эхо этого рокового выстрела быстро затихло, но неслышные отголоски разнеслись далеко за пределы Бирмингема, через время, и вскоре достигли меня.

3

За годы моей жизни чудо преобразило Англию. Железные дороги начали опутывать ее быстро и широко, соединяя все области королевства. Теперь мы живем в век паровых машин и скорости. На железнодорожных спекуляциях создавались и терялись огромные состояния. Стремительная приливная волна прогресса заслуживает благоговейного изумления, но в тот вечер, когда мы с Энн отправились в Лондон, чудо поездки на поезде обернулось силой, увлекавшей нас под молот Рока.

Утром я и Энн отослали наш кофр на станцию Кейли в фургоне. Энн отказалась уехать, не попрощавшись с Эмили, но Эмили не вернулась с пустошей — быть может, она надеялась, что ее отсутствие помешает нам уехать. В конце концов после чая я вытащила упирающуюся Энн из дома. Пока мы шли четыре мили до Кейли, нас вымочил грозовой дождь, и меня все больше одолевали серьезные сомнения касательно нашей поездки. Вопреки моему недавнему воодушевлению и вопреки заверениям, на которые я не поскупилась для папы, я отнюдь не была уверена в моей способности справиться со своей задачей в слепящем столичном блеске Лондона.

Из Кейли мы на местном поезде доехали до Лидса. Когда мы прибыли туда, уже стемнело. Перрон патрулировали солдаты — Лидс был местом недавних чартистских демонстраций, и угроза беспорядков еще не миновала. Вскоре мы с Энн уже входили в вагон первого класса для нашего ночного путешествия. Вагон напоминал удлиненную почтовую карету и был разделен на три отдельных купе со своими дверями, с двумя мягкими сиденьями друг напротив друга и с окнами по обеим сторонам.

— Шарлотта, — нерешительно спросила Энн, — где мы остановимся в Лондоне?

Впервые она проявила некоторый интерес к нашей поездке, будто только сейчас смирилась с действительностью.

— Мы отправимся в гостиницу, где Эмили и я останавливались с папой, когда ехали в бельгийскую школу.

Было это более шести лет назад, но я надеялась, что гостиница существует по-прежнему, потому что понятия не имела, куда еще мы могли бы обратиться. В горле у меня поднялась тошнота, порожденная темными опасениями.

— Ты думаешь, мистер Смит нас примет? — спросила Энн.

— Полагаю, что да, — сказала я, — хотя бы из любопытства. Несомненно, мистер Смит не меньше, чем широкая публика, хотел бы узнать, кто такой Каррер Белл.

— Что мы ему скажем?

— Мы просто назовем себя и объясним, почему мы приехали. — Моя тошнота усилилась, но я увидела, что подбородок Энн подрагивает от страха, и поспешила ее успокоить. — Все это должно занять не долее минуты, а потом мы будем свободны осматривать достопримечательности. — Я чувствовала, что мой долг сделать первую поездку Энн в Лондон приятной. — Ты ведь будешь рада?

— Конечно, — улыбнулась Энн. — Милая Шарлотта, какая ты храбрая и деловитая!

Загудел паровоз, и зазвонил станционный колокол. Внезапно дверь отворилась, и вошла женщина. Она поставила на пол большой саквояж; прежде чем сесть напротив Энн и меня, она вежливо нам поклонилась. Я ответила ей тем же, и более внимательный взгляд приковал к ней мой интерес.

Она была высокой и стройной, со светло-золотистыми волосами и лицом таким идеально чистым и чертами, и цветом, что оно казалось изваянным великим скульптором из розового алебастра. Темные ресницы обрамляли глаза глубокого ясного аквамаринового оттенка. Рот у нее был пухлым, но чутким, а губы розовыми от природы. Хотя она была немолода — она казалась одного возраста со мной, — выглядела она поразительной красавицей. На ее лице лежала тень тревоги. Она поглядывала в окно, словно кого-то высматривая.

Раздался свисток, и паровоз запыхтел, поезд тронулся, колеса трудолюбиво завращались в клубах дыма и пара. Женщина испустила вздох облегчения. Она и Энн вскоре уснули, хотя поезд катил среди лунных пейзажей с тряской и грохотом. Я исподтишка с завистью поглядывала на незнакомку. Моя собственная невзрачная плюгавость всю жизнь служила для меня источником грусти. Совсем еще девочкой я писала рассказы с героинями, носившими разные имена — Мэри Перси, Зенобия Эллрингтон или Августа Романа ди Сегавия, — но равно красивыми собой и неотразимо желанными для сопутствующих им героев; моя фантазия творила то, в чем реальность мне отказала. И вот теперь я увидела всех моих героинь воплощенными в незнакомке, сидящей напротив меня, и благоговейное изумление уступило место любопытству. Кто она? Одежда ее была приличного качества, но не выглядела новой и дорогой. Соломенная шляпка без каких-либо украшений; серая длинная мантилья скрывала все, что было под ней. Замужем она или старая дева? Респектабельная женщина скромного происхождения или переодетая принцесса? Новые и новые догадки занимали меня на протяжении многих миль. Какое дело понудило ее пуститься в дорогу одну?

Внезапно у нее вырвался стон. Ее веки трепетали, голова металась из стороны в сторону, и она вскрикивала: «Нет! Нет!» Вскочив на ноги, она почти упала на меня.

— Сударыня! — воскликнула я в тревоге. — Что с вами?

Ее руки поднимались и падали, глаза выражали только ужас.

Я откинулась в панике. Энн зашевелилась, но продолжала спать. Эта женщина бьется в припадке? В ловушке купе с ней, в милях и милях от следующей станции, что мне делать?

— Помогите, пожалуйста, помогите! — пронзительно стонала незнакомка.

Я подумала, не разбудить ли Энн, потом сообразила, что пользы от нее не будет никакой. Поднявшись, я схватила женщину за запястья, заставила ее опуститься на сиденье и примостилась рядом с ней.

— Скажите мне, что с вами, — настаивала я, — чтобы я знала, как вам помочь.

Она дрожала всем телом, дышала часто, а вернее, хрипела. И вдруг рванулась к двери.

— Нет! — Я вцепилась в нее, чтобы не дать ей спрыгнуть с поезда. — Успокойтесь. Ну конечно же, напугал вас просто дурной сон.

— Сон… — Ее взгляд прояснился, в голосе прозвучало благодарное облегчение, но ее лицо в лунном свете выглядело пепельным, а рука была судорожно прижата к груди.

Я торопливо порылась в моем ридикюле и достала флакончик с sel volatile.[1] Она вдохнула крепкие пары и кашлянула; дыхание ее замедлилось, стало глубже, и краска вернулась на ее щеки. Откинувшись на спинку сиденья, она слабо мне улыбнулась.

— Благодарю вас, — пробормотала она. — Вы так добры. Я, наверное, страшно вас обеспокоила. — Голос у нее был мелодичным и благовоспитанным, с легким акцентом северных графств. — Прошу у вас прощения.

— Незачем. Я рада быть полезной, — сказала я.

Разговаривать с чужими людьми противно моим привычкам (обычно я немею в их присутствии), однако случившееся создало некую близость между этой женщиной и мной. Затем, видимо, чувствуя, что должна оказать мне любезность, она сказала:

— Пожалуйста, разрешите мне представиться. Я Изабель Уайт.

— Познакомиться с вами, — сказала я, — большая честь. Я Шарлотта Бронте, а это — моя сестра Энн.

Изабель Уайт посмотрела на меня с возрастающим интересом.

— У вас необычная фамилия. Как вы ее пишете?

Я ответила и добавила:

— Первоначально она была Бранти, но мой отец слегка изменил ее, когда в юности покинул Ирландию. Он переименовал себя в честь герцога Бронте — это титул, пожалованный Горацио Нельсону за военные заслуги. Он уже много лет священник церкви святого Михаила в Хоуорте.

— Вы и ваша сестра живете с ним? — спросила Изабель. Ее аквамариновые глаза впивались в меня.

— Да, Энн и наша сестра Эмили, и наш брат Брэнуэлл, и я — мы все живем в доме при церкви. — Я была польщена интересом Изабели, так как люди, наделенные красотой, редко проявляли его ко мне. — Вы живете в Йоркшире?

Лицо Изабели стало непроницаемым, как окно, затянутое инеем.

— Да, прежде, но не теперь.

Этот сухой ответ ужалил меня, и я покраснела, потому что мой безобидный вопрос, казалось, оскорбил Изабель.

Я готова была извиниться и возвратиться на свое сиденье, но Изабель словно бы пожалела, что осадила меня, и объяснила:

— Я служила там гувернанткой.

Хотя я была довольна узнать ее социальное положение, меня разочаровало, что она оказалась всего лишь скромной гувернанткой. Теперь прелестная Изабель превратилась в предмет жалости. В моей невзрачности имелись свои преимущества: Каррер Белл счастливо оставил свое прежнее занятие.

— Я тоже была гувернанткой. И эта профессия вам нравится?

— По-моему, вопрос не в том, нравится или нет, а в необходимости. Когда того требуют обстоятельства, женщине приходится самой себя содержать, как бы она ни относилась к своему положению.

— Совершенно с вами согласна, — сказала я. — Я всегда старалась сама зарабатывать себе на жизнь.

— Женщинам доступно слишком мало оплачиваемых занятий, — сказала Изабель. Тон ее стал странно оборонительным, и я не поняла, почему ей надо оправдываться перед ровней. — Мне следует быть благодарной, что я получила образование, обеспечившее мне приятное и хорошо вознаграждаемое занятие, — продолжала она.

— Как и следовало, — сказала я, еще более сбитая с толку горьким сарказмом в тоне Изабели. Возможно, она шутила над тяжелым трудом гувернанток и грошовой оплатой за него, однако в ее словах мне почудился скрытый смысл. Я недоумевала, почему подобная красавица не нашла мужа, который избавил бы ее от необходимости самой себя содержать.

Сама я получила два предложения от двух священников — подходящих мужей во всех отношениях. Я отказала обоим, поскольку не испытывала никаких нежных чувств к ним, как и они ко мне. Обоим требовалась жена, которая разделила бы их обязанности, а мне претила мысль дать согласие человеку, которого я не могу полюбить. Я давно прониклась убеждением, что вообще никогда замуж не выйду, как подсказывала мне логика, хотя упрямая надежда не угасала вопреки всякой вероятности.

— Обязанности гувернантки, возможно, были бы более терпимы, если бы я обладала свойством хоть как-то дисциплинировать детей. — Вспомнив мои дни с семейством Сиджуиков в Лотерсдейле, я грустно покачала головой. — Надеюсь, мне больше никогда не придется встретиться с такими неуправляемыми маленькими негодниками, как отпрыски моего первого нанимателя. Старшая, девочка семи лет, устраивала истерики всякий раз, когда я просила ее ответить урок. Каждый день был поединком, и я часто терпела поражение.

Горькая понимающая улыбка изогнула губы Изабели.

— Дети бывают очень трудными.

— Маленький сынок моего последнего нанимателя помочился в сумку с моим рукоделием.

Мы засмеялись, и совместное веселье согрело меня.

— Даже хуже детей были хозяйки обоих домов, — сказала я. — Они обходились со мной, как с прислугой, и жить у них под началом, зависеть от них было тяжким испытанием. Жаловаться на дурное поведение их детей не имело смысла. Они выговаривали мне за то, что я не умею поддерживать порядок и позволяю детям вытворять что хотят. Я содрогаюсь при мысли, какими неблаговоспитанными взрослыми, конечно, стали эти дети.

Изабель кивнула, ее глаза рассеянно смотрели куда-то вдаль.

— Мы и правда плоды нашего раннего воспитания, — пробормотала она.

Застенчивость помешала мне спросить, что подразумевают ее загадочные слова. Она все больше ставила меня в тупик и завораживала.

— Я часто убеждалась, что хозяин дома много предпочтительнее хозяйки, — сказала я в попытке поддержать разговор. — Присутствие отца заставляет детей вести себя лучше. От меня они ничего не требовали. Вернее сказать, они заметно облегчали мой жребий.

— Если так, вам очень повезло, мисс Бронте. — Изабель одарила меня улыбкой, в которой жалость к себе смешивалась со снисходительностью.

Не зная, как отнестись к этому, я сказала:

— Где в последнее время вы служили?

Изабель поколебалась.

— В доме мистера Джозефа Локка. Он оружейник в Бирмингеме.

— Мистер Локк — добрый наниматель? — осведомилась я вежливо.

— Он хороший человек, — сказала Изабель, глядя в окно, — но доброта не играла никакой роли в наших отношениях. — Тень омрачила ее лицо, едва она на минуту задумалась. Затем она сказала еле слышно: — Меня воспитали в убеждении, что мы должны поступать с людьми так, как хотели бы, чтобы они поступали с нами, но я… я нарушила эту заповедь, как и многие другие. Бессмысленно ли надеяться, что я сумею избежать кары?

Это звучало, как исповедь — но в каких грехах? Я догадалась, что беды Изабели как-то связаны с мистером Локком, и задумалась над тем, что могло произойти между мужчиной и красивой женщиной, живущей в его доме. Я вновь покраснела, стыдясь мыслей о том, что никак меня не касалось. Однако любопытство взяло верх.

— Так вы едете в Бирмингем? — спросила я, потому что этот город лежал на нашем пути.

— Нет! — вырвалось у Изабели, и она содрогнулась. Затем она повернулась ко мне и сказала: — Я в отпуске и еду в Лондон. — Ее взгляд снова стал ледяным. — А куда едете вы и ваша сестра, мисс Бронте? — добавила она, резко переводя разговор в другое русло.

— Мы тоже едем в Лондон.

Я лихорадочно надеялась, что Изабель не спросит меня зачем. Но она только спросила:

— И долго вы там пробудете?

— Несколько дней, — сказала я, радуясь, что мне не надо придумывать ложь, чтобы скрыть мою истинную цель.

— Вы скоро подыщете себе другое место? — Вновь Изабель смотрела на меня с большим вниманием, словно интерес ее был искренним.

Так как я не могла говорить о моем теперешнем поприще, чтобы не выдать, что я еще и Каррер Белл, я сказала:

— Я его еще не искала и пока живу дома.

Изабель кивнула, и у меня возникло неприятное ощущение, что она прибережет эти сведения для последующего использования. Вскоре проснулась Энн, я познакомила ее с Изабелью, и мы втроем повели ничего не значащий разговор. Всякий раз, когда поезд останавливался на станции, Изабель съеживалась на сиденье, словно боясь, что кто-то может увидеть ее через окно. Мы с Энн несколько раз выходили из вагона, а она — нет. Тем не менее я сомневалась, сможет ли она провести всю ночь, не выходя из поезда, и когда перед самой полуночью мы остановились в Ноттингеме, она приняла мое приглашение зайти на вокзал.

Платформа была скудно освещена газовыми фонарями. Поезд встретили несколько пассажиров, начальник станции и его подчиненные. Мы с Энн оставили наши ридикюли в вагоне, но Изабель потащила свой саквояж с собой. Он был большим, набитым, с узором из красных роз. Я спросила себя, что может быть в саквояже и почему Изабель не хочет с ним расставаться. В нем какие-то ценности, может быть украденные? И она так боится полиции?

Пока мы втроем шли к уборным, я наблюдала, как Изабель настороженно поглядывает на других пассажиров. Ее страх был заразителен, и я поймала себя на том, что щурюсь на темный привокзальный двор, высматривая преследователей, и замечаю злобную настороженность на лицах вокзальной охраны. Когда мы вошли в вокзальную комнату отдыха, Изабель держалась вплотную ко мне и Энн. Я купила чай, чтобы запивать хлеб с холодным мясом, захваченный нами из дома. Вернувшись к Энн, я увидела, что Изабель ушла.

— Она просто повернулась и убежала, не сказав ни слова, — сказала Энн растерянно. — Но почему?

Я смотрела, как дверь захлопнулась.

— Не знаю.

— Что-то в ней меня почти пугает, — сказала Энн.

Мы перекусили и поспешили назад в вагон. Изабели в его окне видно не было. Но едва я открыла дверь, как раздался крик. В испуге мы увидели, что Изабель лежит, свернувшись калачиком на своем сиденье.

— Ах, это вы! — Паника на лице Изабели сменилась облегчением.

— А кто, по-вашему, это мог быть? — спросила я.

Изабель покачала головой.

— Никто.

Садясь на свои места, мы с Энн переглянулись. Вскоре поезд тронулся. Энн задремала. Я попыталась уснуть, но мой ум переполняли вопросы об Изабели, которая напротив меня погрузилась в мрачную задумчивость. Наконец я уснула беспокойным сном: мне виделись неведомые преследователи, гонящиеся за мной по железнодорожным путям, и как я вхожу в контору «Смита, Элдера и Компании» совершенно нагая.

Я проснулась от солнечных лучей на моем лице. Потянувшись, чтобы размять затекшие мышцы, я зевнула. За окном позади путей протянулись мили убогих лавчонок, складов и трущобных домов. Над этим городским пейзажем висел серый полог дыма. За шесть лет, прошедших с того времени, когда я в последний раз видела Лондон, он поразительно разросся. Это была великая столица Англии, изобилующая особняками и трущобами, красивыми парками и рынками, фабриками и монументами, и примерно тремя миллионами жителей. Я вспомнила, как противен Эмили был Лондон. Но я наслаждалась ощущением, что в Лондоне может произойти что угодно. Я села прямо, готовая ко всему; мои нервы напряглись от страха и возбуждения. Энн тоже проснулась. Изабель Уайт выглядела так, словно не сомкнула глаз всю ночь, ее прелестное лицо осунулось от непреходящего ужаса.

— С добрым утром, — сказала я.

Мои спутницы негромко ответили. Изабель сказала:

— Мисс Бронте, я должна поблагодарить вас за помощь и удовольствие от вашего общества.

— Удовольствие было всецело моим.

Мне было жаль, что наше знакомство подошло к концу, и я больше ничего не узнаю о таинственной мисс Уайт.

Вскоре поезд подошел к перрону Юстонского вокзала и с металлическим скрежетом остановился под железными крышами, которые укрывали многочисленные пути. По улице катили запряженные лошадьми фургоны, кареты и омнибусы. По одну сторону располагались гостиницы и питейные заведения, по другую тянулось здание вокзала с перроном, где царила ужасная толчея. Джентльмены в высоких черных цилиндрах и дамы в модных туалетах двигались бок о бок с детьми и простыми торговцами среди громоздящихся кофров, узлов и корзин. Лоточники торговали снедью с тележек, всюду сновали оборванцы. Это столпотворение напугало меня, и я заколебалась у двери купе, но Изабель распахнула ее, подхватила свой саквояж и быстро вышла на перрон. Мы с Энн взяли наши ридикюли и последовали за ней. Пар и дым от пыхтящих локомотивов обволокли нас, когда мы прижались друг к дружке в водоворотах толпы. Другие пассажиры покидали вагоны и приветствовали встречающих друзей, железнодорожные служащие залезали на крыши вагонов и разгружали багаж. Ревели гудки, гремели голоса. Изабель стояла возле меня, тревожно оглядывая этот хаос.

— Вам есть, где остановиться? — спросила я, испытывая некоторую ответственность за нее.

Крепко сжимая саквояж, Изабель неопределенно кивнула, глядя мимо меня.

Подчиняясь порыву, я сказала:

— Мы с Энн остановимся в «Кофейне Капитула» на Патерностер-роу. Если вы будете нуждаться в обществе, прошу, навестите нас там.

Служащие стянули наш кофр с крыши вагона и уронили его на платформу. Мы с Энн поспешили заявить свое право на нашу собственность, а когда я снова поглядела в сторону Изабели Уайт, ее уже там не было.

4

К восьми часам того же утра мы с Энн уже добрались в «Кофейню Капитула». Мы помылись, позавтракали, а затем отправились по адресу «Смита, Элдера и Компании».

Лондон засосал нас в свою ошеломляющую суету. По переполненным улицам лошади везли кареты с кучерами в красных ливреях. Зеленщики расхваливали свои фрукты и овощи. Лоточницы продавали спички и иголки. Немытые чернорабочие шагали по всем улицам; маленькие оборвыши, вооруженные метлами, настойчиво предлагали подметать перед нами дорогу за пенни. Мы шли как могли быстро, крепко держа наши кошельки из опасения воров. Голоса вокруг нас окрашивал резкий лондонский акцент. И повсюду — смрадный мусор, даже еще более омерзительный, чем помнилось мне. Мы обходили его кучи и конский навоз, над которым вились тучи мух. Мы переступали через канавы с черной зловонной водой. От Темзы поблизости несло отвратительным запахом разложения. Воздух отдавал вкусом холеры.

Запыхавшиеся, покрытые испариной от жары, в пропылившейся одежде мы наконец добрались до Корнхилла, широкой магистрали в финансовом районе Лондона. Вокруг нас высились Королевская биржа, Английский банк и другие образчики классической архитектуры. Лондон — самая богатая столица в мире, а мы находились в самом его коммерческом сердце. Квартал гудел иностранной речью. Богатые негоцианты собирались в кофейнях и теснили смиренных клерков в черных сюртуках.

Номер 65, Корнхилл, оказался большим книжным магазином в ряду внушительных четырехэтажных зданий. Над его витринами в камне была высечена надпись «Смит, Элдер и Компания».

Я сглотнула, поглядела на Энн и сказала:

— Чем быстрее покончим с этим, тем лучше.

Мы вошли в магазин и увидели просторное помещение с книжными полками на стенах. Покупатели читали или перелистывали тома, а приказчики суетились, завертывая книги в бумагу и завязывая веревочками, приносили и уносили кипы книг и перекликались между собой. И все выглядели устрашающе импозантными. Поколебавшись, мы с Энн тихонько подошли к прилавку.

— Чем могу помочь вам? — спросил продавец.

Он выглядел почтенным джентльменом с энергичными манерами, и мои нервы чуть не подвели меня. Я кашлянула и сказала:

— Могу я увидеть мистера Смита?

— Мистер Смит ожидает вас?

— Нет, — сказала я. — Но это очень важно.

— Хорошо, — сказал продавец. — Будьте добры немного подождать.

Он направился к двери в глубине магазина. Мы с Энн почти прижались друг к другу. Я чувствовала себя неловко: ведь мы в наших простых сельских платьях совсем не походили на известных авторов. Я жалела, что не похожа на Изабель Уайт, и на секунду спросила себя, что с ней происходит сейчас. В тот момент, когда мной овладело отчаянное желание убежать, вернулся продавец. За ним следовал высокий мужчина.

— Вы желали видеть меня, сударыня? — сказал он голосом благовоспитанным, но с некоторым недоумением.

В ужасе я прищурилась на него сквозь очки. Он был стройным, с бритым лицом, гладко причесанными каштановыми волосами и короткими бачками. Одет в темно-серый летний сюртук; светлые брюки, туго накрахмаленная белая рубашка и синий шелковый галстук.

— Вы мистер Смит? — еле выговорила я.

— Да. — В его вежливом тоне проскользнуло легкое нетерпение.

Джордж Смит оказался моложе, чем я ожидала, — лет двадцати пяти, не больше, — и очень красивым. Темные умные глаза, правильные черты лица, сильный подбородок с ямочкой и матовый цвет лица. Я совсем растерялась, так как в присутствии привлекательных мужчин чувствую себя неловко. То, что я их совершенно не интересую, было болезненным уроком, преподанным мне очень рано. Я порылась в ридикюле, достала письмо, которое захватила с собой в Лондон, и протянула его мистеру Смиту. Он просмотрел письмо, и в его лице я прочла растерянность.

— Откуда оно у вас? — спросил он, глядя на меня и Энн с глубоким подозрением.

— Вы послали его мне, — выпалила я, затем понизила голос, чтобы в магазине никто больше меня не услышал. — Я Каррер Белл.

У Джорджа Смита отвисла челюсть.

— Вы? — воскликнул он в изумлении. — Вы…

— Шарлотта Бронте, — сказала я, подавив рвущийся наружу смех. — А это — моя сестра Энн Бронте, которая пишет под псевдонимом Эктон Белл. Мы приехали представить вам зримое доказательство, что нас по меньшей мере двое.

Моя прямолинейность, вероятно, убедила мистера Смита, так как его лицо осветила ошеломленная улыбка.

— Как чудесно наконец-то познакомиться с вами! — Он пожал руку мне, затем Энн. — Это большая честь.

Если его разочаровал вид прогремевших Беллов во плоти, то он ничем этого не выдал. Голова у меня закружилась от облегчения, и я словно со стороны слышала, как я и Энн вежливо ему отвечаем. Мистер Смит проводил нас в небольшую комнату, пригласил сесть в кресла, а сам примостился на письменном столе, загроможденном книгами, бумагами, перьями и чернильницами.

— Вы, должно быть, отправились сюда сразу же, как получили мое письмо, — сказал он, все еще сияя от возбуждения.

— Мы… мы уехали из Хоуорта в тот же день и приехали в Лондон сегодня утром.

Отчаянно покраснев, почти не в силах говорить от волнения, я добавила:

— Мы приносим извинения, что явились без приглашения и без предупреждения, но мы хотели, чтобы вы как можно раньше узнали, что Энн — автор «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла» и что я не нарушала мой контракт с вами.

— А, да. Ну, раз вы обе здесь, недоразумение разъяснилось. — Мистер Смит добавил с большой искренностью: — Прошу простить меня, что я усомнился в вас, и выразить, какая радость познакомиться с истинно великим автором.

Чудесная фраза — куда большее признание, чем я могла надеяться! Совсем завороженная, я прошептала:

— Сэр, вы слишком добры… Я благодарю вас… да, конечно, вы прощены…

— Скажите, мисс Бронте, — спросил мистер Смит, — Эллис Белл — еще одна ваша сестра?

Ему ответила Энн, нервно и резко:

— Мистер Белл не желает, чтобы его личность стала известна.

Брови мистера Смита поднялись, и я испугалась, что Энн его оскорбила. Однако он показал, что способен на тактичность и сочувствие, так как пожал плечами, улыбнулся и сказал:

— Пожалуй, к лучшему, что часть тайны сохранится. Надолго ли вы в Лондоне?

— Я думала, что мы могли бы остаться до вторника, — ответила я.

— Прекрасно! Я устрою обед у себя дома, чтобы представить Каррера и Эктона Беллов обществу литераторов!

Я уставилась на него в онемении. Энн обернулась ко мне, побелев как полотно, с глазами, полными ужаса.

Джордж Смит весело продолжал, не замечая, как мы отнеслись к его словам:

— Я уже предвкушаю, как разрешится вопрос, мужчина Каррер Белл или женщина.

Вопрос этот бурно дебатировали газеты. Пока мой издатель перечислял предполагаемых приглашенных, у меня закружилась голова от мысли, что события влекут меня гораздо дальше, чем я предполагала. Я горячо желала познакомиться с прославленными людьми, которыми восхищалась из своего далека, но одновременно неизбежность разоблачения наводила на меня ужас.

— Сэр, — сказала я, — вам не следует затрудняться из-за нас или представлять нас публике. Мы с Энн по-прежнему хотим сохранить наше инкогнито и признались вам для того лишь, чтобы покончить с затруднениями, возникшими из-за сокрытия наших личностей.

Лицо мистера Смита пылало воодушевлением.

— Но это же такая великолепная возможность, чтобы Каррер Белл умножила свою славу и поразила литературный мир, — сверкнула его обаятельная улыбка.

Я поймала умоляющий взгляд Энн и поняла, что должна воспротивиться мистеру Смиту ради Эмили, чья анонимность будет нарушена, если авторы Беллы окажутся связанными с Бронте из Хоуорта.

— Прошу прощения, что мне придется разочаровать вас, — сказала я. — Но всему остальному миру мы по-прежнему должны быть известны только как Каррер и Эктон Беллы.

Джордж Смит приугас, но сказал:

— Разумеется, ваши желания для меня закон. Полагаю, все это слишком большое испытание для вас обеих, к тому же вы, наверное, устали после дороги. Полагаю, вам хотелось бы отдохнуть.

Я поблагодарила его за участие. Избыток волнений и ночь почти без сна вызвали у меня дурноту и слабость, и я почувствовала начинающуюся мигрень.

— Вы должны остановиться в моем доме, гостьями моей семьи, — сказал мистер Смит.

О, такая пугающая перспектива — жить в тесной близости с чужими! Работая гувернанткой или даже просто навещая друзей, я постоянно испытывала тягостную неловкость, когда люди получали возможность наблюдать меня ближе, чем мне хотелось бы. Человеческое тело всегда потенциальный источник отвращения, и я пребывала в постоянном страхе внушить его.

— Нам не следует злоупотреблять вашей любезностью, к тому же мы уже сняли комнату в «Кофейне Капитула».

— Ну, хотя бы разрешите мне привезти моих сестер познакомиться с вами. — И мистер Смит начал перечислять места, куда он мог бы свозить нас с Энн, пока мы будем в Лондоне.

Его слова сливались воедино в моей ноющей голове. Польщенная его вниманием, но слабея с каждой минутой, я соглашалась на все, что он предлагал. Наконец он проводил нас на улицу, послал за экипажем, помог мне и Энн сесть и заплатил кучеру. Когда мы отъезжали, он крикнул нам вслед:

— С нетерпением жду встречи с вами вечером!

Кебмен высадил нас у начала Патерностер-роу, узкого мощенного брусчаткой переулка. Когда-то Патерностер-роу славился заведениями, где паломники и священнослужители могли купить четки и выпить кофе, но теперь улица состояла из обветшалых складов и мастерских печатников и переплетчиков в тесном соседстве с лавками, торговавшими перьями и писчей бумагой. Над крышами в солнечных лучах сверкал огромный купол собора Святого Павла, но сама улица была погружена в тень. Мы с Энн шли по жаркой безлюдной улице, наши шаги звучали громче приглушенного рева столицы за ней. Со стороны скотобоен на Ньюгейт-стрит доносилось далекое мычание скота, и я ощущала смрад разлагающейся плоти.

— Я рада, что все сложилось так удачно, — сказала я. — Но, о, так рада, что это уже позади!

— Я тоже рада, — сказала Энн.

— Спасибо, что ты поехала со мной, — запоздало сказала я, вновь сожалея о том, как принудила Энн. Лестный прием, оказанный нам у «Смита, Элдера и Компании», значил для нее гораздо меньше, чем для меня, и был тяжким испытанием. — Вечерний визит мистера Смита и его близких будет, наверное, много легче того, что мы уже вытерпели, и, к счастью, у нас есть время отдохнуть, ведь голова у меня болит так, будто внутри моего черепа стучат молоты.

Мы как раз собирались войти в «Кофейню Капитула», старинную гостиницу, когда послышался громкий вопль.

— Что это? — сказала я растерянно.

Вновь раздались вопли, перемежавшиеся мольбами: «Помогите!», «Помогите!».

— Кто-то попал в беду, — сказала я и пошла по улице, стараясь определить, откуда доносятся крики.

— Нет, милая Шарлотта! — Энн вцепилась в меня. — Это слишком опасно. Неизвестно, что может случиться.

Но я же была старшей дочерью священника и привыкла помогать, когда требовалось.

— Беги в «Кофейню Капитула» за помощью, — приказала я Энн, поспешая прочь.

Вопли, теперь невнятные и отчаянные, доносились из проулка между двумя складами. Остановившись на углу, я заглянула туда. Там, в сумраке, разившем гнусной вонью сточных канав, боролись две неясные фигуры. В тревоге я прищурилась на них, но мне они чудились тенями: женщина в пышной юбке и мужчина в шляпе с широкими полями. Он прижимал женщину к стене, что-то бормоча ей негромко и злобно. Ее кулаки молотили его, но он только крепче ее сжимал. Она рыдала.

— Отпусти ее! — закричала я.

Мужчина сильнее навалился на женщину. У нее вырвался стон агонии, и она умолкла. Он глянул в мою сторону, и мне на миг открылось его лицо, бледное и неясное над черной одеждой. Он отпрыгнул от женщины. Она рухнула на землю, а он метнулся в дальний конец проулка, где растворился в яркости солнечного света.

Я поспешила в проулок. От кирпичной стены веяло затхлой сыростью. Мои башмаки разбрызгивали жидкую грязь между булыжниками. Я наклонилась над женщиной:

— Сударыня, как вы? — сказала я, задыхаясь от возбуждения и страха.

Она лежала неподвижно. Кровь. Огромное багряное пятно крови растекалось по корсажу ее серого платья, а между ребер торчала деревянная рукоятка ножа. Охнув, я отшатнулась; прижала ладонь ко рту, подавляя тошноту. Мое сердце отчаянно заколотилось, его удары усугубили мою мигрень, едва мой исполненный ужаса взгляд упал на лицо женщины. Обрамленное полями соломенной шляпки и растрепанными белокурыми волосами, оно было белым, как бумага. Открытый рот, незряче глядящие глаза. Ледяная маска смерти заморозила ужас, исказивший ее черты. Я испытала новое потрясение, узнав их.

Мертвой женщиной была Изабель Уайт.

5

Спотыкаясь, я выбралась из проулка в объятия Энн. Она привела слуг из «Кофейни Капитула», а они сбегали за констеблем, который велел мне подождать, пока он будет осматривать труп Изабели Уайт. Происходящее привлекло зевак, Патерностер-роу заполнила шумная толпа, и все ели глазами меня, сидящую у начала проулка на стуле, который кто-то принес. Волны тошноты, дрожь и слабость терзали меня. Мне еще никогда не доводилось видеть убитых, и я была ввергнута в сильнейшее расстройство чувств. Энн стояла рядом со мной, предлагая немое утешение. Я закрыла глаза, но не могла изгнать из памяти картины крови, ножа и самого страшного — пристального незрячего взгляда Изабели Уайт. Отчаянно борясь с подступающей рвотой, я желала только одного: оказаться дома в мирном уединении Хоуорта.

Констебль вышел из проулка и встал рядом со мной. Он был облачен в брюки цвета индиго и такой же мундир со сверкающими пуговицами. Настороженные голубые глаза на лице, показавшемся мне лисьим. Из-под черного цилиндра торчали ржаво-рыжие баки.

— Я полицейский констебль Диксон, — сказал он.

Я только один раз имела дело со стражами закона, когда к нам домой явился помощник шерифа и потребовал, чтобы Брэнуэлл либо заплатил свои долги, либо отправлялся в тюрьму. Я страшилась власти блюстителей порядка, а в столице полицейские казались мне не менее угрожающими, чем лондонские воры, мошенники и головорезы, которых они присягали ловить.

Я пугливо смотрела на дубинку, подвешенную к его поясу. Толпа слушала, пока я рассказывала, что видела, а констебль записывал мои слова. Он сказал:

— Вы разглядели злоумышленника, мисс?

Вновь переживая случившееся, я дрожа покачала головой.

— В проулке было темно, а я близорука. Но одежда на нем была темная, как и шляпа. — Я робко высказала предположение: — Разве не надо начать его поиски?

— Ну, мисс, Лондон большой город, и мужчин, отвечающих такому описанию, в нем предостаточно, — сказал констебль. — Может, вы припомните что-нибудь еще?

Я напрягла память, но тщетно.

— Нет, сэр. Но убитую женщину я знала. — Толпа всколыхнулась от любопытства. — Ее звали Изабель Уайт.

— Значит, ваша знакомая? — сказал констебль Диксон, записывая.

— Не совсем, — сказала я, хотя ощущение товарищеской близости с Изабелью внушало мне чувство, будто я потеряла дорогую подругу. В горле у меня поднялись слезы с привкусом желчи, и я судорожно их сглотнула. — Я и моя сестра ехали в Лондон в одном купе с ней. — Я описала странное поведение Изабели. — Может быть, тот, кого она боялась, последовал за ней сюда и убил ее?

— А вы не знаете, кто это мог быть?

— Мисс Уайт не сказала.

— Интересная теория, мисс, — сказал констебль Диксон, его вежливый тон дышал снисходительностью. — Но, весьма возможно, произошел грабеж, и грабитель убил даму, поскольку она воспротивилась и не отдала ему кошелек. Только он его, видно, все-таки заполучил, потому как при ней ничего нет.

— Но я не могу поверить, что он был простым грабителем, — возразила я. — Он был одет, как джентльмен.

— А! — констебль Диксон умудренно кивнул. — Значит, был это ловкач-франт. — Заметив мое недоумение, он пояснил: — Ловкачи-франты — это преступники, которые одеваются пошикарнее и ошиваются в банках. Чуть увидят, как кто-нибудь забрал кучу денег, они его выслеживают и грабят. Похоже, так и случилось с мисс Уайт. — Констебль закрыл записную книжку.

Он меня не убедил. Хотя я понятия не имела, как раскрываются преступления, и сознавала всю дерзость и опасность попытки советовать полицейскому, что следует делать, я почувствовала себя обязанной сказать:

— Мисс Уайт упомянула, что служила гувернанткой в доме некоего мистера Джозефа Локка в Бирмингеме. Возможно, он мог бы помочь вам установить ее убийцу.

Лицо констебля Диксона вспыхнуло раздражением.

— Возможно, мог бы, мисс, а возможно, и нет. — По его взгляду я поняла, что меня он считает глупой истеричкой. — У полиции хватает дел и без того, чтобы рыскать по всей Англии неизвестно за кем.

— Значит, вы не собираетесь дальше расследовать смерть мисс Уайт? — сказала я, встревоженная его видимым намерением списать это убийство на неизвестного преступника, отыскать которого невозможно.

Мое тело сотрясала дрожь. Энн вытерла испарину с моего лба, и я боялась, что меня вот-вот вытошнит.

— Я доложу об этом деле по начальству, — напыщенно сказал констебль Диксон, — и, если оно сочтет, что необходимо расследование, им займутся. А теперь, мисс Бронте, если вы меня извините… — Он прощально коснулся полей шляпы, а затем добавил: — Лучше прилягте. Вид у вас не очень хороший.

Тут я должна прервать мой рассказ о том, что происходило со мной после смерти Изабели Уайт, и сосредоточить внимание на другом фрагменте в гобелене моей истории. Читатель, отведи глаза от бедной Шарлотты Бронте, съежившейся на стуле, и сосредоточь свой умственный взор на толпе, заполнившей Патерностер-роу. Ты видишь мужчину, который следит за происходящим с особым интересом? Ему примерно лет тридцать пять, стройная сильная фигура; черный сюртук, брюки и шляпа того же цвета. Лицо в обрамлении непокорных черных волос — худое и смуглое. Что-то есть в его чертах от гордого сокола. Ты видишь его глаза — сверкающего хрустально-серого оттенка, сосредоточенные на мне?

Я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы его заметить, и только позже узнала, что он был там. Звать его Джон Слейд, хотя некоторые люди — включая меня — знали его под разными другими именами. Мистер Слейд, дослушав вышеизложенный обмен фразами, проследил, как моя сестра увела меня в «Кофейню Капитула». Его лицо ничем не выдало его отношения к тому, чему он был свидетелем. Он быстро покинул Патерностер-роу, остановил кеб и поехал по Флит-стрит, по оживленному Стрэнду, через Ковент-Гарден, чтобы сойти в Севен-Дайлс. По сторонам узкой извилистой булыжной улицы смотрели закопченные окна, будто слепые глаза грязных обветшалых трущобных домов. Глубокие сточные канавы разили вонью экскрементов: крысы и бродячие псы искали чем поживиться на мусорных кучах. Севен-Дайлс — место отчаяния, обиталище потерянных душ.

Мистер Слейд бросил сверкающий взгляд по сторонам. Беззубые старухи, сидящие на ступеньках, оравы маленьких оборвышей, нищие и бродяги, и какой-то мужчина, катящий тележку, полную костей и тряпок. Убедившись, что за ним никто не следит, мистер Слейд поднялся на крыльцо одного из домишек и вошел в открытую дверь. В сумеречной прихожей витал запах мочи и капусты. Из комнат (их было много) доносились грубая брань, плач младенцев, звяканье посуды. По трухлявым ступенькам он поднялся на чердак и подергал дверь. Она оказалась запертой. Он достал из кармана отмычку, открыл дверь, вошел в комнату и закрылся внутри.

Скошенный потолок из некрашенных стропил и оштукатуренные стены в разводах сырости заключали кровать, стул и комод. Свет сочился сквозь грязное оконце. На трухлявых половицах мистер Слейд увидел саквояж с узором из роз. Он высыпал его содержимое на кровать. Затем кратко осмотрел и отложил в сторону женскую одежду. Развернув бахромчатую шаль индийского шелка, он обнаружил билет на судно, которое по расписанию должно было отплыть из Марселя на следующий день. Он обыскал комод, потом заглянул под кровать и под матрас, и за комод. Он оглядел стены и потолок, нет ли щелей, и проверил, что ни под одной из половиц ничего не спрятано.

Он ничего не нашел.

Мистер Слейд выругался вполголоса. Затем привел в порядок постель, поставил ее, комод и стул на место и упаковал саквояж.

Трактир «Пять монет», излюбленный приют мелких банкиров и негоциантов, занимает старинное здание из кирпича и оштукатуренных искривившихся балок. Вывеска над окном изображает шута, жонглирующего монетами. В этот день там за столиком сидел одинокий посетитель с бокалом вина. Когда мистер Слейд направился к нему, он поднял голову. Пожилой возраст, приподнятые квадратные плечи, бесцветные волосы, изогнутые брови и нос, острый и жесткий, как доказательство вины. Из вышитого жилета он достал часы, затем взглянул на циферблат и, подчеркнуто, на мистера Слейда.

— Простите мое опоздание, лорд Анвин, — сказал мистер Слейд, садясь напротив него.

— Вам лучше иметь чертовски весомое объяснение, — сказал лорд Анвин с аффектированной аристократической оттяжкой.

К ним подошел трактирщик, и мистер Слейд заказал виски.

Когда он и лорд Анвин вновь остались наедине, мистер Слейд сказал:

— Изабель Уайт убили.

Брови лорда Анвина изогнулись еще больше.

— Ну, вы предполагали, что подобное может произойти. Как именно это случилось?

Мистер Слейд описал поножовщину на Патерностер-роу. Трактирщик принес виски мистера Слейда и удалился. Лорд Анвин поднял свой бокал и сказал:

— Да упокоится она с миром.

Они с мистером Слейдом выпили. Лорд Анвин несколько секунд просидел молча, вертя в ухоженных пальцах бокал и склонив голову. Затем устремил сверлящий бесцветный взгляд на мистера Слейда.

— Убийство повлечет за собой официальное расследование.

— Не это, — ответил мистер Слейд и объяснил, как констебль счел убийство Изабели Уайт неудавшимся грабежом, который не заслуживает следствия.

— Как удачно, что полиция столь услужлива! — лорд Анвин ухмыльнулся. — Никак не следует допустить, чтобы кто-нибудь связал нас с Изабелью Уайт и сделал неверные выводы.

— Этого не будет, — сказал мистер Слейд. — Насколько мне известно, нет никаких улик, указывавших бы на какую-либо связь между Изабелью Уайт и нами.

Лорда Анвин сощурился.

— Ну а книга?

— Полиция ее при ней не нашла. У нее в комнате ее тоже не было. Она исчезла.

— Если она вообще существует, а не просто плод вашего воображения. — Тонкие губы лорда Анвина искривились в презрительной усмешке.

— Она существует. — Мистер Слейд снова отхлебнул виски.

— Да, кстати, — протянул лорд Анвин. — У меня есть для вас новость. Утром пришло известие из Бирмингема. Джозеф Локк мертв.

— Что-о?! — вырвалось изумленное восклицание у мистера Слейда. — Когда? Как?

— Спокойнее, милейший, спокойнее! — Лорд Анвин сделал умиротворяющий жест, но его глаза поблескивали злорадством. — Вчера. Мистер Локк пустил себе пулю в лоб. Похоже, что ваши свидетели мрут как мухи.

Мистер Слейд стиснул зубы. Смерть Джозефа Локка и Изабели Уайт, а также пропажа книги грозили крахом самого важного начинания его жизни.

— Так как же вы планируете завершить дело теперь? — властно спросил лорд Анвин. Впрочем, за начальническим пустозвонством слышались явные опасения.

— Убийство Изабели Уайт произошло на глазах у прохожей, — сказал мистер Слейд. — Ее зовут Шарлотта Бронте. Она и Изабель ехали вместе в поезде из Йоркшира в Лондон. Возможно, Изабель сказала мисс Бронте что-нибудь ценное для нас.

— Значит, вам следует заняться мисс Бронте, не так ли? — Лорд Анвин отодвинул бокал. Он достал из кармана пухлый конверт и перекинул его через столик мистеру Слейду.

Мистер Слейд проверил банкноты в конверте, затем встал. Он и лорд Анвин обменялись взглядом взаимной неприязни и вынужденного сообщничества.

— Именно таково мое намерение, — ответил он.

6

Кем был Джон Слейд? Чем он был для Изабели Уайт, и какими были его намерения относительно меня? Ответы на эти вопросы станут ясны в свое время. А пока я вернусь к моей собственной истории.

В нашей комнате в «Кофейне Капитула» меня стошнило в тазик — в четвертый раз после смерти Изабели. Энн поддерживала мою голову, разрываемую нестерпимой болью. Наконец я легла, измученная невыносимыми испытаниями двух последних дней.

— Бедная Шарлотта, — сказала Энн, нежно обтирая мое лицо мокрой тряпицей. — Мне грустно, что ты так сильно страдаешь.

За окнами тлели желтоватые сумерки. В комнате было жарко и душно. Когда-то «Кофейня Капитула» была излюбленным приютом книготорговцев, издателей, писателей и критиков. Позднее она стала гостиницей, где предпочитали останавливаться университетские ученые и деревенские священнослужители, зачем-либо приезжавшие в Лондон. Мой отец проживал тут, когда был студентом богословия, и привез сюда Эмили и меня, когда сопровождал нас в бельгийскую школу. Но в это утро нашего приезда хозяин сообщил нам, что в настоящее время «Кофейня Капитула» редко принимает приезжих на ночь. Увидев, как мы расстроились, он любезно позволил нам остаться и отвел в эту комнатушку наверху. Гостиница выглядела пустой и унылой.

— Мои страдания — ничто в сравнении с тем, что пришлось претерпеть Изабели Уайт, — сказала я, лихорадочно ворочаясь с боку на бок. — Такое прекрасное создание, и погибнуть в самом расцвете!

— Теперь она обрела покой у Бога, — сказала Энн.

Вера поддерживала нашу семью во многих бедах, но сейчас послужила мне слабым утешением.

— Изабель Уайт оказалась на Патерностер-роу, потому что хотела повидать меня!

Когда я вернулась в гостиницу после разговора с констеблем, хозяин сказал мне, что Изабель спрашивала меня чуть раньше. Она как будто расстроилась, услышав, что меня нет, сказал он. И торопливо ушла. Видимо, убийца тогда же и напал на нее.

— Я знала, что она в беде, и сказала ей, где меня найти, если ей понадобится моя помощь… — Я поморщилась от нестерпимой мигрени. — Это моя вина, что она встретила свою смерть здесь.

— Ах, Шарлотта, ты не должна винить себя, — сказала Энн, омывая мое лицо прохладной водой. — Ты хотела лишь добра. Вина лежит только на злом человеке, убившем мисс Уайт.

Хотя я признавала мудрость слов моей сестры, снять с меня вину она не могла.

— Я убеждена, полиция ничего не предпримет для того, чтобы отыскать убийцу. Вероятно, они считают, что это не стоит их усилий.

— Может быть, убийца — ловкач-франт, как предположил констебль, — сказала Энн. — Может быть, полиция поймает его после какого-то следующего преступления, и он будет наказан тогда.

— Не могу поверить, что это убийство было всего лишь прихотью судьбы. И я не в силах просто ждать и надеяться, что правосудие свершится благодаря еще одной ее прихоти! — вскричала я вне себя. — Нет! Я должна попытаться выяснить, кто убил Изабель Уайт.

— Ты? — Энн была поражена. — Моя милая Шарлотта!

— Это самое меньшее, что я могу сделать для мисс Уайт.

— Но это же дело полиции, а не твое. У тебя нет ни права, ни возможностей расследовать убийство. Ну что ты можешь сделать?

— Не знаю, — созналась я. — Но я должна узнать подлинную историю того, что произошло с Изабелью. Не будь мне так плохо, возможно, я сумела бы придумать план.

С непривычной для нее едкостью Энн сказала:

— Мне начинает казаться, что твое недомогание повлияло на твой рассудок.

— Мой рассудок в полном здравии. — Я села, выпрямившись, уязвленная ее предположением.

— Что, кроме умственного помешательства, может объяснить такие ни с чем не сообразные намерения? — Энн встала, ломая руки в волнении, но с редкой искрой вызова в глазах.

— Тебе, может быть, достаточно терпеливо ждать, пока все не уладится, но не мне, — огрызнулась я. Хотя я понимала, что мое желание отыскать убийцу Изабели Уайт правда выглядит неразумным, но меня возмутило, что младшая сестра мне перечит. — Да ведь если бы я не решила продать наши произведения и не убедила бы тебя и Эмили вместе со мной послать наши рукописи издателям, мы ничего не опубликовали бы.

— Излишняя предприимчивость так же вредна, как и ее недостаток. — Голос Энн прервался, она ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть, но ее взгляд был упорно устремлен на меня. — Думается, не только убийство подействовало на твой здравый смысл. Возможно, твой литературный успех придал тебе глупую смелость.

Заикаясь от изумления, я ошеломленно сказала:

— Может быть, ты завидуешь моему успеху и хотела бы, чтобы впредь я влачила жизнь в пассивной скучной безвестности, но вспомни: если бы не моя глупая смелость, мы не были бы в таком положении, как теперь!

В глазах Энн заблестели слезы. Отвернув лицо, она сказала:

— Как бы я этого хотела!

Теперь меня охватил стыд, потому что я обидела Энн. Убийство ведь, наверное, ошеломило ее не меньше, чем меня, но когда я совсем обессилела, она ухаживала за мной. Кроме того, она преданно поддерживала меня во время нашего посещения «Смита, Элдера и Компании». Я ощутила себя виноватой из-за того, что часто бывала нетерпелива с Энн, поскольку она никогда не была моей самой любимой сестрой. Разумеется, я нежно любила Энн, но рядом с блестящим умом и оригинальностью Эмили Энн выглядела скучной посредственностью. Я ужаснулась тому, как мы внезапно набросились друг на друга. Пропасть между мной и моей сестрой ширилась. Я слезла с кровати и проковыляла к Энн, которая, понурив голову, стояла у окна.

— Я так сожалею, — сказала я, беря ее руку. — Мне не следовало говорить так. Можешь ты простить меня?

Энн хлюпнула носом, сумела трепетно улыбнуться и кивнула.

— Если ты простишь, что я так бессердечно говорила с тобой.

Мы обнялись к нашему взаимному облегчению. Тем не менее потребность узнать правду об убийстве Изабели Уайт во мне не угасла. Неуемное любопытство томило мое сознание, будто я читала увлекательную книгу, но ее отняли у меня прежде, чем я успела узнать конец. И я хотела добиться справедливости для незнакомки, которая вызвала у меня интерес и симпатию. Оставалось только надеяться, что каким-то образом мне представится желанный случай.

— Вскоре должны приехать мистер Смит и его сестры, — сказала я. — Нам лучше привести себя в порядок.

Отдохнув еще час, мы умылись и переоделись во все чистое. Моя тошнота почти улеглась. Когда я посмотрела в зеркало, лицо у меня было такое, будто я постарела на десять лет. Отвернувшись от моего жуткого отражения, я спустилась с Энн вниз встретить Джорджа Смита и двух молоденьких барышень, которых он представил как своих сестер. Обеих отличали те же каштановые волосы, светлый цвет лица и живость, что и его самого. Обе были одеты в элегантные платья из белого шелка.

— Счастлив представить мисс Шарлотту Браун и мисс Энн Браун, моих йоркширских друзей, — сказал Джордж Смит, сдержав свое обещание не выдать, кто мы такие.

Он выглядел истинным красавцем и очень импозантным в сюртуке и белых перчатках. В руке он держал черный цилиндр. Я ощутила пробуждение давно подавленного чувства: миновали годы и годы с тех пор, когда я позволяла себе восхищаться мужской внешностью.

— Но нам следует поторопиться, — сказал мистер Смит. — Опера скоро начнется.

— Опера? — Я как-то не поняла, что мы согласились поехать в оперу, хотя это объясняло, почему Смиты были одеты столь официально. Меня охватила паника, ведь мы с Энн были одеты неподходящим образом. Но, откажись мы поехать, Смиты были бы разочарованы и обижены.

Заставив себя улыбнуться, я сказала:

— Да, поторопимся.

В карете я сидела между мистером Смитом и Энн на сиденье лицом к лошадям. Пока мы громыхали по темной улице, меня охватило радостное волнение вопреки моему недомоганию и стыду за мою убогую внешность. Разве вечерние лондонские увеселения не были одним из приключений, которых я жаждала? Присутствие Джорджа Смита совсем рядом, так что я ощущала чистый мужской аромат мыла для бритья, усугубляло мое волнение. Против моей воли во мне пробудилось былое томление. В прошлом я дважды влюблялась. Первым предметом моих чувств был Уильям Уэйтмен, помощник моего отца девять лет назад. Приятной внешности и обаятельный, он флиртовал со мной, но затем я поняла, что он флиртует со всеми барышнями, свободными от каких-либо уз, предпочитая более миловидных, чем я. Ну, а вторая моя любовь… так непростительно унизиться! Теперь я приказала моему сердцу утишить его убыстряющиеся биения.

— Как вы провели ваш день в столице? — спросил мистер Смит.

— Боюсь, мне выпало тяжкое испытание, — сказала я.

Когда я рассказала про убийство Изабели Уайт, его сестры ахнули от ужаса. Мистер Смит сказал:

— Сожалею, что не уговорил вас остановиться в моем доме! Тогда бы вы не стали свидетельницей столь ужасного преступления. Вам с Энн не следует возвращаться на Патерностер-роу. Вы должны поехать ко мне.

Его заботливость тронула меня, а приглашение, сулившее возможность узнать его получше, выглядело очень соблазнительным вопреки моему отвращению к пребыванию среди посторонних людей. Но я знала, что уступки таким соблазнам всегда оборачиваются для меня горестями.

— Вы очень добры, — сказала я наконец, — но я должна отклонить ваше приглашение, поскольку вам нет нужды оберегать меня. Я не думаю, что мне надо чего-либо опасаться.

Я объяснила, что убийца, как я поняла, знал Изабель и последовал за ней в Лондон. Приведя свои доводы, я сказала:

— Боюсь, я не успокоюсь, пока не сделаю всего, что в моих силах, чтобы отыскать того, кто совершил это убийство.

— Ваша готовность прилагать столько усилий ради едва знакомой дамы достойна всяческих похвал, — сказал мистер Смит. Наклонившись поближе, он прошептал: — Она отражает тот чудесный благородный дух, который я заметил в авторе «Джейн Эйр» даже до того, как познакомился с ней.

Его комплимент согрел меня; я страшилась взглянуть на него. Были ли упомянутые им качества тем, что он ценил в женщине? Смела ли я подумать, что он ценит их выше юности, красоты или очарования? Я сказала робко:

— Не посоветуете ли вы мне, как мне убедить власти заняться расследованием этого убийства?

Он призадумался, потом сказал:

— Я шапочно знаком с полицейским комиссаром. Если хотите, я попрошу, чтобы он рассмотрел собранные вами факты.

— Да! От всего сердца благодарю вас. — Благодарность только усилила мое расположение к Джорджу Смиту.

Наша карета свернула на широкую оживленную улицу. Экипажи громыхали мимо прогуливающихся толп, и уличные лоточники продавали театральные программки. Питейные заведения были полны гуляк, а вульгарно одетые женщины топтались на месте, выкрикивая непристойные приглашения проходящим мужчинам. Газовые фонари, яркость которых тускнела от дыма, придавали всей сцене фантастичность, одновременно и пугающую, и пьянящую.

Сестры мистера Смита смотрели в окошко и болтали друг с другом.

— А эта карета следует за нами от Патерностер-роу.

— Да, и так близко!

Меня охватила тревога. Оглянувшись, я прищурилась в окошко и увидела закрытый черный экипаж, запряженный черными конями, с кучером на козлах. Сердце мое сжалось от жуткой мысли. Кто-то выслеживает меня? Не тот ли человек, который выслеживал Изабель Уайт?

Я поскорей отодвинулась от окошка. Мистер Смит сказал мне:

— Вы дрожите. Вы озябли? Могу ли я подать вам плед?

— Нет, благодарю вас. Мне ничуть не холодно, — ответила я, решив, что у меня разыгралось воображение.

Мы въехали в Ковент-Гарден и покатили вдоль изящных оштукатуренных домов. Мужчины толпились перед входами в музыкальные салоны и кабинеты для ужина или сопровождали дам. Хотя июль означал завершение лондонского сезона, театральный квартал был заполнен экипажами. Оглядев их, я почувствовала облегчение — странной черной кареты между ними не было. Экипажи направлялись к сверкающему огнями Королевскому оперному театру.

Когда наше общество вышло из кареты, мистер Смит предложил мне руку. Его серьезный прямой взгляд придал этому вежливому жесту интимность, от которой мой пульс забился чаще. Я вступила в театр, почти забыв про Энн по другую его руку и мисс Смит, идущих сзади нас. Фойе переполняли мужчины в строгих вечерних костюмах, и женщины в платьях ярчайших расцветок красовались обнаженными плечами и бюстами в сверкающих драгоценностях. Они придирчиво разглядывали мою провинциальную одежду. Слышался благовоспитанный смех.

Моя голова все еще разламывалась, и меня поташнивало, но пьянящее предвкушение пересиливало недомогание. Невольно я сжала локоть Джорджа Смита, и он обернулся ко мне.

— Вы ведь знаете, я к подобному не привыкла, — сказала я, запинаясь.

Он засмеялся, будто общей шутке. Я смаковала наше восхождение по устланной малиновым ковром лестнице. Мистер Смит здоровался со знакомыми и представлял меня как «мисс Браун, своего дорогого друга». Он улыбался мне, будто наш секрет объединял нас в дерзком заговоре. Краснея, признаюсь, что мне казалось, будто я ему нравлюсь.

Вскоре мы уже сидели в ложе первого яруса. Еще пять ярусов, украшенных золотыми цветами, разделенных золотыми колонками и заполненных публикой, поднимались к куполу потолка. Колоссальная хрустальная люстра излучала сверкающий газовый свет. Дамские веера трепетали, спасая от жары под гул разговоров. Ложа обеспечивала мне желанную меру укромности, и все-таки меня покалывало ощущение, что за мной наблюдает бдительный, сосредоточенный на мне взгляд.

— Сегодня дают «Севильского цирюльника», — сказал мистер Смит рядом со мной.

Я обратила внимание на мужчину, стоящего шагах в пятидесяти на краю партера у сцены. Он смотрел прямо на меня. Мое скверное зрение еле позволило мне разглядеть, что волосы у него темные, как и одежда, и я ощутила в нем угрозу.

— Энн, — прошептала я, толкнув локтем мою сестру, — видишь того человека?

— Какого? — В голосе Энн было недоумение.

Увы, в этот миг его от нас заслонили другие люди, а когда они прошли, его уже не было.

— Не важно.

Но я думала о черной карете. Она доставила этого человека сюда следить за мной? Связан ли он с убийством Изабели Уайт? Я тревожно вглядывалась в зрителей, ища его. Он казался бестелесной угрозой, рассеянной среди публики. Люди смотрели в театральные бинокли, и всякий раз, когда я замечала бинокль, направленный в мою сторону, меня пробирала дрожь.

Свет потускнел, и тишина окутала зал. Оркестр сыграл увертюру, и занавес поднялся, открыв средневековую длинную сцену. Актер в плаще и широкополой шляпе стремительным шагом вышел на подмостки. Вокруг него встали музыканты, и он запел серенаду. Было это великолепно, но так как опера исполнялась по-итальянски, я не понимала ни слова. Мое ощущение, что где-то рядом зловещие наблюдатели, все росло. Теплый воздух театра был испорчен испарениями газа, усилившими мою мигрень. Драма на подмостках развертывалась, певица исполнила арию, высокие пронзительные ноты напомнили мне крики Изабели Уайт. Я сглотнула тошнотный комок.

— Прошу извинить меня, — шепнула я Джорджу Смиту. Я страшилась выйти из ложи одна, но это казалось предпочтительней, чем если бы меня стошнило перед ним.

Я встала и, спотыкаясь, вышла за дверь ложи. Длинный коридор был пуст. Я почти побежала по нему и услышала за спиной крадущиеся шаги. Страшась оглянуться, я пошла быстрее. Из зала доносилась жизнерадостная музыка. Шаги убыстрились, будто эхо повторяя стук моего сердца. Лестница! Я побежала вниз по железным ступенькам. Я услышала металлический лязг — мой преследователь спускался следом за мной. В отчаянии, задыхаясь, изнемогая от тошноты, я выскочила из двери в другой коридор.

Прямо передо мной распахнулась дверь, из нее вырвалось громкое оглушающее пение. Из ложи вышли несколько дам. Я последовала за ними по парадной лестнице, полная признательности за их защиту, о которой они и не подозревали. Снаружи я наконец облегчила свою тошноту. Мой преследователь исчез.

Когда я возвращалась в свою ложу, Джордж Смит встретил меня перед дверью.

— Я искал вас, — сказал он. — Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, благодарю вас, — сказала я.

Мы вернулись на свои места, но оперу я больше не слушала… Я не могла ни забыть пережитого испуга, ни перестать думать о смысле происшедшего.

Шел уже второй час ночи воскресенья, когда мы с Энн вернулись в «Кофейню Капитула». В гостинице царила тишина. Патерностер-роу был погружен в дремоту. Пока мы поднимались в нашу комнату, я рассказала Энн, что случилось, пока звучала опера.

— Милая Шарлотта, а ты уверена, что за тобой кто-то гнался? — спросила Энн скептически.

— Совершенно уверена, — сказала я.

— Но даже будь это тот, кто убил Изабель Уайт, что ему может быть нужно от тебя?

— Возможно, он верит, будто я могу опознать его перед полицией, и хочет помешать мне.

— Но ведь ты же не рассмотрела его лица.

— Он этого не знает, — возразила я.

— Почему ты ничего не сказала про это мистеру Смиту? В антракте было достаточно времени, чтобы он мог попросить кого-нибудь поискать того, кто гнался за тобой.

Я вздохнула.

— Боялась, что он мне не поверит.

По выражению ее лица я поняла, что Энн мне тоже не верит. Но это не было плодом моего воображения. Меня кто-то преследовал.

Перед нашей комнатой стоял стол со свечами. Я зажгла одну и открыла дверь. Прохладный воздух вырвался наружу, пламя свечи заколебалось. Войдя внутрь, мы с Энн обе вскрикнули от неожиданности. Наш кофр был открыт, наши вещи расшвыряны вокруг, а ящики комода выдвинуты. Одеяла и простыни были сорваны с матраса, а сам он стянут на пол. Осколки стекла усеивали пол под окном, в котором зияла дыра. Сквозняк теребил занавески.

7

Иногда словно бы открывается дверь будущего, и по ту сторону портала видишь сияющее голубое небо, сады с распускающимися цветами и великолепие солнечного сияния. Но когда подходишь ближе, дверь оказывается непроницаемой стеной с яркой ложной перспективой, которую нарисовало на ней твое собственное глупое заблуждение.

Солнечный день окутывал Лондон, будто золотая мантия. Темза искрилась под небом, чудотворно очищенном крепчающим бризом. Городские шпили, купола и башни сверкали. Церковные колокола гремели над крышами Бейсуотер-стрит, респектабельной улицы, чьи дома купались в солнечных лучах — их белые оштукатуренные фасады и черные чугунные решетки весело блестели. Дети катали обручи, а няни катили колясочки под густую листву деревьев в сквере вблизи Вебстерн-плейс, где жил Джордж Смит.

Мы с ним сидели в столовой с Энн, его матерью и его сестрами. Дом был великолепен: турецкие ковры, полированная мебель красного дерева, белоснежные скатерть и салфетки, прекрасный хрусталь, серебро и фарфор. Цветы маскировали запах выгребных ям, пропитавший даже лучшие дома Лондона. Однако мы с Энн так стеснялись, что могли только ковырять наши порции жареной бараньей ноги. Ни она, ни я не вносили заметной лепты в беседу, пока я не рассказала о пережитом мной в опере и о том, что мы нашли у себя в комнате, вернувшись в «Кофейню Капитула».

Общество выразило свое возмущение и сочувствие. Джордж Смит сказал:

— Надеюсь, вам не пришлось провести ночь в разоренной комнате?

— Нет, — сказала я. — Хозяин гостиницы был настолько любезен, что устроил нас иначе.

— Я верно понял, что, по вашему мнению, эти два происшествия и убийство могут быть связаны?

— Хозяин сказал, что, наверное, простой вор забрался на крышу, а оттуда проник в дом. Но я сомневаюсь, что убийство, погоня в театре и ограбление в один и тот же день моей жизни могут быть простым совпадением.

— Что-нибудь было взято? — спросила миссис Смит, красивая дородная женщина с пышными волосами брюнетки. Ей не было сказано об истинной сути отношений между ее сыном и его гостьями, и она поглядывала на меня с любопытством.

— Нет, сударыня, — пробормотала Энн.

Джордж Смит нахмурился, одной рукой сжимая подбородок, а другой поигрывая бокалом.

— Связаны ли эти события и намерен ли кто-то причинить вам вред, но мне не нравится, что ваш душевный покой смущен.

Польщенная его тревогой, я ожидала, что он вновь пригласит Энн и меня остаться у них. Но он сказал:

— Пожалуй, вам следует немедленно отправиться домой.

Его заботливость казалась по-прежнему искренней, и все же я почувствовала боль от мысли, что он хочет, чтобы я уехала.

— Вчера вечером вы упомянули, что будете говорить с полицейским комиссаром о расследовании убийства Изабели Уайт, — сказала я. — Не следует ли мне задержаться на случай, если я понадоблюсь?

— Я побываю у комиссара, как обещал, — сказал Джордж Смит, — но если полиции потребуется связаться с вами, достаточно будет письма, не правда ли?

Миссис Смит согласилась с ним. Энн кивнула. Я смотрела на моего издателя с возрастающей растерянностью. Вчера он выглядел союзником в моих поисках правды о Изабели Уайт, но сейчас он словно бы предпочитал избавиться от меня и все взять на себя. Что изменилось?

— Я крайне благодарна вам за помощь и озабоченность моим положением, но думаю, что Энн и мне следует остаться по меньшей мере до вторника, — сказала я, пришпоренная утвердить свою независимость.

— Как вам угодно, — любезно согласился Джордж Смит, но я видела, что он недоволен.

По окончании обеда миссис Смит, ее дочери и мы с Энн удалились в гостиную. Сестры Смит поспешили к фортепьяно, прихватив с собой Энн, а миссис Смит взяла меня под руку.

— Я рада случаю познакомиться с вами поближе, — сказала она дружеским тоном. — Давайте сядем у окна и подышим ароматом роз моего сада.

Опустившись рядом с миссис Смит на диванчик, я нервно приготовилась к расспросам, кто я такая и почему я здесь. Мне не хотелось лгать, но я не осмеливалась нарушить свое обещание Эмили.

Сестры Смит начали играть и петь что-то веселое, развлекая Энн. Миссис Смит сказала:

— Мой дорогой Джордж часто занят своим делом двадцать четыре часа в сутки. — Ее материнский тон был полон любви. — Он трудится так усердно!

— Как похвально, — сказала я с облегчением, что, видимо, темой разговора буду не я.

— И притом он такой внимательный сын и брат, какого только можно пожелать, — сказала миссис Смит. — Как бы ни был он занят, у него всегда находится время для семьи.

Да, я сама заметила любовь моего издателя к своим близким — и особенно к матери.

— Мы с Джорджем всегда были наилучшими друзьями, — сказала миссис Смит, когда горничная подала нам кофе. — Думаю, я знаю его, как никто другой. — Ее улыбка была невероятно похожа на улыбку ее сына. — И, надеюсь, вы извините хвастливость матери, если я скажу, что безмерно им горжусь.

Я кивнула, стараясь понять, к чему ведет этот разговор.

Сестры Смит запели новый романс. Миссис Смит сказала:

— Но, как Джордж ни занят, скоро он должен будет сделать важнейший шаг, который изменит его жизнь. — Тон ее стал заговорщицким. — Вы понимаете, что я подразумеваю женитьбу?

Меня стало одолевать предчувствие чего-то неприятного, хотя я и вообразить не могла, чего именно.

— Выбор подруги жизни нелегок для моего Джорджа. Где бы он ни появлялся, барышни так и вьются вокруг него. — Миссис Смит подняла и опустила руки жестом шутливой беспомощности. — Но вы понимаете его притягательность для прекрасного пола, не правда ли?

Ее губы по-прежнему улыбались, но глаза стали жесткими, как кремень. Она заметила мое восхищение ее сыном и не скрывала своего неодобрения. Как унизительно, что мои чувства оказались столь очевидны!

Миссис Смит засмеялась, и в ее смехе слышалось презрение.

— Но я не сомневаюсь, что мой милый Джордж, когда настанет время, сделает хорошую партию. Его жена должна быть равной ему молодостью, красотой, обворожительностью и состоянием. В конце концов, подобное заслуживает подобного, вы согласны?

Машинально кивая, я испытала еще большее смущение, сообразив, что миссис Смит, которая не имела понятия о сути отношений между мной и Джорджем, решила, будто я наметила его в женихи. Она предостерегала меня держаться от него подальше, потому что я слишком стара, слишком невзрачна, слишком неловка и слишком бедна для ее сына! Хотя я никогда даже не мечтала о том, чтобы выйти за него, я сгорала от унижения. Как я жалела, что не могу ей сказать, что своим благосостоянием «Смит, Элдер и Компания» во многом обязаны знаменитой книге, автором которой была я. Но я лишь поднесла чашку к губам и глотнула кофе, горький, как яд. Открыть мой секрет я не могла.

— Мистер Смит был крайне внимателен ко мне, — сказала я только, желая, чтобы его мать узнала, что у меня была причина подумать, будто я ему не безразлична.

Самоупоенность на лице миссис Смит сменилась злобой. Она насмешливо улыбнулась мне.

— Мой милый Джордж одаряет своей добротой всех. Часто люди толкуют его побуждения как сердечную склонность, хотя он лишь выказывает сочувствие тем, кто в нем нуждается. А иногда его дело требует, чтобы он терпел общество людей, не принадлежащих к его кругу.

Мое сердце сжалось, будто стиснутое огромным кулаком. Аромат роз обрел тошнотворность. Печальная правда теперь стала ясной: ухаживания Джорджа Смита за мной объяснялись его интересом ко мне как Карреру Беллу, но не как к Шарлотте Бронте. Наконец я поняла, почему он так настаивал, чтобы я уехала из Лондона. Он хотел, чтобы Каррер Белл был вне опасности и мог писать книги для «Смита, Элдера и Компании».

Миссис Смит смотрела на меня с выражением чванного торжества.

— Разумеется, вы поймете меня, когда я скажу, что мой милый Джордж, вступая в брак, не разочарует свою мать и не поставит под угрозу собственную карьеру?

Когда Джордж Смит вошел в гостиную, я не посмела даже взглянуть в его сторону.

На следующее утро мы с Энн посетили Томаса Котли Ньюби, издателя, чьи махинации вынудили нас приехать в столицу. После неприятного разговора, в течение которого мы обличали его, а он настаивал, что произошло всего лишь недоразумение, я повела Энн в Национальную галерею на Трафальгарской площади. Небесный купол над нами оставался безоблачным, пока мы шли мимо памятника адмиралу Нельсону. Площадь представилась мне достойным символом английской военной мощи. Я ощутила себя гражданкой великого королевства, которое нанесло поражение Наполеону и с тех пор правит морями, не имея соперников, во главе империи, чья власть простирается над Индией, Австралией, Новой Зеландией и Африкой. Пока на протяжении нашего века мятежи раз за разом ввергали Европу в судороги, Британия сохранила устойчивость — армия усмирила чартистские демонстрации, которые этой весной будоражили Лондон. На площади лоточники продавали безделушки посетителям, потоки которых вливались и выливались из церкви Святого Мартина на Полях; голуби порхали, схватывая хлебные крошки, которые бросали дети. Всюду царило спокойствие. Мы с Энн присоединились к потоку, направлявшемуся в галерею, греческий фасад которой господствовал над площадью. Созерцание прекрасных картин всегда доставляло мне большое наслаждение, а прохладные, гулкие залы хранили творения моих любимых художников; и все же они не могли ни угасить моего стыда из-за Джорджа Смита, ни утишить боль вновь обманутой надежды.

— Милая Шарлотта, ты выглядишь огорченной, — сказала Энн, когда мы вошли в следующий зал. — Тебя тревожит смерть Изабели Уайт?

— Да. — Я предпочла бы умереть, чем признаться, как обманывалась касательно мистера Смита, а Изабель Уайт все еще тяжело тяготела над моими мыслями. — Я сомневаюсь, что могу положиться на помощь мистера Смита в изобличении того, кто убил Изабель. Боюсь, как-либо содействовать раскрытию ее убийства мне одной не по силам.

— Может быть, это к лучшему, — подхватила Энн. — Я буду рада вернуться домой. Там никто не станет выслеживать тебя или проникать в наши комнаты.

Перспектива расставания с Лондоном на следующий день только усугубила мою тоску. Рассеянно бродя по залам, я потеряла Энн в толпе и вошла в зал итальянской живописи. В безлюдном сумрачном помещении на меня сверху вниз смотрели из своих золоченых рам средневековые герцоги, патрицианки и мадонны. Отдаленные звуки города рождали жутковатое эхо, будто шепоты из прошлого. Незнакомец возник передо мной столь внезапно, словно он материализовался из воздуха.

— Мисс Бронте? — сказал он.

Услышав свою собственную фамилию, я застыла на месте. Вздрогнув, я уставилась на черный сюртук на уровне моих глаз. Мой взгляд скользнул вверх к белому воротничку и белому шарфу, свидетельствующим, что передо мной священник, а затем достиг его лица. Проницательные черты, смуглость, оттененная намеком на тщательно сбриваемую бороду. Волнистые черные волосы падали на лоб над серыми глазами поразительной ясности и блеска. Глядя в них, я испытала особое электризующее ощущение узнавания, однако человек этот был мне абсолютно не знаком.

— Пожалуйста, извините, что я так грубо окликнул вас, — сказал он. Мимолетное смущение омрачило его лицо, будто он заметил, как его появление подействовало на меня… или же он испытал сходное потрясение? — Мое имя Гилберт Уайт. Я брат Изабели Уайт. Если не ошибаюсь, вы были с ней знакомы.

— Брат Изабели?

С ужасом я прикинула, знает ли этот священник о смерти сестры, так как вовсе не испытывала желания сообщать подобное. Однако скорбное измученное выражение на его лице убедило меня, что ему все известно, и меня захлестнула волна сочувствия.

— Прошу, разрешите мне объяснить, — сказал он, когда в зал вошла группа оживленно болтающих посетителей. — Я священник прихода в окрестностях Кентербери. — Его голос был негромким, но звучным, и с тем же акцентом северных графств, как и выговор Изабели; руки, держащие черную шляпу, были красивой формы и чистыми. — Мы с Изабелью условились встретиться в Лондоне и провести вместе конец недели, но вчера она не пришла в условленное место. Мне ничего не оставалось, как обратиться в полицию. Мне сказали, что Изабель была убита.

Гилберт Уайт тяжело задышал. Отведя глаза, он часто заморгал.

— Я глубоко сочувствую вашей потере, — сказала я, растроганная его горем и сожалея, что могу предложить ему только соболезнования. Как дочери приходского священника мне часто приходится утешать скорбящих, но я всегда ощущаю свою беспомощность.

— Такова Божья воля, и я должен принять ее, — пробормотал он. — Но я не найду покоя, пока не выясню, что случилось с Изабелью. Почему-то я не могу поверить, что ее убил обыкновенный грабитель. — Он обратил на меня взгляд, полный муки и бессилия. — В полиции мне сказали, что вы знали ее и были очевидицей убийства. Я решил, что должен поговорить с вами и узнать елико возможно больше о смерти моей сестры, а потому направился в «Кофейню Капитула» — в полиции сказали, что вы остановились там. Хозяин объяснил, где вас найти.

Мне казалось, я не говорила хозяину, что собираюсь пойти в Национальную галерею, но предположила, что он слышал, как мы с Энн обсуждали наши планы за завтраком. И не задумалась я также, каким образом мистер Уайт сумел узнать в толпе совершенно незнакомую ему женщину.

— Могу ли я попросить вас уделить мне еще несколько минут, мисс Бронте? — Его чеканное лицо исполнилось мольбы, и Гилберт Уайт добавил: — Вы разрешите мне угостить вас чашкой чая?

При обычных обстоятельствах я бы отклонила приглашение незнакомого мужчины, но как я могла отказать скорбящему брату? Респектабельному священнослужителю? Ведь чаепитие в публичном месте не могло причинить вреда ни мне, ни моей репутации. И, может быть, мне открывалась возможность исполнить мой долг в отношении Изабели Уайт.

— Буду рада рассказать вам то, что могу, — сказала я.

Тут подошла разыскавшая меня Энн, и я представила ее Гилберту Уайту. Мы направились в кофейню, где за столиками сидели скромно одетые дамы и несколько священников. Девушка в фартучке и кружевной наколке подала нам чай. Когда я рассказала Гилберту Уайту о поведении Изабели в поезде, он пришел в полное недоумение.

— Я и не подозревал, что Изабель была в таком тяжелом состоянии, — сказал он. — Ее последние письма мне ни на что подобное не указывали. Вы не видели того, кого она страшилась?

— Нет, — сказала я. — И я сомневалась, действительно ли кто-то ее преследует, или ей так казалось.

— Она сказала, кто это был?

Жалея, что должна разочаровать его, я вновь ответила отрицательно; затем рассказала, что произошло со мной в опере и в «Кофейне Капитула».

— Подозреваю, что случившееся может быть связано с убийством Изабели, но, к несчастью, я не знаю, кто стоит за этим.

— Чтобы кто-то нападал на ни в чем не повинных женщин! — воскликнул Гилберт Уайт, видимо потрясенный. — Мир стал опасен.

— Я прикидывала, не попала ли Изабель в беду. — И я повторила странные слова Изабели о надежде «избежать кары». — И еще я прикидывала, не была ли ее беда как-то связана с мистером Локком в Бирмингеме.

Гилберт Уайт помешивал сахар в чае с ошеломленным выражением, словно он ничего не понял из услышанного. Исподтишка поглядывая на него, я подумала, что в подавляющем большинстве люди сочли бы его не по моде смуглым, остролицым и взъерошенным, но мне его внешность казалась странно привлекательной. Невольно я сравнила его с Джорджем Смитом. Он не был так красив, но я различила в нем силу характера и глубину чувств, которых недоставало Джорджу Смиту.

— Я знаю натуру моей сестры и не могу поверить, что она сознательно совершила бы дурной поступок, — сказал Гилберт Уайт. — Видимо, она каким-то образом оказалась связанной с людьми, которые втянули ее во что-то скверное. — В его серых глазах блестел гнев, руки на скатерти сжимались в кулаки. — Конечно же, они ответственны за ее смерть.

Я почувствовала в нем способность к страстям, которых мой издатель никогда не испытывал. Заинтригованная Гилбертом Уайтом, я украдкой взглянула на его левую руку. И не увидела обручального кольца.

— Я должен узнать, кто убил Изабель, — объявил он. Наклоненная ко мне его худощавая сильная фигура была воплощением целеустремленности. Он сказал: — Молю вас, сообщите мне все, что она говорила в поезде. Надеюсь, в ее словах вам прячется намек на тайну ее смерти.

Так и не сумев подтолкнуть полицию на розыски убийцы, я тем более желала помочь Гилберту Уайту добиться той же цели. Я пересказала все, что помнила из моего разговора с Изабелью Уайт. Пока я говорила, мистер Уайт не спускал с меня глаз.

— Мне крайне жаль, что с вашей сестрой мы говорили больше обо мне, чем про нее, — сказала я, смущенная его вниманием. — Мой опыт гувернантки никак не поможет установить убийцу.

— Никогда нельзя знать заранее, какие сведения могут оказаться полезными в будущем, — сказал Гилберт Уайт. — И я искренне благодарю вас, мисс Бронте, за вашу помощь.

В первый раз он улыбнулся — краткий блеск белых зубов, придавший его лицу сияние, куда более победительное, чем общепринятые понятия о красивой внешности. Улыбка на миг ослепила меня. Я подумала, что Гилберт Уайт улыбается нечасто и не кому угодно; его улыбка казалась подарком. Однако мужчина вроде него не мог найти ничего привлекательного во мне, и мне следовало чураться его, как чураются огня, молнии и всего, что ярко, но несовместимо с человеческой природой. Гилберту Уайту от меня требовались факты, точно так же, как Джорджу Смиту требовалось, чтобы я писала для него романы, и второй раз я не попадусь.

— Объясните мне, мисс Бронте, — сказал Гилберт Уайт, подливая чай Энн, которая на протяжении всего нашего разговора сидела в робком молчании, — как вы стали гувернанткой?

Его интерес казался не просто данью вежливости, но искренним — бальзамом для моей уязвленной гордости.

— Я родилась третьей из шести детей, — сказала я. — Моя мать умерла, когда мне было пять, и моему отцу пришлось растить нас одному.

Сочувствие смягчило резкие черты Гилберта Уайта.

— Я знаю, что такое — потерять кого-нибудь из родителей. Моя мать овдовела, когда мы с Изабелью были еще детьми.

Против воли я ощутила, что меня тянет к нему вопреки уроку, полученному от Джорджа Смита.

— Мой отец — приходской священник и очень ограничен в средствах, — сказала я, — и он решил дать своим детям образование, чтобы они могли сами о себе позаботиться. Он отдал моих двух старших сестер и меня в Школу для дочерей священнослужителей в Коуэн-Бридже. Он не знал, что обстановка там была очень нездоровая. Мои сестры заразились чахоткой и умерли.

При воспоминании о том, что случилось тогда, горе и гнев заставили меня умолкнуть. Я заметила, что Энн недоумевает, почему я так откровенно разговариваю с незнакомым человеком, однако внимание Гилберта Уайта подталкивало меня.

— Позднее мы с Энн учились в более хорошей школе в Роу-Хеде, где получили образование достаточное, чтобы стать гувернантками. И со временем нашли места в частных домах.

— И вы все еще гувернантки? — спросил Гилберт Уайт у Энн.

Она уставилась на скатерть и промолчала, а я заколебалась между двумя противоположными импульсами: обещанием хранить тайну наших личностей и непреодолимым желанием показать мистеру Уайту, что я отнюдь не так заурядна, как выгляжу.

— Нет, — сказала я. — Теперь я писательница.

— Неужели? — Удивление и возрастающий интерес живо отразились на лице Гилберта Уайта. — Что вы написали?

— Моя книга называется «Джейн Эйр», — сказала я, понижая голос, чтобы другие посетители кофейни меня не услышали. Энн под столом пнула меня ногой, но бесшабашная смелость пришпоривала меня. — Она была опубликована под псевдонимом Каррер Белл.

Когда мистер Уайт осведомился о сюжете, я сказала:

— Он строится на пережитом гувернанткой.

— Вами самой? — спросил он.

— Это скорее беллетристика, чем автобиография, — ответила я, хотя с тех пор успела понять, что между мной и Джейн есть много общего.

— Может быть, вы описали жизнь, какую хотели бы прожить, — предположил мистер Уайт.

Я почувствовала, что краснею.

— Ну, не совсем.

Хотя страдания Джейн Эйр меня вовсе не привлекали, страстный любовный роман с родственным по духу мужчиной — дело совсем иного рода; поистине фантазия способна осуществить мечты, в которых жизнь отказывает.

Еще один пинок Энн заставил меня опомниться.

— Должна попросить вас никому не говорить, что эту книгу написала я, — сказала я Гилберту Уайту. — Это секрет, известный только моим сестрам и моему издателю.

— Для меня будет большой честью оправдать ваше доверие, — сказал он словно бы со всем прямодушием. — Я мало что читаю, кроме религиозных трактатов, но непременно куплю и прочту вашу книгу. — В его глазах мелькнула внезапная мысль. — Если я пришлю вам мой экземпляр, вы его подпишете?

Гордость и благодарность согревали меня, когда я кивнула.

— Куда мне адресовать мою бандероль?

— Она найдет меня в доме священника, Хоуорт, Йоркшир.

— Благодарю вас от всего сердца. Мне никогда еще не доводилось знакомиться с писательницей, — дивился Гилберт Уайт. Затем он добавил с осторожностью: — Мисс Бронте…

Предвкушение овладело мной, и, хотя я остерегалась определить, что именно я ждала услышать от него, у меня перехватило дыхание.

— Изабель вам ничего не отдавала?

— Да нет, — ответила я, ошеломленная, разочарованная и смутно встревоженная. — Что она могла мне дать?

Гилберт Уайт огорченно пожал плечами.

— Не знаю. Даже не знаю толком, почему я спросил. Полагаю, я просто надеялся, что Изабель дала вам что-то, ну, что угодно, что могло бы пролить свет на причину ее смерти.

Это звучало убедительно, и все-таки во мне шевельнулась тревога. Мне вспомнилось, как Изабель судорожно сжимала свой саквояж, будто боялась, что его украдут. Что такое она прятала, чтобы ради этого кто-то пошел на убийство? Я подумала о разгроме нашей комнаты в «Кофейне Капитула». Кто-то верит, будто теперь я обладаю каким-то неизвестным сокровищем?

И Гилберт Уайт разыскивает тот же предмет? Если так, не замешан ли он в том, что произошло со мной… и с Изабелью?

Тогда я не догадывалась, что мои подозрения могут быть оправданны. Видя слезы отчаяния и горя в его глазах, я внутренне упрекнула себя за свое недоверие. Каких бы преступлений я ни была очевидицей, какие невзгоды не терпела бы, не следует подозревать всех, с кем я знакомлюсь, в дурных намерениях.

— Сожалею, что ваша сестра не доверила мне чего-либо полезного, — сказала я. — Разумеется, я бы с радостью вручила это вам, но, увы, я не получала от нее ничего. Сожалею, что не могла помочь больше.

— Вы мне очень помогли, — сказал Гилберт Уайт со всей искренностью. — А теперь, боюсь, я слишком долго злоупотреблял вашей добротой. — Вставая, он протянул мне руку. — Благодарю вас и всего хорошего, мисс Бронте.

Когда я сжала его руку, наши взгляды встретились, я ощутила теплое, крепкое пожатие его пальцев и то же электризующее ощущение, как когда только его увидела. И меня исполнило необъяснимое предчувствие, что наступит день, когда мы окажемся неизмеримо важными друг для друга. Я увидела отражение моей встревоженности в глазах Гилберта Уайта и поняла, что и он испытал то же самое.

— Ты считаешь, что я говорила с мистером Уайтом слишком откровенно, ведь так? — спросила я Энн, когда мы ехали в кебе в сторону Патерностер-роу.

— Эмили не понравилось бы, что наш секрет был доверен незнакомому человеку, — сказала Энн с тихим упреком. — Однако он выглядит надежным.

— Ты так считаешь? — сказала я.

— Да. Хотя у меня была лишь краткая возможность оценить его характер, я чувствую, что он — человек, соблюдающий свои обязательства.

Тем не менее моя тревога не рассеивалась. Если Изабель планировала встретиться с братом, почему она не упомянула об этом? Или она боялась как раз его?

— Мистер Уайт совсем не похож на свою сестру, — заметила Энн.

То, что и я не заметила сходства между ними, усугубило мою тревогу. И все же я предпочла положиться на Гилберта Уайта, лишь бы не допустить мысли, что негодяй способен пробудить во мне те особые чувства, которые охватывали меня в его присутствии.

— Сестры и братья бывают совершенно не похожи, Энн. В конце-то концов, ты и я не имеем никакого сходства с Брэнуэллом.

Наш кеб остановился на перекрестке. Выглянув в окошко, я увидела другие черные наемные экипажи. Мне вспомнился тот, который я видела по дороге в оперу, и я содрогнулась при мысли, что кто-то может все еще преследовать меня.

А если так, то не Гилберт ли Уайт?

Дурным предчувствиям вопреки я не сумела подавить надежды, что мы встретимся снова.

8

Неумолимая сила времени равно влечет нас мимо хорошего и дурного; всему должен наступить конец. Мое великое приключение закончилось, и я едва могла поверить в его реальность. Мое тело ослабло из-за недостатка еды и сна, но даже предвкушая возвращение домой, я была бы счастлива вновь его пережить.

Дождь хлестал в окна купе второго класса поезда, увозящего нас на север. Я смотрела на проносящиеся за стеклом пейзажи — монотонное зрелище серого неба и намокших полей. Энн сидела рядом со мной и писала. Единственными другими пассажирами были два джентльмена: один сидел по ту сторону узкого прохода в передней части купе, а второй — в задней. Я смотрела на них без особого любопытства. На обоих были городские сюртуки, брюки и шляпы, оба читали газеты. Волосы и баки одного были рыжими, тогда как второй был темноволос.

С унылым вздохом я открыла мою записную книжку и занесла в нее наши расходы на поездку. Мы с Энн потратили четырнадцать фунтов — огромную сумму. Нашу первоначальную цель мы осуществили, однако сверх того — что? Я чувствовала, будто пережила за эти несколько дней много больше, чем все былое, взятое вместе, и все-таки теперь я возвращалась к прошлому тихому существованию. Увижу ли я Лондон еще раз? Я лелеяла слабую надежду получить весточку от Гилберта Уайта. Монотонный перестук колес, тоскливый гудок паровоза, жесткое деревянное сиденье и сырой холодящий воздух подчеркивали безотрадность и пустоту окружающего. Казалось, не было ни малейших шансов узнать подоплеку убийства Изабели Уайт. Пока колеса отстукивали мили, я тоскливо прикидывала, что меня ожидает дома. Простит ли меня Эмили? Найду ли я Брэнуэлла в еще худшем состоянии?

Вечером, когда мы подъезжали к Лидсу, на поезд обрушилась гроза. Грохот грома заглушал металлический лязг колес. Снаружи вспышки молний на миг озаряли город; струи дождя, косо пронизывающие дымный воздух, превращали фонари в желтые полоски. Мы с Энн собрали наши книги и сумки, готовясь к остановке на Лидском вокзале, как вдруг брюнет, сидевший перед нами, вскочил. Он направился к нам, схватил Энн и сдернул ее с сиденья. Энн испустила испуганный крик. Я охнула в тревоге.

— Сэр, что вы делаете? — вскричала Энн.

Он заломил ей руки за спину и потащил по проходу. Энн в ужасе вопила, пытаясь вырваться.

— Отпустите ее!

Я вскочила на ноги. И потеряла равновесие из-за покачивания вагона, когда рванулась к сестре. Ужас оледенил меня. Мне стало ясно, что, покинув Лондон, мы не избавились от опасности. Я схватила Энн за локоть и попыталась высвободить ее, но хватка мужчины не ослабла. Почему этот незнакомец напал на нее? Вопли Энн прорывались сквозь раскаты грома. У меня возникла жуткая мысль. Он — убийца Изабели Уайт? И последовал за Энн и мной сюда, чтобы убить и нас?

— Прошу, помогите нам! — воззвала я к рыжему мужчине в конце купе.

Он шел по проходу, хватаясь за сиденья, чтобы устоять на ногах. Вспыхнула молния, и я увидела его лицо. Грубые черты выражали коварное злорадство. Спасителем он не мог быть никак. Я отпрянула в то мгновение, когда он попытался схватить меня. Вскрикнула, увернулась и упала поперек сиденья. Он схватил меня за шиворот. Я поняла, что он сообщник брюнета. Он вздернул меня на ноги, воротничок врезался мне в горло, и я захрипела. Энн все еще кричала. С силой, рожденной паникой и стремлением спастись самой и спасти мою сестру, я метнулась к окну. Воротничок разорвался. Я заколотила ладонями по стеклу и сумела открыть окно. Дождевые струи захлестнули купе.

— Помогите! — закричала я. — Кто-нибудь, молю, помогите нам!

Грохот паровоза и бури заглушил мой голос. Поезд катил дальше. Рыжий забрался на сиденье следом за мной; я брыкалась, вырывалась и увидела, что брюнет одолевает Энн, чьи крики и попытки высвободиться все больше слабели. Он почти стащил ее на пол.

— Энн! — закричала я. — Нет!

Рыжий прижал мне к носу и рту жесткую тряпку, разившую химикалиями. Тошнотно-сладкие пары проникли мне в легкие, пока я задыхалась и хрипела. В глазах у меня потемнело, и мучительное головокружение сковало все тело. Рявкнул гром, и мрак поглотил меня.

Далекие голоса и торопливые шаги мешались во тьме с оглушительным лязганьем и громыханием. Запаху дыма сопутствовал плеск воды, пока ко мне постепенно возвращалось сознание. Я лежала на твердой поверхности; голова у меня раскалывалась, а во рту пересохло. Тревога, порожденная жутким воспоминанием, пробудила мои затуманенные умственные способности.

Мои веки разомкнулись. Глаза ослепил свет. Я попыталась сесть, но головокружение одолело меня. Грубая тяжелая ткань прикрывала меня до подбородка, и я заворочалась под ней, крича: «Энн!»

Смутное лицо Энн наклонилось надо мной.

— Милая Шарлотта! — Ее лицо было бледным и осунувшимся. — Благодарение Богу, ты очнулась!

— Эти люди… Где они? — Задыхаясь от тревоги я стиснула руки сестры.

Энн сказала с ободряющей улыбкой:

— Не бойся, Шарлотта. Мы теперь в полной безопасности.

Я расслабилась, хотя продолжала недоумевать.

— Где мы?

— На Лидском вокзале. В кабинете начальника станции…

— Мои очки…

Энн надела очки мне на нос, и все вокруг приобрело четкость. На стенах висели разноцветные карты британских железных дорог. Я увидела комнату, где находился письменный стол, книжные шкафы, диван, на котором я лежала под одеялом, и несколько стульев.

— Как мы попали сюда? — Теперь я узнала шум прибывающих на станцию поездов и голоса торопящихся людей. За окном лил дождь. — Что случилось с нами?

Дверь отворилась. Энн сказала через плечо:

— Войдите, моя сестра наконец пришла в себя.

В комнату вошел Гилберт Уайт. Какое неописуемое изумление я испытала!

— Еще раз здравствуйте, мисс Бронте, — сказал он, сочувственно глядя на меня. Его темные волосы были мокрыми, черный сюртук влажно липнул к телу. — Как вы себя чувствуете?

— На редкость плохо, но вполне живой. — Я села прямо, борясь с головокружением. — Что вы тут делаете?

— Мистер Уайт спас нас, — сказала Энн, благодарно глядя на него.

— Ничего не понимаю. — Ошеломленная всем, произошедшим за эти краткие минуты, я покачала головой и поморщилась от боли. — Что случилось?

Гилберт Уайт примостился на стуле рядом. Его щеки были все в синяках, а белый воротничок разорван, но выглядел он полным сил, его мужественная внешность только выиграла от этих повреждений.

— Я ехал на том же поезде, что и вы. Когда я сошел на этой станции, то увидел, как двое мужчин вылезли из вагона впереди моего, поддерживая женщину, которая была словно не в силах идти сама.

— Это была ты, Шарлотта, — пояснила Энн. — Напавшие на нас мужчины каким-то образом тебя усыпили.

— Наверное, с помощью химикалии на тряпке, которую они прижали к моему лицу. — Сухость в горле превратила мой голос в сипение, и Энн подала мне стакан с водой, которую я благодарно выпила. — Что это могло быть такое?

— Вероятно, эфир, новое средство, с помощью которого хирурги усыпляют пациентов перед операциями, — объяснил Гилберт Уайт. — Сначала я не понял, что этой женщиной были вы, так как ваше лицо было от меня скрыто. Затем я услышал крики в вагоне, из которого сошли эти двое. Я поспешил туда, заглянул в купе и увидел на полу вашу сестру, связанную и с кляпом во рту.

— Ах, Энн! — сказала я в ужасе. — Тебя ранили?

— Вовсе нет, только напугали. Когда мистер Уайт вытащил кляп, мы узнали друг друга. Я умоляла его спасти тебя. Он позвал железнодорожных служащих помочь мне и побежал за похитителями.

— Я увидел их перед вокзалом, — сказал мистер Уайт. — Они усаживали вас в наемный экипаж. Один влез следом за вами. Я успел ухватить второго и сбить его с ног. Экипаж уже покатил. Я прыгнул внутрь. Тот, что был там, вступил со мной в драку, но я вышвырнул его на мостовую и приказал кучеру вернуться к вокзалу.

— Он внес тебя внутрь, — сказала Энн, — и получил разрешение начальника станции уложить тебя здесь.

— От всей души благодарю вас, сэр, — сказала я, преисполненная признательности. — Право, я убеждена, что обязана вам жизнью. Куда они меня везли?

— К несчастью, у меня не было возможности расспросить их, так как они скрылись весьма торопливо.

Энн сказала:

— Мистер Уайт в первую очередь позаботился о твоей безопасности. — Она улыбнулась ему, и я поняла, что своими поступками он завоевал ее уважение. — Он не мог покинуть тебя и погнаться за ними.

Чтобы мужчина поступил так ради меня! Будто осуществились фантазии, которые поглощали меня в дни моей юности, когда я сочиняла, как меня спасает герцог Заморра, воображаемый герой моих грез. Меня охватил блаженный трепет.

Гилберт Уайт внимательно всмотрелся в меня.

— Цвет лица у вас стал заметно лучше. — Намек на улыбку смягчил суровую серьезность его черт.

Не догадался ли он о моих мыслях? Стыдясь, что он мог заметить, как я покраснела, я напомнила себе, что я уже не глупенькая девочка, а приключение этого вечера не было фантазией. Мы все трое могли получить тяжкие увечья, если не хуже.

— Но что было нужно от меня этим людям? — сказала я Энн. — Они что-нибудь украли у нас?

— Перед тем как покинуть вагон, они пролистали наши книги и вытряхнули наши сумки, но все тут в целости. — Энн кивнула на наш кофр, на котором лежали другие наши вещи.

— Им была нужна только я, — сказала я даже в еще большей тревоге и растерянности. — Но для чего?

— Я слышала, что мужчины иногда похищают женщин с бесчестными намерениями, — пробормотала Энн, опуская глаза от отвращения к преступлению, на которое намекнула.

— Но я склонна думать, что случившееся со мной относится к цепи событий, порожденных убийством, — сказала я. — Один из них мог быть тем, кто погнался за мной в опере, а другой разгромил нашу комнату в «Кофейне Капитула». Хотя у меня нет того, что они ищут, возможно, им кажется, будто я способна привести их к цели.

— Если так, то один из них убил мою сестру. — Гилберт Уайт поднялся на ноги. На его лице оживление мешалось с тревогой; он начал беспокойно расхаживать по кабинету. — Если мы не выясним подоплеку этих преступлений и не схватим преступников, нападения на вас, несомненно, будут продолжаться. Единственный способ добиться отмщения за Изабель и защитить вас, это обеспечить поимку этих людей. Я сообщил о случившемся местной полиции, но я толком не рассмотрел похитителей. — Он обернулся ко мне, в его блестящих глазах светилась надежда. — Может быть, вы способны описать их?

— Должна с сожалением признаться, что не обращала на них внимания, пока не стало слишком поздно, — сказала я грустно.

— Как и я, — подтвердила Энн.

— Однако нужно попытаться вспомнить о них как можно больше, — добавила я.

Но тут в кабинет вошел начальник станции, краснолицый мужчина, облаченный в форму железной дороги.

— Прошу извинения, — сказал он. — Просто хотел справиться, как себя чувствуют барышни.

Мы с Энн заверили его, что чувствуем себя хорошо.

— Жаль, что подобное произошло с вами на нашей железной дороге, — сказал он. — Боюсь, вы пропустили последний поезд на Кейли, но утром будет следующий. А пока, если вы нуждаетесь в ночлеге, могу порекомендовать гостиницу «Белый конь».

Я поблагодарила его, и мой взгляд упал на рисунок в рамке у него на столе. Миниатюрный портрет женщины с детьми, несомненно, его семьи. И на меня снизошло вдохновение.

— Сэр, — сказала я, — не одолжите ли вы мне карандаш и лист бумаги? — Мистеру Уайту я пояснила: — Я нарисую лица мужчин, которые напали на нас.

Рисование было любимым моим развлечением, хотя особым талантом я не отличаюсь. Когда я села к столу и начала набросок, моей рукой овладела страшная дрожь, не имевшая никакого отношения к недавним событиям. Мои рисунки — как и мои истории — это зеркало моей души. Когда я рисую для кого-то или читаю вслух написанное мною, я жажду похвалы и страшусь критики. А если при этом присутствует мужчина, я ощущаю себя наиболее уязвимой. Когда же это мужчина, к которому я питаю особые чувства, пьянящая неприличная теплота разливается по моему телу почти так, будто я раздеваюсь перед ним. И теперь я ощутила эту теплоту, пока рисовала рыжего злодея. Энн предлагала дополнения, а Гилберт Уайт стоял возле меня и смотрел.

— Каким завидным талантом вы обладаете! — сказал он.

— Вы слишком добры, сэр, — отозвалась я с неловким смешком.

Но его похвала привела меня в восторг. Всплыли нежданные воспоминания, усугубляя мое волнение. Я увидела себя дома девять лет назад за наброском портрета Уильяма Уэйтмена. Когда он подошел взглянуть на свой портрет, он прикоснулся губами к моей щеке в быстром дерзком поцелуе. Сколько дней я потом пылала! Я вспомнила классную комнату в Бельгии, где я читала вслух написанное мною французское эссе. Мой наставник — человек, которого я одно время любила до исступления, — не скупился на язвящую критику, пока я не расплакалась. Потом он был сама сочувственная доброта. Какие страсти он будил во мне! Никогда бы я не позволила ему узнать, как я жаждала прикосновения его руки.

Руки Гилберта Уайта теперь опирались на стол возле меня. Эти сильные чистые руки, которые вырвали меня, мою жизнь из смертельной западни. Мысль о том, как он нес меня, спасая, безмерно меня взволновала. Я осмелилась поднять на него взгляд — и мгновенно погрузилась в непроницаемые глубины его глаз. В крайнем смущении я отвела глаза и занялась набросками, пока оба портрета не были готовы.

— Очень похожи, и совсем, как живые, — сказала Энн.

— Уверен, что они помогут разыскать этих людей, — сказал Гилберт Уайт. — Но сейчас, прошу, мисс Бронте, разрешить мне проводить вас и вашу сестру в гостиницу.

Я с радостью согласилась, так как мне были дороги его защита и общество. Он усадил нас в экипаж и доехал с нами до гостиницы «Белый конь». Когда мы выходили из экипажа, нас заволок ядовитый зеленовато-желтый туман. Холод просочился сквозь мою мокрую одежду, и все-таки мне было тепло, будто от жара огня, пылающего во мне.

— Прошу прощения за нарушение ваших планов, — сказала я, страшась, что мистер Уайт просто исполнял то, что считал своим долгом.

— Я рад помочь вам. — Мистер Уайт заплатил кучеру и поднял наш кофр.

Как ни была я ободрена его видимой искренностью, все же меня ставило в тупик, каким образом Гилберт Уайт оказался в одном поезде со мной.

— Могу я спросить, что привело вас в Лидс? — спросила я.

— Я направляюсь в Брэдфорд, чтобы сообщить моей матери о смерти Изабели, — сказал Гилберт Уайт, открывая дверь гостиницы.

Меня охватила жалость к нему — такая скорбная обязанность! И я устыдилась моего недоверия.

— Я тоже опоздал на поезд и должен буду переночевать тут, — добавил он.

Войдя в гостиницу, мы с Энн сняли номер наверху, а мистер Уайт — на первом этаже. Он проводил нас до нашей комнаты, чтобы убедиться, что все в порядке. Я услышала, как он проверил замок на двери, но воздержалась смотреть на него, притворяясь, будто рассматриваю бедные занавески на окнах и обои в цветочек. Его присутствие в комнате, где мне предстояло спать, вызвало у меня постыдные мысли.

— Ну, эту ночь вы проведете в безопасности, — сказал мистер Уайт. — Я сплю чутко и услышу, если кто-то попытается подобраться к вам.

Его слова, долженствовавшие меня успокоить, раскололи мои чувства. Как ни была я рада иметь его поблизости, не было ли наше пребывание под одним кровом нарушением приличий? Мне вспомнилась тревога, которую я испытала, когда он спросил, не дала ли мне чего-нибудь Изабель. Что я знала о нем, кроме того, что он сам мне говорил?

Нерешительно я вышла за ним в коридор, пока Энн осталась в комнате.

— Сэр… — начала я, ища способ рассеять сомнения, не оскорбив его.

У меня ведь было только его объяснение, что произошло между ним и напавшими на меня мужчинами после того, как он их нагнал. А что, если он их сообщник? Эта ужасная мысль лишила меня голоса. Мистер Уайт ждал, что я заговорю, и в его выражении внезапно появилась настороженность. Мы были пленниками узкого коридора; единственная лампа светила неверно и смутно. Прислуга гостиницы и постояльцы уже удалились ко сну. Моя спина была прижата к стене, сердце мое колотилось от томительного соединения страха и неприличных чувств, возникших во мне к этому мужчине, которому я не могла доверять вполне.

Наконец он заговорил:

— Могу ли я сопроводить вас завтра до Кейли? — Его голос был мягким, взгляд властным. — После того, что произошло сегодня вечером, вам не следует ехать одним.

Это мгновение напомнило мне, как страх способен усилить притягательность. Я ощутила почти необоримое желание прикоснуться к синякам на его щеке.

— Но ведь это причинит вам неудобства, — еле выговорила я.

— Это доставит мне удовольствие, — сказал он с мрачной настойчивостью.

Внутри я вся трепетала, все частицы моего существа восприняли намек, что Гилберт Уайт испытывает то же притяжение, что и я. Исполнившись надежды, соперничающей со страхом, я немо кивнула.

Блеснула его редкая улыбка.

— Тогда спокойной ночи и до завтра, мисс Бронте, — сказал он и спустился по лестнице.

Не дыша, я обессиленно стояла в коридоре, пытаясь собраться с мыслями. Возможно, мои недавние злоключения внушили мне недоверие ко всем людям. Если у Гилберта Уайта действительно были бы дурные намерения, он не стал бы меня спасать. Нас связала общая цель, как и властная алхимия, которая притягивает мужчину и женщину друг к другу.

Вот так я подкрепляла свое доброе мнение о мистере Уайте, но позднее, лежа в кровати, я снова задумалась о нем. Была ли я действительно в безопасности под защитой моего спасителя и возможного искателя моей руки? Или же он — злодей, выжидающий своей минуты, пока строит планы моей гибели? Перед тем как наконец уснуть, я припомнила предчувствие, возникшее у меня при моей первой встрече с Гилбертом Уайтом. Что могло оно означать?

9

Готовясь описать события, происходившие после моего возвращения в Хоуорт, я внезапно вспоминаю, что моя версия охватывает лишь часть истории. Другая ее часть принадлежит моей сестре Эмили. Тогда я понятия не имела о ее душевном состоянии, так как отношения между нами стали до того плохими, что мы почти не разговаривали, а позднее непоправимое заставило Эмили умолкнуть навеки. И теперь я оказалась перед трудным выбором: допустить ли, чтобы она осталась безвестной миру, как она того желала, или же открыть ее натуру во всей трагической человечной полноте? Истина требует поступить наперекор ее желаниям. Это единственная моя надежда снять покров со всех фактов, составляющих мою историю.

Стол передо мной загроможден дневниками, оставшимися от Эмили. То, что она вытерпела на протяжении недель после убийства Изабели Уайт, скрыто в словах, которые я почерпнула из этих дневников. Да простит меня Бог, если я осквернила ее память правдивости ради. С великим страхом я открываю дневник того года, переписываю ее рассказ.

Дневник Эмили Бронте

Среда, 12 июля 1848.

Угрюмый тревожный день после ночи дождя. Грозят новые бури — я чувствую костями их надвигающийся рокот. Земля, стонущий ветер и каменные стены нашего дома дышат зловонной сыростью. О, какой мрак эта погода наводит на мой дух, и так уже в тягостнейшем состоянии! Неужели самые Небеса оплакивают смятение души под кровом нашего дома?

Нынче утром, когда я поднялась наверх прибрать комнату Брэнуэлла, я застала его все еще в постели — изможденный, неприкаянный призрак.

— Эмили, пожалуйста, дай мне денег, — простонал он.

Я стянула с него замусоленное одеяло, но он схватил мои руки. Я вырвалась из его омерзительно липких клешней с криком:

— Не дам, отпусти!

— Один шестипенсовик! — умолял Брэнуэлл. — Если я не смогу купить опиум, я умру!

Было время, когда я попыталась бы уговорить его не губить себя, но у меня уже не осталось ни терпения, ни сострадания к этому слизняку. В какое сравнение шли его горести с моими?

Брэнуэлл зарыдал.

— О, бессердечная сестра! О, жестокий мир! Я умираю, а никому и дела нет! О, моя милая потерянная Лидия!

— Замолчи! — закричала я в бешенстве, ведь моя потеря была куда больше.

На поднятый шум торопливо пришел папа. Брэнуэлл соскочил с кровати и упал перед папой на колени.

— Отец, мне необходимы деньги. Пожалуйста! Вы должны мне помочь!

Папа печально покачал головой.

— Я уже потратил целое состояние, выплачивая твои долги. Больше тебе потакать я не намерен.

Глаза Брэнуэлла сверкнули хитростью отчаяния.

— Если вы мне не поможете, я убью себя!

Он схватил бритву с комода; я схватила его запястье. Мы боролись в безумном танце, Брэнуэлл пытался перерезать себе горло, я пыталась ему помешать.

— Дай мне покончить с моей жалкой жизнью! — вопил он.

Может быть, и следует позволить ему, подумала я. Может быть, потом мне следует обратить лезвие против себя — и нам не придется больше страдать. Но папа вырвал бритву у Брэнуэлла. Мы заперли его в комнате, он барабанил в дверь, выкрикивая угрозы в маниакальном бешенстве. Я пошла на кухню и принялась месить тесто, пытаясь отвлечься от поднятого Брэнуэллом шума и моих собственных тревог.

Где сейчас Энн и Шарлотта? «Вернитесь! Вернитесь!» — беззвучно взывало к ним мое сердце. Но я все равно пылала яростью из-за их предательства. Быть может, меня это оскорбляло бы меньше, если бы я могла писать! Но я не могу! Много историй было начато после завершения «Грозового перевала» — и все остались неоконченными. Всякий раз, когда я теперь сажусь писать, я слышу уничтожительный приговор критиков. Они трубят, что мой роман «показывает животное воздействие ничем не сдерживаемой страсти». Они чернят моих персонажей как «крайне отвратительных для нашего восприятия». Какая тоска владеет мной! Я способна только делать вид, будто пишу, покрывая страницы бессвязными фразами вроде этих, а воображение прячется за дверью, запертой внутри меня. Счастливица Шарлотта, путешествующая, творящая новый роман! Счастливица Энн, опубликовавшая вторую книгу. Ах, мое сердце вот-вот разорвется!

В какую растерянность и тревогу ввергли меня слова Эмили! Как могла она даже помыслить о смертном грехе — самой лишить себя жизни? Знай я про ее муки, я была бы более чуткой с ней. Ну хотя бы один намек! Она всегда казалась абсолютно уверенной в своем таланте, и с полным на то правом. Ее стихотворения и проза были само великолепие и неизменно завораживали меня. В литературных дерзаниях она всегда оставалась ведущей, моим кумиром, хотя я была старше годами.

Я и не подозревала, что она принимала к сердцу отзывы критиков; даже в ранней юности она казалась такой равнодушной к посторонним мнениям. Когда Эмили было семнадцать, она благодаря мне поступила в Роухедскую школу, где я преподавала. Ее внешность, эксцентричная уже тогда, навлекла на нее вражду и преследования учениц, задававших там тон, от которых я не всегда могла ее уберечь. Но она ни разу не дрогнула перед своими мучительницами. Она высоко держала голову — воин во вражеском лагере для военнопленных. Как я восхищалась ею! Моя слабость в том, что я всегда хочу, чтобы люди ценили меня — и мои произведения! — даже когда люди эти мне нисколько не нравятся. Как я желала последовать примеру Эмили!

Но теперь я поняла, что ее воинственность прятала нежную, ранимую душу. Эмили притворялась, будто презирает критиков, хотя ее сердце обливалось кровью из-за их злых отзывов о «Грозовом перевале». Она прятала от меня свои раны.

Когда Энн и я наконец вернулись в Хоуорт, мы тут же бросились на кухню, где Эмили месила тесто.

— Эмили! — вскричала Энн. — Как мне тебя не хватало!

Эмили ответила яростным взглядом. Она ничем не показала, что ей не хватало нас или что она за нас тревожилась. Улыбка Энн увяла.

— Здесь все было спокойно, пока мы отсутствовали? — спросила я с опаской.

Эмили словно меня не услышала.

Энн протянула нашей сестре книгу, которую купила в Лондоне.

— Мы привезли тебе подарок. Стихотворения Теннисона.

Когда Эмили даже не шевельнулась, чтобы взять подарок, Энн вздохнула и положила книгу на стол. Нам с Энн оставалось только обменяться встревоженными взглядами и молча согласиться, что Эмили следует оставить в покое, пока ее настроение не изменится. Мы тихонько выскользнули из кухни.

Два дня спустя после этого несчастливого возвращения Хоуорт оказался во власти дождливой знобкой непогоды. Я надела шляпку и мантилью, вооружилась зонтиком и пошла по Черч-роуд отправить письмо Эллен Насси, моей дражайшей подруге. В Эллен было что-то от сплетницы, с такой жадностью она хотела знать, что я делаю и что думаю. Последнее время я забросила нашу переписку и теперь отправляла письмо с не очень ясными объяснениями.

К тому же я не могла долее терпеть заключения в четырех стенах, где атмосфера оставалась кислой. Эмили продолжала дуться, Брэнуэлл ушел в деревню и вернулся вдребезги пьяным. Энн получила статью из «Спектейтора» с отзывом, гласившим: «Как и ее предшественница, „Незнакомка из Уайлдфслл-Холла“ наводит на мысль о немалом таланте, неудачно применяемом…»

Хотя ветер хлестал меня дождем и рвал мой зонтик, я радовалась одиночеству. Но мне не суждено было долго пребывать в нем. Когда я приближалась к концу проулка, меня окликнул преподобный Артур Белл Николс.

— Добрый день, мисс Бронте, — сказал он с заметным ирландским акцентом. — Могу ли я сопроводить вас?

Мистер Николс приехал из Дублина и теперь был помощником моего отца. Двадцать девять лет, густая темно-каштановая шевелюра и такие же брови, тяжелые черты лица и тяжелая поступь, солидный серьезный характер. Я находила его назойливым, так как он часто искал моего общества, хотя я не могла понять, с какой, собственно, стати. Я с неохотой позволила ему разделить со мной мой зонтик и сопровождать меня.

По Главной улице мы прошли через деревню. Ряды каменных коттеджей в копоти от торфяного дыма слезились дождем. Мистер Николс и я сторонились канав, до краев полных зловонной жижи из выгребных ям. Хоуорт — бедное нездоровое местечко в тисках нищеты, рождаемой застоями в текстильной промышленности. Целые семьи ютятся в сырых крохотных подвалах, бесчинствуют лихорадки, и среди обязанностей папы похороны составляют видную часть. В этот день в сравнении с моими лондонскими приключениями деревня выглядела даже меньше и беднее, чем обычно.

Я молчала в надежде, что мой спутник заскучает и покинет меня, так как мне хотелось думать про Гилберта Уайта. Мистер Уайт и я разговаривали в поезде всю дорогу от Кейли до Хоуорта. Сначала мы беседовали об Изабели, но вскоре перешли на личные темы. Я рассказала мистеру Уайту, как случайно нашла несколько стихотворений Эмили и решила опубликовать сборник стихов моих сестер, а также и моих. Я призналась, что проданы были только два экземпляра, но это начинание пришпорило меня взяться за романы. Мистер Уайт рассказал мне, как рос в Брэдфорде, о роковом несчастном случае с его отцом, и как благотворительное общество оплатило его образование в пансионе, а затем в богословском колледже в Оксфорде. У нас оказалось много общего — наше северное происхождение, наше нищее детство, наша вера. Он стал самым близким мне знакомым мужчиной, каких у меня никогда не бывало.

Перед тем как мы расстались на станции Кейли, он написал на листке бумаги адрес своего прихода, вручил его мне и сказал:

«Не завести ли нам переписку?»

«То есть… если я припомню что-нибудь еще о мужчинах в поезде, или если вы что-то узнаете от вашей матушки? — спросила я в изумлении, так как никогда прежде ни единый мужчина, которым я восхищалась, не приглашал меня переписываться с ним. — Ну да, конечно, разумеется».

«Что бы вы ни решили написать, я буду в восторге прочесть», — сказал мистер Уайт с искренностью.

Я сочла благоразумным подождать, пока он напишет мне, прежде чем писать ему, а пока вновь и вновь переживала каждую проведенную с ним минуту. Я причесывалась с непривычным тщанием, будто он мог меня увидеть; мы вели воображаемые разговоры у меня в уме. Для женщины чистое безумие питать чувство к кому-либо без доказательства взаимности — мне ли было этого не знать! — но я ничего не могла с собой поделать.

Артур Николс теперь сказал:

— Вчера в книжной лавке я столкнулся с незнакомцем. — Совсем рядом с ним под зонтиком я вдыхала исходящий от него запах вареной капусты. Как я желала, чтобы моим спутником вместо него был Гилберт Уайт! — Он справлялся о вас, мисс Бронте.

— О? — сказала я, мысленно зевая: ну что интересного мог сказать мне этот младший священник?

— Он осведомлялся о членах вашей семьи, о том, кто ваши друзья, чем вы занимаетесь и какой у вас характер, — сказал мистер Николс.

Во мне шевельнулось беспокойство. Дождь и порывы ветра стали словно холоднее, чем минуту назад.

— Ну, а его фамилия?

— Он не назвался.

Мое беспокойство мгновенно переросло в тревогу.

— Ну, а как он выглядел?

— Я не обратил внимания.

Есть люди, не способные обрисовать характер или заметить значимые черты кого-либо или чего-либо, и мистер Николс принадлежит к этому разряду. Ах, если бы он обладал наблюдательностью, а также сдержанностью! Вдруг этот незнакомец был одним из тех двоих, что напали на Энн и меня в поезде? Я поглядела вдоль Главной улицы в сторону выгона и шлагбаума, где взимается дорожный сбор. Внезапно Хоуорт перестал казаться таким уж изолированным от внешнего мира.

— Мисс Бронте, надеюсь, вы не допустили ничего, что могло бы привлечь неподобающее внимание незнакомых мужчин? — сказал мистер Николс назидательно-порицающим тоном. — Как дочери священнослужителя вам следует быть осмотрительнее в своих поступках, дабы они не бросили тени на вашего отца или Церковь.

Как он смел предположить, будто я в чем-то провинилась, и наставлять меня в правилах поведения?

— Вы, право, находите любой повод, чтобы прочесть проповедь.

— Да. Таков мой долг, — сказал мистер Николс с полной серьезностью, истолковав мою шпильку как похвалу.

Жаль, что мистер Николс не походил на Гилберта Уайта, которого моя безопасность заботила больше мнения сплетников. Тем не менее я знала, что мистер Николс — хороший человек, весьма уважаемый и папой, и прихожанами. Быть может, Энн, Эмили и мне не следовало заимствовать его среднее имя в качестве нашего псевдонима, хотя мы извлекли большое удовольствие из нашей тайной шутки.

Боясь сказать что-нибудь лишнее, если мистер Николс и дальше будет разговаривать со мной, я остановилась.

— Вот почта, мне надо зайти туда, — сказала я твердо. — Всего хорошего, мистер Николс.

И я скрылась за дверью, оставив его стоять под дождем.

Внутри почты стены занимали ящики и ячейки. За барьером сидела Нэнси, почтмейстерша, пухлая женщина с завитыми седыми волосами под муслиновым чепцом.

— А, мисс Бронте! — сказала она. — Слышала, ты возвратилась из Лондона, поездка была приятная, надеюсь? Видела твоего папашу вечор, когда он возвращался с Дубовой фермы. У них там плохо дело с горячкой.

Последовали прочие деревенские сплетни. Когда она умолкла перевести дух, я отдала ей мое письмо и спросила:

— Что-нибудь для меня? — Нэнси принялась рыться в письмах и пакетах, и тут меня осенило. — Обо мне никто чужой не справлялся?

— Собственно, да, — сказала Нэнси. — Два дня назад это было. Какой-то мужчина допек меня всякими расспросами, вроде кому ты пишешь, да от кого получаешь письма.

Во мне шевельнулось дурное предчувствие.

— Вы ведь ему не отвечали, правда?

Щеки Нэнси побагровели.

— Вот уж нет! Сказала ему, чтоб он своими делами занимался, а в чужие не лез. — Она повернулась и промямлила: — Вроде было для тебя что-то, мисс Бронте. Куда же оно задевалось?

Я содрогнулась, подумав, сколько всего мог почерпнуть убийца из ее обширного запаса сведений о нашей семье.

— А вы не могли бы описать, как он выглядел, этот мужчина?

— Джентльмен с черными волосами и городскими повадками. — Нэнси захихикала. — И собой красавец.

Во всяком случае, она была куда наблюдательнее мистера Николса, хотя и куда несдержаннее. Незнакомец мог быть брюнетом из поезда. Но если он теперь знал, где я живу, то почему не подобрался ко мне?

Мной овладел страх. И тут почтмейстерша воскликнула:

— А! Вот оно!

Она протянула мне плоский прямоугольный пакет примерно семи дюймов в длину, в оберточной бумаге, обвязанный веревочкой и с лондонским штемпелем, но без обратного адреса.

— И кто бы это прислал тебе подарочек? — спросила она с выжидательным любопытством.

Мои мысли мгновенно обратились к Гилберту Уайту. Может быть, он вернулся в Лондон и оттуда послал мне «Джейн Эйр» надписать? Есть ли в пакете и письмо? Радостное предвкушение вытеснило мой недавний страх. Я поспешила домой, заперлась в комнате над прихожей. Дрожащими пальцами я вскрыла пакет.

Письмо — это волшебное сокровище. Письма от моих родных и друзей утешали меня вдали от дома. Отсутствие писем ввергало в мучительную тоску. Когда-то я три года ждала письма, которое так и не пришло. Но вот на этот раз фортуна улыбнулась мне.

Внутри пакета оказалась книга в той же оберточной бумаге, что и пакет, — я нащупала выпуклость корешка и края переплета. Книгу сопровождал лист белой бумаги с несколькими строчками. Я нетерпеливо начала читать письмо, и предвкушение сменилось потрясением.

Дорогая мисс Бронте!

Извините, что я кладу начало переписке, на которую не получила вашего одобрения и которая может быть вам нежелательна. Но я в отчаянном положении и вынуждена злоупотребить вашей любезностью. Вложенный пакет, умоляю вас, перешлите невскрытым моей матери, миссис Мэри Уайт, 20, Истбрук-террас, Брэдфорд, Йоркшир. Благодарю вас за вашу доброту. Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить вам тем же.

Изабель Уайт

10

Вечера в нашем доме обычно следовали давно установившемуся порядку — как и в тот день, когда я получила бандероль от Изабели Уайт. После скромного обеда мы в половине десятого завершили наши вечерние молитвы. Папа запер входные двери и поднялся наверх в свою спальню, где он спит с заряженным пистолетом под рукой на случай появления воров или грабителей. Брэнуэлл отсутствовал, предположительно напиваясь в «Черном быке». Мои сестры и я сидели вокруг стола, чтобы читать вслух и обсуждать то, над чем сейчас работали. Вокруг дома завывал ветер с вересковых пустошей, окна дребезжали от сквозняков. Мерцающие свечи рисовали наши тени на стенах, пока я читала вслух главу из рукописи моего нового романа.

Внешне все выглядело, как обычно, но я тоскливо различала разницу. Эмили хранила беспощадное молчание весь день. Энн была само страдание, наш обычный дух товарищества исчез. А я все время вспоминала пакет. Что это за книга? Не ее ли искал вор в «Кофейне Капитула»? И не она ли была причиной, почему меня преследовали в опере, а затем чуть не похитили в Лидсе?

Пока я читала, на страницах возникал образ Гилберта Уайта. Он просил писать ему, и теперь мне было, о чем ему сообщить. Отвлеченная этими размышлениями, я сбилась и перестала читать. Посмотрела на Эмили и Энн, но ни та, ни другая не прервали молчания. Энн горестно глядела на Эмили, которая уставилась в пол, кипя раздражением.

— Как тебе моя история, Энн? — сказала я.

Энн пробормотала:

— По-моему, очень хорошо, — и умолкла, хотя обычно не скупилась на тонкую и многословную критику.

— Эмили? — сказала я. — А что думаешь ты?

Ее голова медленно поднялась. Глаза ее завораживали бурной темной зеленью бушующего океана. Она встала и заговорила приглушенным зловещим голосом:

— Ты правда хочешь знать, что я думаю? — Она обошла вокруг стола, как было у нее в привычке. — Ну, так мне совершенно не понравилось.

— Почему? — Мое сердце мучительно сжалось.

— Каролина Хелстоун слишком слабая, бесцветная, жалкая карикатура на героиню. Роберт Мур подлец.

Глаза Эмили метали мстительные искры. Ее тень следовала за ней словно зловещее привидение.

— А младшие священники глупы. Вообще все персонажи тривиальны и безжизненны.

Ее жестокая критика вызвала во мне волну гнева.

— А может, ты покажешь мне, что такое подлинная литература, — сказала я. — Уже месяцы, как ты нам ничего не читала!

Она отшатнулась, будто я ее ударила, затем пробормотала:

— У меня еще ничего не готово. Но это не меняет моего мнения о твоей книге.

Я знала, что Эмили, браня мою книгу, просто дает волю своему гневу на меня, но это не утишило моего опасения, что ее критика в какой-то мере обоснована. Возможно, «Шерли» действительно плохой роман. Впрочем, в эту минуту его недостатки заботили меня меньше всего.

— Эмили, ты меня пытаешь! — вскричала я. — Я сожалею, что нарушила мое обещание. Я вновь и вновь каялась. И Энн тоже. Как нам заслужить твое прощение?

Стиснув руки, Эмили застыла у камина. Лицо ее было пепельным, гневные глаза отражали огоньки свечей.

— Никакого вреда не случилось из-за того, что издатель Шарлотты узнал, кто такие Каррер и Эктон Беллы, — молящим голосом сказала Энн. — О тебе «Смит, Элдер и Компания» не знают ничего. — Она встала и шагнула к Эмили, протягивая руку. — Все осталось в точности, как прежде.

— Все изменилось! — Эмили резко отпрянула от прикосновения Энн. — Мистер Смит сообщит секрет другим людям, и скоро любопытствующие будут стучаться в нашу дверь. — Ее голос истерически прерывался, она заметалась по комнате, словно уже оказалась в осаде. — Не могу снести этого. Я умру.

Было бы бесполезно убеждать Эмили, что она преувеличивает угрозу. Ее ужас перед незнакомыми людьми был реален и беспределен.

— Нам надо поговорить о том, что произошло с Энн и со мной, — сказала я.

— Энн уже рассказала мне все. Мне стало плохо. Ничего не буду слушать!

Эмили прижала ладони к ушам. Но пока я рассказывала Энн, как неизвестный брюнет расспрашивал про меня Артура Николса и почтмейстершу, Эмили уронила руки и скорчилась на полу.

— Началось, — всхлипнула она. — Публика отыскала Эктона и Каррера Беллов. Орды заполнят Хоуорт, и нам больше никогда не видеть минуты уединения!

Это объяснение, почему незнакомец появился в деревне, мне в голову не приходило. Какой-то читатель наших книг выследил Беллов до их логова?

Энн обняла Эмили обеими руками.

— Куда вероятнее, что этот незнакомец — один из тех, что напали на нас в поезде. Он добрался сюда, чтобы опять покуситься на нас. Ах, Шарлотта, мы должны крепко запирать все двери и окна. Мы должны сказать папе, и мы ни в коем случае не должны выходить из дому поодиночке. Не следует ли нам нести дежурство по ночам и не выпускать Брэнуэлла из дома?

— Эти меры могут предотвратить беду лишь временно, — сказала я. — Единственный способ защититься — это опознать наших врагов, так, чтобы их могли арестовать.

— Но как нам их опознать? — спросила Энн, поглаживая Эмили по волосам.

— Ответ может обеспечить вот она, — сказала я и вытащила из-под моей тетради бандероль от Изабели Уайт. — Сегодня днем я забрала ее с почты. Мисс Уайт отправила ее в тот день, когда мы приехали в Лондон. Наверное, она подумала об этом еще в поезде: недаром же она старалась узнать мой адрес и правильное написание моей фамилии.

— Как странно, — сказала Энн, хотя Эмили как будто не слушала. — Ты полагаешь, что пакет от мисс Уайт содержит указание, кто ее убил и почему?

Прежде чем я успела ответить Энн, Эмили воскликнула с едким торжеством:

— А, понимаю! Этот мужчина, Гилберт Уайт, вот причина, почему тебя интересует это убийство. Ты влюбилась в него, как в мсье Эгера тогда в Бельгии!

Меня ошеломило ее обвинение и упоминание имени, звук которого все еще заставлял меня ежиться от унижения. Я с трудом выговорила:

— Какая нелепость! Я не влюблена в мистера Уайта, и никогда не была влюблена в…

— Была, была! — Ехидная улыбка осветила лицо Эмили. — Я же видела, как ты смотрела на него во время наших уроков французского. Я видела, как ты писала ему письма и высматривала почту, нет ли от него ответа. Или ты думаешь, что я слепа и ничего не вижу?

Меня преисполнил ужас. Если моя поглощенная собой сестра заметила, сколько еще людей догадались о моей тайной любви к моему учителю, женатому человеку, из-за которого я унижалась? Я просто ненавидела Эмили за утверждение, будто я влюбилась в Гилберта Уайта столь же безрассудно, как в мсье Эгера. Она искала мести, и, если бы я хотела мира между нами, мне следовало бы позволить ей язвить меня, но я и подумать не могла говорить о мсье Эгере… или о Гилберте Уайте в подобном тоне.

— Мои чувства к мистеру Уайту тут ни при чем, — сказала я холодно. Не желая касаться моих подозрений относительно него, я продолжала: — Возможно, я напишу ему, а возможно, нет, но суть в том, что Изабель возложила на меня долг доставить пакет ее матери. Я должна сейчас же отправиться в Брэдфорд. Поскольку мне не следует выходить из дома одной, кто-то должен поехать со мной.

— Только не я, — объявила Эмили с горячностью. Она плотнее прижалась к полу, будто врастая в него корнями. — Когда мы вернулись из Бельгии, я сказала, что больше никогда из дома не уеду, а я в отличие от тебя всегда свое слово держу.

Выражение лица Энн было задумчивым, тревожным. Все еще обнимая Эмили, она сказала:

— Не лучше ли отправить пакет почтой?

— Была какая-то причина, почему Изабель не хотела отправить пакет прямо на адрес матери, — ответила я. — Я должна доставить его лично. Энн, раз Эмили отказывается, ты не поедешь со мной?

Эмили обратила яростный взгляд на Энн, которая, казалось, готова была разорваться на части. Я сказала:

— Пакет, возможно — ключ к изобличению того или тех, кто убил Изабель и напал на нас. Единственный способ узнать, что в нем, это получить на то разрешение ее матери. Папа слишком слаб для поездки, а Брэнуэлл слишком ненадежен. Нет, Энн, ты должна поехать со мной в Брэдфорд.

Обе мои сестры молчали. Совсем как в детстве, когда они шептались между собой и умолкали, едва я входила в комнату, выжидая, чтобы я ушла.

— Милая Шарлотта, прости, — сказала Энн с грустным сожалением.

Я вспоминаю вышеописанную сцену, а вокруг дома завывает ветер; горят свечи. Но на стене лишь моя тень, ибо я сижу за столом одна. Стулья, когда-то занятые Эмили и Энн, стоят пустые. Страж, бульдог Эмили, лежит возле камина рядом с Кудряшкой, маленьким спаниелем Энн. Они настораживают уши и глядят на дверь, ожидая возвращения своих любимых пропавших хозяек. Как ноет мое сердце от одиночества! Чтобы отвлечься, я поведаю часть моей истории, произошедшую в тот самый вечер, когда Эмили и я поссорились, хотя об этих событиях я тогда не знала ничего.

Разъезды вновь привели Джона Слейда в Лондон. В полночь река Темза, черная и маслянистая под пасмурным безлунным небом, струилась через столицу, устремляясь под арками Лондонского моста по своему извилистому руслу к морю. Днем Темза — оживленный водный путь, заполненный судами, баржами и паромами, но теперь движение по ней прекратилось, доки опустели, суда причалили к пристаням. Река спала… пока не показалось одно судно. Разорванные паруса доставили его сюда с Востока. На его корме полустертые буквы слагались в название «Перл». Оно приблизилось к лондонским докам и вошло в канал между пристанями, за которыми маячили склады, темные и опустевшие, кроме одного.

Окна освещала лампа внутри, а снаружи ждал человек.

Это был Исайя Фирон, преуспевающий негоциант, прежде торговец в Ост-Индии. Едва он заметил приближающийся «Перл», как громко отдал распоряжение. Из склада выскочила орда работников дока. Они кинулись по набережной, чтобы направить судно к причалу и пришвартовать его там; затем перенесли груз из трюма «Перла» на склад. Капитан спустился на пристань, держа деревянный сундучок, и подошел к Исайе Фирону. Сундучок перешел в новые руки. Работники Фирона вынесли со склада десятки тяжелых ящиков и составили их на борту «Перла». Вскоре судно уже удалялось по каналу. Исайя Фирон отпустил работников. Оставшись один, он заперся в складе, огромной темной пещере, заполненной товарами и благоухающей специями. Он прошел в свою контору, поставил сундучок на письменный стол и открыл его. Внутри лежали сотни золотых монет.

Внезапный шум оторвал его от созерцания прибыли, плода его тайной сделки. Треск дерева под тяжелым ударом. Где-то открылась дверь. Кто-то ворвался в склад. Фирон достал из ящика стола пистолет, задул лампу и на цыпочках вышел из конторы.

Неверный свет мелькал за высокими штабелями ящиков с товарами. Осторожные шаги по каменному полу отдавались эхом во мраке. С пистолетом в руке Фирон крался между тенями, заходя в тыл невидимому противнику, полный решимости защитить свою собственность. Внезапно над его головой взметнулся шнур и крепко стянул ему шею, придушив его. Фирон завизжал; его мускулы напряглись от шока и паники, и он нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Фирон уронил пистолет и начал царапать шнур, все сильнее сдавливавший его горло. Нападавший стиснул его в железном объятии. Его тело осело на пол. Ужас исчез с его лица, оно обмякло. Глубокая тишина кругом.

Над трупом стоял Джон Слейд.

Он поднес фонарь к свинцовому вздутому лицу Фирона. Дышал он тяжело и часто после напряжения всех сил; его непокорные темные волосы были мокры от испарины, глаза пылали огнем. Он поспешил в контору и увидел сундучок с золотом. Затем взялся за счетные книги, загромождавшие стол. Он проглядывал страницы, запечатлевшие количество опиума, проданного в Китай, и шелков, и чая, ввезенных в Англию. Он нетерпеливыми рывками открывал ящики стола и перебирал хранившиеся там письма. Один документ гласил следующее: «Я аннулирую наше деловое соглашение, и больше поставок моей фирмы не будет. Искренне ваш, Джозеф Локк».

Слейд спрятал письмо в карман, прочел оставшуюся корреспонденцию и выругался от разочарования, так как искомое имя нигде не фигурировало. Тут он услышал возбужденные мужские голоса снаружи, торопливые шаги. Видимо, выстрел Фирона встревожил охрану доков. Слейд бесшумно выбежал из склада и скрылся в темном лабиринте доков.

11

Следующие несколько дней прошли в колебаниях и растерянности: написать ли мне Гилберту Уайту про бандероль или нет. Каждая доставка почты ввергала меня в трепет ожидания, что я получу письмо от него, но время шло, а письма все не было, и осторожность взяла верх.

Эмили наблюдала мое возбужденное состояние с удовольствием. Груз моего долга перед Изабелью Уайт давил меня, а мое предшествовавшее приключение пробудило во мне жажду нового, такого же. Затем в четверг, 20 июля — шесть дней спустя после получения бандероли — я услышала стук колес кареты, приближающейся по Чёрч-роуд. И дерзнула подумать, что Гилберт Уайт, вместо того чтобы написать мне, приехал сам с визитом, и поспешила открыть дверь. Меня подкосило разочарование.

Через порог переступила моя дорогая подруга Эллен Насси, расплываясь в улыбке. Эллен — светловолосая толстушка; ее голубое летнее платье очень шло к ее круглым светлым глазам; соломенная шляпка прятала пушистые золотистые кудряшки.

— Дорогая моя, ну и лицо у тебя! — воскликнула она, заключая меня в объятия, такие же мягкие, как и ее голос. От нее всегда приятно веяло смесью лаванды с другими душистыми травами. — Разве ты не рада меня видеть?

— Да, конечно, — поспешила сказать я. — Просто я удивилась. (Эллен ведь живет в Бэрстолле, примерно милях в двадцати от Хоуорта, и никогда не приезжала в гости, не предупредив заранее.) Но ты, наверное, устала с дороги. Разреши я принесу тебе чего-нибудь подкрепиться.

Я накрыла стол в гостиной. Наливая чай, я спросила:

— Но что привело тебя сюда?

Предлагая ей хлеб с маслом, я подумала о различиях между нами. Эллен благодушна, я нервна. Я дочь деревенского священника, а отец Эллен был богатым владельцем текстильных фабрик, которые и теперь обеспечивали всем Насси привольную жизнь. Я должна трудиться, чтобы самой себя содержать, Эллен проводит свои дни, нанося визиты, ухаживая за матерью, занимаясь рукоделием. Познакомились мы семнадцать лет назад в Роухедской школе. Я считала Эллен чопорной тупой сплетницей, и она мне не нравилась; но со временем возникла и окрепла взаимная привязанность, и я научилась ценить ее лучшие качества.

— Я приехала из-за твоего письма, — сказала Эллен. — Такие загадочные намеки на странные переживания! Я поняла, что тебе плохо и ты нуждаешься в моей помощи. Рада, что нашла тебя в добром здравии, но не случилось ли чего-нибудь с твоими близкими?

— У них все хорошо, — сказала я, — если не считать Брэнуэлла, но ему не хуже обычного.

— Значит, мои страхи не имели основания. — Прижав ладонь к груди, Эллен облегченно вздохнула. — Но я была удивлена, узнав, что ты ездила в Лондон. Зачем?

Меня сковала тревога. Эллен не была посвящена в тайну Каррера, Эктона и Эллиса Беллов, а я не могла объяснить мою поездку, не выдав наш секрет.

— У нас с Энн были дела в Лондоне.

— Ах, так!

Я увидела, что Эллен обижена моей уклончивостью, и почувствовала себя виноватой, но прежде чем я сумела подыскать объяснение, которое удовлетворило бы ее, не выдав слишком многого, Эллен сказала:

— Я хотела тебя кое о чем спросить. Про книгу, о которой столько говорили. «Джейн Эйр».

Меня охватил ужас.

— До меня дошел слух, что ты ее автор, — продолжала Эллен. — Сначала я подумала, что это никак не может быть правдой, ведь ты же не опубликовала бы книги, не рассказав мне об этом. Но когда я читала «Джейн Эйр», то узнала в поместье Тернфилд Райдинг, где одно время жила наша семья. Серый дом с его зубчатым парапетом, грачиная роща и терны — все они были в книге и совсем такие, какими ты их видела, когда навещала нас. И пока я читала, то будто слышала твой голос. Теперь я хочу узнать точно. «Джейн Эйр» написала ты?

Ежась внутри, я стиснула мою чашку. Эллен никогда особенно не интересовалась литературой, и мне в голову не приходило, что она прочтет «Джейн Эйр», не говоря уж о том, чтобы кого-то там узнать. Я дала слово хранить тайну, однако я не хотела лгать моей верной подруге.

— Эллен… — начала я.

Ее лицо просияло от предвкушения, и тут я увидела, что в дверях гостиной стоит Эмили. Эмили смотрела на меня свирепым взглядом, который мог означать лишь одно: она не хочет, чтобы Эллен знала, пусть даже она принадлежала к тем немногим посторонним людям, которые ей нравились. Затем Эмили повернулась и ушла, предоставив мне выбирать между моей подругой и моей сестрой.

— Я не писала «Джейн Эйр», — заявила я. — Если кто-нибудь скажет тебе это, ты должна их разуверить.

— О да, конечно, непременно. — Эллен выглядела неубежденной и даже уязвленной моим отрицанием.

Стараясь искупить мой обман, я сжала руку Эллен, говоря:

— Я рада, что ты здесь, и даже не поблагодарила, что ты приехала. Пожалуйста, прости меня и позволь рассказать о переживаниях, упомянутых в моем письме.

Я описала убийство Изабели Уайт и последовавшие происшествия, поделившись с Эллен моей уверенностью, что все это неким образом связано.

— Какой ужас! — воскликнула Эллен и прижала руку к горлу, словно опасаясь лишиться чувств. — Милая моя, как ты умудрилась наткнуться на такие беды?

— Боюсь, беды наткнулись на меня и все еще таятся у моего порога, — сказала я.

Пока я рассказывала ей про бандероль Изабели Уайт и любопытствующего мужчину в деревне, я наблюдала, как страх омрачает ее лицо.

— Ах, Шарлотта, мне невыносимо думать, что ты в опасности. Ты должна сейчас же уехать со мной.

— Это не поможет мне выяснить, кто стоит за нападениями. Доставить пакет матери Изабели и узнать от нее все, что возможно, — вот моя единственная надежда защититься самой и защитить мою семью. Но при таких обстоятельствах я не могу поехать в Брэдфорд одна, Эмили же и Энн отказываются поехать со мной, а здоровье папы слишком слабо.

— Какое счастье, что я все-таки могу оказаться тебе полезной! — сказала Эллен, захлопав в ладоши. — Моя дорогая, я поеду с тобой в Брэдфорд.

Слишком поздно я спохватилась, что мне следовало предвидеть это. Раз уж Эллен решает помочь, ее ничем не остановить.

— Но эти люди могут опять напасть на меня. Я не хочу подвергать тебя опасности.

Эллен отмахнулась от моего возражения.

— Я знаю тебя, Шарлотта. Ты не успокоишься, пока не исполнишь свой долг по отношению к этой бедной женщине, а если ты не найдешь никого, кто поехал бы с тобой, ты решишь отправиться одна, невзирая на риск.

В ее словах была доля истины, но я не могла рисковать безопасностью Эллен.

— Туда миль десять. Нам пришлось бы переночевать в Брэдфорде. Ты же к такой поездке не готова, а твоя мать будет тревожиться, если твое отсутствие продлится так долго.

— О, я вполне готова! — Эллен весело рассмеялась. — Мой кофр на крыльце. Я приехала в надежде погостить у тебя по меньшей мере неделю. И с полного одобрения мамы. — Тут ее лицо омрачила растерянность. — Разве что… Шарлотта, ты пытаешься дать мне понять, что тяготишься моим обществом?

— Нет, что ты! Конечно, нет! — поспешила я заверить ее.

Я попыталась растолковать Эллен всю серьезность угрозы, но увидела, что не убеждаю, а лишь больнее раню, отталкивая ее, как она себе внушала в убеждении, что с ней ничего случиться не может. Глаза ее наполнились слезами, и она утирала их кружевным платочком.

— Я понимаю, — шептала она, — я вижу, что не нужна, и сейчас же вернусь домой. Прости, что я тебя побеспокоила.

Было очевидно, что либо я позволю Эллен поехать со мной в Брэдфорд, либо она будет обижена сверх всякой меры и утешения. К тому же настояния Эллен предлагали выход из моего затруднения. Если какие-то люди хотят напасть на меня, то, может быть, они воздержатся, если со мной будет кто-то не из моей семьи. Не захотят вмешивать в это дело посторонних. То, что Эллен приехала именно сегодня, выглядело почти провиденциальным, давая мне возможность исполнить последнюю волю убитой женщины.

— Завтра с утра мы отправимся в Брэдфорд, — сказала я.

Город Брэдфорд расположен в предгорьях Пеннин. Его текстильные фабрики лепятся по долине, будто черные раковые выросты; угольные шахты грязнят окружающий ландшафт. Жалкие лачуги служат кровом для мужчин, женщин и детей, которые трудятся в шахтах и на фабриках от восхода до заката солнца. Воздух содрогается от рева и визга машин.

Поезд доставил Эллен и меня в этот ад утром 21 июля 1848 года. Мы оставили наш багаж на станции, а затем кеб повез нас в потоке всяких других экипажей по узким улочкам мимо лавок с витринами, до того заросшими сажей, что я не могла ничего разглядеть внутри. Густой дым, наполненный угольной пылью, ел мне глаза и окутывал город вечными сумерками.

Эллен прижимала к носу и рту надушенный носовой платок.

— Наверное, это самое нездоровое место во всем королевстве, — сказала она. — Надеюсь, мы не заболеем.

Возможность заболеть не слишком меня заботила. Всю дорогу меня томил страх вновь столкнуться с теми двумя мужчинами, которые напали на меня и Энн. Хотя сегодня поездка в поезде обошлась без происшествий, я тем не менее тревожно вглядывалась в орды лавочников, рабочих, деловых людей и слуг, заполнявшие улицы.

Кеб высадил нас с Эллен на углу Истбрук-террас. Крепко держа мой баул с пакетом Изабели, я смотрела на угрюмый проулок между стоящими вплотную двухэтажными домами из темного скверного кирпича. Тротуар был покрыт слоем отвратительного месива, и меня удивило, что Гилберт Уайт допускает, чтобы его мать жила в такой убогости. Ведь, конечно, ему было бы по силам содержать своих близких в более сносных условиях? Пренебрегает ли он сыновьим долгом? Хотя эта мысль меня смущала, я сохраняла надежду застать его здесь. Может быть, он остановился у матери и был так занят, что ему не хватало времени написать мне.

Поверх жидкой грязи на кирпичах были уложены мостки из досок. Мы с Эллен, осторожно ступая, прошли по ним, а потом поднялись по ступенькам к номеру 20. Я постучала в дверь.

— Войдите, — донесся изнутри слабый женский голос.

В комнате, куда мы вошли, царил полумрак, муслиновая занавеска на окне была почти задернута. На стуле в углу сидела женщина в белом чепце и в белом переднике поверх темного платья. Ее лицо скрывал сумрак.

— Миссис Уайт? — сказала я.

— Да. А кто это? — робко ответила женщина, вытягивая шею.

— Меня зовут Шарлотта Бронте, — сказала я. — А это моя подруга Эллен Насси.

Мои глаза понемногу свыклись с сумраком, и я увидела, что миссис Уайт около шестидесяти и что выглядит она очень хрупкой. Изможденное худое лицо, бледное, морщинистое; и все-таки в нем я увидела то же точеное изящество, которое отличало Изабель. На коленях у нее лежала ткань, возможно, простыня. Ее пальцы сжимали иголку с ниткой, быстрыми стежками подрубая край.

Меня удивило, как она умудряется шить при таком скверном освещении, но затем, с более близкого расстояния, я увидела белесо-голубые глаза, глядящие в никуда. Миссис Уайт была слепа.

— Боюсь, ваши имена мне не знакомы. — Она говорила голосом Изабели, погрубевшим к старости. — Мы встречались раньше?

— Я знала вашу дочь, — сказала я, с неловкостью понимая, что она все еще носит траур по своей дочери и что время для визитов самое неподходящее. — Мы познакомились в лондонском поезде. Она попросила меня побывать у вас.

— А, так вы подруга Изабели? Я рада познакомиться с вами. — Привстав, миссис Уайт протянула костлявую тонкую руку. Я пожала ее, Эллен тоже.

— Прошу вас, садитесь, — пригласила миссис Уайт.

Вдоль стен стояли диван, стол, комод, сундук и буфет, на полу был расстелен вязаный коврик. Все было безупречно чистым, хотя с улицы и просачивался смрад. Мы с Эллен сели на диван. Баул я поставила рядом с собой.

— Вы пришли с весточкой от Изабели? — спросила миссис Уайт. — Вы недавно ее видели? Как она?

Мы с Эллен обменялись взглядами, полными тревоги и недоумения: ведь судя по этим словам, она не знала, что ее дочери больше нет в живых.

Радостная улыбка исчезла с ее губ, она наклонила голову, пытаясь понять причину нашего молчания.

— Что случилось? — спросила она с внезапным страхом. — Что-нибудь с Изабелью?

Увы, выбора у меня не было. И на мою долю выпало сообщить известие, которое Гилберт Уайт, видимо, так и не сообщил, хотя и сказал мне, что едет в Брэдфорд повидаться с матерью.

— Мне так жаль, — с трудом произнесла я, — но ваша дочь… Изабель умерла.

Секунду миссис Уайт сидела в полной неподвижности, ее лицо ничего не выражало, затем она медленно разжала пальцы, державшие шитье, и простыня сползла с ее колен.

— Нет! — прошептала она.

— Мне так жаль, — повторила я снова, сокрушенная последствиями удара, который нанесла.

Слезы лились из глаз миссис Уайт, хотя она продолжала качать головой, все еще не приемля случившееся.

— Но Изабель навестила меня всего три недели назад. Она была совершенно здорова. Как могла она умереть?

С великой неохотой я сообщила миссис Уайт об убийстве, опуская устрашающие подробности. Миссис Уайт сотрясали отчаянные рыдания:

— Нет! Этого не может быть. — Ее руки шарили, будто отчаянно ища дочь. — Изабель! Изабель!

Эллен обняла миссис Уайт. Хорошо, что Эллен поехала вместе со мной, ведь утешать она умела куда лучше, чем я! Наконец рыдания миссис Уайт стихли. Эллен пошла на кухню приготовить ей чашку чая, а я осталась со старушкой. Она выглядела съежившейся, растерянной и внезапно много старше своих шестидесяти лет. Ее глаза покраснели, а лицо пошло пятнами от слез.

— Когда я была в Лондоне, я познакомилась с вашим сыном, — сказала я. — Он знает о смерти Изабели. Разве он не приезжал к вам?

— С моим сыном? Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите. У меня нет сына.

Ее очевидная растерянность не шла ни в какое сравнение с той, какую испытала я.

— Но он представился как брат Изабели. Его имя Гилберт. Он намеревался поехать сюда к вам.

— Тут какая-то ошибка, — сказала миссис Уайт. — Изабель мой… то есть она была моим единственным ребенком.

Какой ужас и изумление сковали меня! Гилберт Уайт (я не знала, как еще его называть) солгал мне о своем имени, о своем прошлом и о причине, почему он хотел узнать все подробности о смерти Изабели. Он, видимо, придумал ложный адрес, чтобы получать мои письма. Была ли его внимательность ко мне частью обмана? Внутри меня разверзлась темная пустота и тут же заполнилась паникой. Из хаоса в моем сознании родилось предположение.

— Какой-нибудь мужчина посетил вас после того, как вы в последний раз видели Изабель? — спросила я миссис Уайт.

— Только священник по поручению благотворительного общества. Я забыла его фамилию. Это было немного странно. Пока мы беседовали, он тихонько ходил по дому, открывал ящики и передвигал вещи.

У меня заколотилось сердце. Может быть, Гилберт Уайт был тем неизвестным, который расспрашивал обо мне в Хоуорте? Если он к тому же проник в дом миссис Уайт под ложным предлогом, чтобы обыскать его в поисках пакета Изабели, не едет ли он сейчас в Хоуорт, чтобы заполучить пакет любым способом? Эта мысль наводила леденящий ужас.

Вошла Эллен с чашкой чая для миссис Уайт. Я решила больше не упоминать Гилберта Уайта, так как не хотела пугать ни миссис Уайт, ни Эллен. И как могла прятала свои чувства, пока миссис Уайт прихлебывала чай. Вскоре она заговорила тихим скорбным голосом:

— После смерти ее отца Изабель была моим единственным утешением. Он работал на фабрике, пока не взорвался котел и не убил его. Изабель рассказала вам про это?

— Нет, — ответила я.

Но ведь мне про это сказал мистер Уайт! Какой бы ни была связь между ним и Изабелью, он должен был хорошо ее знать, и она умерла насильственной смертью. Теперь он много знает обо мне. Для какой зловещей цели использует он свои знания?

— Когда ее отец погиб, Изабели было десять. — Миссис Уайт сжала чашку обеими ладонями, точно взыскуя ее тепла. — Я нашла работу на фабрике у крутильной машины. Изабель училась в школе. Но моего заработка нам на жизнь не хватало, и она тоже пошла на фабрику.

Мое воображение нарисовало миловидную белокурую женщину и ее дочку, трудящихся на грязной шумной фабрике, а затем бредущих домой по грязным унылым улицам Брэдфорда.

— Я хотела лучшего для Изабели, но, казалось, надеяться было не на что. Затем как-то в воскресенье в нашу церковь пришли незнакомые люди. Преподобный Гримшо и миссис Гримшо. Они сказали, что руководят благотворительной школой в Скиптоне и ищут бедных девочек, которые хотят учиться. Они пришли к нам и беседовали с Изабелью наедине долгое время.

Потом сказали, что она как раз такая девочка, каких они ищут, и увезли ее в своей карете. Мне было тяжко отпускать Изабель — мы обе плакали, — но я знала, что это к лучшему.

Я представила себе испуганную юную Изабель, уезжающую в неизвестность, как и я в моей собственной первой поездке в Школу для дочерей священнослужителей.

— Пока она оставалась там, — продолжала миссис Уайт, — она писала мне про все, чему училась, и про всех хороших людей, с которыми знакомилась, и, казалось, была счастлива. Однако когда она приехала домой на летние каникулы, то выглядела совсем другой. Ей причесали волосы, одели ее в новые красивые платья. Она говорила и держалась, как леди. Она была для меня будто чужая.

На лицо миссис Уайт легла тень прошлых страданий.

— Изабель была такой счастливой, дружелюбной, разговорчивой девочкой. Но все время, которое мы снова провели вместе, она ни разу не улыбнулась и почти все время молчала. Когда я спросила ее, не случилось ли чего-нибудь плохого, она ответила «нет». А про школу вообще говорить не хотела. Но по ночам я слышала, как она плачет в постели. Я боялась, что ошиблась, отпустив ее в школу, а потому спросила, не хочет ли она остаться дома, пусть даже тут для нее нет ничего, кроме фабрики. Она ответила «нет», а когда каникулы кончились, вернулась в школу.

Мне вспомнилась фраза из разговора с Изабелью: «Мы и правда плоды нашего раннего воспитания». Если что-то дурное случилось с Изабелью в школе, не в этом ли коренились ее дальнейшие беды?

— В следующие каникулы она была больше похожа на себя, — сказала миссис Уайт, — и я перестала тревожиться. Просто она взрослеет, думала я. А после я была рада, что позволила ей остаться в школе, потому что, когда ей сравнялось восемнадцать, преподобный Гримшо подыскал ей место гувернантки у каких-то богачей в Лондоне. К тому времени мои глаза стали совсем плохи, и я больше не могла работать на фабрике. Изабель присылала мне деньги на прожитье.

«Мне следует быть благодарной, что я получила образование, обеспечившее мне приятное и хорошо вознаграждаемое занятие», — прозвучал в моей памяти голос Изабели.

— Она писала мне, но почти не упоминала ни что она делает, ни про людей, у которых жила. Она все время меняла места, а домой почти не приезжала. Я просила позволения навестить ее, но она всегда находила причину, чтобы я не приезжала, — тоскливо сказала миссис Уайт. — Она не хотела, чтобы ее видели со мной. Она преуспела и стыдилась своей матери.

Однако мне в голову пришло другое объяснение. Может быть, Изабель стыдилась себя, потому что занималась чем-то таким, о чем не хотела, чтобы ее мать знала.

— Вы упомянули, что видели Изабель совсем недавно, — сказала я миссис Уайт. — Три недели назад — почти перед самым убийством. — Теперь я поняла, почему Изабель была в Йоркшире, когда мы встретились. Вероятно, она возвращалась отсюда и села в лондонский поезд. — Как она себя вела?

Миссис Уайт вздохнула, и лицо ее стало даже еще печальнее.

— Говорила она бодро и весело, но я чувствовала, что ей не по себе. Я замечала, что она нервничает и наклоняется выглянуть в окно, будто кого-то высматривая. Вздрагивала при каждом громком звуке. А по ночам, когда она думала, будто я сплю, я слышала, что она плачет, совсем, как когда была маленькой.

Я спросила миссис Уайт, не знает ли она, что мучило Изабель.

— Она не говорила, а мне не хотелось спрашивать, ведь она всегда все скрывала.

Увы, казалось, что у ее матери я не выясню причину смерти Изабели и не установлю убийцу. Но мои подозрения все больше сосредоточивались на мистере Уайте.

— Теперь я так жалею, что не заставила Изабель объяснить мне, что с ней такое, — сказала ее мать. — Может, я могла бы помочь ей. — Рыдания сотрясли бедную старушку, чай выплеснулся, и Эллен заботливо высвободила чашку из ее пальцев. — А теперь она унесла свои беды в могилу. Ее больше нет, и лучше бы Господь взамен прибрал меня, я и подумать не могу, как жить без нее.

Настала минута исполнить мой долг.

— Перед смертью Изабель написала мне и попросила меня привезти вам вот этот пакет, — сказала я, вручая его миссис Уайт.

Она нетерпеливо схватила этот последний привет от своей дочери.

— Спасибо вам, мисс! — вскричала она. — Как же я вам благодарна! — Она попыталась развернуть пакет, потом попросила меня о помощи.

С величайшим предвкушением я сломала печать и извлекла содержимое. Книгу в зеленом коленкоровом переплете и две бумаги — лист белой почтовой и сертификат Английского банка. Взяв сертификат, я сказала миссис Уайт:

— Изабель прислала вам документ на получение тысячи фунтов.

Никогда прежде мне не доводилось иметь дело со столь огромной суммой, и на лицах миссис Уайт и Эллен я увидела такое же изумление. Теперь я поняла, почему Изабель хотела, чтобы пакет доставила я. Она сочла, что присвоить сертификат я способна менее кого-либо другого, кто иначе вскрыл бы пакет по просьбе ее матери.

Миссис Уайт воскликнула:

— Тысяча фунтов! Какой щедрой всегда была Изабель! Она не забыла свою мать… — Старушка заплакала от радости. — Но, Господи, откуда она взяла столько денег?

Я невольно подумала, что Изабель приобрела эти деньги нечестным путем: скопить подобное богатство гувернантка никак не могла. Быть может, она везла свою неправедно нажитую наличность в саквояже, который так ревниво оберегала, и обменяла ее на сертификат в каком-нибудь лондонском банке в день своей смерти. Видимо, она искала меня в «Кофейне Капитула», потому что убийца преследовал ее, и обратиться за помощью ей было больше не к кому.

— Тут также есть письмо, — сказала я. — Хотите, чтобы я вам его прочла?

— Письмо от Изабели! Конечно, мисс, прочтите его, пожалуйста.

Я прочла вслух:

Милая мама!

К сожалению, мне придется уехать. Будет лучше, если я не скажу куда или почему, а также не стану писать тебе. Обещаю вернуться, если смогу. А пока, надеюсь, мисс Бронте доставила тебе этот пакет, и деньги обеспечат твои нужды до тех пор, пока мы не воссоединимся. Пожалуйста, побереги себя и не беспокойся обо мне.

Изабель

Миссис Уайт и Эллен слушали с явным недоумением. Эта весть из могилы вызвала у меня холодную дрожь, но ничего не объяснила. Я спросила миссис Уайт, куда все-таки собиралась уехать Изабель, но она ничего не могла предположить. Тогда я взяла книгу.

— Изабель, кроме того, прислала вам «Проповеди преподобного Чарльза Докуорта», — сказала я, прочитав название.

— Но для чего ей посылать мне книгу? — Миссис Уайт растерянно покачала головой. — Она же знает… знала, что я не смогу ее прочесть.

Пролистывая замусоленный затхлый том, я проглядывала скучные путаные рассуждения ничем не примечательного священника, обессмертившего себя этими нравоучениями. Конечно же, никто не стал бы убивать ради них. Затем я заметила на внутренних полях страниц слова, написанные почерком Изабели.

— Миссис Уайт, — сказала я, — вы не разрешите мне взять на время эту книгу? Обещаю вернуть ее.

— Да возьмите ее насовсем, если хотите, — сказала миссис Уайт. — Мне-то она ни к чему.

12

Покинув миссис Уайт, мы с Эллен забрали со станции наш багаж, затем сняли номер в скромной гостинице, выпили чаю и удалились на вечер в нашу комнату. Я объяснила Эллен, почему я взяла книгу у миссис Уайт, и мы, сев на кровати, начали разбирать написанное Изабелью. Буковки были слишком мелкими для моих глаз, так что Эллен начала читать вслух, а я записывала услышанное в свою тетрадь.

С великим трепетом берусь я записывать важнейшие события моей жизни, так как даже намеки на то, что мне довелось узнать, чреваты серьезной опасностью. Далее, боюсь, что мой рассказ представит меня недостойнейшей грешницей. Оскорблю ли я читателей столь омерзительной повестью? Поверят ли они мне? Но я должна пойти на этот риск в надежде, что запись моей истории закроет позорную главу моей жизни. Быть может, те, что осудили бы меня за мои поступки, поймут и пожалеют меня. И, может быть, мои слова привлекут внимание кого-то, кто способен побороть зло, набирающее губительную силу, даже пока я пишу.

Моя история начинается со встречи с человеком, который стал господином моей души. Уже тогда я была знакома с натурой мужчин, и все-таки не знала, что существуют мужчины такие, как Он. Другие были грубы и уродливы, но Он был существом иного мира. Темен был Он, но сияющ, и обладал великой силой. С первого же мгновения Его странная красота пленила меня. Его глаза — такие яростные, такие светозарные — пронзили меня до самой глубины. Подобный бархату и стали, Его голос проникал во все уголки моего сознания. Много вопросов задавал Он мне, и много секретов Он узнал от меня.

Я призналась Ему в том, о чем не могла бы сказать ни одной живой душе. В том, как, когда я была девочкой, мой отец по ночам забирался в мою постель. Если я отбивалась, папа бил меня кулаком. Шептал, что я его милочка, и прижимал ладонь к моему рту, чтобы заглушить мои крики. О, рвущая боль! И он сказал, что я должна обещать никому про это не говорить, не то он отошлет меня в тюрьму для скверных девчонок, потому что я его соблазнила. Даже не запугай меня его угрозы, как я могла бы сказать кому-то о моем стыде?

Когда папа погиб, моя мать горевала, так как любила его, и я сдержала свое обещание. Его смерть ввергла нас в нищету, и мы были вынуждены пойти работать. Я притворялась, будто оплакиваю его, но втайне ликовала, что больше он никогда не сможет причинить мне боль. По ночам мне снилось, будто я бегу по фабрике мимо рядов жужжащих, лязгающих ткацких машин. Они засасывают меня, и фабрика взрывается с оглушающим грохотом в хаосе кирпичей, металлических осколков, кипящей воды. И в ужасе я просыпалась. Каждый день, трудясь на фабрике, я страшилась, что мой сон сбудется, и смерть мне будет карой за то, что я радовалась смерти папы.

Я никому про это не рассказывала, кроме упомянутого выше мужчины. От Него я ничего скрыть не могла, да и не хотела, ведь Он, казалось, был единственным человеком в мире, кто знал меня и принимал меня со всеми моими изъянами. Он словно бы выманивал у меня тайны ужаса и страданий, которые я скрывала от мира. Я стояла перед Ним нагая, и каждый шрам на моей душе был виден. Каждая частица меня, которую я вручала Ему, каким-то необъяснимым образом снискивала мне Его благоволение, а я превыше всего жаждала Его благоволения. Я жила ради Его посещений и начала желать Его в том смысле, в каком никогда прежде не желала ни одного мужчину. Присутствие Его ввергало меня в жаркое трепещущее томление. Приказание Его было для меня законом.

На этих фразах бедняжка Эллен начала кашлять и краснеть, однако она справилась с собой и продолжала читать признания Изабели.

Когда он попросил меня украсть деньги у моего нанимателя, я украла. Затем я стала гувернанткой в доме, где у детей был любимый щенок. Для проверки моей преданности Он приказал мне убить собачку. Я пришла в ужас, поскольку любила ее не меньше, чем маленькие хозяева. Он не сказал, что в случае отказа покинет меня, — я прочла это в Его глазах. Моя потребность в Нем оказалась сильнее совести. Как-то ночью я задушила собачку. Бедняжка дергалась и пищала в моих руках, пока не умерла. Как скверно я себя чувствовала, обманув ее доверие! Как мучилась, глядя на горесть детей, когда ее тельце было найдено на кладбище, где Он велел мне его оставить.

Однако все это превратилось в пустяки, когда я воссоединилась с Ним. Он погладил мою щеку, и меня охватил блаженный трепет от прикосновения, по которому я томилась. Никогда Он не показывал, что хочет меня, но теперь я увидела желание в его глазах, и прикосновение его пальцев разожгло во мне пламя. Мне хотелось закричать от нетерпения, мне хотелось убежать в ужасе, но Его взгляд сковывал меня, принуждал молчать, и я могла лишь повиноваться.

Как была я благодарна, что читать вслух выпало на долю Эллен, а мне — лишь записывать! Я покраснела при мысли, что хорошенькая скромная Изабель Уайт столь откровенно не скупится на самые интимные признания, но не стану виновато отрицать, будто одновременно я не испытывала тайного любопытства услышать побольше. Эллен хотя и стала совершенно пунцовой, упорно продолжала читать.

Я теряла сознание от Его тепла. Всюду, где Его руки прикасались ко мне, под моей кожей вспыхивал огонь. Я содрогалась и стонала. Ему были ведомы тайны моего тела, о которых сама я даже не подозревала. Охотно я служила Его наслаждению, нетерпеливо я открыла Ему себя. А когда он погрузился в меня, боли, как в прошлом, не было, а лишь экстаз.

Но как могла я совершить подобный грех — упиваться союзом с мужчиной вне священных уз брака? И женская добродетель не воспрепятствовала мне? Увы, меня не заботили ни Бог, ни приличия, ни что-либо еще, кроме Него. Когда Он сказал: «Что бы ты для меня сделала?» — я ответила от всего сердца: «Чего бы ты ни пожелал!» Он был моим господином, всеохватывающим источником моего существования. Я была Его преданной рабыней.

Он знакомил меня с именитыми людьми из всех областей королевства и с Континента. Я развлекала их на балах, в кабаках, в игорных притонах и в спальнях. Цель всего этого так и не была мне сообщена, однако я заключила, что благодаря мне мой господин приобретает власть над этими людьми. Каждый из них чем-то платился за близость со мной, пока мой господин пожинал плоды моих трудов. В какую гнусную бездну Он меня вверг!

Но я не могла позволить, чтобы это меня заботило. В первый раз, когда Он приказал мне лечь в постель с мужчиной, я сказала, что не могу, так как хочу только Его. Лицо Его потемнело, но голос остался негромким, когда Он сказал: «Ты будешь повиноваться мне». И моя решимость рухнула: я увидела, что стоит мне воспротивиться Его воле, и Он уничтожит меня, как уничтожал всех, кто противился Ему. Я повиновалась ради привилегии быть с Ним и оставаться живой.

Я приучила себя ничего не испытывать к мужчинам, которых помогала Ему губить. Когда я была представлена лорду Расселу, премьер-министру Англии, я смотрела на него просто как на еще одну добычу моего господина. Но даже рабыня способна достичь предела своей покорности, даже падшая женщина сохраняет остатки морали. Наконец настал момент, когда моя любовь к моему господину подверглась испытанию.

Он устроил меня гувернанткой в дом Джозефа Локка, бирмингемского торговца оружием. Мистер Локк был честным, добрым и благочестивым христианином. Его супруга была справедливой и доброжелательной хозяйкой для меня, а их сыновья были ласковыми и послушными мальчиками. И мне открылась радость обычной жизни. Мое сердце начало томиться по тому, чего я уже никогда не могла обрести, хотя я и старалась увлечь мистера Локка. Сначала он противился, пренебрегал моими кокетливыми взглядами, избегал меня. Испытывая ненависть к себе за горе, которое причиняю ему и его семье, я вошла в его кабинет, где он работал в одиночестве. И он взял меня там прямо на полу, так велико было вожделение, которое я возбудила в нем. Потом он плакал и молил Бога простить его блуд.

Шли месяцы, наша тайная связь продолжалась. Он все больше падал духом, а его ничего не подозревавшая жена была полна тревоги за него, и как я жалела их обоих! Он был глиной в моих руках, как я — в руках моего господина. Затем, как-то ночью, он признался мне, чего ему стоила наша связь и что мой господин приобрел благодаря ей. Мистер Локк знал лишь часть истории, но остальное я вывела из разговоров, которые подслушивала в доме моего господина. Я была потрясена, так как никогда не догадывалась о размахе Его честолюбия, но теперь получила доказательство, что Он посягает на власть королей. Это открытие стало толчком к моему раскрепощению. Я начала понимать, что должна освободиться от Него или же обречь свою душу вечной погибели. Все же я любила Его и не находила в себе сил порвать с Ним, пока Он не отдал мне Свой следующий приказ.

(Тут несколько строк были старательно зачеркнуты.)

Меня ошеломила дерзость Его плана. Однако я не сомневалась, что Он способен преуспеть: раз уж Он сумел скомпрометировать премьер-министра, то, казалось, для Него нет никаких преград. Зло этого замысла ввергло меня в смертельный ужас. Как могла я отдать в Его хищные руки невинных малюток? Как могла я позволить превратить себя в орудие, чтобы сотрясти основы мира и навлечь катастрофу на наше королевство?

Нет, я не могла, вопреки моему страху перед Ним. Покинуть Его было величайшей мукой для меня, но я должна была это сделать, хотя мое непокорство и обратит на меня всю смертоносную силу Его ярости. Я пишу это накануне моего бегства из дома мистера Локка. Как только я в последний раз побываю у моей матери, я уеду в Лондон, а затем и из страны. Я не должна никому говорить, куда направляюсь. Правду сказать, я и сама не знаю своей конечной цели. Знаю только, что должна уехать далеко-далеко и немедленно. Я уже ощущаю, как Его дух проникает в мои предательские мысли. Он непрерывно следит за мной и, чуть я покину Бирмингем, пошлет следом своих подручных, ведь Он не может допустить, чтобы я осталась жива, зная то, что я знаю.

Да защитит меня Бог, да простит мои грехи.

— Никогда в жизни не слышала такой необычайной пугающей истории! — воскликнула Эллен, закончив читать.

— Как и я. — Да, я ощущала себя потрясенной и больной, будто, записывая, я впитывала злокачественность слов Изабели. Каким унизительным испытаниям она подвергалась! С какой постыдной безнравственностью вела себя! Я испытывала отвращение к Изабели, хотя и жалела ее. Отложив перо и тетрадь, я сказала:

— Как я рада, что умолчала, не сказав миссис Уайт о тайных записях в этой книге.

— Но кто он, человек, принуждавший Изабель ко всему этому? — спросила Эллен.

Теперь я вернулась к моему подозрению, которое превратилось в смертоносную уверенность, пока развертывалась история Изабели. Ее неназванным господином скорее всего был не кто иной, как человек, которого я знала под именем Гилберта Уайта. Как точно описание подходило к нему! Должно быть, он обнаружил, что Изабель вырвалась из-под его влияния; должно быть, он испугался, что она разрушит его планы, отказавшись повиноваться ему. Кроме того, он догадался, что Изабель записала их историю, и хотел ее уничтожить, чтобы помешать разоблачению своих преступлений. Разве он не притворился ее братом, чтобы заручиться моей помощью, помощью той, что последняя говорила с ней? Разве он, кроме того, не обыскал дом ее матери? Все это слагалось в весомое неопровержимое доказательство того, что Гилберт Уайт убил свою рабыню и преследовал меня с единственной целью завладеть ее завещанием.

Было у меня и другое доказательство, менее конкретное, но тем более убедительное: я сама испытала на себе силу обаяния мистера Уайта. И потому понимала, как он мог обрести над ней такую власть, что она исполняла все его приказания, какое бы зло они не таили. Чтобы я допустила этого человека в свою жизнь и желала его, как Изабель! Какой страшный грех он соблазнил бы меня совершить?

— Милая, что с тобой? — испуганно спросила Эллен. — Ты так побледнела!

Я изнемогала от отвращения к моей глупой доверчивости и от страха перед мистером Уайтом. У меня закружилась голова, и я откинулась на постель, чувствуя сильное сердцебиение, но объяснить Эллен, что со мной, не могла. Ведь я ничего не говорила ей про Гилберта Уайта из опасения, что она примется меня поддразнивать, как было у нее в обыкновении, стоило в моей жизни появиться возможному ухажеру; и я уж никак не хотела признаваться, как меня обвели вокруг пальца. Сверх того, я не считала, что будет разумным поделиться с ней моими подозрениями насчет этого опасного человека.

— История Изабели плохо на меня подействовала, — сказала я. — Как мне поступить с этой книгой?

— Сдать ее в полицию, — посоветовала Эллен. — Если таинственный господин Изабели ее убил, и если он действительно намерен навлечь катастрофу на королевство, полиции необходимо про это знать.

— Но лондонская полиция считает, что Изабель стала жертвой случайного нападения, — сказала я. — Сомневаюсь, что фантастическая история, нацарапанная в старой книге, может переубедить кого-либо. И ведь Изабель ни разу не называет имя своего господина.

Добавить к этому я могла бы лишь его вымышленное имя и описать его внешность. Где искать мистера Уайта, я не знала. Но в одном я была уверена твердо: рано или поздно он меня разыщет.

— Так что же нам делать? — спросила Эллен.

Я понимала, что сделать что-то необходимо, так как книга доказала, что мое положение куда более серьезно, чем мне представлялось. То, что господин Изабели сумел подчинить себе премьер-министра, свидетельствовало, что ее убийство и нападения на меня были лишь побочными следствиями куда более обширного заговора и что нависшая катастрофа должна быть гигантской.

— Мне необходимо узнать личность и местопребывание господина Изабели, — сказала я.

Эллен удивленно уставилась на меня.

— Тебе? Что за нелепость! — Она весело захихикала. — Ну да конечно, одна из твоих шуток. Ну как ты можешь в одиночку взять на себя такую опасную задачу?

Я не могла объяснить, что единственным моим спасением остается сдать Гилберта Уайта властям прежде, чем он найдет меня. Не могла я признаться и в том, что хочу отомстить человеку, который обманул меня. Я ощущала прилив сил, рожденных гневом, и неумолимую решимость способствовать его падению.

— Я не шучу. Ведь как-то нужно предотвратить катастрофу, — сказала я. — А кто еще остается, кроме меня?

Лицо Эллен покраснело от раздражения.

— Еще один твой честолюбивый план. Тебе следует оставить его сразу же, не то тебя ждет горькое разочарование. — Ее предостережение подорвало мою решимость: кто я такая, чтобы противостоять убийце, который, видимо, держал в своей власти премьер-министра? — Вспомни, как ты хотела стать писательницей, и у тебя ничего не вышло, — докончила Эллен.

Приложив столько усилий, чтобы она в это поверила, я едва ли могла возразить ей теперь. Тем не менее она напомнила мне, что у меня достало таланта написать знаменитый роман и таким образом достичь того, чего никто от меня не ожидал. Я села прямо: возродившаяся уверенность в себе разлилась по моим жилам, будто укрепляющее лекарство.

— Я должна хотя бы попытаться найти господина Изабели, — сказала я, — поскольку я убеждена, что всякий, кто соприкасался с Изабелью, находится в опасности, а я — больше всех, так как была с ней перед самым концом. И у меня ее записи, которые, по моему мнению, он разыскивает, думая, что они раскрывают его тайны.

— Но как ты можешь надеяться преуспеть, если записи не содержат никаких подробностей о его таинственной личности? — спросила Эллен.

Поразмыслив, я сказала:

— Буду исходить из тех фактов об Изабели, которые мы узнали сегодня. Благотворительная школа, где она училась, вот место, откуда следует начать.

— Изабель много лет как покинула школу, — сказала Эллен. — Какое отношение школа может иметь к ее жизни потом?

— Быть может, она поддерживала связь с преподобным Гримшо и его супругой, — сказала я. — Быть может, школа — это часть зловещих владений ее господина. Вместо того чтобы завтра вернуться домой, я поеду в Скиптон.

— Такой смелый, решительный шаг! — Ахнув от ужаса. Эллен раскинула руки, словно стараясь остановить меня. — Моя дорогая, ты не должна! Если школа и в самом деле как-то связана с убийством Изабели, ты же войдешь прямо в логово льва!

— Если так, это самое последнее место, где он будет меня подстерегать, — сказала я. — В Скиптоне я буду в большей безопасности, чем дома.

— Но что ты будешь делать в этой школе? — требовательно спросила Эллен. — Ты же не можешь просто войти туда и начать задавать вопросы.

И правда, я понятия не имела, как выяснять факты у того, кто старается их скрыть. Мы с Эллен заспорили. Она критиковала мою импульсивность и неподобающую благовоспитанной девице браваду, я упрямо отстаивала свое мнение. Наконец Эллен вздохнула устало и безнадежно.

— Вижу, тебя не переубедить, — сказала она. — Придется мне поехать с тобой в Скиптон.

И начался новый спор. Я старалась внушить ей, как опасна эта поездка, а она клялась защитить меня. Мой тон становился все более резким, и Эллен заплакала.

— Если я тебе не нужна и ты все-таки поедешь туда одна, я вернусь домой сию же минуту.

Она начала укладывать свой кофр, рыдая в носовой платок.

Меня терзали стыд, что я обидела Эллен, и раздражение на ее манеру превращать любой спор в испытание нашей дружбы. Но меня вовсе не прельщала мысль о разговорах в Благотворительной школе с незнакомыми людьми совсем одной. Я капитулировала, согласившись, что завтра мы поедем в Скиптон вместе.

13

Время не строит незыблемых барьеров против темных сил прошлого. Иногда новые места чем-то напоминают те, которые, как мне казалось, я навсегда оставила позади; они пробуждают воспоминания, которым лучше бы оставаться забытыми. Эта беда и произошла со мной во время посещения Благотворительной школы.

Мы с Эллен приехали в Скиптон вскоре после полудня 22 июля. Скиптон — рыночный городок, расположенный между Лидсом и Ливерпульским каналом. Разрушенный нормандский замок высился над деревней, через которую мы ехали в наемном экипаже. Через милю-две мы оказались среди лугов. Благотворительная школа занимала неглубокую лощину, укрытую от ближайших ферм березовой рощей. Дорога через рощу оказалась слишком узкой для нашего экипажа, и мы с Эллен, попросив кучера подождать, пошли дальше пешком.

— Место для школы как будто очень приятное, — заметила Эллен.

И правда, деревья укрывали нас от палящего солнца, вокруг щебетали птицы, воздух был чистым и душистым.

— Но слишком уединенное, так что здесь может твориться зло, оставаясь неизвестным для сторонних глаз.

Мы вышли из рощи и увидели впереди школу — двухэтажное каменное здание со щипцовой крышей из сланца, с полуразрушенным парапетом, сводчатым входом и двумя окнами с частым переплетом по сторонам двери. Осыпающаяся каменная ограда окружала сад, густо заросший темными падубами. За печными трубами школы я увидела круглую каменную башню старой ветряной мельницы, лишившейся крыльев. Металлическая доска на стене сообщала название школы.

У двери Эллен взялась за молоток и постучала. Мы уговорились, что в этой поездке она будет главной, так как я хотела, елико возможно, оставаться незаметной для людей, которые знали Изабель Уайт и могли быть причастны к ее и моим бедам. Если держаться на заднем плане, может быть, я внушу им мысль, будто не стою внимания, и они про меня забудут.

Вскоре дверь открыла суровая женщина в простом черном платье, белом переднике и белом чепце.

— Да? — сказала она. — Вы пришли предложить свои услуги как учительницы?

— Ну, разумеется, нет. Я мисс Уилрайт из Бристоля, и я хочу узнать, подходящая ли это школа для моей юной кузины. — Голос Эллен свидетельствовал о богатстве, избранности и утонченных манерах. — А это моя компаньонка мисс Браун.

Это были фамилии и история, которые мы придумали, чтобы иметь повод осмотреть школу. Экономка (так я ее определила) оглядела нас с головы до ног. Очевидно, мы выдержали проверку, так как она пригласила нас войти. И сразу же, едва я вошла, мне в нос ударил запах — амальгама мыла, мела и сырой штукатурки, невкусной еды, сладковато-прогорклая, как моча, вонь неимущих детей. Внезапно я стала вновь восьмилетней девочкой, вошедшей в Школу для дочерей священнослужителей в Коуэн-Бридже. От вестибюля, где стояли мы с Эллен, тянулся коридор с рядами дверей по сторонам. Оттуда доносились голоса девочек, твердящих урок в унисон, будто эхо одной из самых горьких глав моей жизни.

Экономка проводила Эллен и меня в гостиную с потемнелыми картинами на стенах и старомодной мебелью. Она сказала:

— Я доложу преподобному Гримшо.

И ушла, а мы сели на набитый конским волосом диван. Эллен сжала мою руку.

— Это было не так уж трудно, правда? — шепнула она, а ее глаза заблестели от наслаждения нашим приключением.

Я сумела выдавить улыбку и попыталась забыть школу, где я и мои старшие сестры, Мария и Элизабет, страдали от бесчеловечного обращения, из-за которого я почти перестала расти, а их смерть ускорилась.

— Дорогая моя, что не так? — Эллен с тревогой посмотрела на меня. — Ты так побелела и дрожишь, будто увидела привидение.

К двери приблизились шаги. В проеме черным силуэтом в свете из вестибюля появился мужчина. Я различила его высокую прямую фигуру в сюртуке и панталонах, его голову, точно резную капитель черной колонны, и белый воротничок священника у шеи. Мое сердце ёкнуло. Ведь это, подумалось мне, сам преподобный Уильям Кэйрес Уильсон, гнусный владелец Школы для дочерей священнослужителей. Но, разумеется, как я мгновенно поняла, когда он направился к нам, этот человек не был моим давним врагом. Его лицу с обвислыми брылями недоставало яростной суровости Кэйреса Уильсона. Последовали приветствия. Он назвал себя — преподобный Гримшо, — и я вытерпела противную липкость его руки, пожимающей мою. Вести разговор я предоставила Эллен, и, когда преподобный Гримшо сел напротив нас, он обратился к ней.

— Вы ведь понимаете, что это школа для девочек, не имеющих финансовых средств для получения образования? — Волосы у него, я заметила, были седыми и жидкими, цвет лица нездоровый, и от него разило потом. Он улыбнулся Эллен заискивающей виноватой улыбкой, губы у него были пухлые и чувственные. — Боюсь, это неподобающее учебное заведение для ребенка из семьи, такой, как ваша. Условия жизни воспитанниц самые простые, без каких-либо излишеств.

— О, я прекрасно понимаю, — ответила Эллен. — Моя кузина, собственно, со мной в отдаленном родстве, а ее родители не совсем… — Ее тон обрисовал незаконнорожденную бедняжку, нуждающуюся в милостыне богатой фамилии. — Я готова внести лепту в ее образование.

Эллен, спасибо ей, сказала то, что я посоветовала ей говорить, если преподобный Гримшо усомнится в причине нашего приезда, и спасибо еще за то, что она полностью занимала его внимание, пока я сидела, мучаясь страхом и лишившись дара речи.

— А! — сказал он. — Ну, так не угодно ли вам осмотреть школу?

— Да, если это не слишком вас затруднит. — Эллен стрельнула в меня торжествующим взглядом.

— Отнюдь, отнюдь!

Преподобный Гримшо потер ладони в таком же нетерпении наложить их на деньги Эллен, с каким, полагаю, Кэйрес Уильсон прикарманивал плату, которую мой бедный отец вносил за обучение своих дочерей.

Когда он провел нас в первую классную комнату, учительница там давала урок арифметики примерно двадцати девчушкам. Наше появление прервало урок. Девочки встали. Их худенькие личики и простенькие платья усилили мое ощущение, будто я вернулась в Коуэн-Бридж. Кто-то из них хрипло закашлялся, и меня пробрала дрожь. Как хорошо я помнила этот звук туберкулеза, разъедающего детские легкие!

Преподобный Гримшо велел учительнице продолжать урок. Пока он рассказывал Эллен о школьной программе, я заметила девочку на высоком табурете в углу. Она была тоненькой, с темно-каштановыми волосами. На пришпиленном к ее платьицу листе бумаги виднелось слово «НЕРЯХА». Моя грудь мучительно сжалась — девочка как две капли воды походила на мою старшую сестру. Мария училась блестяще, но была неаккуратна в своих привычках, и наша учительница наказывала ее точно так же. Я была рада, что мистер Гримшо увел нас из этой классной комнаты прежде, чем мои чувства вырвались наружу.

— Мы поддерживаем здесь строгую дисциплину, — сказал он. — Это учит девочек уважению к вышестоящим.

Я проглотила горькую отповедь и вытерпела знакомство с другим классом, где старшие ученицы, некоторые очень хорошенькие, занимались рукоделием. Но затем дортуар лишил меня власти над собой. Ряды узких кроватей с тонкими тюфяками и рваными одеялами. Унылая комната с высоким потолком из некрашеных балок и единственным камином зимой, наверное, была люто холодной, как дортуар в Коуэн-Бридже. И в каждой кровати словно лежала Мария или Элизабет, угасая все более, пока их не отправили домой умирать.

— Как видите, мы обращаемся с нашими ученицами соответственно их месту в обществе, — сказал Эллен преподобный Гримшо.

Он источал самодовольство человека, никогда не знавшего нужды и равнодушного к страданиям других. Таким же был и Кэйрес Уильсон. Старое горе и новое возмущение бушевали во мне, но я сохраняла молчание, а преподобный Гримшо повел нас в большой сад позади школы. С двух сторон его огораживали низкие каменные здания; березы в дальнем конце заслоняли старую мельницу.

— В этих зданиях комнаты мои и моей семьи, а также учительниц, — сказал мистер Гримшо. Указав на открытое пространство, он добавил: — Вот это площадка для развлечений учениц. А за ней огород. — Там девочки пололи грядки. — Труд укрепляет характер.

Мне вспомнились такие же заявления Кэйреса Уильсона. И еще я вспомнила его проповедь после смерти девочек, заболевших в школе. «Благословен Господь, призвавший к Себе детей, на спасение коих мы уповаем». Теперь он был вне моей досягаемости, и я еле сдерживалась, чтобы не обличить вместо него преподобного Гримшо.

Мы возвратились в гостиную и выпили чаю. Пока Эллен и преподобный Гримшо вели светскую беседу, я смотрела на мою чашку в ледяном молчании. Какой умной и храброй считала я себя, когда придумала план, когда решила осмотреть школу и разгадать убийство Изабели Уайт! И что я узнала? Ничего… кроме того, что я не умна и не храбра, неспособна определить, что эта школа — вертеп греха или прекрасное учебное заведение. И я правда дурочка, какой считал меня Гилберт Уайт.

Повернувшись к мистеру Гримшо, я выпалила:

— Недавно мне довелось познакомиться с бывшей ученицей этой школы. Зовут ее Изабель Уайт. Вы ее помните?

Он уставился на меня так, будто открыл рот чайник для заварки. Лицо Эллен показало, как ее встревожило, что я так прямолинейно заговорила про Изабель.

— Изабель Уайт? — Мистер Гримшо нахмурился, его лоб покрыла испарина. — Насколько помнится, это имя мне незнакомо. Видимо, вы ошиблись. Никакая Изабель Уайт в нашей школе не училась. — Он вынул из кармана золотые часы и сказал: — Небо! Как быстро бежит время! Если вы извините меня, мисс Уилрайт и мисс… э? — В вихре любезных фраз он выставил нас с Эллен за дверь.

Мы шли через рощу к ожидающему экипажу, и Эллен вдруг возбужденно захихикала.

— Ты заметила, как он поторопился избавиться от нас, едва ты упомянула Изабель? Я не сомневаюсь, он ее помнит.

— Его поведение еще не доказательство, что он был замешан в ее убийстве или что-то про него знает, — сказала я. — И, как дура, я толкнула его выставить нас вон, прежде чем мы узнали побольше.

— Моя дорогая Шарлотта, твой план сработал блестяще! — Эллен положила руку мне на плечо и ласково его погладила. — Он дал нам возможность осмотреть школу.

— И что толку? Ни в самой школе, ни в людях там я не заметила ничего, что отличало бы ее от тысячи других школ в королевстве.

— По-моему, преподобный Гримшо на редкость непривлекателен и зловещ, — сказала Эллен, поеживаясь. — Я не доверила бы ему никого из моих близких.

Я согласилась, но, увы, наши впечатления не могли послужить доказательством его причастности к преступлению. Сверх того, я не могла представить себе мистера Гримшо в роли могущественного господина, который соблазнил и поработил Изабель. (На эту роль я прочила Гилберта Уайта.)

— Возможно, Изабель приходилось терпеть не более чем обычные тяготы пансионов, и школа не имеет никакого отношения к тому, что с ней произошло позднее. — Я вздохнула. — Не знаю, что еще можно предпринять, чтобы разоблачить ее убийцу.

— Ну, ты что-нибудь да придумаешь, — сказала Эллен.

За поворотом дорожки я увидела наш экипаж. На дороге остановилась запряженная парой двуколка. Двое мужчин спрыгнули с открытого сиденья и быстро направились в нашу сторону. Один темноволосый, другой светло-рыжий. Кровь в моих жилах оледенела, и я остановилась. Затем стремительно увлекла Эллен под защиту рощи.

— Дорогая, что с тобой? — спросила она.

Я цыкнула на нее. Мужчины прошли настолько близко, что я могла бы дотронуться до них, но они нас не заметили, а продолжали подниматься к школе и скрылись из вида.

— Кто они такие? — спросила Эллен. — Почему мы прятались?

— Те самые люди, которые напали на Энн и меня в поезде.

14

Хотела бы я сказать, что смело выступила против моих врагов и отдала их в руки правосудия. Хотела бы я сказать, что принудила их открыть их участие в обстоятельствах убийства Изабели Уайт и признаться мне, кто ее убил. Хотела бы я сказать, что покинула Скиптон, располагая сведениями, необходимыми, чтобы сорвать планы господина Изабели.

Но, увы! Мои действия были далеко не похвальными. Пока мы прятались в лесу, Эллен требовала, чтобы мы тут же уехали, — эти люди слишком опасны, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Я позволила ей увлечь меня к нашему экипажу, оплакивая свою трусость. Когда я предложила направиться прямо в полицию, она напомнила мне, что я не могу в городе, где мы чужие, обвинить кого-то в преступлениях и ждать, что мне поверят. Пришлось признать весомость ее возражений, и мои нервы были в столь ужасном состоянии, что ей не составило труда в тот же самый день усадить меня на поезд. Мы попрощались в Кейли, где она пересела в поезд на Бристоль, а я со всеми предосторожностями вернулась в Хоуорт.

Когда я добралась туда вскоре после девяти часов вечера, вересковые пустоши скрывала завеса туманной измороси. Я была измучена дорогой, перенапряжена из-за постоянных взглядов через плечо, не преследует ли меня кто-либо, и полна уныния, потому что знала немногим больше, чем до отъезда. Папу, Эмили и Энн я нашла в кабинете, где на коленях, склонив головы, они читали вечерние молитвы.

— А, Шарлотта, — сказал папа, — как я счастлив, что ты вернулась домой.

Энн посмотрела на Эмили, Эмили встретила мой взгляд с холодным равнодушием. Мое отсутствие не смягчило ее неприязненных чувств ко мне. Я опустилась на колени, и мы помолились. Потом папа пошел запирать двери, а я последовала за Эмили и Энн в гостиную.

— Вы не хотите узнать про мою поездку? — спросила я.

Эмили презрительно фыркнула.

Энн пробормотала:

— Может быть, попозже.

Не столько рассерженная, сколько уязвленная их ответами, я спросила:

— Как Брэнуэлл?

— Погляди сама, — сказала Эмили. — Он наверху.

Я поднялась по лестнице под гнетом воспоминаний о более счастливых возвращениях домой. Я открыла дверь комнаты Брэнуэлла, и от кислого смрада рвоты у меня закружилась голова. Мой брат лежал в кровати; его исхудалое тело пряталось под перекрученным одеялом, налитые кровью глаза были полузакрыты, а губы раздвинуты. Грудь медленно вздымалась и опускалась с каждым слабым вдохом. Он сумел раздобыть опиум и одурманил себя. Я вышла из комнаты, закрыла дверь, села на ступеньку и заплакала.

Как я хотела бы написать, что в последующие дни состояние Брэнуэлла улучшилось, но и это желание было тщетным. На следующее утро сонная одурь от опиума сошла на нет, и какие же спазмы, страшная рвота и мучительная агония сменили ее! Он просил денег, чтобы купить еще, а когда мы отказали ему, принялся нас проклинать. Эмили по-прежнему держалась со мной враждебно, а Энн молча страдала из-за нашего отчуждения. В следующее воскресенье Брэнуэлл, пока мы были в церкви, скрылся из дома. Два дня спустя он все еще не вернулся. Наш страх за него заставил меня забыть про убийство, мои приключения и даже про Гилберта Уайта.

На второй день я ушла на пустоши, опасаясь, что Брэнуэлл мог забрести туда и заблудиться. Пока я взбиралась по склонам, Страж, коричневый бульдог Эмили, резвился вокруг меня, и пейзаж начал возвращать мне бодрость. Те, кто незнаком с вересками, полагают, будто они унылы и однообразны, но я нахожу в них великую силу и утешение. Небо, одушевленное переменчивостью погоды, казалось живым спутником моего одиночества. Я следила, как волнистые облака быстро плывут по небесно-лазурной тверди, а их тени скользят по земле. Вереск как раз зацветал, и его лиловые цветки дымкой окутывали серо-бурые холмы. Ласточки мелькали между кривыми стволами тернов, мирно паслись овцы. Плющ и папоротники зеленели на сложенных из сланца оградах, фиалки и примулы распустились под живыми изгородями. Ветер веял сладким благоуханием цветов, а Страж гонялся за бабочками.

Мы направлялись к водопаду, любимому месту моего брата, моих сестер и моему — месту, где мог укрываться Брэнуэлл, — когда я услышала голос, окликающий меня по имени. Я увидела высокого мужчину, широким шагом быстро направляющегося ко мне. Он был одет во все черное с белым воротничком священника, ветер ворошил его спутанные черные волосы. Ужас оледенил меня до костей. Это был Гилберт Уайт, человек, обманувший меня, человек, ответственный за нападение, которому я подверглась, за убийство Изабели Уайт и план, долженствующий навлечь беду на королевство. И я была наедине с ним среди пустошей!

— Мисс Бронте, — окликнул он меня, приветственно подняв руку.

Я вихрем повернулась и кинулась бежать, спасая жизнь.

— Страж! Сюда! — закричала я.

Мы бежали вверх и вниз по склонам. Позади я слышала шуршание травы, смятой стремительными шагами. Я оглянулась через плечо и увидела Гилберта Уайта на гребне холма; длинные ноги несли его быстрее, чем была в силах бежать я. Когда я перелезла через ограду, над головой у меня закружили вороны, насмешливо каркая. Сердце у меня колотилось, мне не хватало воздуха, усталость делала мои движения неуклюжими. Я добралась до берез и ольхи на берегах ручья Слейден. Я скрылась между стволами, споткнулась на обрывистом берегу и скорчилась, стараясь стать невидимкой. Подо мной прозрачные стремительные струи ручья журчали между камнями, где когда-то играли мой брат, мои сестры и я. Водопад низвергался по ступеням валунов. Но я не нашла тут убежища: между деревьями возник Гилберт Уайт и спрыгнул на уступ надо мной.

— Мисс Бронте, почему вы бросились бежать от меня? — с удивлением и недоумением заговорил он голосом, в котором не было и намека на одышку.

Я взвилась, подстегиваемая паникой. Страж зарычал. Я была рада его защите.

— Не подходите ближе, — сказала я мистеру Уайту тоном, который должен был прозвучать предупреждающе.

Он заколебался, посмотрел на Стража и сказал:

— Должно быть, я напугал вас своим неожиданным появлением. Простите меня, прошу вас.

Самое его присутствие оскверняло этот заповедный уголок, и гнев придал мне смелости.

— Что вы тут делаете? — спросила я угрожающе.

— Я опасался, что с вами что-то случилось, — сказал мистер Уайт. — Не получив от вас никаких известий, я приехал с визитом, увидел, как вы поднимаетесь на холм, и последовал за вами. — Тут он, видимо, понял, что я испытываю вовсе не удивление из-за его неожиданного визита. — Я думал, вы будете рады увидеть меня. Почему вы смотрите на меня так враждебно?

Его глаза были такими же ясными и блистающими, какими я их помнила; его чеканные черты столь же покоряющими; энергия его фигуры столь же мужественной. Мне было стыдно, что одно время я восхищалась им или желала его уважения. С унизительным стыдом я поняла, что чувства эти не исчезли.

— Вы мне лгали!

Мой голос дрожал не только от страха, но и от ненависти. Я вспомнила, как грезила о нем, и заново пережила мучительное разочарование, которое испытала из-за его обмана. И с большим удовлетворением заметила его растерянность.

— О чем вы говорите? — сказал он.

— Ваше имя не Гилберт Уайт, — сказала я. — Вы не брат Изабели Уайт. Вам было удалось провести меня, но с этим кончено. Кроме того, я знаю, что вы шпионили за мной.

— Шпионил за вами? Да ничего подобного, мисс Бронте.

Он сделал шаг ко мне, но когда Страж зарычал, вернулся на прежнее место.

— Как вы могли подумать, что я способен вас обманывать? — Он изобразил полное недоумение. — Откуда у вас такие мысли?

— Я получила пакет, который Изабель отправила мне перед смертью, и я поехала в Брэдфорд отдать его ее матери, — сказала я. — И услышала от нее, что Изабель была ее единственным ребенком.

Он нахмурился, внезапно встревожившись.

— Пакет от Изабели? Вы видели, что в нем было?

Чтобы он встревожился только из-за пакета!

— Вы убили Изабель! Это вас я видела, борющимся с ней в этом проулке. Ваши сообщники пытались похитить меня. Вы пришли мне на помощь, чтобы заручиться моей благодарностью, чтобы я исполняла все ваши просьбы.

Я увидела, как он весь напрягся и попятился. На его лице отразилось огорчение, что ему больше не удастся меня дурачить.

— Кто вы? — сказала я требовательно. — Чего вам от меня надо?

Небо заволокли облака, и холодные тени угасили искрящийся свет воды. Мой противник стиснул кулаки, и ужас сжал мне сердце, так как я ждала, что он обрушит на меня смертоносный удар. Но он лишь полуотвернулся от меня и уставился на воду. И я могла бы броситься прочь, но не бросилась. Я ощущала себя частью истории, конец которой должна была узнать пусть даже ценой жизни.

Шум бегущей воды звучал громче в сковавшем нас молчании. Ветер над пустошами крепчал; я ощутила запах дождя. Защебетали скворцы, испуганные надвигающейся бурей. Страж заскулил. Наконец мой собеседник повернулся ко мне, и я увидела незнакомца. Исчез учтивый смиренный священник Гилберт Уайт. Лицо этого человека было суровым и внушительным, никакие уловки уже не прятали его темные глубины. Впервые я увидела его таким, каким он был на самом деле.

— Вы обвинили меня во многих черных делах, мисс Бронте, но повинен я лишь в одном. — Голос его изменился в соответствии с его подлинной личностью, поддельный акцент северянина исчез. — Я не убивал Изабель Уайт. Единственное зло, которое я причинил вам, было обретение вашей дружбы под вымышленным предлогом. Надеюсь, когда я объясню вам причину, вы простите мой обман.

Я не представляла себе, что он может сказать, чтобы заслужить мое прощение, но ждала, потому что его взгляд принуждал меня к этому.

— Мое настоящее имя Джон Слейд, — сказал он. — Я тайный агент министерства иностранных дел Ее Величества.

Глаза у меня полезли на лоб, рот широко открылся. Я слышала про министерство иностранных дел, которое занимается делами нации за границей; я слышал истории о людях, которые шпионили во вражеских тылах, вступали в сношения с дикарями и жили, опираясь лишь на свою сметку. Меня охватило интригующее волнение, но верх остался за недоверием.

— Почему я должна вам верить, — сказала я, — после того, как вы мне лгали? Почему я должна верить, что вы не лжете сейчас?

Джон Слейд ответил на мою иронию с хладнокровным спокойствием:

— Вы женщина рационального склада ума. Выслушайте, что я должен сказать, а затем решайте, верить мне или нет.

Я с вызовом покачала головой, но его губы чуть дрогнули в улыбке.

— Вы можете уйти, если хотите, — сказал он. — Но, кроме того, вы женщина неуемного любопытства. Так я начну?

Молчание было моим злобным согласием. Слишком уж хорошо он меня знал!

— С тысяча восемьсот сорок второго года я работал во Франции и в Италии, — сказал мистер Слейд. — Страны эти изобилуют тайными обществами, состоящими из радикалов, цель которых — низвергать королей, разжигать войны и распространять революции по всей Европе. Моей задачей было внедряться в эти общества. Для этого я разыгрывал из себя радикала. Завоевывал доверие вожаков и сообщал про их планы моему начальству. С Изабелью Уайт я познакомился в прошлом году в Париже. Она была гувернанткой детей английского дипломата. И еще она была курьером и обеспечивала передачу денег и сообщений между французскими обществами и их английскими союзниками.

Меня преисполнило изумление. Хотя я знала, что у Изабели были тайны, я и вообразить не могла для нее подобной жизни. Но я напомнила себе не доверять ни единому слову мистера Слейда.

— Я поухаживал за мисс Уайт, так как хотел узнать, кто ее наниматель, финансирующий радикалов, — продолжал Слейд. — Она призналась мне, что чувствует себя предательницей, способствуя их делу, и хотела бы с этим покончить. Я решил, что могу довериться ей, чтобы она, в свою очередь, помогла мне. Было это в начале нынешнего года, когда казалось, что Англии грозит революция. Я открылся мисс Уайт и нанял ее осведомительницей. Свои сообщения она писала на полях старинных книг. Мы встречались в заведомо людных местах, где она незаметно передавала мне книгу.

Мне вспомнился том проповедей, лежащий у меня дома наверху в кабинете. Откуда мистер Слейд мог знать, что Изабель писала свои донесения в книгах, если он и правда не был агентом правительства и не поступал так, как говорил? Однако в записях Изабели не было никаких упоминаний о тайных обществах, а если книга предназначалась для Слейда, почему она послала ее мне? Тем не менее его слова о сообщениях в книгах ослабили мои подозрения.

Он умолк, вглядываясь в меня, явно стараясь угадать мои мысли, затем продолжил:

— Мисс Уайт сообщила мне имена французских радикалов и чартистских агитаторов, а также о планируемых ими покушениях, но отказалась открыть, кто нанял ее работать на них. По некоторым оброненным ею намекам я понял, что ее страх перед ним слишком велик.

Меня зазнобило. Этот неведомый наниматель мог быть тем, кого Изабель называла в своей исповеди Господином.

— В феврале этого года, — сказал мистер Слейд, — мисс Уайт сообщила, что имеет для меня особо важное известие. Мы уговорились встретиться в соборе Парижской Богоматери, где она отдаст мне книгу с этим известием. Я пришел туда в назначенное время, но она так и не появилась. Она исчезла из Парижа. Я опасался, что ее наниматель открыл, что она выдает его секреты.

Мистер Слейд продолжал, внимательно вглядываясь в меня:

— Я проследил ее до Англии и узнал, что она стала гувернанткой в доме Джозефа Локка, бирмингемского оружейника. Я установил тайное наблюдение за Локком. Сначала я полагал, что он руководит подрывной кампанией в Англии и за границей. Мои подозрения усилились, когда я установил, что он тайно экспортирует оружие из Англии через посредника, Исайю Фирона, ведущего торговлю с Китаем. Но Локк застрелился накануне убийства Изабели. Позднее я нашел Исайю Фирона задушенным на его собственном складе. Теперь я считаю, что все трое были пешками в заговоре, организованном вожаком, чья личность остается неизвестной. Я полагаю, что Локк покончил с собой, потому что не хотел продолжать, а единственный выход нашел только в самоубийстве. Этот вожак устроил убийство Изабели Уайт и Исайи Фирона, потому что подозревал их в предательстве. Я хочу схватить его, поскольку убежден, что иначе он совершит новые, куда более страшные преступления. И в ваших интересах помочь мне, мисс Бронте.

Услышав про череду насильственных смертей, я могла лишь смотреть на него с ужасом.

— Изабель Уайт знала этого вожака и могла его разоблачить. — Мистер Слейд сделал несколько шагов ко мне, но рычание Стража его остановило. — Как, возможно, и Фирон. Они были уязвимыми местами в барьере, который он воздвиг вокруг себя. Он избавился от этих опасностей… но одна остается.

Пророкотал дальний гром, ветер пронзительно застонал, а небо стало зеленовато-серым. Меня ошеломило предположение мистера Слейда, что я могу умереть следующей. Упоенная приключением, я оказалась слепа к опасности, которую ненароком навлекла на себя.

— Я должен найти главу заговора, — сказал он голосом, исполненным решимости. — Вы могли бы выманить его из укрытия. Что скажете, мисс Бронте? Поможете ли вы мне его поймать?

Он обнаружил, что злодей нацелился на меня, и хотел использовать меня как приманку, чтобы поймать свою добычу. Он явно ожидал, что я соглашусь, но я сказала:

— Когда вы выручили меня в Лидсе, вы ведь не направлялись посетить свою мать. Почему вы ехали в том поезде?

— Я ехал в Брэдфорд. Хотел установить, что известно миссис Уайт о связях ее дочери. А кроме того, я следил за вами, так как подозревал, что враг Изабели может покуситься на вас, и я хотел оберечь вас.

Вполне правдоподобное объяснение; однако убедительность мистера Слейда смутила меня. Мне не понравилось, что он считает меня настолько глупо доверчивой, не понравилась его убежденность, что я вновь ему поверю.

— И вы, кроме того, оставались вблизи меня в Лидсе и на поезде сюда, чтобы защитить меня? — сказала я тоном, в котором было больше надежды и меньше вызова, чем входило в мои намерения.

— Да, — сказал мистер Слейд, — но, кроме того, меня пленяло ваше общество. Прошу вас простить меня и надеюсь, мы можем снова стать друзьями.

Когда мистер Слейд протянул мне руку, когда он сверкнул своей редкой ослепительной улыбкой, в моем сердце закипела ярость. Он мог бы вернуть мое доверие логикой, но не расчетливым обаянием. Раненая гордость возобладала над моей рассудительностью.

— Должна ли я поверить, что вы собрали все эти сведения столь безобидными способами, как утверждаете? — взорвалась я, пятясь от мистера Слейда.

Опустив руку, мистер Слейд нахмурился на мой вызывающий тон.

— Это правда.

— По вашим словам! — засмеялась я с иронией, а порыв ветра обрызгал нас первыми каплями дождя. — Однако я думаю, что все это вы знаете про Изабель, так как были ее нанимателем. Вы узнали, что она предает вас, и убили ее. А теперь разыгрываете агента, чтобы выведать у меня, что было в пакете Изабели. Так вот, я не намерена иметь с вами никаких дел.

Я повернулась и взобралась вверх по откосу. Страж последовал за мной. Мистер Слейд поспешил за нами.

— Погодите, мисс Бронте.

— Оставьте меня в покое! — крикнула я в панике.

Я продиралась между деревьями, наступая на свои юбки. Если я не убегу, он убьет меня, спрячет мое тело в вересках, и никто никогда не узнает, что со мной случилось.

— Пожалуйста, простите меня, если у вас возникло впечатление, будто я с вами играл, но мои дружеские чувства к вам вполне искренни, — настойчиво крикнул он мне вслед. — Я агент Короны. Если вам требуются доказательства этого… надежности моей репутации, вы можете получить их от нашего общего знакомого. Вы ведь знаете доктора Никласа Дьюри? Он друг вашего отца. Он поручится за меня. Только спросите его!

Да, я слышала, как папа упоминал Дьюри, но, сославшись на него, мистер Слейд внушил мне не доверие, а еще больший ужас. Если мистер Слейд узнал про существование Дьюри, значит, его слежка за нашей семьей превосходит всякое вероятие! И то, что он считал, будто я приму его заверения, не потрудившись их проверить, удвоило мою ярость.

— Я не стану дольше слушать ложь! — крикнула я.

Теперь мы бежали по открытой пустоши под клубящимися черными тучами. Завывающий ветер колыхал травы, будто гнал морские волны, и меня хлестали струи ливня. Мистер Слейд схватил край моей накидки, и я завопила. Слепящий зигзаг молнии расколол небо, гром сотряс землю.

— Страж! — позвала я. — Спаси меня!

Я услышала лай бульдога. Мистер Слейд притянул меня к себе и схватил за плечи.

— Я не тот, кого вам следует бояться. — Его лицо, заливаемое дождем и горящее решимостью, было совсем рядом с моим. — Я могу вам помочь, если вы поможете мне.

Я закричала, но буря заглушила мой голос. Я вырывалась и молотила кулаками. Его руки сжали мои, и я исцарапала его запястья. Вымоченные ливнем, исхлестанные ветром, мы продолжали бороться. Мистер Слейд выкрикивал какие-то слова, но я пропускала их мимо ушей. Я высвободила одну руку и ударила его по лицу. Кровь брызнула из его губы, и я ощутила жуткие порывы. Мне хотелось прижать рот ко рту мистера Слейда, чтобы попробовать вкус его крови. Мне хотелось сдаться ему, чтобы я могла изведать неведомое мне блаженство. Хотя в его глазах сверкала ярость, а его хватка была жестокой, в тот момент я страшилась себя больше, чем мистера Слейда. Напрягши все силы, я вырвалась из его рук и отпрянула, споткнувшись, еле держась на ногах от потрясения. Мистер Слейд шагнул ко мне. Молния располосовала небо, и грянул гром. Он тяжело дышал, его белый воротничок окрасился кровью, выражение его лица было зловещим.

— Страж! — взвизгнула я. — Взять!

С лаем и рычанием пес взвился к горлу мистера Слейда. Мистер Слейд вскинул руки, чтобы отразить нападение. Лапы Стража ударили его в грудь, и мистер Слейд упал навзничь. Меня преисполнил свирепый восторг. Я повернулась и бросилась бежать домой.

15

Домой мы со Стражем добрались промокшие насквозь и стуча зубами. Мы пили чай, и мой вид вызвал тревожные вопросы, что произошло. Я описала встречу с Джоном Слейдом, его неправдоподобную историю о шпионаже и то, как Страж защитил меня, хотя я не призналась в чувствах, которые предпочитала хранить втайне.

Эмили кинулась обнимать своего пса.

— Этот человек тебя не ранил? — вскричала она, явно тревожась за собаку больше, чем за меня.

— А где Джон Слейд теперь? — спросила Энн.

Я ответила, что не знаю.

— Ну, будем надеяться, что он уехал и все неприятности позади, — сказал папа.

Все это не слишком вязалось с только что случившимся, но пока ничего предпринять было нельзя. Весь вечер я в ужасе ожидала… Но не знала чего.

Ночью, когда мы спали, домой вернулся Брэнуэлл. Я так никогда и не узнала, где он был. Но мой брат, неведомо для себя, повлиял на ход событий.

Меня разбудил страшный шум. Я услышала, как внизу кто-то вопит:

— Помогите! Помогите!

— Брэнуэлл! — вскричала я, обрадовавшись, что он наконец вернулся домой.

Я бросилась вон из комнаты. Эмили, Энн и папа присоединились ко мне на площадке лестницы. Мои сестры выглядели испуганными. Папа сжимал свой пистолет. Прищурясь с площадки вниз, мы все вскрикнули от ужаса. На полу прихожей корчился Брэнуэлл, охваченный огнем.

— Я горю в адском пламени! — взвизгнул он.

Мы кинулись вниз по ступенькам. Эмили свернула в кухню, схватила ведро с водой и выплеснула ее на Брэнуэлла. Пламя угасло. Брэнуэлл сел, отфыркиваясь. Весь мокрый, в обгорелых лоскутах одежды; его худое тело сотрясала дрожь.

Папа присел на корточки рядом с ним, ворчливо спрашивая:

— Где ты был? Что ты с собой сделал?

— Он пил. По запаху понятно. — Эмили смотрела на Брэнуэлла с омерзением. — Очевидно, он пробрался в дом, заснул, а свечу оставил гореть и снова себя поджег. Перепугался и скатился вниз.

Года два назад Брэнуэлл чуть было не сгорел заживо в своей постели.

Я сказала:

— Давайте отведем его наверх. Он как будто ничего не сломал. Ожоги на руках и ногах серьезными не выглядят, но все-таки ему следует показаться врачу.

Когда мы с папой подошли поставить Брэнуэлла на ноги, он оттолкнул наши руки.

— Нет! — закричал он, и взгляд его был безумным. — Это не случайность. В кабинет кто-то забрался. Он напал на меня!

— А как он выглядел? — спросила я скептически.

— Высокий, в темной одежде, — сказал Брэнуэлл. — Больше я ничего не разглядел.

— Пьяные галлюцинации, — был презрительный вывод Эмили.

В эту же секунду с черного хода донесся громкий треск. За быстрым топотом последовал скрип открывающейся двери черного хода. Папа, мои сестры и я поспешили через кухню и по коридору к распахнутой двери. Мы увидели, что вверх по склону холма позади дома взбегает черная мужская фигура.

— Стой! — закричал папа.

С порога он прицелился из пистолета. Грянул выстрел. Непрошеный гость достиг гребня и скрылся за ним. Мы обменялись взглядом безмолвного изумления, а Брэнуэлл в прихожей разразился истерическим смехом.

— Либо вы мне теперь верите, — крикнул он, — либо папа выстрелил в фантом моего воображения.

Мы помогли Брэнуэллу подняться наверх. Папа надел на него ночную рубашку и уложил в постель, а затем привел доктора и констебля. Доктор наложил мазь на ожоги Брэнуэлла и забинтовал их. Констебль предположил, что неизвестный вошел в парадную дверь, которую Брэнуэлл забыл запереть, и не оставил никаких следов своего присутствия, кроме разбитой тарелки на кухне. Когда наконец посторонние ушли, папа, Эмили и я собрались в гостиной.

— Ты полагаешь, Шарлотта, это как-то связано с нападениями на тебя? — спросил папа.

Эмили сказала еле слышно:

— К нам еще никогда не вламывался грабитель.

Съежившись в уголке дивана, она так побледнела, что даже губы у нее стали белыми.

— Это был не простой грабитель, — сказала Энн. — Ведь ничего не взято.

Меня поразила внезапная мысль. Я бросилась наверх в кабинет и осмотрела письменный стол. Я перебрала лежащие на нем книги и бумаги, а затем вернулась в гостиную.

— Книга Изабели Уайт пропала. Ее, должно быть, украл убийца.

Мои близкие восприняли это, как люди уже оглушенные множеством ударов. Вторжение в наш дом, несомненно, было еще одним последствием убийства Изабели, именно таким, какого я опасалась с той минуты, когда Джон Слейд нагнал меня среди вересков.

— Они были у нас в доме, — сказала Эмили. — Они трогали наши вещи. — Ее голос дрожал от паники. — И, может быть, входили в наши комнаты, пока мы спали.

То, что злодеи проникли в наш дом, ввергло меня в не меньший ужас, чем Эмили. Папа стоял у стола, перезаряжая свой пистолет, его руки дрожали, Энн на диване обнимала Эмили.

— Брэнуэлла могли убить, — сказала Энн, — и нас всех тоже. — Она обратилась ко мне: — Ты думаешь, это был Джон Слейд? Он знал, что Изабель отправила тебе бандероль, ты ведь сама ему об этом сказала. Он так хотел заполучить книгу, что даже приехал в Хоуорт. И когда не получил ее, мог украсть ее нынче ночью.

Я кивнула, это объяснение пришло в голову и мне тоже.

— Мистер Слейд соответствует тем немногим приметам грабителя, которые назвал Брэнуэлл. Но он думает, будто я отдала пакет миссис Уайт. И значит, он бы за ним сюда не приехал.

Как ни разгневал меня его обман, я обнаружила, что хочу поверить в невиновность мистера Слейда. Как мои чувства к нему умудрялись сохраняться вопреки моей воле!

— Он не знает, что у меня есть запись истории Изабели.

Она была надежно заперта в ящике моего стола. Впервые в жизни мое скверное зрение выручило меня: ведь только из-за него Эллен читала вслух слова Изабели, а я их записывала на случай, если мне потребуется свериться с ними потом.

— И что произойдет дальше? — требовательно спросила меня Эмили.

— Боюсь, укравший книгу на этом не остановится. Они, конечно, понимают, что я прочла написанное Изабелью. И вполне могут полагать, что она сообщила мне другие сведения. — От отчаяния я заломила руки и уставилась в пол. — И если они думают, что сведения эти опасны для них или для их планов, они вернутся, чтобы разделаться со мной.

Эмили словно окаменела от ужаса, на лице Энн отразилась тревога. Папа сказал:

— Что можно предпринять, Шарлотта?

— Не попросить ли нам о помощи полицию? — спросила Энн.

— Исходя из скудных сведений в нашем распоряжении, — сказала я, — они не смогут схватить тех, кто угрожает нам, или помешать планам господина Изабели. Охранять нас круглые сутки они тоже не могут.

— Так что, по-твоему, нам остается? — вскричала Эмили.

Я обрадовалась, что она и Энн как будто были готовы забыть нашу ссору и объединиться со мной против наших врагов. Но меня вовсе не радовал сложившийся у меня план, хотя он казался единственной нашей надеждой.

— Мы должны обратиться к Джону Слейду, — сказала я.

Энн смерила меня недоверчивым взглядом.

— После того как он притворялся другим человеком и напугал тебя, и мог убить Изабель Уайт в числе многих других? Моя милая Шарлотта!

— Если он агент правительства, как утверждает, то у него есть средства помочь нам и защитить нас. — И вопреки неприязни, которую я испытывала к мистеру Слейду, при мысли вновь его увидеть мое сердце забилось чаще.

— И он действительно может быть агентом? — сказал папа взвешивающе. — Как нам убедиться, не самозванец ли он?

— Он мог опять солгать тебе, — сказала Энн.

Хотя я питала те же сомнения, события этой ночи вынуждали меня воззвать о помощи к человеку, которого я проклинала за то, что он не только использовал меня, но и разбил мои надежды.

— Нам не обязательно полагаться на его слово, — ответила я и рассказала им, как мистер Слейд заявил, что за него может поручиться доктор Дьюри.

Папа в изумлении услышал, что у него с мистером Слейдом есть общий знакомый, доктор богословия Дьюри, товарищ его студенческих лет, член совета кембриджского колледжа Святого Иоанна, который оба они окончили.

— Я много лет не виделся с Никласом, хотя мы переписывались. Он пользуется безупречной репутацией. Шарлотта, мы должны немедленно справиться у него о мистере Слейде.

16

На следующий день мы с папой поехали в Кембридж, старинный город, где находится прославленный университет. Повсюду там расположились различные колледжи, напоминающие средневековые замки, с башнями, шпилями и неприступными воротами. Старинные стены, украшенные скульптурами, увитые плющом; укромные сады и аркады. Изящные фонтаны выбрасывали струи воды, витражи сверкали, как драгоценные камни, и каменные мосты изгибались над лебедями и плоскодонками, скользящими по реке Кем. В день нашей поездки шел дождь, и на улицах не было профессоров и студентов в черных мантиях, обычно заполняющих их в учебное время года. Папа привел меня к колледжу Святого Иоанна, который помещается в четырех великолепных краснокирпичных четырехугольных зданиях с внутренними дворами, многочисленными парапетами, мансардными выступающими окнами и печными трубами. Удача нам улыбнулась, и мы застали папиного друга доктора Дьюри в его комнатах — мы ведь приехали без приглашения и без предупреждения. Он принял нас в своей квартире наверху узкой лестницы.

— Мой милый Патрик! — тепло воскликнул он. — После стольких лет! А это, вероятно, твоя дочь Шарлотта.

Он был ровесником папы, отличался дородством фигуры, а ростом был лишь немногим выше меня. Жидкие седые волосы обрамляли внушительную лысину. Ярко-голубые глаза на бодром розовом лице смотрели умно и проницательно.

— Неужели мы не виделись сорок лет? — сказал папа.

— Да-да, — вздохнул доктор Дьюри, — но общий знакомый, Джон Слейд, предупредил меня о возможном приезде твоем и мисс Бронте. Прошу, выпейте со мною чаю. Нам предстоит обсудить важное дело.

Его гостиная была отделана панелями светлого дерева. Книги заполняли полки, загромождали письменный стол, стопками лежали на каминной полке и на полу. Мы сели в кресла перед потрескивающим огнем. Слуга принес чай, а доктор Дьюри поджарил булочки.

— На меня здесь нахлынуло столько воспоминаний, — сказал папа, — что я почти ощущаю себя желторотым юнцом.

Доктор Дьюри засмеялся.

— Никогда не забуду, как я увидел тебя в первый раз — прямо из Ирландии! Великанского роста, с огненно-рыжими волосами и говорящего с таким густым акцентом! Ты, бесспорно, выделялся среди студентов.

— Ах, снова бы нам стать первокурсниками! — сказал папа.

Он и доктор Дьюри оба принадлежали к неимущим студентам, которые в обмен на образование и стол занимались репетиторством.

— По крайней мере нам больше не приходится спать вповалку на полу чердака, — сказал доктор Дьюри.

— И обертывать ноги соломой, чтобы не обморозить их, сидя над книгами, — согласился папа, прихлебывая чай.

— И тем не менее ты был одним из первых в нашем выпуске, — сказал доктор Дьюри. — Однако теперь нас занимает не прошлое, но настоящее. — Он обернулся ко мне. — Почему вы нуждаетесь в помощи моего друга Джона Слейда?

Я вкратце описала мои злоключения последнего времени, наблюдая, как мрачнеет его лицо.

— Нам необходимо узнать, действительно ли мистер Слейд тот, кем себя называет. Вы знакомы с ним настолько близко, что можете успокоить нас?

— О да, — сказал доктор Дьюри. — Я познакомился с Джоном Слейдом, когда в тридцать первом году он поступил в университет. Самый выдающийся из всех моих учеников. Его отец был армейским полковником, и их семья много ездила по свету. Слейд обладал замечательной способностью к языкам и свободно владел французским, итальянским, немецким и русским. Он был наделен могучим интеллектом, а его страсть к знаниям выходила далеко за пределы богословия, которое он изучал. Он готовил себя для церковной карьеры, но дополнительно посещал занятия по истории, естествознанию, экономике и политике. Во время моих занятий с ним мы вели яростные дебаты на все эти темы. Кроме того, Слейд отличался в фехтовании и стрельбе. У него был такой вкус к жизни!

Все это говорило в пользу мистера Слейда, и все же сомнение оставалось: почему такой светоч сменил Церковь на темные подпольные манипуляции?

— Но в его характере была необузданность, — печально покачал головой доктор Дьюри. — Ему нравились женщины, алкоголь и азартные игры. Когда он ранил на дуэли горожанина, его чуть не исключили. Влияние отца спасло его учебную карьеру. В тридцать пятом году он был рукоположен и стал младшим священником в Уилтшире, но оставался там только два года. Жизнь деревенского священника была для него слишком мирной.

Мне было интересно узнать, что мистер Слейд прежде был священником, но это меня не удивило: ведь он вполне убедительно играл роль преподобного Гилберта Уайта. Необузданность в мистере Слейде я ощущала, но не заметила никаких следов юного гуляки. Что его изменило?

— Слейд затем поступил в армию Ост-Индской компании, — сказал доктор Дьюри. — Это, как вы, возможно, знаете, огромное коммерческое предприятие, ведущее торговые операции в восточном полушарии, наживая огромную прибыль на хлопке, пряностях, индиго, шелках и чае. Ост-Индская компания управляет Индией от имени Короны, а ее армия охраняет колониальные территории и граждан Британской империи. Слейд служил компании в Кабуле.

Доктор Дьюри объяснил, что это варварская страна гор, равнин, пустынь, степей и племенных вождей, которая стала местом соперничества между Британией и Россией за контроль над Туркестаном. Когда Россия перед тем поддержала осаду Персией королевства Кабул, Британия опасалась, что эта область окажется полностью под русским влиянием, угрожающим британской Индии. Результатом явилось британское вторжение в Кабул.

— Восток заворожил Слейда. Его письма были полны описаниями местных обычаев, а свою способность к языкам он использовал в полной мере. Он переодевался туземным монахом и странствовал по вражеской территории, собирая новейшие сведения и разведывая местность. Он возвращался с ценной информацией о вражеских действиях, но британские неудачи там оборвали его военную карьеру.

Армия Ост-Индской компании вошла в Кабул в тридцать девятом году и посадила на трон короля, симпатизировавшего британцам, — объяснил доктор Дьюри. — Среди туземцев вспыхнули мятежи, и британской оккупации пришел конец. Джон Слейд вышел в отставку и вернулся в Англию. Его таланты и подвиги на Востоке привлекли к нему внимание высокопоставленных лиц. Он стал агентом секретной службы Ее Величества.

Эта таинственная организация порождает всяческие слухи и догадки, но точно о ней мало что известно. Высшее общество смотрит на нее косо, от нее разит вероломными шпионскими методами, практикуемыми полициями на Континенте и столь омерзительными для честных британцев. И тем не менее ее всегда окружал ореол романтичности, находящий отклик в моей душе.

Слейд внедрялся в радикальные тайные общества в Европе, сообщая об их замыслах своему начальству в министерстве иностранных дел, — сказал доктор Дьюри, затем умолк и задумался. — Что-то случилось с ним во Франции. Целый год от него не было писем, и мы потеряли связь. Когда в сорок пятом мы возобновили нашу дружбу, я обнаружил, что он сильно переменился. Стал серьезным, замкнутым и сосредоточенным на своей работе вплоть до исключения всего остального. Он не открыл мне, что его мучает, и держался так, что я не решался спросить прямо. Но могу вас заверить, что Слейд и по сей день остается агентом секретной службы. Из надежных источников я знаю, что он один из лучших агентов и защитников Короны. Я считаю, что он отличается сильным характером, надежным и принципиальным.

— Похвала поистине высокая и достаточное доказательство для меня, что мистер Слейд — именно тот, кем себя представляет, — сказал папа. — Что скажешь ты, Шарлотта?

Похвалы доктора Дьюри во многом развеяли мои сомнения, но не до конца.

— Можем ли мы полностью довериться мистеру Слейду? — спросила я доктора Дьюри. — Должны ли мы попросить его помощи?

Доктор Дьюри задумчиво смотрел на языки огня, и их отблески играли на его серьезном лице.

— Я знаю людей, которые доверились Слейду и остались живы, чтобы поблагодарить его. — Доктор Дьюри обратил на меня свой испытующий голубой взгляд. — Но не забывайте, шпион живет предательством.

Этот совет не развеял мои дурные предчувствия, однако склонил мое мнение в сторону мистера Слейда. К тому же я не знала, как еще защитить моих близких и предотвратить худшее несчастье.

— В таком случае мы примем помощь мистера Слейда, — решила я.

И еще не договорила, как земля будто разверзлась у меня под ногами. Связать себя с человеком, принадлежащим совсем другому миру? Мне вспомнилась встреча с ним на пустошах, и я вновь испытала яростное, дикое возбуждение. Какие силы высвободит мое решение?

Папа кивнул.

— Это к лучшему, Шарлотта.

— Ну хорошо, — сказал доктор Дьюри с некоторой неохотой, — я свяжусь со Слейдом, и он скоро даст о себе знать.

17

Джон Слейд вернулся в Хоуорт 30 июля.

В это воскресенье мы встали рано, собираясь в церковь. Эмили, Энн и я заняли свои места на нашей скамье, прихожане заполнили другие, и зазвучала торжественная музыка органа. Папа читал проповедь, а причетник ходил по проходам и похлопыванием длинной палки будил задремавших. Внезапное оживление среди прихожан заставило меня обернуться, и я увидела того, кто вошел в церковь.

Хотя письмо от него подготовило меня к его приезду, это не смягчило потрясения, которое я испытала, вновь увидев мистера Слейда. Мое сердце заколотилось. Мистер Слейд в черном одеянии священнослужителя остановился и посмотрел вокруг, а любопытные жители деревни так и впивались в него глазами. Его взгляд остановился на мне, и я почувствовала, что весь мир обрел новую жизнь. Озаренные солнцем сводчатые окна и цветы на аналое словно бы стали ярче. Голос папы, читающего Евангелие, зазвучал мелодичнее. Я пьянела от самого воздуха. Мистер Слейд чуть поклонился и сел на пустующую скамью. Я отвернулась, охваченная стыдом, что испытываю в церкви столь мирское волнение. Следом за стыдом нахлынул страх. Что я наделала, согласившись на приезд мистера Слейда?

Когда служба завершилась, я и мои сестры встали. Мистер Слейд прошел по проходу навстречу папе.

— Здравствуйте, дядя Патрик, — сказал он. — Я ваш племянник Джон Бранти из Ирландии.

Да, выдумка, о которой он предупредил в письме, предназначенная скрыть его личность и объяснить, почему он приехал к нам. Он говорил с таким безупречным ирландским акцентом, что я и сама бы попалась на его уловку, если бы не знала правды.

— Добро пожаловать, — сказал папа, пожимая руку мистеру Слейду. Он оглядел своего «племянника» и как будто одобрил то, что увидел. Когда Эмили, Энн и я направились к ним, папа позвал: — Девочки, познакомьтесь с вашим кузеном.

Первой папа представил меня, и до того я была растеряна, что поглядела на мистера Слейда так мимолетно, что только-только успела заметить заговорщицкие искорки в его глазах. Он сказал:

— Здравствуйте, кузина Шарлотта.

Я ощутила, как его рука сжимает мою, вызвав новую бурю эмоций. Теперь, когда мое возмущение его обманом угасло, другие мои чувства к нему вышли из повиновения. Странная интимность, подкрепленная нашей встречей на пустоши, и новоприобретенные знания усилили мою потребность в его уважении. И теперь, без щита моего гнева на него, я осталась беззащитной.

Затем папа представил Эмили, которая уставилась в пол и сделала мистеру Слейду безмолвный книксен. Энн поздоровалась с ним так спокойно и приветливо, будто он и правда был нашим кузеном.

— Прошу, пойдемте к нам домой, — пригласила она.

Выходя из церкви, мы поздоровались с прихожанами и направились вверх по склону. Церковные колокола звенели над деревней, солнце вызолотило вереска, всюду царил мир, но только не в моем сердце.

Преподобный Артур Николс оказался совсем рядом, поглядывая на мистера Слейда с тревогой, а на меня с озабоченностью.

— Достаточно ли в доме места для вашего племянника? — спросил он папу. — Может быть, ему будет удобнее в «Черном быке»?

Я подумала, что мистер Николс питает собственнические чувства к нашей семье и ревнует к новоприбывшему.

— Мы как-нибудь устроимся, — сказала я колко, хотя внутри вся дрожала от мысли, что окажусь с мистером Слейдом под одним кровом.

Было странно смотреть, как он пьет чай в нашей гостиной. Он сидел в кресле рядом с папиным и напротив дивана, занятого Энн и мной. Эмили и Страж сидели на полу. Страж поглядывал на мистера Слейда с недоверием.

Мистер Слейд сразу перешел к делу.

— Нам нельзя терять времени! Чем раньше мы схватим негодяя, тем скорее вы все будете в безопасности.

Я рассказала о нашем визите к матери Изабели и в Благотворительную школу. Я почти запиналась под его сосредоточенным взглядом.

Правда о мистере Слейде сделала его даже еще красивее, и хотя теперь он был другом, а не врагом, я знала: моим чувствам суждено остаться безответными, ведь что могло понадобиться человеку с его достоинствами от скучной старой девы? Рассказывая мистеру Слейду о дневнике Изабели, я осознала, что едва он услышит от меня все, мне известное, то утратит всяческий интерес ко мне.

— Могу я увидеть вашу запись этого дневника? — спросил мистер Слейд, узнав, что дневник был украден.

— Сначала сообщите мне то, о чем нам в отличие от вас неизвестно, — сказала я, подчеркнуто избегая делиться сведениями.

Он не отказал в этой любезности, и его рассказ стал источником тех фактов, которые я уже изложила, сообщая о его действиях, при которых не присутствовала сама. Когда он умолк, я спросила:

— Ну, а ваш план?

Слейд поднял бровь на мою уклончивость, но ответил:

— Агенты министерства иностранных дел будут следить за Благотворительной школой и попытаются опознать мужчин с поезда. Кроме того, они будут вести наблюдение за домом Джозефа Локка, оружейника, и искать какие-нибудь намеки на опаснейший замысел, о котором Изабель упомянула в своем дневнике, и на личность ее господина. — Он повернулся к папе. — Тем временем я останусь здесь и буду охранять вашу семью. Я полагаю, злодей вновь попытается напасть на вашу дочь. Когда он появится, я его схвачу.

Папа кивнул, но мне идея мистера Слейда не понравилась. Как и Энн, судя по ее встревоженному выражению. Мистер Слейд сказал:

— Что-то не так? Вы против моего плана?

— Он оставляет мне только роль сыра в мышеловке, — сказала я. — Я не могу сидеть сложа руки и ждать, когда мышеловка захлопнется.

Не понравилась мне и мысль, что я нужна ему только в качестве приманки.

— Наверное, мы могли бы что-то сделать, — добавила Энн.

Мистер Слейд нахмурился.

— Подобные дела лучше предоставить профессионалам.

Я заметила, что он не привык к возражениям, однако гордость не позволяла мне допустить, чтобы он не только терзал мое сердце, но и диктовал мне, как себя вести.

— Если вы собираетесь жить под нашим кровом, вы должны уважать наше право самим заботиться о себе.

— Я уважаю любое ваше право, — сказал мистер Слейд с осторожностью, понимая, что между нами складываются новые, еще не опробованные отношения. — Но я не вижу, как вы можете содействовать этому расследованию иначе, чем предложил я.

Я всегда не терпела, когда меня недооценивали, а уж тем более те, кто значит для меня больше, чем следовало бы.

— Как ваши агенты проникнут в школу или дом мистера Локка, чтобы собрать улики? Найти что-нибудь значимое более по силам кому-то, у кого есть благовидный предлог находиться там.

— Но вы же не о себе говорите?

Недоверчивый тон мистера Слейда укрепил мое стремление поступить наперекор ему.

— Именно так. Ведь, конечно, семье мистера Локка требуется гувернантка взамен Изабели? А Благотворительной школе требуется учительница (судя по словам экономки, когда она открыла дверь нам с Эллен). Я подхожу и для того и другого поста.

— Об этом не может быть и речи, — стоял на своем мистер Слейд. — Даже если бы вас наняли, я не смог бы защищать вас. А если злодей поймал бы вас за вынюхиванием, вы оказались бы в беде. Вы не можете взять это на себя.

— Но я могла бы, — сказала Энн.

— Ни в коем случае! — вскричала я. — Невозможно предсказать, что произойдет, если тебя разоблачат! — Вот за нее я боялась. — Это слишком опасно!

— Слишком опасно для вас обеих, — сказал мистер Слейд.

Не слушая его, Энн сказала мне:

— То есть, по-твоему, ты не попалась бы, а я попадусь? Я ведь тоже опытная гувернантка, и ты не веришь, что я сыграю эту роль?

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала я, хотя и сомневалась. — Просто я предпочту рискнуть собой, чем тобой.

Энн прекрасно видела, что я считаю ее слабой и ненаходчивой.

— Милая Шарлотта, это мой шанс показать тебе, что я способна на большее, чем ты полагаешь.

Я оказалась на перепутье: либо признать ее моей ровней, допустив, чтобы она настояла на своем, либо окоротить ее и навсегда погубить наши сестринские доверие и любовь.

— В таком случае тебе лучше отправиться в дом мистера Локка, — неохотно проговорила я. — Ведь если напавшие на нас в поезде явятся в школу, они могут увидеть тебя и узнать.

— Меня они не узнают, — сказала Эмили.

Мы с Энн уставились на нее в изумлении. Не повернув лица, она продолжала:

— Эти мужчины никогда меня не видели. Ни они, ни кто-либо другой, связанный с Изабелью Уайт, не будут знать о моем родстве с Шарлоттой. — Эмили помолчала, переводя дух и набираясь решимости. — Я была учительницей. У меня вид респектабельной женщины в нужде. Думаю, меня наймут в Благотворительную школу.

Вообразите мое потрясение!

— Ты хочешь сказать, что уедешь и будешь жить среди чужих людей? — Я недоверчиво смотрела на Эмили — так же, как Энн и папа. В лице мистера Слейда, не знавшего о нежелании Эмили покидать Хоуорт, читалось только недоумение.

Эмили обратила свой взгляд на меня.

— Я не могу прятаться дома, пока твоя жизнь в опасности, — сказала она храбро, хотя вцепилась в Стража, как тонущий в море хватается за плот.

До сих пор в моем рассказе Эмили выглядела поглощенной собой и непривлекательной, однако в ней жил благородный дух, который пробуждался в минуты грозной необходимости. Кроме того, она сохраняла великое мужество в обстоятельствах, перед которыми могли бы спасовать храбрейшие из нас. Я вспомнила случай, когда несколько лет назад за ней погнался бешеный пес и укусил ее. Она просто прижгла рану раскаленной кочергой и затем занялась своими обычными делами вопреки тому, что могла быть неизлечимо заражена. Теперь она была готова прийти на помощь мне с тем же благородным стоицизмом. Любовь к ней и восхищение ею заполнили мое сердце.

— Благодарю тебя, Эмили, — сказала я с нежностью.

У мистера Слейда вырвалось протестующее восклицание. Он встал.

— Это обсуждение бессмысленно. — Гнев и растерянность омрачили его лицо. — Никто из вас и шагу не сделает из Хоуорта.

Мы его не слушали: радость возвращения духа товарищества и гармонии между нами освободила нас. Одну меня он мог бы и подчинить, но с поддержкой моих сестер я почувствовала, что моя власть над моей судьбой утроилась. Энн сказала:

— Если меня возьмут гувернанткой в дом Локка, а Эмили учительницей в Благотворительную школу, что будешь делать ты. Шарлотта?

— В дневнике Изабели есть важный намек, который нужно расследовать. — Обернувшись к мистеру Слейду, я сказала: — Вы ведь сами предпочтете им заняться, чем полагаться на тех, кто вам помогает?

— Какой намек? — требовательно спросил он.

— Если вы не позволите нам участвовать в расследовании, я не дам вам мою запись дневника и не скажу, что в нем, сверх того, что уже сказала, — отрезала я.

Его лицо исполнилось возмущения.

— Это похоже на шантаж.

Тем не менее я почувствовала, что он пусть и против воли восхищается моей находчивостью. И я испытала большое удовлетворение.

— Пусть так.

Мистер Слейд словно бы растерялся, потом рассердился.

— Даже если бы я позволил вашим сестрам поступить по-своему, я не могу оставить вас без защиты.

— Тогда возьмите меня с собой, — сказала я.

Во власти бодрящего возбуждения я даже не подумала о неприличности нашей поездки вдвоем. Я знала только, что должна доказать ему, чего я стою, и принять участие в защите моих близких и себя самой, как бы ни был велик риск.

— Вы сошли с ума, — сказал мистер Слейд с усмешкой. — Сопровождать меня, пока я буду вести розыски… — Он провел рукой по своим растрепанным волосам. — Это невозможно.

Он посмотрел на папу, который только пожал плечами и сказал:

— Боюсь, я бессилен повлиять на девочек, если уж они что-то решили.

Я чуть было не засмеялась от пьянящего восторга, наблюдая огорчение мистера Слейда. Он сказал:

— Вы все дилетанты и не разберетесь ни что искать, ни как избежать разоблачения. Вы можете погубить наши шансы схватить злодея и сорвать его замыслы, не говоря уж об опасности, которой себя подвергнете. — Мистер Слейд скрестил руки на груди с упрямым выражением. — Если вы хотите моей помощи, то последуете моему плану.

Я почувствовала в нем властность человека, привыкшего отдавать приказы. И еще я заметила окружающую его огненную ауру честолюбия.

— Если вам нужно наше содействие, вы примете наши планы.

Мое сердце заколотилось, когда Энн, Эмили и я одновременно поднялись на ноги и встали плечом к плечу, объединившись против мистера Слейда. Слишком часто моими сестрами и мной помыкали, злоупотребляли и не считались с нами. Поодиночке мы были слабы, но сейчас наш союз дарил нам мистическую необоримую силу. Мистер Слейд попятился от нас на шаг, и его лицо приняло выражение, какое бывает у человека, наблюдающего непонятный ему феномен. Я созерцала руки, которые однажды сдержали меня, лицо, которое я ударила, фигуру, чьей силе я противостояла, губы, которые я хотела поцеловать. Мое сердце гремело, как гроза над вересками, моя кровь мчалась с бешенством ветра.

Изумление в глазах Слейда сменилось на нечто вроде озарения. Невысказываемые слова раздвигали его губы, и, затаив дыхание, я ждала… какого откровения? Затем ясные глубины его глаз стали непроницаемыми, словно он скрылся от меня за внутренней стеной. Его черты омрачила угрюмость капитуляции.

— Да поможет Бог нам всем, — сказал он.

18

Миновала неделя, в течение которой мистер Слейд жил у нас, ел с нами и разделял наши вечерние молитвы. Кроме того, много времени у него уходило на письма, которые он разбирал в верхнем кабинете, где мы его поместили. Если я куда-нибудь выходила, он сопровождал меня в роли моего защитника. Его ирландское обаяние завоевало ему в деревне общую симпатию и вызвало немалое волнение среди юных барышень. Папа питал к нему уважение, Энн была с ним приветлива. Даже Эмили перестала прятаться от него, а Страж теперь вилял хвостом мистеру Слейду.

Можно бы подумать, будто долгие часы, которые мы проводили вместе, породили новую близость между мной и мистером Слейдом. И все же я опасалась проговориться и выдать мои чувства к нему, а потому в его обществе я была молчалива. Со своей стороны, он был образцом осторожной сдержанности.

По ночам мистер Слейд оставался внизу, охраняя дом, однако он словно бы совсем не страдал от своих бессонных ночей. Вероятно, его бдительность предотвращала угрозу, и все-таки я не чувствовала себя в безопасности. Так не могло продолжаться. Мистер Слейд каким-то магическим способом устроил Энн гувернанткой к детям мистера Джозефа Локка. Она уехала в Бирмингем в понедельник, 7 августа; в тот же день Эмили отправилась в Благотворительную школу. Мы с мистером Слейдом в то же утро отбыли в Лондон.

Выполняя условие нашего уговора, я показала ему мою запись дневника Изабели и подчеркнула упоминание о премьер-министре. Теперь мы сидели в поезде, направляясь расследовать именно его. С каждым оборотом колес моя безрассудная опрометчивость ужасала меня все больше. Чего я надеялась добиться? Кто-нибудь догадывается, что я еду с мужчиной, который только представляется моим родственником? Позора я боялась не меньше, чем возможности, что убийца Изабели Уайт выслеживает меня.

Когда мы проехали довольно много миль, мистер Слейд достал какую-то книгу и сказал:

— Узнаете? — На людях он сохранял свой ирландский акцент ради моей безопасности.

При виде «Джейн Эйр» в его руке я растерялась.

— Как будто, — пробормотала я.

— У автора поразительный талант рассказчика. Я читал всю ночь напролет, пока не перелистнул последнюю страницу.

Я покраснела от радости, как всегда, когда кто-нибудь хвалит мои произведения. Но боялась продолжения разговора, ведь похвалившие книгу часто в следующей фразе переходят к ее недостаткам.

— Сюжет, однако, показался мне не слишком правдоподобным, — сказал мистер Слейд.

Я облеклась в доспехи настороженности.

— В каком отношении?

— Джейн и Рочестер, — сказал мистер Слейд, — странная пара. В реальной жизни они никогда друг друга не полюбили бы.

Уязвленная его критикой, я сказала ядовито:

— Могу я спросить почему?

— Рочестер человек богатый и с положением, а Джейн — сиротка без гроша за душой. Они принадлежат разным мирам.

— Равность положения — не единственная основа для союза между мужчиной и женщиной, — встав на защиту моей книги и еще больше теряясь, возразила я. — Важна и гармония характеров.

— Возможно, в романах, — сказал мистер Слейд. — Но существуй Рочестер и Джейн на самом деле, он не заметил бы этой гармонии. Мужчина вроде него, который всегда искал в женщинах красоту и живость, так просто не пренебрежет отсутствием этих качеств. А Джейн полностью их лишена.

С меня словно заживо содрали кожу.

— Характер и ум Джейн компенсируют их отсутствие, — возразила я.

— Верно. Но Рочестер никогда бы не разглядел эти достоинства за ее невзрачностью, если бы не направляющая рука автора, — мягко добавил мистер Слейд. — Простите, если я вас огорчил. «Джейн Эйр» — прекрасная сказка, и я вовсе не хочу принизить ее.

Увы! Он не просто принизил мою книгу. Он раздавил мое сердце под своим каблуком. Я попыталась сменить тему:

— Доктор Дьюри упомянул, что вы воевали в Туркестане, — сказала я и выразила желание услышать о его пребывании там.

Глаза мистера Слейда затуманила ностальгия.

— Средняя Азия — это край дикой, яростной красоты, — сказал он и описал тамошние пустыни, высокие горы, экзотические базары и мечети, воинственные племена. — И еще это бедствующий край, который на протяжении веков захватывали греки, персы, монголы, арабы и турки.

Он рассказал про вторжение в Кабул армии Ост-Индской компании и про его неудачу.

— Четыре с половиной тысячи британских солдат и двенадцать тысяч женщин, детей и индийских сипаев покидали страну в январе сорок второго года. Стояли лютые холода, и земля была погребена под глубоким снегом. Туземные повстанцы обстреливали нас, пока мы одолевали Хурд-Кабульское ущелье. Почти все мы были перебиты.

— Вы были в ущелье? — спросила я в изумлении. — Я читала, что уцелел только один человек, армейский врач.

— Я был ранен и сочтен мертвым. — Угрюмый тон мистера Слейда намекал на увиденные и перенесенные ужасы. Впервые после его приезда в Хоуорт я увидела под благодушной ирландской личиной его настоящего. — Позднее меня нашли туземцы, которым я прежде помог. Они забрали меня и выходили. В конце концов я вернулся в Англию.

Потрясенная, я сказала:

— Работа во Франции потом должна была быть приятнее.

Его лицо окаменело, на него легла темная тень.

— Но не в конце, — сказал он холодно и отвернулся.

Меня оскорбило то, как он оттолкнул меня, едва я вторглась в его личное, заповедное. Мне хотелось узнать, что случилось с мистером Слейдом во Франции, но спросить я не посмела, и больше мы почти не разговаривали.

В Лондоне мистер Слейд нанял экипаж. Мы кружили по улицам, и когда он убедился, что за нами никто не следует, мы поехали к дому его старшей сестры — он договорился, что мы остановимся у нее.

Катерина Слейд-Эббот была респектабельной, хорошо обеспеченной вдовой и жила в элегантном доме в Мэйфер. Миссис Эббот, или Кэт, как ласково называл ее мистер Слейд, походила на него цветом лица и глазами; ее отличали миловидность, живость и доброта. После обеда мистер Слейд торопливо усадил меня в другой экипаж. Кружным путем мы доехали до министерства иностранных дел для совещания с его начальниками.

Министерство иностранных дел находилось на Даунинг-стрит в унылом закопченном кирпичном здании. Мы направились в кабинет с темными панелями по стенам, освещенный газовыми рожками. За длинным столом сидели семеро. Мужчине во главе стола было около пятидесяти. Суровая осанка и гладко причесанные волосы одного цвета с его желтоватой нездоровой кожей. На нем был золотой атласный жилет. Читатель, ты узнаешь в нем лорда Анвина, с кем Слейд встретился в трактире «Пять монет» после убийства Изабели Уайт. Остальные в одежде тусклых цветов выглядели ничем не примечательными. В воздухе висел дым их трубок. Когда мы с мистером Слейдом вошли в кабинет, все встали. То, что я оказалась единственной женщиной там, вывело меня из равновесия. То, что у меня хватило дерзости потребовать участия в деле, за которым надзирали они, теперь выглядело нелепо смехотворным.

Они поздоровались с мистером Слейдом, который повернулся ко мне, указал на мужчину во главе стола и произнес:

— Могу я представить лорда Алистейра Анвина, товарища министра иностранных дел? — Он говорил собственным голосом, без намека на ирландский акцент. Лорду Анвину он сказал: — Это мисс Шарлотта Бронте.

Дрожа внутри от страха, всей душой желая оказаться дома, я сделала реверанс. Лорд Анвин учтиво поклонился, но его поднятые брови и надменные черты лица дышали презрением ко мне, и я немедленно прониклась к нему неприязнью.

— Прошу, садитесь, — сказал он.

Остальным я представлена не была. Мистер Слейд и я сели на стулья в конце стола. Лорд Анвин сказал мистеру Слейду:

— Вы выбрали неподходящее время для встречи. Я уже опаздываю на бал.

— Приношу свои извинения, лорд Анвин, — сказал мистер Слейд, — но мисс Бронте и я приехали в Лондон только сейчас, и есть вопросы, которые необходимо обсудить незамедлительно.

Лорд Анвин нахмурился на мистера Слейда, и я заметила их взаимную вражду.

— Полагаю, эти неотложные вопросы касаются убийств Изабели Уайт, Джозефа Локка и Исайи Фирона, а также вашего расследования заговора против Короны.

— Да, милорд, — сказал мистер Слейд.

Остальные ждали в угрюмом молчании.

— Ну, так доложите, что у вас есть, да побыстрее.

— Мисс Бронте посетила мать Изабели Уайт и школу, где училась Изабель, — сказал мистер Слейд. — Она здесь, чтобы рассказать о том, что ей удалось узнать.

В смущении, запинаясь под сверлящими взглядами, я изложила все, что узнала. Когда я замолчала, лорд Анвин сказал:

— Как очаровательно, мисс Бронте. Мы искренне вам благодарны. — Он презрительно улыбнулся мистеру Слейду. — Итак, мисс Бронте раздобыла книгу Изабели Уайт с важными подсказками. Она связала Благотворительную школу с мужчинами, напавшими на нее в поезде и, видимо, нащупала связь с таинственным преступником, которого мы разыскиваем. Это больше, чем вам удалось достигнуть в последнее время. Как удачно для нас, что она оказалась рядом.

В глазах мистера Слейда затлел гнев. Меня не могла обрадовать похвала за его счет, и я недоумевала, почему лорд Анвин так скверно обходится с ним. Мистер Слейд сказал ровным тоном:

— Бесспорно, крайне удачно, что мисс Бронте помогает нам с расследованием.

— Какие усилия вы приложили для его продвижения? — Лорд Анвин, нахмурясь, взглянул на свои золотые часы.

— Я устроил сестру мисс Бронте Энн гувернанткой в доме Джозефа Локка, — ответил мистер Слейд. — Она попытается узнать, почему Локк покончил с собой и какую связь с Ружейным заводом, возможно, все еще поддерживает наш преступник. Другая ее сестра, Эмили, отправилась наняться учительницей в Благотворительную школу в надежде выяснить, какую роль школа играет в замысле преступника и в чем состоит этот замысел.

Лорд Анвин выслушал эти новости с изумлением.

— Вы позволили сестрам мисс Бронте взять на себя обязанности профессиональных агентов? — сказал он голосом, который почти сорвался на визг. — Вы сошли с ума, милейший? — Лица его подчиненных выразили сходное неодобрение. — Стоит этим женщинам что-нибудь напортить, и наше предприятие будет скомпрометировано.

Их «предприятие» заботило его больше, чем безопасность моих сестер, и моя неприязнь к нему возросла.

— Энн и Эмили Бронте опытные учительницы и исполнять свои роли будут гораздо убедительнее, чем могли бы агенты, выдающие себя за учительниц, — сказал мистер Слейд. — Они понимают необходимость крайней осторожности, и я полностью в них уверен.

Хотя говорил он с терпеливым спокойствием, я почувствовала, как глубоко выговор лорда Анвина подействовал на него. Настаивая на нашем участии, мои сестры и я подорвали положение мистера Слейда в министерстве иностранных дел. То, что он взял вину за наши поступки на себя, делало честь его характеру.

— Если ваши шпионки-любительницы станут причиной неприятностей, вы понесете личную ответственность, — угрожающим тоном сказал лорд Анвин. — Какие еще у вас есть планы?

— Изабель Уайт написала, что ее «господин» втянул в свой замысел премьер-министра.

Мистер Слейд встал, вручил лорду Анвину копию моих записей, затем снова сел.

Лорд Анвин высокомерно прищурился на строчки, которые мистер Слейд подчеркнул.

— Какой вздор! Утверждение, будто лорд Джон Рассел оказался замешан в подобных интригах, превосходит всякое вероятие.

— Это требует рассмотрения, — сказал мистер Слейд.

На лице лорда Анвина появилось язвительное, но нерешительное выражение.

— Изабель Уайт была безнравственной женщиной. И могла оболгать премьер-министра.

— Не спорю, — сказал мистер Слейд, — но если ее утверждение соответствует истине, тогда премьер-министр является еще одним выходом на преступника. Мы не можем позволить себе пренебречь такой возможностью.

Лорд Анвин подпер подбородок ладонью и уставился на мистера Слейда из-под набрякших век.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю добиться аудиенции у премьер-министра для меня и мисс Бронте, чтобы мы могли сообщить ему, что мы узнали, и установить, что знает он.

Видимо, лорд Анвин не поверил своим ушам.

— Вы явитесь к премьер-министру и обвините его в сношениях со шлюхой? Вы в лицо обвините его, что он попал в зависимость от человека, который злоумышляет против королевства?

— Мы не собираемся обвинять, — сказал мистер Слейд. — Мы тактично расспросим его, а затем заручимся помощью в поимке преступника.

— Тактичность не сделает вымыслы Изабели Уайт менее оскорбительными для лорда Рассела. — Лорд Анвин хлопнул ладонью по столу. — В разрешении отказано.

Хотя мистер Слейд сохранил спокойствие, я ощутила его тревогу.

— Но премьер-министр, возможно, располагает сведениями, которые окажут помощь нашему расследованию. Он, возможно, даже знает имя преступника или узнал, в чем заключается его план.

— Может, да, а может, нет, — сказал лорд Анвин с жиденьким смешком. — Ваше предположение опирается лишь на сомнительное утверждение Изабели Уайт.

— Расспросить лорда Джона Рассела необходимо. — Крепко сжавшиеся зубы мистера Слейда выдавали его возмущение отказом лорда Анвина.

— Его гнев способен обернуться худшей бедой, чем замыслы преступника, какими бы они там ни были, — желчно сказал лорд Анвин. — Если вы оскорбите премьер-министра, это может вызвать далеко идущие последствия.

Мне стало ясно, что лорду Анвину важнее обезопасить себя, чем оградить Англию от нового разгула насилия, и он более озабочен тем, что премьер-министр взыщет с него за действия мистера Слейда, чем успехом расследования.

— Нам придется рискнуть. — Наклонившись к своему начальнику, мистер Слейд сказал умоляюще: — Прошу вас, дайте согласие.

Лорд Анвин раздраженно скрестил руки на груди.

— Мое решение окончательно. Держитесь подальше от премьер-министра.

— Вы не можете перекрыть целое направление розысков! — возразил мистер Слейд, вскакивая на ноги.

— Вполне могу, — презрительно отрезал лорд Анвин. — Вам лучше надеяться, что ваши шпионки-любительницы сумеют выведать нужные нам факты. Совещание закончено. — Заскрипели стулья, лорд Анвин и его подчиненные встали, он поклонился мне. — Всего хорошего, мисс Бронте.

— Лорд Анвин опасается рисковать своей шеей, — сказал мистер Слейд с горьким гневом, когда наш экипаж тронулся. — И такой человек управляет делами нации! Господи, спаси нас от трусов!

Признаюсь, я упивалась чувством товарищества, которым связало нас противостояние лорду Анвину.

— Почему лорд Анвин питает к вам такую неприязнь?

— По обычным причинам, старым, как мир. — Мистер Слейд невесело усмехнулся. — Лорд Анвин принадлежит к гордому знатному роду, который лишился своих земель и богатства. Он был вынужден пойти на службу вместо того, чтобы наслаждаться жизнью аристократа-бездельника. Благодаря семейным связям ему досталась должность в министерстве иностранных дел, и он получал повышения исключительно из-за своего родового имени. Я же, наоборот, наглый выскочка, сын неизвестно кого. Мои успехи бесили лорда Анвина потому, что они, а не знатное имя, обеспечили мне место в мире. Он бы хотел увидеть, как я потерплю неудачу, опозорюсь, и это докажет его превосходство, — задумчиво добавил мистер Слейд. — Люди вроде лорда Анвина быстро теряют свое господство над Англией, и ему угодно карать за это меня.

Как хорошо я это понимала! В бытность мою гувернанткой меня принижали богачи родители, которых сердила моя образованность, будто я оскорбляла их тем, что имела что-то, чего они были лишены. Чувство товарищества с мистером Слейдом окрепло еще больше.

— Так что нам делать?

Зубы мистера Слейда сверкнули белизной в короткой хитрой улыбке. Он сказал:

— У меня есть способы обходить приказания лорда Анвина.

Вновь нахлынувшие надежды придали мне уверенность.

19

Несколько следующих дней мистер Слейд покидал дом своей сестры рано поутру, прежде чем я просыпалась, и вел розыски, в суть которых меня не посвящал. На время своего отсутствия он оставлял в передней двух агентов министерства иностранных дел охранять меня. Я не покидала моей комнаты, пытаясь дописать «Шерли», дожидаясь известий от мистера Слейда, и все больше и больше тревожась. К моему раздражению и разочарованию, недавняя вера в наше партнерство исчезла.

Мое одиночество скрашивали письма от Энн и Эмили. И тут я приведу письмо Энн.

Рада сообщить, что я благополучно приехала в Бирмингем и теперь служу гувернанткой в доме Локков. Для моей роли тайного агента я подхожу куда меньше, но надеюсь, что сумею справиться и с ней.

Семья состоит из миссис Каролины Локк, вдовы Джозефа Локка, ее двух сыновей, Гарри и Мэтью, семи и шести лет, и мистера Генри Локка, ее деверя. Миссис Локк — бледная измученная тень. Ее голубые глаза глубоко запали, а необходимость поддерживать разговор словно причиняет ей боль. Когда мы знакомились, я уловила, что от нее пахнет спиртным. Она не выходит из своей комнаты, куда ее горничная приносит ей подносы с едой и стаканами вина. Подносы возвращаются с почти нетронутой едой, стаканы — пустыми.

Мои два ученика — светловолосые, крепкие, красивые мальчуганы. Но, о как шумен и непослушен мастер Гарри! Во время нашего первого урока он болтал без умолку. Когда я велела ему вести себя тише, он выбросил свои учебники в окно. Мэтью, младший, вообще никогда не говорит, и глаза у него полны грусти. Он мочится в постель, как годовалый ребенок. Но, полагаю, он более печален, чем слабоумен, а Гарри более растерян, чем дурен. Смерть их отца как будто удручила весь дом и не в последнюю очередь мистера Генри Локка.

Мистер Локк светловолос, худощав, с лицом, постоянно омраченным тревогой. Он управляет семейным оружейным заводом и проводит там все дни напролет. Пока няня кормит мальчиков ужином, мы с Генри Локком обедаем вдвоем. Миссис Локк никогда к нам не присоединяется. Мы сидим в противоположных концах стола в озаряемой свечами столовой. Он всегда вежливо здоровается со мной, а затем замыкается в своих потаенных мыслях. Мы почти не прикасаемся к еде (аппетита нет ни у него, ни у меня), затем он с поклоном удаляется в кабинет на верхнем этаже. Я знаю, что он работает допоздна — кабинет находится прямо над моей комнатой, и я слышу, как он ходит там.

Мне редко доводилось видеть более удручающе несчастную семью. Меланхолия Локков могла бы расстроить мое собственное душевное состояние, если бы не поставленная передо мною цель. Памятуя о ней, на второй мой день там я осмелилась зайти в кухню, якобы чтобы попросить воды. Кухарка и судомойка были очень не прочь посплетничать о горе миссис Локк и о самоубийстве ее мужа. Однако прежде, чем я успела узнать лишь немного больше, чем уже знала, в кухню вошла экономка и сделала нам выговор за болтовню вместо дела.

Мои последующие попытки получить сведения от прислуги наталкивались на уклончивость. Я уже опасалась, что никогда не узнаю, почему мистер Локк наложил на себя руки и как он был связан с убийством Изабели Уайт. И сомневалась, что мне доведется увидеть ее «господина» или кого-либо, связанного с ним… До нынешнего вечера.

Часы в прихожей, отбивавшие полночь, пробудили меня от тревожной дремоты. Затем в парадную дверь постучали. Недоумевая, кто мог явиться так поздно, я услышала, как парадная дверь отворилась, и Генри Локк сказал голосом, пронзительным от страха: «Что вы тут делаете?»

Ему угрожающими словами, которых я не разобрала, ответил мужской голос. Я прокралась из моей комнаты на лестничную площадку и выглянула за перила. Генри Локк стоял на пороге открытой входной двери, а перед ним — мужчина с крючковатым носом, выпирающим подбородком и зловещим выражением лица.

«Нет, — сказал Генри Локк. — Мы сделали для вас достаточно. Уходите и оставьте нас в покое».

Тот схватил его за воротник. Генри Локк рванулся и закричал, раскинув руки. Ночной посетитель бормотал угрозы, мне не слышные и тем не менее наполнившие ужасом мое сердце.

«Нет! — услышала я голос Генри Локка, а затем: — Да! Все что захотите, только, пожалуйста, не…»

Тот отпустил его, и он, шатаясь, попятился. Последнее бормотание посетителя, и его неясная фигура исчезла. Генри Локк захлопнул дверь, задвинул засов и привалился к стене, задыхаясь. Что произошло между ним и ночным посетителем? Льстит ли мне мое воображение, убеждая меня, что посетитель — пособник зловещего господина Изабели Уайт? Я убеждена, что над этим домом нависает чудовищная опасность. Я буду выжидать и высматривать случай раскрыть эту тайну.

Надеюсь, ты и Эмили здоровы и что ваши собственные расследования продвигаются.

С любовью, Энн.

Ее письмо породило во мне и страх, и одновременно надежду, что Энн наткнулась на тропу, которая выведет нас к истине. Я знала, как она жаждет независимости и хочет доказать, чего она стоит, однако я пожалела, что позволила ей уехать в Бирмингем. Тем не менее мои опасения за Энн были слабее, чем за Эмили.

Эмили никогда не была многословной корреспонденткой, и ее письмо было кратким. Она всего лишь сообщила, что приехала в Благотворительную школу и была принята туда учительницей. О том, что происходило там, я узнала только после ее смерти, когда прочла следующие страницы ее дневника.

Дневник Эмили Бронте

Скиптон, 10 августа 1848 года.

Поезд уносил меня на северо-запад, будто гроб навстречу року. Такого числа незнакомых людей, сколько было пассажиров в вагоне, я не видела уже много лет. С каждой милей мое сердце все больше томилось тоской по дому.

Гроза разразилась, когда я уже добралась до Благотворительной школы, которая выглядела угрожающе, будто руины замка. Некоторое время, мокрая, дрожащая, я простояла перед дверью. Сердце у меня колотилось, и я с трудом подавляла желание убежать. В худшем случае внутри меня ожидала встреча с бессовестными преступниками, в лучшем — с незнакомыми людьми. Но я собралась с духом и постучала, а когда горничная приоткрыла дверь, принудила себя сказать: «Мне нужна работа. Быть может, вам требуется учительница?»

Моя наружность, вероятно, убедила ее, что я правда оказавшаяся в нужде женщина из приличной семьи, потому что она впустила меня в дом. «Подождите здесь. Я схожу за хозяйкой».

От бешеного струения крови в моих жилах у меня потемнело в глазах, и я почти не видела, где нахожусь. Я слышала голоса учительниц, что-то объясняющих, и учениц, повторяющих уроки. Эта пугающая какофония сдавливала мою душу в зерно ужаса, когда ко мне приблизилась маленькая полная женщина с волосами медного цвета.

Эта женщина, миссис Гримшо, назвалась и оглядела меня въедливыми карими глазами. Фигура ее была туго затянута в корсет и втиснута в зеленое кашемировое платье. Неестественный цвет волос намекал на хну. Судя по ее выговору, она была из простых, но претендовала на более высокое социальное положение.

«А вы?»

«Мисс Эмили Смит», — шепнула я, вспомнив назваться вымышленной фамилией.

«И чего вы тут хотели бы?»

Заикаясь, я изложила заранее придуманную историю, что была учительницей в школе очень далеко отсюда, а школа закрылась, и мне некуда было деться, так как у меня нет ни родных, ни друзей. Я думала, миссис Гримшо непременно поймет, что я лгу, такой неубедительной я казалась самой себе. Но она кивнула и спросила:

«А что вы преподаете?»

«Музыку», — сказала я.

Она провела меня в комнату с фортепьяно.

«Дайте-ка мне послушать, как вы играете», — приказала она.

Я села к инструменту и ощутила весь ужас того, что выставляю себя напоказ. На несколько панических секунд все ноты исчезли из моей памяти. Но каким-то чудом мои руки заиграли аккомпанемент к псалму.

Либо миссис Гримшо не заметила моих ошибок, либо они ее не смущали, потому что, когда я кончила, она сказала:

«Можете начать уроки завтра».

То, что я получила место в школе, мнилось больше бедой, чем победой. Учительница мисс Ретберн проводила меня в преподавательский дом — низкое каменное строение, разделенное на кельи. Мисс Ретберн лет сорок, она высокая, стройная, и у нее странная привычка поглаживать свой большой бюст.

«Вы разделите эту комнату со мной», — сказала она.

Потом сообщила мне часы занятий, трапез, молитв и всего прочего, но я почти не слушала. Крохотная комнатушка ужаснула меня; жить в такой тесноте рядом с незнакомой женщиной было выше моих сил.

«Учительницы свободны ходить по всей школе, — говорила мисс Ретберн. — Под запретом только дом Гримшо и старая мельница».

Затем мы пошли ужинать. За столами сидело около семидесяти девочек, но их могли бы быть сотни, такими громкими были их визгливые голоса. Я сидела за столом с преподобным Гримшо, его женой и четырьмя другими учительницами. После того, как преподобный Гримшо прочитал молитву, миссис Гримшо представила меня школьницам.

«Девочки, это мисс Смит, ваша новая учительница музыки», — сказала она.

Когда я встала и все глаза устремились на меня, я чуть было не упала в обморок от неловкости. Ужин начался, и каждый глоток вызывал у меня тошноту. Учительницы пытались завязать со мной разговор, и я отвечала коротко и неловко. Девочки поглядывали в мою сторону, перешептывались и хихикали. Уже я стала предметом насмешек, каким была в других школах. После отхода ко сну я лежала, не смыкая глаз, а моя сожительница спала. Ее дыхание заполняло комнату; я слышала учительниц в соседних комнатушках! Как я плакала о нашем доме среди пустошей! В моем жалком состоянии, как сумею я исполнить здесь то, что поклялась сделать?

Наконец я погрузилась в беспокойную дремоту. Мне снилось, что я задыхаюсь. Я проснулась и поняла, что кричу, мечусь на кровати, а другие учительницы стоят вокруг и смотрят на меня в испуге. Теперь при мне они соблюдают ту настороженную сдержанность, которая адресуется людям не в здравом уме, но мои ученицы опасливостью не страдают.

Заводилы в школе — Абигайль Уэстон и Джейн Фелл, обе красивые, наглые девочки шестнадцати лет. Они не прилагают никаких усилий, чтобы научиться играть на фортепьяно, а когда я указываю им на ошибки, смеются надо мной. Другие девочки берут с них пример, кроме Фрэнсис Каллен. Это некрасивая застенчивая фитюлька тринадцати лет, предмет насмешек. Я ощущаю родство с ней.

На второй мой вечер в школе я так истомилась по одиночеству, что, казалось мне, вот-вот умру. Я выждала, пока все заснут, затем тихонько выскользнула наружу. Ночь была жаркой, безветренной. Распухшая луна бросала неверный свет на школу. Глубокие тени одевали сад. Стрекотали кузнечики, и в воздухе висел тяжелый аромат цветов. Я вдыхала бодрящее веяние свободы, а моя затравленная душа обретала утешение в природе…

…пока из своего дома не вышел преподобный Гримшо. Я спряталась за большим дубом. Он торопливо прошел мимо меня и исчез между березами в конце сада. Из дома вышла Джейн Фелл и проследовала за Гримшо. Позади берез высилась каменная башня ветряной мельницы. Джейн и преподобный Гримшо могли идти только туда, но что они делали в этом запретном месте? Я недоумевала, каким образом Джейн бродит на свободе, когда все остальные девочки заперты в дортуарах, и какие дела у нее могут быть с преподобным Гримшо?

Быть может, это как-то связано с тем, ради чего я здесь? Я решила, что мне следует увидеть творящееся на мельнице, но тут услышала цокот лошадиных копыт и стук колес, приближающиеся к школе. Внезапно во дворе появилась миссис Гримшо. Ее въедливые глаза поблескивали в лунном свете, обозревая школу, будто в поисках непрошеных гостей. Боясь, что она обнаружит меня, я прокралась назад в постель, не сомневаясь, что что-то тут очень неладно.

На следующий день Дженн Фелл исчезла из школы. Когда я спросила, куда она уехала, мисс Ретберн сказала, что ночью ей стало плохо, и родители забрали ее домой. Но я же видела ее совершенно здоровой и не могла не спросить себя, не имеет ли случившееся с Джейн Фелл, чем бы это ни было, какого-либо отношения к жизни или смерти Изабели Уайт. И может быть, я скоро это узнаю.

Сегодня днем миссис Гримшо вызвала меня в свой кабинет. Она спросила меня: «Работа здесь вас устраивает?»

Я ответила, что да, и поблагодарила ее за ее доброту.

Миссис Гримшо самодовольно улыбнулась.

«У многих женщин есть причины благодарить нас, — сказала она. — И кое-какие благодарность свою выражают пожертвованиями. — Она показала мне конверт с десятью фунтами. — Мы как раз получили их от бывшей ученицы».

Она небрежно бросила конверт на письменный стол, а затем деловито вышла из комнаты, оставив меня там. У меня возникло особое ощущение, что она хочет проверить, не воспользуюсь ли я случаем украсть эти деньги. Сначала у меня не было ни желания красть, ни сомнений, что я должна либо доказать свою порядочность, либо буду уволена. Но ход моих мыслей внезапно изменился. При обычных обстоятельствах я бы оставила деньги лежать там, где они лежали, и удостоверила бы свою честность; но это же не была обычная школа, а я не была обычной учительницей. Отгадав, что миссис Гримшо требуется от меня не честность, а нечто другое, я опустила конверт себе в карман.

Весь день меня грызло жуткое предчувствие. Выдержала ли я ее проверку? Затем, после вечерних молитв миссис Гримшо подошла ко мне.

«Могу я поговорить с вами, мисс Смит?»

Мы вновь пошли в ее кабинет, она суровая, я напуганная и дрожащая.

«Нынче днем я показала вам кое-какие денежки, — сказала миссис Гримшо. — Они были там, когда я вышла вон. — Она показала на стол. — Вы их видите?»

«Нет, мэм», — прошептала я, заикаясь, как любая воровка, ожидающая воздаяния. Мой страх был настоящим, мне не было нужды в притворстве.

«И я не вижу, — сказала миссис Гримшо. Ее глаза заблестели, а уголки ее мокрых пухлых губ изогнула злая улыбка. — Куда же могли подеваться десять фунтов?»

«Не знаю», — сказала я, хотя сознание моей лжи лишало попытку притвориться убедительности.

«А я так думаю, что знаешь. — Миссис Гримшо обходила меня вокруг, ее шаги замыкали меня в кольцо. — Я оставила тебя одну в этой комнате с деньгами. А теперь они пропали. А только ты за весь день заходила сюда, окромя меня. — Она остановилась, как кошка, изготовившаяся к прыжку. — Карманы выверни!» — приказала она.

Трепеща под ее угрожающим взглядом, я повиновалась. И на свет появился конверт с деньгами.

«Ага! — воскликнула миссис Гримшо, выхватывая его из моей руки. — Подлая воровка. Мы-то кормили тебя, приютили и дали тебе работу: ты обманываешь наше доверие! — Праведное негодование пылало на ее лице, однако я заметила, что она очень довольна моим проступком. — Надо бы вышвырнуть тебя вон!»

«Нет, молю, не надо! — пробормотала я в нежданной панике, вдруг подумав, что неверно оценила положение вещей и потеряю мое место в школе. Как тогда сумею я обнаружить факты, могущие послужить спасению моих близких? — Мне некуда идти!»

«Надо бы сдать тебя полиции», — сказала миссис Гримшо.

Ужас сковал меня. Я в тюрьме? Ахнув, я упала на колени перед миссис Гримшо. «Смилуйтесь! Молю вас, простите меня!»

Что миссис Гримшо смаковала мой ужас, мое унижение, было очевидно.

«Сделайте со мной что угодно, — сказала я, — но разрешите мне остаться. Обещаю, я никогда больше не буду воровать».

«Есть способ, каким ты можешь избежать наказания и доказать, что заслуживаешь остаться тут», — сказала миссис Гримшо с притворной неохотой.

«Я что угодно сделаю! — вскричала я. — Все, что пожелаете!»

Скрестив руки на груди, миссис Гримшо уставилась на меня, ее въедливый взгляд примеривался и оценивал меня. Она улыбнулась, и ее улыбка стала заговорщицкой.

«Мы просто забудем твою оплошность. Хватит хныкать, иди ложись спать. Завтра ты выполнишь дли меня одно порученьице».

Я почувствовала неимоверное облегчение, что она предоставила мне новый шанс, и еще стыд, что я заклеймена как преступница.

«Благодарю вас», — прошептала я. Когда я выбежала из кабинета, жуткое предчувствие стиснуло мое сердце. Я отдала себя во власть женщины, которая, как я верила, ничего хорошего не замышляла, так чего же она ждет от меня?

20

Утром моего четвертого дня в Лондоне я позавтракала с Кэт в обширной столовой, отделанной в желтых тонах. Солнце сияло в окна, стол украшали только что срезанные цветы. Как мне хотелось бы впитать окружающую меня яркость и воздать должное превосходному завтраку из яиц, хлеба, ветчины и желе, но я тревожилась за Эмили и Энн и начинала думать, что мое присутствие в Лондоне не имеет смысла.

Тут в комнату широким шагом вошел мистер Слейд.

— С добрым утром, — сказал он небрежно и сел к столу, будто в его внезапном появлении не было ничего сколько-нибудь примечательного.

Я уставилась в тарелку, опасаясь, что он заметит захлестнувшую меня волну счастья. Кэт радостно воскликнула:

— Мой блудный братец! Чему мы обязаны честью твоего общества?

— Произошло кое-что новое, — сказал мистер Слейд. — Пожалуйста, простите, что я так долго держал вас в неведении, мисс Бронте. Я косвенным образом наводил справки о премьер-министре, но безрезультатно. Лорд Джон Рассел, по-видимому, никак не соприкасался ни с Изабелью, ни с Джозефом Локком или Исайей Фироном. Чтобы установить его роль в этом деле, мы должны спросить его прямо.

— Лорд Анвин приказал нам держаться от премьер-министра подальше, — напомнила я мистеру Слейду. — Рискнем ли мы ослушаться?

Он нахмурился, словно мысленно спровадил своего начальника к дьяволу.

— Либо это, либо мы лишимся возможности узнать, что лорду Расселу известно о господине Изабели.

— Каким образом ты доберешься до него, когда он сутки напролет занимается государственными делами и окружен людьми, которые следят, чтобы ему не мешали? — спросила Кэт.

Глаза мистера Слейда лукаво заблестели.

— Лорд Джон Рассел намерен посетить некий праздник, а я уже получил приглашение.

Он протянул мне квадратик картона кремового цвета. Элегантные печатные строки гласили: «Герцог и герцогиня Кентские приглашают вас на бал».

— Бал — удобнейший повод как бы случайно встретиться с премьер-министром, — сказал Слейд. — Мисс Бронте, не отправиться ли нам туда вместе?

Сначала я испытала привычный ужас перед любыми светскими приемами. А затем тревогу из-за практической стороны. Пока я сидела, онемев, мистер Слейд сказал:

— Какие-нибудь возражения?

Кэт взяла у меня приглашение, прочла его и воскликнула:

— Но бал же нынче вечером! Мой милый братец, мисс Бронте боится, что у нее не будет времени подготовиться.

— Бал начнется только в девять, — сказал мистер Слейд мне. — Неужели вы не успеете?

Успеть я никак не могла, так как мне нечего было надеть. Кэт бросила на меня понимающий взгляд и сказала:

— Мисс Бронте будет готова.

Она увлекла меня наверх в свою спальню и разложила на кровати чудесные мерцающие шелковые платья.

— К счастью, мы почти одного роста. Я буду счастлива одолжить вам любое для бала.

Я была благодарна ей, но страх не оставлял меня: какое отношение могли иметь ко мне наряды? Поскольку яркие цвета и глубокие вырезы мне не к лицу, мы остановили выбор на скромном сером атласе. Вечером, когда, одевшись, я стояла перед трюмо, я подумала, что не опозорюсь. Узкий корсаж и пышная юбка придавали мне внушительную осанку, а изумрудный отлив ткани зажигал каштановые переливы в моих волосах, которые Кэт уложила в модную прическу.

— Глаза у вас сверкают, как бриллианты, — сказала Кэт убежденно. — Никаких других украшений вам не требуется. Пусть он и вида не подает, не отчаивайтесь. Даже самое разбитое сердце способно исцелиться. Судьба может сотворить чары, пусть мужчина годы и годы чурался романтических привязанностей.

Я увидела, что мое лицо порозовело сильнее от мысли, что Кэт заметила мои чувства к ее брату, но ее слова заставили меня задуматься. Подразумевала ли она, что его сердце было разбито? А если да, кем была та, кого он любил?

На подгибающихся ногах, полная предвкушения, я спустилась по лестнице. В передней взад и вперед расхаживал мистер Слейд. Черный фрак и непокорные волосы придавали ему вид щегольской элегантности. Когда он посмотрел на меня еще на половине лестницы, я поймала изумленное восхищение, которое и надеялась увидеть в его глазах, но когда я нервно улыбнулась, его лицо стало непроницаемым.

— Так поехали? — сказал он безразлично.

Пока мы ехали в карете по Лондону, он не смотрел на меня и ничего не говорил.

Из кареты мы вышли на Белгрейв-сквер перед величественным особняком и присоединились к чреде великолепно одетых джентльменов и дам, шествующих к дверям, из которых доносилось пение скрипок. Мои пальцы на локте Слейда дрожали. Однако нервничала я гораздо меньше, чем в опере с Джорджем Смитом. Нарядное платье защищало меня, как броня, а мысль о возложенной на меня миссии придавала мне мужества. В огромной бальной зале нас поглотила толпа гостей. Пылала хрустальная люстра. Зеркала на стенах многократно увеличивали помещение и толпу; сотни голосов и смех перекрывали музыку оркестра.

— Мы должны отыскать премьер-министра, — сказал мистер Слейд. — Начнем танцевать, это позволит нам оглядеть всех.

Оркестр заиграл вальс. Я еще не успела возразить, что не умею танцевать, как мистер Слейд уже закружил меня. Сначала я спотыкалась, но затем обнаружила, что в такт музыки вальсирую без всяких усилий. Огни, танцующие пары, их отражения сливались воедино вокруг меня. В вихре красок и движения я четко видела только лицо мистера Слейда. Его взгляд шарил по зале, но пока мы кружились вместе, его глаза встречались с моими, сначала кратко, затем на все более длительное время. Нахмуренные брови указывали на нежелание смотреть на меня, и все же он смотрел, будто наперекор себе. Мое сердце часто билось. Действительно ли мистер Слейд привлек меня поближе к себе? Действительно ли его рука крепче сжала мою?

И когда я уже подумала, что вот-вот лишусь чувств от опьянения, мистер Слейд сказал:

— Вон премьер-министр.

Он увлек меня с середины залы к скоплению людей. В их центре находился мужчина пятидесяти с лишним лет, чьи массивная голова и широкие плечи выглядели слишком тяжелыми для невысокой хрупкой фигуры. Лицо у него было нездорово бледным. Кожа оттягивала выпуклости костей. Мистер Слейд проманеврировал со мной сквозь кольцо вокруг лорда Рассела.

— Милорд, — сказал мистер Слейд. Премьер-министр обернулся к нам с настороженной проницательностью в глазах. — Я Джон Слейд, а это мисс Шарлотта Бронте. Не могли бы мы поговорить с вами?

Лорд Джон Рассел обладал богатством и привилегиями по праву рождения, однако он воспринял современные идеи и принадлежал к партии вигов, представлявшей интересы предпринимателей и противостоявшей роялистам-тори. Он прославился, предложив знаменитый Билль о реформах, который расширил избирательные права и отнял власть у земельной аристократии в пользу негоциантов и промышленников. Принятие этих законов снискало ему огромную популярность, он поднялся до высшего поста — поста премьер-министра, но его двухлетнее пребывание на этом посту омрачалось чартистскими беспорядками, растущей нищетой и бунтами в Ирландии, а также угрозой, что революция с Континента перекинется на Англию. Теперь он без малейшего интереса взглянул на меня, затем смерил мистера Слейда взглядом с головы до ног. Он, казалось, готов был молча отмахнуться от нас.

— Это касается Изабели Уайт, — сказал мистер Слейд.

Бледность премьер-министра стала еще заметнее, его горло сжала судорога.

— Я не знаю никого с таким именем. — Его голос, аффектированный, жеманный и неуверенный, никак не гармонировал с его положением. — Прошу извинения.

Он повернулся и сбежал, не обращая внимания, какое возбуждение вызвал его внезапный уход.

— Скорее! — Мистер Слейд схватил меня за руку. — Если он улизнет, нам больше вряд ли удастся подобраться к нему.

Мы поспешили в погоню через залу. Последовали за лордом Расселом вниз по винтовой лестнице и наружу в сад. Деревья сплетались в арки между небом в бриллиантах звезд и мощенными кирпичом дорожками среди цветочных клумб. Свет из окон залы заливал сиянием все вокруг. Воздух был напоен благоуханием цветов и вонью сточных ям. Я задохнулась от нашей спешки. Мы нагнали премьер-министра у пруда с мраморной статуей Афродиты в центре. Премьер-министр повернулся к мистеру Слейду, выставив подбородок и сжав кулаки.

— Вас послала Изабель? — властно спросил он. — Ну, так можете ей сказать, что больше я не намерен иметь с ней никаких дел. И если вы немедленно не уберетесь вон, я прикажу арестовать вас за вторжение сюда.

Видимо, он счел нас сообщниками Изабели и ее господина и убежал, чтобы избежать публичного обличения. На лице мистера Слейда отразилась та же догадка.

— Изабель нас не посылала, — сказал он. — Я агент Короны на службе министерства иностранных дел.

Премьер-министр покачал массивной головой, гневно глядя на нас.

— Не верю ни единой вашей грязной лжи. Убирайтесь к дьяволу!

В отчаянии я вскричала:

— Молю вас, милорд. Мы не имеем дурных намерений против вас. Мы здесь, чтобы помочь вам.

Он обернулся ко мне с удивлением, словно недоумевая, как такая явно ничтожная особа посмела заговорить с ним.

— Изабель Уайт убили, — торопливо продолжала я. — Мы полагаем, в этом повинен тот же человек, что вынудил вас подчиниться ему. Его подручные напали на меня и чуть было не убили моего брата. Изабель утверждала, что он возглавляет заговор, угрожающий королевству. Наш единственный шанс остановить его — это объединиться.

Пальцы лорда Рассела медленно разжались, он смотрел на меня в ошеломлении.

— Изабель убили? Как это произошло?

Я с облегчением поняла, что он готов меня выслушать, и, поражаясь собственной смелости, рассказала подробности смерти Изабели; затем мистер Слейд описал убийство торговца Исайи Фирона. Пока он рассказывал, как обнаружил, что Изабель служила курьером между радикальными обществами и ее господином, который поддерживал их, лицо премьер-министра приняло выражение, с каким смотрят на руины города после осады.

— Как вы связали меня со всем этим? — спросил он.

Я объяснила, что мы прочли об этом в книге, которую Изабель послала мне. И лорд Джон Рассел, пошатываясь, направился к мраморной скамье и тяжело опустился на нее.

— Значит, правда, что близость с Изабелью отдала вас во власть ее господина? — спросил мистер Слейд.

Лорд Рассел кивнул, с видимым облегчением признаваясь в том, что был вынужден хранить черную тайну.

— Это началось в сорок четвертом году, — сказал он. — Я вел бой с оппозицией тори за предоставление гражданских прав ирландцам и наведение порядка на заводах и фабриках. Моя жена была тяжело больна, я вложил деньги в предприятия, которые лопнули, и потерял целое состояние. Я влез в большие долги, чтобы покрывать текущие расходы, и находился в таком отчаянии, что не мог спать. Я начал по ночам бродить по городу в поисках отвлечения. Как-то ночью я оказался в игорном клубе. Там я встретил Изабель.

Лицо премьер-министра покрывали тени, будто синяки, веселая музыка, доносившаяся из дома, словно насмехалась над его горестью.

— Она была распорядительницей в этом клубе. При обычных обстоятельствах я не соприкасался с такого рода женщинами. Но Изабель была красива, я томился от одиночества и был очарован.

Вот и подтверждение рассказа Изабели в дневнике, подумала я, взглянув на мистера Слейда. Но его внимание оставалось сосредоточенным на лорде Джоне Расселе.

— Я продолжал встречаться с Изабелью в низкопробных кабаках и гостиницах, — продолжал премьер-министр. — В конце концов я начал поверять ей свои невзгоды, как, полагаю, многие мужчины делятся ими со своими любовницами. — Он поморщился от отвращения к себе. — Она сказала, что знакома с кем-то, кто может оказать мне финансовую помощь. Сначала я отказался, так как понимал, что деньги получу не просто так. Но я был на грани финансового краха и умопомешательства, и настойчивые предложения Изабели обретали все большую соблазнительность. И вот как-то ночью она принесла мне пятьсот фунтов от человека, которого называла своим господином. И я взял их, как потом брал и дальнейшие суммы.

Он съежился от стыда, и мне стало жаль его.

— И что у вас просили взамен? — негромко спросил мистер Слейд.

— Вначале ничего, — ответил лорд Джон Рассел. — Я порвал отношения с Изабелью в сорок пятом году, когда повез свою жену лечиться в Эдинбург. Мое финансовое положение восстановилось, и я полагал, что мои проблемы остались позади. Как вдруг… — Его лицо стало скорбным. — В начале сорок седьмого года, примерно через шесть месяцев после моего назначения, Изабель подстерегла меня у входа в парламент. Она сказала, что ее господин требует, чтобы я заплатил ему десять тысяч фунтов. Я был в ужасе. Я сказал, что не могу и не буду платить. Но она сказала, что в таком случае моей жене сообщат о моем адюльтере. Здоровье моей жены оставалось слабым, и подобный удар мог ее убить. И поэтому я совершил непростительный поступок.

В то время я отвечал за казначейство и фонды, предназначенные для улучшения положения в Ирландии. И я украл из них десять тысяч фунтов, чтобы уплатить господину Изабели. Однако его требования на этом не остановились. Вскоре Изабель сообщила, что он хочет, чтобы с моей помощью такие-то суда отплыли из Англии без досмотра или каких-либо препятствий.

— Какие суда? — спросил мистер Слейд тоном сдерживаемого нетерпеливого интереса.

— Не помню, но принадлежали они разным торговым фирмам, — сказал лорд Джон Рассел. — И все направлялись на Дальний Восток.

— И с каким грузом? — спросил Слейд.

— Я предпочитал не знать. Я предположил, что они везут англичанок на продажу восточным богачам. И велел Изабели сообщить своему господину, что я отказываюсь быть причастным к незаконной аморальной торговле. Но она сказала, что у него есть соглядатаи в казначействе, и он знает, откуда я взял деньги, чтобы заплатить ему. И если я не обеспечу этим судам беспрепятственного отплытия, ее господин изобличит меня как растратчика. Скандал погубил бы мою политическую карьеру.

Значит, такими вот были угрозы, которыми ее господин подчинил себе премьер-министра. Алчность, неразумие и страх способны ослабить самых могущественных представителей рода человеческого.

— У меня не было выбора, кроме как подчиниться. Но, поскольку вы говорите, что господин Изабели финансирует радикальные общества, боюсь, суда служили целям даже еще более губительным, чем я предполагал. — Бледное лицо лорда Джона Рассела обрело жуткую зеленоватость. — Он, видимо, намеревается учинить беспорядки в Азии и подорвать британское господство там, как и в Европе. Его суда, вероятно, доставляли информацию, солдат и оружие заморским сообщникам.

Мистер Слейд кивнул. Я прикинула, не составляли ли ружья, изготовлявшиеся Джозефом Локком, часть секретного груза этих судов. Быть может, он тоже вынужден был служить господину Изабели и снабжать его оружием против своей воли. Узнал ли он позднее, для каких изменнических целей предназначалось это оружие, и убил себя, лишь бы избежать разоблачения? Быть может, Исайя Фирон переправлял это оружие и погиб, потому что был звеном в цепи, соединявшей Изабель Уайт и Джозефа Локка с человеком, который управлял всеми ими. Мне вспомнились слова Изабели, что злодей стремился обрести власть королей.

— Кто тот, кто принуждал вас? — настойчиво спросил мистер Слейд.

Премьер-министр покачал головой.

— Я ни разу не встречался с ним. Я не знаю его имени. Изабель отказывалась назвать его. Она была единственным связующим звеном между ним и мной.

И смерть Изабели, Локка и Фирона разорвала цепь. Слейд сказал:

— Вы не можете сказать, в каком игорном клубе вы познакомились с Изабелью?

Лорд Джон Рассел ответил, что не помнит, так как пытался вычеркнуть из памяти это тягостное время. Враждебность обострила его черты, он тяжело поднялся со скамьи и сказал:

— За содеянное меня могут повесить. Если вы доложите своему начальству о сказанном мною, я буду все отрицать. Мое слово, безусловно, перевесит ваше, и вы окажетесь в более тяжелом положении, нежели я.

Тем не менее он не сумел скрыть ужаса, что его преступления могут стать явными.

Мистер Слейд, очевидно, понял, какое преимущество он имеет над премьер-министром, так как он сказал:

— Мисс Бронте и я сбережем вашу тайну при одном условии.

У лорда Джона Рассела вырвался хриплый угрюмый смешок.

— Вы торгуетесь со мной? Ваша дерзость поразительна.

Он повернулся, чтобы уйти, но, не сделав и нескольких шагов, с неохотой остановился.

— Если господин Изабели свяжется с вами и потребует новых услуг, сообщите мне сейчас же, — сказал мистер Слейд. — Определите, кому принадлежат суда, обеспечить которым безопасное отплытие из Англии поручают вам, и каков их груз. Помогите мне установить личность и схватить злодея, и я оберегу вас от разоблачения и кары.

Лорд Рассел задумался.

— Если вы получите анонимное письмо, адресованное вам в министерство иностранных дел, вам следует принять его к сведению, — наконец сказал он, а затем покинул нас.

— Ну, видимо, тут больше не узнать ничего, — сказал мистер Слейд. — Пожалуй, мы можем уйти.

Однако он не сдвинулся с места. Он смотрел на меня странным взглядом, пробудившим трепет в моей груди. Деревья и тьма прятали нас от бальной толпы, и наше уединение нарушала только мраморная Афродита, неподвижная и безмолвная.

— Ваша речь перед премьер-министром обеспечила нам победу, — сказал мистер Слейд, и я услышала в его голосе новое уважение и теплоту. — Поздравляю вас. — И добавил ворчливо: — Я также должен сказать вам, как очаровательно вы выглядите сегодня вечером.

Во мне поднялась такая волна гордости и счастья, что я не сумела найти ответа. Ночь словно возвеличили освежающий ветерок, медленное вращение небесного купола и прилив надежды, заплескавшийся у меня в сердце.

Я не грезящая юная девушка, верящая, будто летний вечер таит в себе магию или что красивое платье, вальс и успешное сотрудничество могут воздействовать на судьбу. Но мои отношения с мистером Слейдом изменились в эту ночь, и в последующие дни они продолжали изменяться, к моей радости и трепету.

21

То, что произошло на балу, ввергло меня в такое смятение чувств, что в ту ночь я лихорадочно металась на постели, не в силах превозмочь вихрь хаотических мыслей, а затем, уснув, вальсировала с мистером Слейдом. Проснулась я, задыхаясь от предвкушения того, что мог принести наступающий день.

Когда я спустилась в столовую и села завтракать с мистером Слейдом и Кэт, он протянул мне два письма. Одно было от Эмили, другое от Энн. Первым я вскрыла письмо Эмили и, пока читала, меня преисполнила тревога.

— Эмили пишет из Хоуорта. Она покинула Благотворительную школу, но ничего не объясняет. Что могло произойти?

Серьезное выражение на лице мистера Слейда говорило об его опасении, что Эмили каким-то образом скомпрометировала наши розыски.

— Что пишет Энн?

Ее письмо пугало еще больше, о чем свидетельствуют ее собственные слова:

Моя милая Шарлотта!

Пишу в спешке, чтобы сообщить важные новости.

На следующий день после появления таинственного посетителя мистер Локк и я опять обедали вместе. Он выглядел настолько более измученным и ушедшим в свои мысли, что я осмелилась спросить о причине. С неубедительной поспешностью он попытался заверить меня, что все в полном порядке.

Когда я созналась, что видела, как он спорил с каким-то мужчиной вчера ночью, и спросила, не из-за этого ли мужчины он встревожен, его лицо смертельно побелело. Он покачнулся в своем кресле. На лбу заблестела испарина в свете свечей. Я бросилась к нему и налила ему вина, которое он выпил одним глотком. Я утерла салфеткой ему лоб, и он судорожно вздохнул, когда краска вернулась на его щеки.

Едва он смог заговорить, как поблагодарил меня за помощь и извинился, что обеспокоил меня. Такая вежливость в тяжелую минуту усилила мою симпатию к Генри Локку. Он выглядел почти мальчиком, и мне захотелось ласково его обнять. Нерешительно я спросила, не поделится ли он со мной своей тревогой, а вдруг я смогу ему помочь?

Наверное, во мне есть что-то такое, что вызывает доверие. Подруги, наниматели и совершенно незнакомые люди рассказывали мне про свои беды. И теперь Генри Локк признался, как он пытался уговорить своего старшего брата Джозефа не поручать ему управление семейным Ружейным заводом, ибо чувствовал, что тот вынужден отойти от дел против воли. Тем не менее мистер Джозеф Локк на следующий же день объявил о своем решении рабочим.

На этом месте своей печальной повести Генри Локк содрогнулся.

— Жена Джозефа прислала сказать мне, чтобы я немедленно возвращался домой. Едва я вошел, она сказала, что он заперся у себя в кабинете, и она слышала звук выстрела. — Его лицо мучительно исказилось, будто он вновь переживал увиденное тогда. — Я взломал дверь и увидел, что Джозеф упал на свой письменный стол. Его голова лежала в луже крови. В комнате стоял запах пороха. Пистолет выпал из руки Джозефа на пол.

Прошептав слова соболезнования, я решилась спросить, почему его брат покончил с собой. Мистер Локк ответил, что Джозеф не оставил никаких объяснений, но неделю спустя после его смерти он начал понимать.

— Я задержался на заводе допоздна, — рассказывал он мне, — проверяя счетные книги. Шел уже одиннадцатый час ночи, и я был совсем один. Внезапно в комнату вошел мужчина, которого вы видели вчера. Я спросил, кто он такой и что ему нужно. Он не назвался, и я все еще не знаю его имени. Он заявил: «Я здесь, чтобы забрать ружья, которые заказал Джозефу Локку».

Меня охватило волнение, так как я почувствовала, что сейчас услышу нечто важное.

Генри Локк продолжал:

— Он потребовал, чтобы я отпер склад. Затем вышел из моего кабинета, словно ждал, что я последую за ним и выполню его распоряжение. Я кинулся за ним со словами: «Мой брат умер. Мне ничего не известно о вашей сделке с ним. И я должен получить какое-то доказательство, прежде чем я выдам вам ружья».

У склада стояли четверо. Они схватили меня и пригрозили избить, если я не подчинюсь. И я беспомощно смотрел, как они выносили ящики с ружьями и грузили их в фургон. Затем они все забрались в фургон и приготовились уехать. Вожак сказал мне, что мой брат уже получил уговоренную сумму, и что раз Джозеф умер, выполнить условие сделки обязан я. Он сказал, что ему требуются сотни ружей, пистолетов и пушек и что он явится за ними через две недели.

Я возразил, что такого количества оружия завод не может изготовить за подобный срок, и назвал его вором. Я сказал, что сообщу о нем властям. Но он ответил, что есть вещи, которые мой брат хотел держать в секрете. Он упомянул, что одна из них касается мисс Изабели Уайт и что раскрытие этого и других секретов не только погубит Оружейный завод Локка, но и обесчестит память Джозефа и мое доброе имя.

Генри Локк испустил вздох отчаяния.

— Я предположил, что Джозеф вел себя неблаговидно с гувернанткой детей, но было очевидно, что он сделал еще что-то, даже еще более ужасное, и оказался во власти этого человека и платил оружием за безопасность свою, нашей семьи и фирмы. Я подумал, что если я выполню условия сделки, то смогу предотвратить катастрофу, которой боялся Джозеф. Но через две недели у меня не хватило половины. И вчера он пришел потребовать остальное.

Свечи почти догорели. Генри Локк, в тисках отчаяния, признался в опасении, что даже если бы он смог поставить оружие, требования не прекратятся, фирма обанкротится, и его семья будет разорена.

— Но, конечно же, должен быть какой-нибудь другой выход, — сказала я. — Может быть, тайна вашего брата не так опасна, как вам внушили. У вас есть хоть какое-то представление, в чем она заключается?

— Ни малейшего, — ответил он. И всю правду он узнает, только если шантажист исполнит свою угрозу и разразится скандал.

Думая о мистере Слейде, я упомянула, что у меня есть друг на службе Короны, который сумел бы ему помочь. Генри Локк умолял меня не обращаться ни к моему другу, ни к кому-либо еще. Он знает, что его брат нарушил закон, и не может допустить, чтобы за грехи Джозефа пострадала семья. Вино в стакане заплескалось, когда он содрогнулся от страха, но он объявил, что попытается поставить оружие и будет молиться, чтобы дело на этом завершилось.

Я не могла разделить его слепой веры, так как полагала, что за этими бедами стоит зловещий господин Изабели Уайт, не знающий милосердия. Я решила узнать побольше, и на следующий день случай представился.

Дети отправились в гости к друзьям. Я осталась без всяких дел и с большим желанием вырваться из этого мрачного дома, а потому попросила кучера свозить меня в Бирмингем. Там перед табачной лавкой я заметила мужчину и узнала его крючковатый нос и выпирающий подбородок. Тот самый человек, который угрожал Генри Локку. Он пошел дальше, а мной овладел необоримый порыв.

Я велела кучеру подождать и выскочила из экипажа. Толпы перед лавками заслонили его, и он было исчез из виду. Но затем я заметила, как он прошел мимо церкви, и поспешила вдогонку. Мы шли через кварталы, становившиеся все более убогими, затем он свернул в мощенную булыжником улочку с ветхими трущобными домами по сторонам. Он вошел в грязную кирпичную пивную под названием «Бочка и стаканчик». Я осторожно заглянула через окно в полутемное помещение. Мужчина, за которым я следила, сидел с кружкой за столом, где пили неотесанные мужланы, по виду безработные поденщики.

Я настолько сосредоточилась, что заметила двух свернувших в проулок мужчин, только когда они поравнялись со мной. Невежественные молодые оболтусы, злорадно ухмыляющиеся. Они надвинулись на меня, и от страха я онемела.

— И что это тебя тут заинтересовало? — сказал первый, кивая на «Бочку и стаканчик».

Я замотала головой в немом ужасе.

— Может, она мужика высматривала? — съехидничал второй.

Подталкивая друг дружку локтями, они обменялись хитрыми взглядами и сильно захихикали, потом ухватили меня за локти. В панике я начала вырываться и просить, чтобы они меня отпустили. Они гоготали, сыпали насмешками и тащили меня дальше.

Я звала на помощь, и к нам направился констебль. Пара ударов его палкой, и негодяи пустились наутек. Он осведомился, как я, и я ответила, что со мной все в порядке и поблагодарила его. Констебль проводил меня до моего экипажа, выговаривая мне, что приличным барышням тут не место. И, воспользовавшись случаем, я описала ему мужчину в пивной, мучителя Генри Локка, и спросила:

— Вы не могли бы мне сказать, кто он?

Констебль сказал:

— Нет, но он из тех, от кого вам следует держаться подальше, что так, то так.

Но я все равно не сомневалась, что мужчина в пивной связан с тем, кто повинен в убийстве Изабели Уайт и самоубийстве Джозефа Локка, а также в нападениях на тебя, милая Шарлотта. Сожалею, что не сумела установить его личность, и уповаю, что мне представится случай искупить мою неудачу.

Энн.

После того как мы с мистером Слейдом прочли письмо, я вскричала:

— Если бы констебль не оказался поблизости, Энн могла бы стать жертвой этих мерзавцев. Мне следовало предвидеть, что она может попасть в беду! Она должна немедленно покинуть Бирмингем!

То, что мистер Слейд не напомнил мне, как он предупреждал нас об опасности, делает честь его тактичности.

— Бесспорно, Энн должна уехать. Она узнала больше, чем ей понятно. Мы получили описание таинственного мучителя Генри Локка, а также название пивной. — Мистер Слейд сосредоточенно прищурился. — «Бочка и стаканчик» служит местом встреч чартистских агитаторов. Я, пожалуй, понял, какое место отведено этому человеку в плане господина Изабели.

— Я сейчас же напишу Энн, чтобы она вернулась домой, — сказала я, вставая.

— Даже лучше: мы заедем за ней. Поездка в Бирмингем на поиски человека, которого видела Энн, обещает больше, чем задержка в Лондоне на случай, если премьер-министр вдруг свяжется с нами.

Кэт распорядилась подать экипаж, а я поспешила в спальню собрать вещи. И утро еще не кончилось, когда мы с мистером Слейдом сели в поезд на Бирмингем.

22

Мы все испытываем эмоции, признаться в которых было бы страшнее смерти, а также ощущения, которые вызывают стыд и сознание вины. Упиваться тем, что прискорбно, кажется грехом; что зло способно вызывать такое наслаждение, показывает, сколь своевольна человеческая натура. Зрелище людского насилия должно бы отталкивать меня, и все же при некоторых обстоятельствах я чувствую тот же пьянящий восторг, как когда я вижу бушующую грозу или обрушивающиеся на скалы океанские валы. Вот в чем я убедилась, к своему позору, во время моей поездки в Бирмингем с мистером Слейдом.

Когда мы приехали туда, он поместил нас в доме знакомой ему респектабельной супружеской пары — с мужем, ушедшим на покой сержантом армии Ост-Индской компании, мистер Слейд в свое время служил. Нам с Энн отвели удобную комнату наверху, и там мы, радуясь нашему воссоединению, обсуждали пережитое. У наших хозяев было двое сыновей, констеблей. В этот же вечер они с мистером Слейдом отправились на поиски мужчины, вымогавшего ружья у Генри Локка. Энн легла спать, но я сидела и ждала, слишком взволнованная, чтобы уснуть. Я думала о том, как изменились мои отношения с мистером Слейдом. Хотя мои чувства к нему усилились, я ощущала себя с ним гораздо свободнее, чем с кем-либо из знакомых мне мужчин. Мы словно обрели не выразимую словами гармонию, пути наших жизней скрестились, и мы вместе устремлялись навстречу какой-то неведомой судьбе. Но кем был Джон Слейд? Теперь я могла бы насчитать много часов, проведенных нами друг с другом, и тем не менее твердо я знала лишь одно: он имел обыкновение исчезать, оставляя меня ждать.

На заре мистер Слейд вернулся. Я поспешила встретить его.

— Что произошло? — спросила я.

— Мы арестовали троих в «Бочке и стаканчике», — сказал мистер Слейд. Его волосы и одежда были в беспорядке. — Один из них, возможно, вам знаком. Другой подходит под описание мисс Энн того мужчины, которого она проследила туда. Мне придется попросить вас обеих посетить тюрьму и опознать этих людей.

Мистер Слейд отвез нас обеих в бирмингемскую тюрьму, мрачную, построенную из красного кирпича темницу на Мур-стрит. Через зарешеченные окна обитатели тюрьмы выкрикивали грубые насмешки по адресу прохожих. Окружающую ее стену венчали острые клинья. Снаружи констебли выгружали из фургонов людей в кандалах. Надзиратель отпер массивную, окованную железом калитку. В караульной он отправил Энн и меня в чулан, где женщина с рубленым лицом ощупала нас с головы до ног и пошарила под нашей одеждой в поисках спрятанного оружия или другой контрабанды. Пока мистер Слейд и надзиратель вели нас по лабиринту мрачных коридоров, освещенных закопченными газовыми фонарями, меня все больше охватывала робость.

За ржавой решеткой окон я различала арестантов, марширующих вокруг двора. Вонь мочи, экскрементов и горечи становилась все омерзительнее по мере того, как мы все дальше углублялись в недра тюрьмы. Стены и пол коридоров были склизкими от вонючей сырости. Крики, стоны, гомон хриплых голосов доносились с тюремных ярусов точно эхо. Стражники в синих мундирах патрулировали коридоры под побрякивание связок ключей на поясах. Арестанты в цепях скалились на Энн и меня, пока их проводили мимо. Мистер Слейд остановил нас возле двери со стеклянным окошечком на уровне глаз.

— Поглядите внутрь, — сказал мистер Слейд Энн. — Вы узнаете мужчину, чью внешность описали в своем письме?

Энн прищурилась в окошечко. Я посмотрела через ее плечо в помещение с истертым дощатым полом, белеными стенами и голыми газовыми трубами. Два констебля стояли на страже возле трех мужчин, сидящих на скамьях за столом. У одного было рубленое лицо с крючковатым носом. Правый глаз у него был подбит, одежда запятнана кровью. Видимо, арест этой троицы дался мистеру Слейду нелегко.

— Вот тот человек угрожал Генри Локку, — сказала Энн.

Мое внимание привлек арестант, сидевший напротив мужчины, опознанного Энн. Черный костюм, голова забинтована. Эти рыжие волосы и грубое жесткое лицо были запечатлены в моей памяти навеки.

— Тот, что забинтован — один из двух, напавших на нас в поезде и приходивших в Благотворительную школу! — вскричала я.

Мистер Слейд сверкнул быстрой торжествующей улыбкой.

— Я по вашему рисунку догадывался, что это он. То есть наша охота оказалась вдвойне успешной. Ну, а третий?

Худая фигура, прилизанные волосы и острые черты лица придавали этому третьему сходство с борзой. Суженные глаза рыскали туда-сюда, и он нервно постукивал ногой. Его одежда щеголяла прорехами и почти оторванным рукавом. Ни Энн, ни я никогда его не видели.

Мистер Слейд поблагодарил нас за помощь, затем сказал:

— Кеб отвезет вас обратно, пока я буду допрашивать арестантов.

Энн согласилась с радостью, но я сказала:

— Я хочу видеть и слышать, в чем признаются эти люди.

Мистер Слейд встал между дверью и мной с выражением сильного неодобрения:

— Это зрелище не для женских глаз.

— Оно не может быть страшнее убийства, которое я видела, — возразила я.

Он нахмурился с явным нетерпением приняться поскорее за дело, не желая тратить время на пререкания.

— Ну, если вы так хотите…

Надзиратель торопливо увел Энн. Мистер Слейд проводил меня в соседнюю комнату. Окно с железной решеткой позволяло видеть, что происходит в помещении с арестантами. Мистер Слейд придвинул для меня стул к окну.

— Смотрите сколько хотите, но ведите себя тихо, — сказал он и сразу ушел.

Я поспешила сесть. И тут же увидела, как мистер Слейд вошел в соседнее помещение. Констебли встали «смирно», арестанты подобрались, глядя на мистера Слейда с враждебной настороженностью. Должна признаться, я с немалым сочувствием относилась к делу чартистов — вопреки мятежам, вспыхивающим во имя этого дела, — так как считала вполне разумными требования иметь голос в управлении страной и верила в добрые намерения тех, кто их выдвигал. Но эти люди, казалось, принадлежали к презренному сброду, для которого волнения в обществе всего лишь повод к бесчинствам.

— Я ничего дурного не делал, — сказал мой рыжий враг надменно, тоном образованного человека отнюдь не низшего класса. — Почему я арестован?

— Вопросы задаю я, — отрезал мистер Слейд.

— Ну тогда можете отпустить меня немедленно, — последовало в ответ, — так как мне нечего вам сказать.

Остальные двое вызывающе закивали.

— Нет, есть, — сказал мистер Слейд. Держался он спокойно, но дышал решимостью. — Во-первых, вы назовете мне свои имена.

— Джо Мот, — сардонически сказал мой враг.

— Питер Игрец, — сказал с грубым северным выговором шантажист, требовавший от Локка оружие.

— Джон Джонс, — сказал борзой. Выговор у него был, как у лондонского кокни.

Мистер Слейд и констебли схватили арестантов, скрутили им руки за спиной и шмякнули их об стену. Те вырывались и выкрикивали проклятия.

— Ваши настоящие имена, будьте так добры, — сказал мистер Слейд.

Истинной леди подобало бы отвернуться от зрелища насилия и заткнуть уши, чтобы не слышать грязную брань. Мне следовало бы испытать отвращение, глядя, как мистер Слейд принуждает арестантов к признанию. Но его действия пробудили во мне какой-то первобытный инстинкт. Мое дыхание участилось, меня пронизало темное наслаждение, и я наклонилась ближе к окну.

Арестанты сломались. Мой враг открыл, что он Чарльз Огден, шантажист оказался Сидом Джейксом, а третий — Арти Кроу.

— Благодарю вас, — сказал мистер Слейд так вежливо, словно вел светскую беседу. Он и констебли подтолкнули их к скамьям. — Теперь вы можете сесть.

Они подчинились, злобно глядя на мистера Слейда — их ненависть была будто фонтаны крови в воздухе. Хотя я и расстроилась, что мистер Слейд прибегает к насилию, чтобы получить факты, эта до сих пор скрытая черта его личности заворожила меня. И я ничуть не сочувствовала преступникам.

— Мистер Огден, почему вы с вашим другом напали на двух мисс Бронте в поезде вблизи Лидса одиннадцатого июля? И по чьему приказу?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Огден. — Вы не того арестовали.

Сказал он это столь убедительным тоном, что даже я, его тогдашняя жертва, почти ему поверила.

Мистер Слейд обратился к Джейксу:

— Кто получатель оружия, которое вы украли с Ружейного завода Локка?

— Никакого оружия я никогда не крал, — пропыхтел шантажист, но я заметила в его глазах страх виновности.

Кроу, третий, следил за происходящим с такой настороженностью, что мне стало ясно: ему есть что скрывать. Мистер Слейд бросил на него острый взгляд, а затем обратился ко всем троим:

— Почему вы были в «Бочке и стаканчике»?

— Чтобы выпить, — сказал Огден.

Я поняла, что он их вожак. Он воинственно заявил мистеру Слейду:

— Это возмутительный произвол. У вас нет права задерживать меня здесь. Я ухожу.

Он встал, как и остальные двое. Мистер Слейд загородил дверь.

— Попытайтесь, если хотите. — Они заколебались, и презрительная улыбка искривила губы мистера Слейда. — А! Вы избиваете беспомощных женщин, но предпочитаете избежать драки со мной. Какой же вы трус!

Огден стиснул кулаки. Я поняла, насколько ему непереносимы эти насмешки в присутствии его друзей. Я сдвинулась на краешек стула, почти прижав лицо к решетке.

— И вы дурак, что подчиняетесь хозяину, который бросает вас терпеть последствия преступлений, которые заказал он, — провокационно добавил мистер Слейд.

От бешенства забыв о всякой осторожности, вынужденный доказать свою мужскую смелость, Огден кинулся на мистера Слейда, который уклонился от молотящих кулаков и ударил его в живот. Огден взревел от боли, согнулся пополам, а затем боднул мистера Слейда в грудь. Они налетели на дверь и сцепились друг с другом. Я опасалась, как бы мистер Слейд не пострадал, и все же трепетала от восторга, глядя на его напряженное лицо и мускулы. Мне вспомнилось, что когда-то он был солдатом на Востоке и шпионом на Континенте. Те же самые руки, которые прикасались ко мне, сейчас готовы были нанести увечье, даже убить. Меня это не трогало.

Пока мистер Слейд и Огден дрались, Джейкс метнулся к двери. Один из констеблей ухватил его, и вихрь взметывающихся кулаков поглотил эту пару. Мистер Слейд отшвырнул Огдена второму констеблю. Тот схватил его, и они начали драться. Мое сердце бешено билось, губы полуоткрылись. Теперь я поняла, почему хоуортские мужчины стекались в «Черного быка» на боксерские матчи. Мистер Слейд шагнул к Кроу, и тот боязливо попятился.

— Только не бейте меня! — простонал Кроу.

Констебли повалили Огдена и Джейкса ничком на пол и сели им на спины.

— Я пощажу вас, если вы заговорите, — сказал мистер Слейд Кроу.

Я поняла, что мистер Слейд наметил Кроу как слабейшего в шайке. Беря верх над другими, он рассчитывал заполучить перебежчика.

Кроу воскликнул:

— Ладно! Все правда! Чарли напал на энтих женщин. Сид забрал ружья.

— Заткни пасть! — взвыл Огден, придавленный тяжестью констебля к полу. Из носа у него текла кровь, рыжие волосы слиплись от пота.

Джейкс, бессильно распростертый на полу, сказал Кроу:

— Чертов предатель, ты заплатишь, что выдал меня! — В отместку он заявил мистеру Слейду: — Это он убил желтоволосую сучку, ну, гувернантку у мистера Локка.

Я растерянно уставилась на Кроу. Это его я видела, когда он ударил ножом Изабель Уайт! Мистер Слейд на миг окаменел от изумления, что его охота увенчалась арестом убийцы. Мне даже не верилось, что Энн, моя маленькая сестренка, подвела нас к этому открытию. Мистер Слейд взглянул на меня, и мы разделили удовлетворение, что одна тайна раскрылась.

— Энто он сказал, чтоб сделать энто, — лепетал Кроу, отчаянно стараясь выгородить себя. — Энто он велел Чарли похитить энту самую Бронте, а Сиду раздобыть ружья.

— Кто? — спросил мистер Слейд, грозно нагибаясь над съежившимся злодеем.

— Он нас убьет, если ты скажешь, олух! — крикнул Огден.

— Ничего больше не говори! — сказал Джейкс.

Они явно боялись своего хозяина больше, чем служителей закона. Глаза мистера Слейда блеснули, едва он учел этот факт.

— Мистер Кроу, вы сознались в убийстве. И будете за это повешены. — Кроу уныло скорчился на скамье, а мистер Слейд повернулся к Огдену и Джейксу: — У меня есть свидетели шантажа Генри Локка и нападения на обеих мисс Бронте. При обычных обстоятельствах вы отправились бы в тюрьму, но ваш наниматель возглавляет заговор с целью разрушить порядок в Европе и подорвать британское правительство. Преступления, которые вы все совершали по его указке, делают вас повинными в государственной измене, а государственная измена карается смертью.

Огден и Джейкс нахмурились; я догадывалась, какие панические мысли мелькают у них в голове.

— Но если вы окажете содействие, я смягчу ваши приговоры, — продолжал мистер Слейд. — Сообщите мне имя и местопребывание человека, толкнувшего вас на преступления, и я обещаю защитить вас от него.

Я пришла в ужас, что эти преступники могут избежать полной меры наказания, однако я понимала, что Кроу, Огден и Джейкс — всего лишь мелкая дичь, а мистер Слейд искал добычу покрупнее. Послабление им станет ценой, которую он готов заплатить, чтобы поймать их нанимателя.

Джейкс издал презрительный смешок.

— Укрыться от него нельзя нигде, и нет никого, кто мог бы защитить нас.

— Выдать его — это единственный ваш шанс остаться в живых, — сказал мистер Слейд. — Когда он узнает о вашем аресте, то будет считать, что вы его выдали, не проверяя, так это или не так. Вот ваш выбор: помогите мне схватить его, чтобы он не смог с вами разделаться, и можете больше его не бояться. Откажитесь от моего предложения, и будете либо повешены, либо он вас убьет.

Прошла краткая вечность. Джейкс и Кроу глядели на Огдена, который вздохнул с покорностью судьбе и кивнул. Я восхищалась мистером Слейдом. Ведь хотя его сила давала ему преимущество над ними, победу ему принес именно ум. Констебли усадили Огдена и Джейкса на скамьи так, как они сидели прежде. И они поникли, сокрушенные поражением.

Мистер Слейд встал перед столом.

— Кто ваш наниматель?

— Француз по фамилии Ле Дюк, — с неохотой буркнул Огден.

Наконец-то мы получили имя таинственного господина Изабели.

— Где я могу его найти? — Мистер Слейд держался невозмутимо, только его напряженный взгляд выдавал, с каким нетерпением он ждет получить все необходимые сведения.

— Он живет в Брюсселе, — сказал Огден.

Подталкиваемый мистером Слейдом Огден назвал адрес, но я его не расслышала из-за бури нахлынувших на меня чувств. Брюссель неизбежно напоминал о муках, которые я вытерпела там.

— Ле Дюк — кто он? — спросил мистер Слейд.

— Член Общества времен года.

Это, как я узнала позже, было французское тайное радикальное общество. Огден был вынужден сказать, что Ле Дюка чуть было не арестовали за организацию мятежей в Париже, и он скрылся в Бельгии.

— Как вы встретились с ним? — спросил мистер Слейд у арестантов.

— А мы его никогда в глаза не видели, — сказал Огден, и остальные двое подтвердили его слова. — Он нанял нас через бирмингемский политический союз.

Я узнала название одной из тамошних чартистских организаций, а Огден продолжал:

— Он и члены этого союза хотели, чтобы революция распространилась бы и на Англию. Он снабдил их деньгами для платы подстрекателям, чтобы те толкали горожан на бунты.

Иными словами, какая-то фракция внутри союза выбрала насилие как средство добиться социальной реформы, опираясь на поддержку французского радикала, который, видимо, использовал Изабель Уайт в качестве своего курьера для связи с тайными обществами по всему миру. Беспорядки подразумевали легкие деньги для Джейкса, Огдена и Кроу, а когда чартистское движение сошло на нет, Ле Дюк нашел им другую работу.

— Он заплатил мне, велел поразнюхать в Йоркшире, разузнать про энту Бронте, — бубнил Кроу, ежась. — Я залез к священнику в дом, чтоб украсть книгу, которая ему требовалась, но кто-то меня чуть не сцапал. Пришлось дать деру.

Он был тем неизвестным, который расспрашивал хоуортцев и чуть не убил Брэнуэлла!

Под дальнейшим нажимом выяснилось, что тем, кто преследовал меня в оперном театре и обыскал мою комнату в «Кофейне Капитула», был Огден.

— Как вы намеревались поступить с мисс Бронте, похитив ее? — Гнев окрасил спокойный голос мистера Слейда, и мне было приятно подумать, что это указывало на нечто большее, чем простую озабоченность случившимся со мной.

— Я должен был отвезти ее в Керкстолское аббатство, — сказал Огден. — Кто-то должен был встретить нас там и увезти ее дальше. Не знаю куда.

Была бы я увезена за море и передана злодею Ле Дюку? Требуюсь ли я ему и теперь?

Мистер Слейд допрашивал арестантов еще довольно долго, но, видимо, ничего больше о Ле Дюке не узнал.

— Так что с нами будет? — требовательно спросил Джейкс.

— Пока вы останетесь в тюрьме под постоянным надзором, — сказал мистер Слейд.

Они угрюмо смирились со своей участью. Мистер Слейд покинул помещение, и я встретила его в коридоре. Мы вышли из тюрьмы, испытывая взаимную неловкость: ведь я видела, как он действовал. Только когда мы сели в карету, мистер Слейд наконец нарушил молчание.

— Я сожалею, — сказал он, глядя в окошко. — Некоторые требования моей работы столь же неприятны для меня, как, наверное, и для вас. — Его лицо в профиль было исполнено напряжения. — Вы меня простите?

Я сказала:

— Я вас прощаю. — Но простить себя за жгучие ощущения, владевшие мной, пока я наблюдала за ним, мне не удалось.

Мистер Слейд повернулся ко мне. Наши взгляды встретились, и мне стало ясно, что он угадал, какие чувства я испытывала, глядя, как он вырывает признание у преступников. Я сгорала от стыда. Какой извращенной, противоестественной женщиной должен он считать меня! Однако его лицо смягчилось, и у него вырвался вздох облегчения почти напополам со смехом. Странная сладкая радость согрела меня. Он не поставит мне в вину грешное удовольствие, которое я испытывала, потому что тоже его испытывал. Происходившее в тюрьме было своего рода интимной близостью между нами. Пока карета катила по улицам Бирмингема, я нетерпеливо ждала, что скажет мистер Слейд.

— По-видимому, Ле Дюк и есть преступник, которого мы разыскиваем, — сказал мистер Слейд. Хотя говорил он о нашем расследовании, а не о нас самих, его голос дрогнул. — Возможно, разгадку тайны следует искать в Бельгии.

23

Тут я должна на время прервать мой собственный рассказ, чтобы изложить важные события, касающиеся моей сестры Эмили. Вечером, в день допроса бирмингемских преступников, Энн, мистер Слейд и я возвратились в Хоуорт. Я обходилась с Энн по-новому, уважительно, и она это, видимо, оценила. Эмили держалась по-особому отстраненно. Когда я спрашивала ее, что произошло в Благотворительной школе, она отвечала мне с большой неохотой. И всю историю целиком я узнала, лишь прочитав в ее дневнике нижеследующее описание событий.

Из дневника Эмили Бронте

11 июля 1848 года.

На заре я постепенно очнулась от сна и увидела у моей постели миссис Гримшо.

— Оденься, жду тебя в прихожей школы.

Вороватая мина придала ее распоряжению зловещность, но я подчинилась. Внутри безмолвной опустелой школы миссис Гримшо зажгла свечи для нас обеих, отперла дверь подвала и повела меня вниз по лестнице в тюремный лабиринт коридоров с земляными полами и сырыми затхлыми каменными стенами. Я дрожала, ощущая, что это место таит зло. Мы вошли в каморку, выкопанную в земле. Маленькая девочка стояла, привязанная к деревянному столбу веревками, стягивавшими ее запястья и щиколотки. Это была Фрэнсис Каллен, моя застенчивая ученица. В тонком белом балахончике и босая. Волосы ее были растрепаны, лицо в потеках слез. При виде нас она съежилась и всхлипнула. Я ошеломленно смотрела на нее.

— Фрэнсис плохо себя вела, — сказала миссис Гримшо, — и должна быть наказана. — Она протянула мне кожаный ремень. — Дай ей двадцать плетей. Бей сильно, но чтоб рубцов не осталось.

Так вот как я должна была заплатить за то, что она спустила мне мое воровство! Оглушенная ужасом, я стояла, окаменев… Миссис Гримшо вышла из каморки и закрыла за собой дверь, ее шаги поднялись вверх по ступенькам. Я обернулась к Фрэнсис, она смотрела на меня округлившимися от ужаса глазами. Я бросила ремень, поставила свечу на пол, опустилась на колени перед Фрэнсис и обняла ее.

— Не бойся, — сказала я. — Я не сделаю тебе больно. — Напряженное дрожащее тельце Фрэнсис расслабилось, и она зарыдала. Ее страдания разрывали мне сердце. — Почему миссис Гримшо хочет так строго наказать тебя?

— Я рассердила преподобного Гримшо, — прошептала Фрэнсис.

— Чем? — спросила я, недоумевая, что могла сделать эта кроткая послушная девочка.

Она судорожно сглотнула, словно подавившись воспоминанием.

— Что произошло, Фрэнсис? — спросила я настойчиво.

— Я не должна говорить, — всхлипнула она.

— Я никому не скажу, — обещала я.

Это словно бы успокоило Фрэнсис.

— Он повел меня с собой на мельницу, — сказала она дрожащим голоском так тихо, что я еле расслышала. — Он… он велел мне раздеться и лечь на пол… мне стыдно говорить про это!

Она снова вся затряслась, и мне стало дурно от ужаса. Теперь казалось несомненным, что преподобный Гримшо использует мельницу для безнравственного поведения с ученицами, включая Джейн Фелл, и вот теперь Фрэнсис.

Тут я заметила, что по ее голым ножкам ползут струйки крови, и мой ужас утроился. Такое кощунство!

— Я заплакала, — продолжала шептать Фрэнсис. — Он велел мне перестать, сказал, что приютил меня и кормил, и я должна быть рада отблагодарить его. — Она снова заплакала. — Он ударил меня и нагнул. Сказал, что я должна научиться ублажать мужчин и не жаловаться. Мне так больно было! — Всхлипы Фрэнсис перешли в истерические рыдания. — Он… он сказал миссис Гримшо, что я плохо себя вела. Она привела меня сюда и привязала. И я была тут одна в темноте уж не знаю сколько времени.

Меня снедал гнев на обоих Гримшо, пока я развязывала веревки.

— Ничего больше не бойся, — сказала я. — Я не буду тебя сечь.

— Но вы должны! — к моему изумлению, возразила Фрэнсис. — Не то меня накажет миссис Гримшо, а она будет бить больнее.

Мы услышали шаги на лестнице. Миссис Гримшо спускалась проверить, как продвигается экзекуция.

— Ну, пожалуйста! — вскрикнула Фрэнсис.

Я взяла ремень, приподняла юбку и сказала:

— Кричи и плачь, как сможешь громче.

Двадцать раз я с силой хлестнула ремнем по собственным ногам и терпела боль, а Фрэнсис кричала, будто била я ее. Завершив, я испытывала жгучую боль, но и добродетельную гордость, потому что пощадила Фрэнсис. Позднее она появилась за завтраком, робко ежась, и миссис Гримшо одобрительно мне кивнула. Ненависть к школе закипала все сильнее, мне было невыносимо оставаться там, где пытали детей, и все же я не хотела покинуть Фрэнсис. Как ни томилась я по дому, отказаться от взятой на себя миссии я не могла. Видимо, Изабели Уайт выпал тот же жребий, что и Фрэнсис, но, может быть, школа прятала и другие секреты, которые мне надо было узнать ради Шарлотты и нашей семьи. А потому я решила остаться и продолжать.

Однако после того, как учениц отправили в дортуар, миссис Гримшо перехватила меня.

— Я видела, как Фрэнсис раздевалась, и на ней нет никаких следов порки, — сказала она, щетинясь злобой. — Ты ее не высекла. В следующий раз делай, что тебе велено, или я сдам тебя полиции.

Она ушла, оставив меня дрожащей от страха. Я поняла, что должна покинуть школу, как бы я ни сожалела об этом. В полночь я быстро оделась, затем упаковала мой баул. Прокралась наружу, намереваясь добраться пешком до города и первым же поездом отправиться домой. Стылый беспокойный ветер гнал тучи по звездам и полной луне. Деревья в саду взметывали ветки, мелькали тени. Торопливо шагая по дорожке, я заметила свет в запретной мельнице.

Любопытство возобладало над стремлением бежать. Я прокралась к мельнице вверх по склону. Дверь закрыта, но освещенное окно отворено. Через него я услышала мужские голоса. Я заглянула в окно и увидела, что преподобный Гримшо стоит, освещенный фонарем, который держит в руке. Его лицо я видела совершенно ясно, но двое мужчин напротив него стояли ко мне спиной.

— Джентльмены, я больше не намерен иметь с вами дело, — сказал он тоном, одновременно и чванным, и боязливым.

— Прекращать сотрудничество с нами слишком поздно, — сказал один из мужчин высоким благовоспитанным голосом.

— Но оно становится слишком опасным. По городу ходят о школе всякие слухи. Церковные власти отправляют инспекторов, уполномоченных осмотреть ее. И чем больше девочек проходит через школу, тем больше шансов, что какая-нибудь проболтается.

Казалось, преподобный Гримшо вот-вот расплачется.

— Молю вас, господа! Если вы не освободите меня от обязательств, я лишусь всего!

— Если вы нарушите свое обещание, вам надо будет бояться куда более худшего, чем того, что церковные власти узнают о судьбе девочек под вашей опекой, — сказал второй мужчина. Голос его был басистым и угрожающим. — Вам понравится, если все узнают, что вы удовлетворяете свои плотские желания с вашими ученицами?

Даже в тусклом свете фонаря я увидела, как побледнел преподобный Гримшо.

— У вас есть выбор: либо выполнять свои обязательства перед нами, либо быть изобличенным как гнусный грешник.

Преподобный Гримшо возвел глаза вверх, будто ожидая, что на него падет небесный огонь. Он понял свое поражение. Утратив чванство, он выглядел постаревшим и съежившимся. Мне не было его жаль.

— Я схожу за ней, — сказал он.

Он и его собеседники вышли из мельницы. Я незаметно последовала за ними. Преподобный Гримшо вошел в дом. Мужчины направились к фасаду школы. Я поспешила за ними, мое сердце отчаянно билось, кровь томительно бежала по жилам. На дороге стояла карета, запряженная парой. Мужчины остановились возле кареты, а я спряталась среди облитых лунным светом деревьев. Вскоре показался преподобный Гримшо со своим фонарем. Рядом с ним шла Абигайль Уэстон, подруга отсутствующей теперь Джейн Фелл. Они остановились у кареты. Кучер открыл дверцу.

— Куда вы меня везете? — спросила Абигайль у мужчин.

В ее голосе звучало пьянящее волнение, окрашенное страхом. Один из них сказал:

— Ты едешь в Лондон, чтобы жить в раю.

Шла ли она по стопам Изабели Уайт? Я не сомневалась, что обе девушки подвергались такому же обращению, как Фрэнсис, и обеих готовили для одной и той же гнусной цели. Путь Изабели привел к преступнику, которого она называла своим господином, и к жизни низких интриг. Увы, я не сомневалась, что Абигайль, Джейн, Фрэнсис и другие девочки в школе были обречены тому же.

Абигайль уехала с мужчинами в карете. Преподобный Гримшо вернулся в школу, а я брела по дороге, пока не добралась до деревни.

Я пишу этот отчет в поезде, который везет меня домой. Утреннее солнце теперь золотит поля и луга, но мои мысли пребывают в темном царстве неуверенности. Окажутся ли мои открытия сколько-нибудь полезными для Шарлотты и мистера Слейда?

Я сожалею, что Эмили ради меня пришлось вынести подобное страдание. Нам, когда мистер Слейд, Энн и я приехали в Хоуорт, она рассказала лишь о том, что девочек в школе бьют и что одну увезли в Лондон мужчины, обещая ей жизнь в раю. Мистер Слейд был глубоко признателен за эти скудные сведения.

— «Рай», а точнее «Парадиз», это лондонский игорный клуб и дом дурной репутации, — объяснил он Эмили. — Его клиентура слагается из английских и иностранных политиков, предпринимателей, дипломатов и аристократии. Ваши наблюдения наводят на мысль, что мсье Ле Дюк использует девушек из школы, чтобы вовлекать именитых людей в свои интриги. Он, вероятно, наметил Изабель еще в школе, использовал ее как курьера для сношения с радикальными обществами и устроил в «Парадиз», где она встретила премьер-министра. Вы замечательно преуспели, открыв для нас место, где можно расследовать его деятельность. Я немедленно установлю слежку за этим клубом.

Эмили казалась равнодушной к похвалам Слейда. В то время мы не могли даже предположить, насколько важными окажутся ее открытия.

— Чтобы школа, назначение которой творить благо, губила девочек, это неслыханно! — вскричала я.

Папа сказал:

— Я сообщу о преподобном Гримшо церковным властям, чтобы его обличили, а школу закрыли.

— Ничего другого они не заслуживают, — сказал Слейд. — Однако обличение школы понудит мсье Ле Дюка скрываться еще надежнее. Боюсь, нам придется подождать с этим, пока мы не завершим нашу работу.

— Он прав, папа, — сказала Энн.

— Но все это время девочки будут страдать, — испуганно возразила Эмили.

— Поэтому тем более важно, чтобы мы отыскали мсье Ле Дюка и положили конец его злодеяниям как можно скорее, — сказала я.

— Мы можем успеть на вечерний поезд в Лондон, а завтра сесть на пароход в Бельгию, — сказал мне мистер Слейд.

Я пришла в восторг, что он включил меня в свою поездку. Вероятно, он просто хотел избежать нового спора, и все же я осмелилась спросить себя, не было ли у него другой, более личной причины.

Мысль о новом путешествии, когда я изнемогала от утомления и нервного перенапряжения, ввергла меня в ужас, тем не менее я ухватилась за шанс еще одного дерзания с мистером Слейдом и услышала пение сирен, которое упоминание о Бельгии всегда вызывает в моем сердце.

— Я буду готова, — сказала я.

24

Паровой пакетбот трудолюбиво пересекал Ла-Манш, колеса шумно бурлили воду, трубы изрыгали дым, паруса надувались. Я стояла на палубе, и мои глаза слепила бескрайняя морская ширь кобальтовыми, изумрудными и аквамариновыми вспышками. Катящиеся волны были усеяны судами. Морские птицы кружили в вышине на фоне яркой небесной синевы и величавых белых облаков. Я упивалась соленым ветром. Мистер Слейд и я отплыли из Лондона в этот день 14 августа, затем сели на пакетбот в Дувре. Теперь на горизонте вырисовался Континент. Берег казался полосой золотистого солнечного света с голубовато-зелеными переливами. Пока судно везло меня к этому берегу, я дивилась тому, как моя миссия вновь уводит меня в прошлое.

Я уже дважды совершала это путешествие. Первый раз в 1842 году папа сопровождал меня и Эмили в брюссельскую школу. В Брюсселе я обрела новые впечатления, знакомых и знания, о чем давно грезила. И кроме того, получила опыт, предугадать который никак не могла. Все начиналось достаточно невинно. В свои двадцать пять лет я была старше моих соклассниц в «Пансионе Эгер», протестантка среди католичек, застенчивая англичанка в окружении общительных бельгиек, говорящих по-французски. Единственным, кто обращал на меня хоть какое-то внимание, был мсье Эгер, супруг директрисы пансиона, профессор, дававший уроки ученицам своей супруги. Его беспощадные разборы моих сочинений вызывали у меня слезы; его похвала исполняла меня восторгом. Он был невысок, черноволос, с черной бородой, уродливым лицом и раздражительным характером, но его острый ум вдохновлял меня. Вскоре уже при виде него мое сердце начинало биться быстрее. По вечерам я случайно встречала его в саду, куда он выходил выкурить сигару, и мы обсуждали достоинства разных писателей. Я думала о нас только как об учителе и ученице. И ничего больше. Лишь когда мы с Эмили вернулись домой, я поняла, что питаю к мсье Эгеру более глубокое чувство.

Мое второе путешествие через Ла-Манш произошло в 1843-м. Я вернулась в Брюссель одна, с нетерпением предвкушая, как я стану учительницей английского языка в пансионе. Но мадам Эгер начала следить за мной и холодно меня третировать. Мсье Эгера я видела только издали. Наши уроки и беседы не возобновились. Мадам обнаружила, что я влюблена в ее мужа, и разлучила нас. Я оставалась в Бельгии, пока совсем не пала духом и мое здоровье не расстроилось, и я наконец не признала греховность и безнадежность любви к женатому человеку. Я вернулась домой сломленная и горюющая. Карой мне стали годы посылки писем мсье Эгеру с мольбой об ответных письмах, которые никогда не приходили. То, что я любила его, а он был ко мне совсем равнодушен, все еще причиняет мне боль. Меня все еще томит ощущение чего-то незавершившегося.

И вот теперь по прихоти судьбы я вновь еду в Брюссель. Я испытывала смесь волнения, страха и надежды. Я словно плыла по темному бурному морю воспоминаний.

Мистер Слейд присоединился ко мне у перил. Его скрещенные руки были совсем близко от моих. Ветер ворошил его черные волосы. Сердце мое забилось чаще, как когда-то для мсье Эгера.

— Море освежает даже самый удрученный дух, — негромко, задумчивым тоном сказал мистер Слейд.

Я уже убедилась в этом и начала гадать, какие переживания подсказали мистеру Слейду эти слова.

— Всякий раз, когда я оказываюсь у моря, я испытываю такое благоговение, восторг и свободу! — Эти чувства охватили меня и теперь. — Его величие возвышает меня над моими мелочными заботами.

Мистер Слейд посмотрел на меня искоса.

— Такое величие умаляет род человеческий и показывает нам, насколько мы слабы в сравнении с силами природы.

— О да, — сказала я, — но во мне океан пробуждает несравненное чувство, что все достижимо. Я ощущаю себя в присутствии Бога.

Выражение мистера Слейда стало отчужденным.

— Как я желал бы разделить ваше преклонение перед Его присутствием, — сказал он. — Было время, когда я отрекся от Бога за Его жестокость.

Его горькие слова потрясли и напугали меня.

— Было время, когда я не хотел вновь переплывать море, потому что у меня не было сил оказаться лицом к лицу с прошлым.

Я поняла, что мистер Слейд предался воспоминаниям не менее мучительным, чем мои. Море опутало нас какими-то чарами, подняло к свету сокровеннейшие наши тайны. Вызволенные из уз суши и общепринятой сдержанности, мы могли говорить откровенно.

— Какое-то несчастье на вашем поприще шпиона? — спросила я.

У мистера Слейда вырвался невеселый смешок.

— Если бы я сосредоточился только на шпионаже, несчастье пощадило бы меня.

Воцарилось молчание, он вглядывался в дальний берег. Затем он заговорил голосом, из которого все чувства были выжаты.

— Одним из тех, за кем я шпионил в Париже, был профессор Сорбонны. Он возглавлял некое тайное общество, целившееся свергнуть короля Луи-Филиппа. Я играл роль честолюбивого радикального французского журналиста и был принят в общество. У профессора была дочь Мирей. Она вела его хозяйство и писала политические статьи о коррупции при дворе. Она была самой красивой и обворожительной женщиной, какую мне доводилось встречать.

В голос мистера Слейда вкралась нота тоскливой ностальгии. Как ни хотела я выслушать его историю, мне не нравилось, что он восхваляет женщину за достоинства, каких, бесспорно, недоставало мне.

— Мирей была католичкой и страстной, пламенной патриоткой, тогда как я был серьезным британцем и рукоположенным священником англиканской церкви. Она была мятежницей, а я — агентом, обязанным погубить ее и ее товарищей. Несмотря на наши различия, мы полюбили друг друга.

Хотя я внутренне содрогнулась, услышав про его любовь к другой женщине, я ощутила особое родство с мистером Слейдом. И он, и я полюбили неразумно. Я вспомнила намек его сестры Кэт на разбитое сердце и предположила, что их любовь ни к чему хорошему не привела.

— Мы с Мирей поженились, — сказал мистер Слейд. — Мы были очень бедны и жили на чердаке, но были счастливы. Вскоре она уже ожидала наше дитя. Она не знала, что я не был тем, кем представлялся, но вот наступил вечер, когда до рождения нашего ребенка оставалось совсем недолго. Один из членов общества узнал, кто я такой. И рассказал ей, что я английский шпион. В этот вечер она обличила меня. В ярости, в истерике. Обвинила меня, что я предал и ее, и ее дело. Я пытался успокоить ее, вымолить у нее прощение, что лгал ей. Я заверял ее, что после нашей встречи я проникся симпатией к мятежникам — и это была чистая правда. Я поклялся, что не доносил ни на нее, ни на ее товарищей своему начальству, и это опять-таки была чистая правда. Я предал мое собственное дело из любви к ней. Но Мирей отказалась поверить мне. Она назвала меня грязным подлецом и выбежала вон из дома.

Мистер Слейд стоял неподвижно, его руки сжимали перила.

— Я позволил Мирей уйти, потому что был чересчур гордым. Я думал, она скоро вернется, и мы помиримся. Но в следующую ночь полиция совершила налет на дом профессора, где проходило собрание общества. Они арестовали всех его членов. И среди них Мирей. Полиция доставила всех в тюрьму. Профессора казнили за государственную измену, а Мирей…

Мне показалось, что мистеру Слейду сдавило горло.

— Она в эту ночь родила в тюрьме нашего сына. Родился он мертвым. Она умерла несколько часов спустя, ненавидя меня.

Какое потрясение, ужас и сострадание испытала я!

— Мне так жаль, — пробормотала я, не в силах утешить его, и все же радуясь, что он доверился мне.

Его взгляд был устремлен на какие-то внутренние горизонты.

— Со смерти Мирей прошло семь лет. Семь лет, на протяжении которых я весь отдавался работе, потому что ничего другого у меня не было, хотя я начал сомневаться в нравственности того, чем занимался. Мирей научила меня видеть в мятежниках людей, угнетаемых своими правителями, союзниками моих начальников. Я отгораживался от этих мыслей и затворялся от всех, кто мог внушить мне привязанность и причинить новую боль. Но теперь мне кажется, солнце восходит после ночи, которая, думал я, будет длиться вечно. Я начинаю верить, что Бог благостен, а не только жесток. Он восполняет то, что отнимает.

Недоумение прозвучало в тихом голосе мистера Слейда. Он поглядел на меня, но я инстинктивно отвела глаза и не увидела, каким был его взгляд. Он заговорил почти неслышно:

— Я снова начал находить счастье и смысл в жизни.

Мои руки стиснули перила. Мне хотелось верить, что причиной его возрождения явилось наше товарищество; и все-таки я знала, что его красивая любимая жена остается моей соперницей, пусть она и умерла. Теперь я оказалась перед пугающим фактом: я влюблена в мистера Слейда, как прежде — в мсье Эгера, вопреки тому, что надежды на взаимность было не больше. Быть может, от его горя мистера Слейда отвлекли розыски господина Изабели Уайт, быть может, он терпит мое общество только потому, что я нужна ему, чтобы заставить злодея выдать себя.

Как и с моими предыдущими поездками, того, что произошло в Брюсселе, я никак не предвидела.

Мы сошли в Остенде и успели на поезд в Брюссель. Пока мы ехали по плоской голой бельгийской равнине, я смотрела в окно. Небо было свинцово и монотонно серым, воздух — теплым, затхлым и влажным. Ивы с подрезанными верхушками окаймляли поля, слагавшиеся в лоскутное одеяло различных оттенков зелени; вдоль дорог тянулись сонные каналы. Выкрашенные домики расцвечивали мирный пейзаж, никак не напоминавший о многочисленных войнах, ареной которых он бывал в прошлом. Сначала Бельгию завоевал Юлий Цезарь, затем ею правили франки, бургундские герцоги, а после них — Габсбурги; им на смену пришли императоры Священной Римской империи из Австрии и Испании, Франция при Наполеоне и Голландия под управлением принца Оранского. Наконец, в 1831 году, Бельгия обрела независимость и хранила мир во время революций этого года. Здесь и я выиграла битву — отстранилась от мсье Эгера, прежде чем любовь к нему погубила бы меня.

По приезде в Брюссель я села с мистером Слейдом в карету. Средневековые дома все еще теснили булыжные улочки вблизи бульваров, обрамленных величавыми особняками. Многоцветные кафе на тротуарах и рынки все еще полнились народом; воздух все еще пахнул смрадной рекой Сенна. Взгляд повсюду натыкался на бюргеров, облаченных в черные сюртуки и шляпы, а также крестьян в сельской одежде. Кругом переговаривались голоса на французском и фламандском. Я невольно выглядывала среди прохожих мсье Эгера. Мы въехали на Гранд-плас, главную площадь Нижнего Города. Колокол на башне готической ратуши отбил семь часов. Газовые фонари освещали волюты карнизов, прихотливые статуи и пышные золотые украшения, отличающие жилища членов купеческой гильдии. На востоке над склоном холма величественно возвышались башни церкви Святого Михаила и Святой Гудулы. Я смотрела за холм в сторону аристократического Верхнего Города, где находился «Пансион Эгер».

Мистер Слейд снял для нас номера в отеле «Центральный» на рю де Марше-оз-Эрб. Какая дворцовая элегантность! Какие сверкающие зеркала и люстры! Какие утонченные постояльцы! Моя обширная комната обвораживала парчовыми креслами, изящными лампами, роскошными фламандскими коврами и гобеленами. Я провела там мой первый вечер и большую часть следующего дня, пока мистер Слейд заручался помощью своих друзей в брюссельской полиции для охоты на французского радикала Ле Дюка, укрывшегося тут.

Он вернулся на следующий день в сумерках. Мы сидели в озаренной свечами обеденной зале отеля, где литое серебро и тонкий хрусталь блестели на столах, застеленных белыми скатертями. Обходительные официанты подавали нам вино, мидии в чесночном соусе со сливками и кроличье рагу. Изысканные блюда ошеломили мое нёбо. Я ощущала себя замарашкой среди модно одетых обедающих. Мистер Слейд выглядел очень красивым во фраке, но усталым и обескураженным.

— Мы нашли Ле Дюка, — сказал он. — Весьма отталкивающий субъект. Рост не выше четырех футов, лысая голова, белесые наглые глазки и надменные манеры. Живет в грязной мансарде и был столь любезен, что оказался дома.

— Что произошло? — спросила я, недоумевая, почему, настигнув нашу дичь, он не выглядит более счастливым.

— Сперва он отрицал какие-либо сношения с бирмингемскими чартистами, но после того, как полицейские немножко его образумили, передумал. Утверждает, что выполнял распоряжения человека, несметно богатого и окружившего себя стеной секретности. Он велел Ле Дюку приказать бирмингемским чартистам забрать оружие у Джозефа Локка и убить Изабель Уайт. Он щедро платил за эти услуги, и, кроме того, его деньги шли на финансирование недавних мятежей во Франции. Однако имени этого человека Ле Дюк не знает. Они находились в постоянном контакте, встречались лично, и все же Ле Дюк никогда в глаза его не видел.

— Но как же так? — в недоумении спросила я.

— Когда ему требуется Ле Дюк, он посылает за ним карету. Кучер завязывает Ле Дюку глаза и привозит к какому-то дому. Он и его господин разговаривают там. Повязка все время остается на месте, и он не знает, ни где находится дом, ни как он выглядит. Описать своего хозяина он тоже не может. Затем карета увозит его домой. Ле Дюк твердо стоял на своем, даже когда полиция пригрозила ему тюрьмой. — Мистер Слейд отпил вина, будто проглатывая свое раздражение. — Я вынужден поверить, что Ле Дюк говорит правду и преступник, которого мы разыскиваем, не он, а его безымянный господин.

Мы проделали весь путь до Брюсселя лишь для того, чтобы узнать, что гонялись не за той дичью и опять оказались в тупике!

— Ле Дюк, конечно же, должен был подметить в этом человеке хоть что-то, что могло бы вывести на него, или что-то, касающееся дома, что поспособствовало бы отыскать его, — сказала я.

— Он сообщил два своих наблюдения, — сказал Слейд. — В доме стоит необычный сладковатый запах. А человек говорит со странным акцентом, который Ле Дюк определить не смог.

Я сочла и то, и другое весьма слабыми подсказками. Пока Слейд и я молчали в горьком разочаровании, ко мне подошел официант:

— Excusez-moi, mademoiselle, mais vous ayez un visiteur.[2]

— Визитер? Спрашивает меня? — сказала я, настолько растерявшись, что забыла французский.

— C’est un gentilhomme, qui vousattend au jardin,[3] — сказал официант и ушел.

Мистер Слейд взглянул на меня с тревогой.

— Какой джентльмен знает, что вы в Брюсселе?

— Даже вообразить не могу, — сказала я.

— Должно быть, он выследил вас сюда! — Мистер Слейд оживился, и я поняла, что он думает о преступнике, которого мы разыскивали. — Он пришел к вам или прислал своих подручных, как мы и надеялись.

Мы поспешили к стеклянным дверям и посмотрели в сад, но деревья прятали моего визитера.

— Я не могу выйти туда, — сказала я, попятившись в ужасе.

— Вы должны. Возможно, это единственная наша надежда поймать преступника. — Мистер Слейд взял меня за плечи, пристально посмотрел мне в глаза и сказал с неколебимой настойчивостью: — Вам нечего бояться. Вы не одна. Я ни на секунду не спущу с вас глаз.

Его решимость подавила мое сопротивление. Я кивнула.

— Погодите немного, пока я не выйду в сад через заднюю дверь, — сказал он и выбежал из залы.

Я стояла, дрожа от страха, боясь покинуть безопасный кров отеля. Но я не могла отвернуться от, возможно, единственного шанса на успех нашего предприятия. Не могла я и обратить в прах старания, которые приложили мои сестры, рискуя своей безопасностью. Я открыла дверь и вышла наружу.

Заходящее солнце золотило сад. Жара угасающего дня обжигала меня, пока я робко кралась по плитам дорожки. Я слышала стрекот цикад, пение птиц, грохот карет на улицах и стук моего сердца. Дорожку окаймляли кусты роз, и каждый прерывистый вздох наполнял мои легкие нежным ароматом. Впереди была беседка. Я заметила стоящего внутри мужчину в то же мгновение, когда ощутила едкий запах дыма его сигары. Воспоминания, слишком сильные, чтобы облечься в мысли, заставили меня остановиться. Я в остолбенении смотрела, как этот мужчина выходит из беседки и направляется ко мне.

— Итак, мисс Шарлотта, — сказал он резко по-английски с сильнейшим акцентом, которого я не слышала почти пять лет, разве что в моих снах. — Мы встречаемся снова.

Он снял передо мною шляпу. Его черные волосы и бороду подернула седина, и время проложило новые морщины вокруг глаз за стеклами очков, но в остальном его суровое лицо осталось точно таким же, как то, что жило в моей памяти.

Это был мсье Эгер.

25

Я стояла, окаменев, а мои губы складывали беззвучные слова. Я чувствовала слабость, головокружение; меня била дрожь.

— Так-то вы приветствуете своего старого учителя? — проворчал мсье Эгер. Он яростно нахмурился, совсем так, как в прошлом, когда находил ошибки в моих сочинениях. — Прискорбно! Постыдно!

Я потеряла самообладание и разразилась истерическими рыданиями. Выражение мсье Эгера смягчилось, как всегда бывало после того, как его свирепая критика ранила меня. Он ласково утер мне слезы своим носовым платком.

— Ах, petite chérie,[4] не плачьте, — сказал он. — Потрясение было слишком велико. Мне не следовало приходить без предупреждения. Мои искреннейшие извинения.

Пока мсье Эгер поглаживал меня по плечу и нашептывал ласковые слова, я плакала по незабытой муке, я плакала от радости. И когда все завершилось, я обрела спокойствие, будто море после бури.

— Откуда вы знали, что я буду здесь? — спросила я. — Почему вы пришли?

— Это странная история, — сказал он с характерным пожатием плеч. — Сегодня утром я получил неподписанное письмо. В нем говорилось, что моя бывшая ученица Шарлотта Бронте остановилась в отеле «Центральный», и не буду ли я столь любезен передать ей вот этот приложенный конверт.

Мсье Эгер протянул мне белый конвертик. Я была настолько ошеломлена, что даже не удивилась, а просто положила конвертик в карман.

— Должен сознаться, что поручение таинственного незнакомца было всего лишь… Как вы это говорите? Всего лишь предлогом прийти сюда, — сказал мсье Эгер. — Я хотел увидеть мисс Шарлотту, посмотреть, как обошлись с ней годы.

Его проницательный взгляд изучал мое лицо. Я встревожилась, что покажусь ему постаревшей и подурневшей. Его галльские черты отражали участие, сочувствие и печаль.

— Жизнь принесла вам страдания, oui?[5] — сказал он, а затем улыбнулся. — Но страстный дух все еще пылает в вас.

В своей проницательности он всегда видел меня насквозь. Но теперь я ощутила прилив гнева. Да как он смеет обходиться со мной столь фамильярно!

— Если вас интересовало, как я живу, почему вы оборвали всякую связь между нами? Почему не отвечали на мои письма?

Печаль и сознание вины омрачили лицо мсье Эгера.

— То, как я обошелся с вами, уже давно тревожило мою совесть. Я объясню, если вы окажете мне честь выслушать меня. Может быть, пройдемся?

Мсье Эгер взял меня под руку, и мы начали прогуливаться по дорожкам сада. Будто какие-то колдовские чары перенесли нас во времени в сад позади пансиона. Дым его сигары и аромат роз дополнили иллюзию.

— Давайте вообразим, будто когда-то в этом самом городе жил один человек, — сказал мсье Эгер. — Он состоял в солидном браке с женщиной безупречной добродетельности. Он был учителем, она — directrice[6] пансиона для девочек из почтенных семей. Удачный брак, non?[7]

Я кивнула, понимая, что мсье Эгер рассказывает собственную повесть.

— Быть может, брак их был браком по расчету, — продолжал мсье Эгер тем же бесстрастным голосом. — Быть может, их души говорили на разных языках. Но у них было четверо прекрасных детей, уважение знакомых, приличное состояние и достойное положение в обществе. Еще у этого человека была его профессия. Он считал себя счастливым. Затем в один прекрасный день он познакомился с новой ученицей своей жены, — сказал мсье Эгер, когда мы огибали беседку. — Ученица эта была une demoiselle anglaise.[8] Небольшого роста, бледная и невзрачная, но каким редким, каким замечательным умом она обладала!

В тоне мсье Эгера послышалось благоговение, а мне стало жарко от смущения, едва в его истории появилась я.

— Каким упоением было для него учить la demoiselle anglaise, — продолжал мсье Эгер. — Она воспринимала его наставления, как ни одна другая ученица ни прежде, ни после. Она читала, она писала, она искала знаний со страстью, не уступавшей его собственной. Вначале он полагал свой интерес к ней чисто профессиональным. Когда он заметил ее растущую привязанность к нему, то сказал себе, что это пойдет на пользу ее образованию. — Улыбка мсье Эгера была полна самоиронии. — Но, увы, между мужчинами и женщинами все так просто не бывает, не так ли?

Мое сердце отчаянно заколотилось от предвкушения.

— Он верил, будто привязанность его ученицы всего лишь льстит ему. Он верил, будто новый смысл, который обрела его жизнь, объясняется его успехом преподавателя. Когда по вечерам они прогуливались вдвоем и беседовали, он убеждал себя, что видит в ней лишь несравненную свою ученицу. Он не замечал, что все его внимание сосредоточилось на ней одной, пока жена не образумила его. «Ты влюбился в demoiselle anglaise», — сказала она. — С глубоким вздохом мсье Эгер покачал головой. — И он понял, что это правда.

Мсье Эгер признался, что любил меня! Потрясение за потрясением! Ноги у меня подкосились. Мсье Эгер поспешно увел меня в беседку и опустился рядом со мной на скамью.

— Почему же вы не сказали мне тогда? — вскричала я. — Почему позволили мне думать, будто я вам безразлична, и лишили меня своей дружбы?

— Но, petite chérie, как еще мог я поступить? — В голосе Эгера зазвучала печаль. — Открыть мои чувства вам значило бы поощрить ваши ко мне, non? И вместе мы бы, конечно, не устояли перед искушением. У меня не было иного выбора, кроме как оттолкнуть вас. И хотя каждое письмо мисс Шарлотты было для меня сокровищем, я не мог ответить из опасения, что наша переписка заставит меня кинуться через море к ней.

Его признание было бальзамом для моей уязвленной гордости. Мирное успокоение снизошло на нас, а солнечное сияние перешло в медное свечение, и в саду сгущались прохладные тени.

— Время гасит желание и преобразует любовь в теплую привязанность, — сказал мсье Эгер, будто вторя моим собственным мыслям. — Нельзя ли оставить позади все горести прошлого и помнить лишь хорошее? Можете ли вы простить меня?

— С радостью, — сказала я от всего сердца.

Но тревога не исчезла с лица мсье Эгера.

— И все-таки я хотел бы дать вам что-то, кроме боли.

Я чувствовала себя словно сказочная принцесса, пробудившаяся с исчезновением злых чар. Я подумала об историях, которые писала до нашей встречи — те рыхлые, путаные, перегруженные рассказы, годные только на оберточную бумагу. Я вспомнила дни, когда писала «Джейн Эйр» и слышала голос мсье Эгера у меня в голове: «Неуклюжий оборот! Излишнее многословие! Вы должны без всякой жалости выбрасывать все, что не служит ясности, правдоподобию и эффекту!»

Страдания, которые я испытывала из-за моей любви к нему, теперь, казалось, стоили книги, которая в равной мере была плодом его наставлений, как и моим творением.

— Вы дали мне нечто более драгоценное, чем можете себе представить, — сказала я.

И рассказала мсье Эгеру о моем литературном успехе, к его большому удовлетворению. Когда я объяснила ему причину моего приезда в Бельгию, он выразил удивление, пожелал мне удачи, сжал мои руки, и тут заметил, что я не ношу обручального кольца.

— Вы не замужем, — сказал он с сожалением, а затем добавил с веселой искоркой в глазах: — но, может быть, это положение изменится? — И он наклонил голову в сторону отеля. — Кто этот джентльмен там, который следит за нами?

К своему изумлению, я увидела мистера Слейда, стоящего неподалеку. Наш план, что он будет охранять меня и схватит преступника, совсем вылетел у меня из головы. Видимо, он понял, что никакой опасности я не подвергаюсь. Меня сокрушало, что мистер Слейд стал свидетелем моего волнения, тем не менее его явное недоумение меня позабавило.

— Он смотрит на вас с интересом собственника. Искатель вашей руки? — лукаво спросил мсье Эгер.

— Нет, — сказала я в растерянности.

Мсье Эгер улыбнулся улыбкой, говорившей, что с высоты своей житейской галльской мудрости он понимает ситуацию вернее меня.

— Желаю счастья вам обоим, — сказал он.

Мы тепло попрощались. Мсье Эгер поцеловал мне руку, и я осталась стоять в беседке, глядя, как он удаляется быстрым шагом. Он помедлил, чтобы вежливо поклониться мистеру Слейду. После чего мсье Эгер скрылся из вида.

Мистер Слейд поспешил ко мне.

— Кто это был, черт дери?

Меня охватило ощущение, будто я побывала в ином мире и внезапно возвратилась, сбросив с плеч колоссальный груз.

— Старый друг. Его имя Константин Эгер.

— Как он отыскал вас здесь?

Я объяснила. Теперь, когда потрясение, испытанное мной при виде мсье Эгера, прошло, обстоятельства, приведшие к нашей встрече, приобрели даже еще большую неправдоподобность.

— То, что вашего друга таинственно направили к вам, не может быть безобидным совпадением, — сказал мистер Слейд. — Где письмо, которое он принес?

— Вот, — сказала я, доставая письмо из кармана.

Мистер Слейд сел на скамью рядом со мной, я вскрыла конверт и вынула два листка белой бумаги, от которых повеяло незнакомым сладким экзотическим ароматом. Они были исписаны изящным почерком черными чернилами.

Дорогая мисс Бронте!

Прошу простить, что я обращаюсь к вам до того, как мы официально познакомились. Хотя мы еще не представлены друг другу, вы, конечно же, знаете обо мне. Ведь вы утрудили себя отправившись в Брэдфорд и в Благотворительную школу преподобного Гримшо в поисках сведений обо мне. Возможно, наш общий друг Изабель Уайт упомянула меня, когда вы ехали в Лондон в одном купе, или в книге, которую дала вам. Поэтому вы не можете считать меня незнакомым вам человеком. А я, посвятив последние недели вам, узнал о вас очень много.

Я знаю, что ваш отец — священник церкви Святого Михаила в Хоуорте и что он вдовеет с кончины вашей матери в 1821 году. Ваш брат — никчемный деревенский прожигатель жизни. Вы учились в Школе для дочерей священнослужителей в Коуэн-Бридже, в пансионе мисс Вулер в Роу-Хеде, в «Пансионе Эгер» в Брюсселе. Вы и ваши сестры скудно зарабатывали себе на жизнь гувернантками.

Меня интригует, что вы с вашей скромной историей и бедностью вмешались в мировые дела, столь далекие от сферы вашего существования. То, что вы шли по моему следу и так близко подобрались ко мне, свидетельствует, что вы женщина незаурядного характера. Мой интерес к вам и ваш ко мне побудил меня позволить себе вольность подать вам эту весточку через посредство мсье Эгера, бельгийского джентльмена, которому вы одно время посылали много писем.

С сожалением признаюсь в предыдущей попытке завязать личное знакомство с вами. Это, как вы, возможно, догадываетесь, было происшествие на вокзале в Лидсе.

Двое моих коллег пренебрегли моим указанием выказывать вам подобающую вежливость. Прошу, примите мои извинения за их грубость. Теперь не познакомиться ли нам лично при более цивилизованных обстоятельствах?

Не сделаете ли вы мне честь отобедать со мной завтра вечером? Мне хотелось бы обсудить с вами предложение, отвечающее нашим общим интересам. Я пришлю карету в ваш отель в шесть часов. Если вы решите принять мое приглашение, вам достаточно просто сесть в карету, и вас привезут ко мне.

Как ни был бы я рад пригласить и путешествующего с вами вашего кузена, я должен просить вас приехать одну.

Уповаю, что завтрашний день положит начало взаимно выгодному знакомству.

— Подписи нет, — сказала я мистеру Слейду. — Но могут ли быть какие-либо сомнения, кто автор этого письма? — Меня охватил ужас. — Господин Изабели Уайт!

— Как удивительно, что он написал вам, когда мы уже думали, что никогда его не найдем, — сказал мистер Слейд.

Я отшвырнула письмо, будто разносчика чумы.

— Он знает обо мне так много. Только о том, кто вы на самом деле, он словно бы не узнал от лазутчиков, которых заслал в Хоуорт расспрашивать местных жителей.

О письмах, которые я посылала мсье Эгеру, он, конечно, узнал от почтмейстерши, любительницы сплетен. Мое отвращение мгновенно преобразилось в ужас.

— Он все время следил за мной, выжидая подходящей минуты, чтобы обратиться ко мне напрямик! — вскричала я. — Он знает, где я нахожусь. Он здесь, в Брюсселе!

Я вскочила, и мой отчаянный взгляд зашарил по саду, по крышам зданий вокруг отеля и темнеющему небу.

— Если бы он хотел напасть на вас, то, конечно, уже сделал бы это, — сказал мистер Слейд. — Он намеревается подманить вас с помощью вот этого. — Мистер Слейд поднял письмо, которое упало на землю.

— Я не могу поехать! — сказала я, содрогнувшись от ужаса при мысли отдать себя во власть человека, чьи подручные убили Изабель Уайт, Исайю Фирона и чуть было не убили моего брата.

— И не поедете, — объявил мистер Слейд. Он тщательно осмотрел письмо и конверт. — Они ничего не говорят о том, кто преступник и где он скрывается, но когда за вами завтра приедет карета, полиция и я последуем за ней.

— Карета отправится к нему даже и без меня? — сказала я с сомнением.

— Если нет, мы арестуем кучера и вынудим его открыть, кто его хозяин.

Мне было тягостно указать на просчет в плане мистера Слейда, тем не менее я сказала:

— Преступник прячет свою личность даже от своих подручных. Что, если кучер знает о нем не больше, чем мсье Ле Дюк?

— По меньшей мере, он будет знать, куда ему было велено отвезти вас, — сказал мистер Слейд.

— К тому времени, когда вы это установите, преступник вполне успеет скрыться, — сказала я. — И мы потеряем наш, возможно единственный, шанс поймать его. Он поймет, что я попыталась устроить ему ловушку, и затаится. — Я перепугалась при мысли о еще одной возможности. — В отместку он может вновь напасть на моих близких.

Мистер Слейд посмотрел на меня с досадой.

— Ну, так объясните мне, что, по-вашему, нам следует сделать?

Своему ужасу вопреки я не хотела вернуться домой с пустыми руками и вытерпеть разочарование своих близких или же признать, что я оказалась не такой смелой, не такой умелой, как настаивала. Признаюсь, я также надеялась произвести впечатление на мистера Слейда — ведь что еще я могла предложить ему, кроме готовности рискнуть жизнью ради его предприятия.

— Я должна принять приглашение, — сказала я.

Мистер Слейд протестующе вскрикнул, но я сказала ему:

— Когда карета приедет, я отправлюсь туда, куда она меня повезет. Вы и полиция можете последовать за ней. Я приведу вас к преступнику.

26

Сумерки окутывали Брюссель, когда я стояла в ожидании перед отелем «Центральный». Ярко светили уличные фонари и окна переполненных кафе по сторонам бульвара. Неторопливо шагали прохожие. Мимо меня катили кареты с ливрейными лакеями. Небо обрело оттенок лаванды. Из парка доносилась бодрящая музыка оркестров, а я дрожала в простенькой мантилье и шляпке. Ожидающий меня вечер зиял впереди, как черная бездна, из которой мне, возможно, не выбраться. Как я сожалела, что сумела убедить мистера Слейда в необходимости принять это приглашение! Скоро-скоро я окажусь в досягаемости рук, которые подстраивали убийства. Я жаждала броситься назад в отель и спрятаться, но церковные колокола отзвонили шесть часов. Черная карета, запряженная черными лошадьми, остановилась у отеля. Кучер слез с козел и подошел ко мне.

— Мадемуазель Бронте? — спросил он.

На нем был черный плащ, а его лицо прятали поля черной шляпы. Я кивнула. Присутствие мистера Слейда и полиции в экипажах, стоящих вдоль бульвара, не умерило моего испуга. Кучер открыл дверцу кареты. Подхваченная потоком событий, приведших к этой минуте, я вошла в карету и села. Кучер захлопнул дверцу, замкнув меня во мраке. Щелкнул его кнут. Карета покатила среди такого стука колес и цоканья копыт, что я не могла определить, следуют ли мистер Слейд и полиция за нами. Я попыталась открыть окошко, чтобы выглянуть, но все они были крепко заперты. Я подергала дверь. Она тоже была заперта. Я оказалась в ловушке экипажа, который катил все быстрее, везя меня навстречу неведомой судьбе.

Карета круто свернула за один угол, за другой. Кучер, очевидно, стремился сбить погоню со следа. Наш путь слагался из зигзагов и поворотов по всему городу. Тряска и страх вызывали тошноту, и я готовилась перенести толчок, в случае если мы налетим на что-то или на кого-то. Я услышала шум бегущей воды, почувствовала, что карета катит вверх, затем вниз по какому-то мосту через реку, вдохнула смрад тухлой рыбы от рынка на набережной. Но вскоре я утратила всякое понятие о направлении. Я молилась, чтобы мистер Слейд и полиция не заблудились.

Мы катили и катили. Шумы города затихли, цокающий булыжник сменился земляными ухабами. Возможно, миновало часа два до того, как карета внезапно остановилась. В ушах у меня зазвенело от тишины. Мой страх сгустился в холодную тошноту. Я услышала, как кучер слезает с высоких козел, и его приближающиеся шаги. Дверца открылась, и свет фонаря обрисовал фигуру, заслонившую от меня все, что было снаружи. Он протянул мне мягкий темный платок.

— Bandez-vous les yeux,[9] — сказал он.

Я вспомнила, что мсье Ле Дюка допускали к хозяину только с завязанными глазами. Теперь мне предстояло то же. Дрожащими пальцами я завязала платок на глазах. Кучер вытащил меня из кареты в непроглядную ночь. В непроницаемой тьме, саваном окутывавшей меня, я слышала шепот ветра в деревьях и пронзительное цвирканье насекомых. Меня ухватили руки и потащили вперед. Шаги двух пар ног сопровождали меня, пока я спотыкалась по разбитым плитам. Мой невидимый эскорт ни разу не нарушил молчания. Я задыхалась от ужаса на грани обморока.

Рядом ли мистер Слейд? Я чуть было не окликнула его по имени. Догадывается ли преступник, что мы приготовили для него ловушку? Если так, спасет ли меня мистер Слейд? Или эта поездка завершится катастрофой? Из смутной угрозы в далеком будущем смерть превратилась в непосредственную опасность.

Мой эскорт провел меня вверх по лестнице. Скрипнула открывающаяся дверь, и меня окружила замершая тишина внутреннего помещения. Я вдыхала застоявшийся затхлый воздух. Наши шаги звонко отдавались на каменном полу. Дверь закрылась позади нас с тяжелым стуком в отголосках эха, и сердце у меня оборвалось от испуга, что я оказалась запертой там, куда мистер Слейд не мог за мной последовать. Наконец мой эскорт и я остановились. Я почувствовала вкусный запах еды и тот экзотический аромат, которым благоухали листы письма с приглашением. Сопровождающие усадили меня в кресло, и их шаги затихли, удаляясь.

— Добрый вечер, мисс Бронте, — произнес мужской голос, спокойный, низкого регистра, учтивый и чужеземный. — Можете снять повязку. — Согласные звуки сливались в странном музыкальном акценте, мне незнакомом.

Я сняла платок и увидела, что сижу у конца длинного стола, озаренного свечами. Передо мной стояла еда: суп, жареная курица, картофель, овощи, сыр и тарталетка. Фарфор с цветочным узором, столовый прибор из тяжелого серебра, вино в хрустальном бокале и салфетка. Комната оказалась большой, окна закрывали рваные занавески из красного бархата, стены увешивали выцветшие гобелены, изображавшие конных охотников, преследующих оленя в лесу. Кессон над моей головой был в гирляндах паутины. Но где находился мужчина, чей голос я только что слышала?

— Ваше присутствие для меня большая честь, — сказал он. — Тысяча благодарностей за то, что вы приняли мое приглашение. — Его голос раздавался за решетчатым экраном в дальнем конце стола. Он видел меня между переплетениями решетки, но оставался невидимым мне.

— Кто вы? — сказала я дрожащим голосом. — Для чего вы привезли меня сюда?

Он засмеялся. От этого негромкого серебристого звука у меня по коже побежали мурашки.

— Всему свое время, моя дорогая мисс Бронте. Сначала не откажите покушать.

Страх стянул узлом мой желудок, отвергавший самую мысль о еде. Стол перед ним был пуст. Он намеревался и дальше прятаться, наблюдая за мной. Я боролась с желанием убежать. Если мистер Слейд и полиция где-то рядом, мне следовало выжидать, пока они не схватят моего радушного хозяина и не освободят меня. Если они сбились со следа во время дикой гонки, то здесь, в неведомом мне месте, во власти преступника я могла рассчитывать только на себя. Я взяла ложку, зачерпнула суп и сделала вид, будто глотаю исходящую паром жидкость.

— Философы моей страны верят, что судьбу человека можно прочесть по его лицу, — сказал мой невидимый хозяин. — Вы позволите мне сказать вам, что я вижу в ваших чертах, мисс Бронте?

Его голос таил странное свойство, которое успокоило меня, как снотворное, и склонило меня позволить ему вести разговор на свой лад. Я кивнула.

— Я вижу в ваших прекрасных глазах ум, смелость и честность, — сказал он. — Я вижу доброту, верность, веру, а также борьбу между страхом и силой воли, желанием и осмотрительностью. Стигматы страданий сочетаются с мощью духа. Будущее сулит вам опасность, приключения, печаль и счастье.

Быть может, мне не следовало поддаваться на лесть при таких обстоятельствах, но магия оракула укрепила его власть надо мной. Однако я еще не была настолько зачарованна, чтобы забыть о собственной цели.

— Теперь, когда вы дали мне оценку, не могу ли я увидеть вас и прочитать ваши характер и судьбу?

Находясь в такой близости от зла, я хотела поглядеть ему прямо в глаза.

Опять он засмеялся так, словно ему нравилась моя находчивость, пусть он и иронизировал надо мной.

— А, мисс Бронте! Эту привилегию вы должны заслужить.

— Каким образом? — Я положила ложку, оставив всякое притворство, будто я ем.

— Вы должны описать события вашей жизни, создавшие из вас женщину, которая избороздила сушу и море в поисках меня, — сказал он. — С чего мы начнем? — Последовала напряженная пауза предвкушения. — Расскажите мне про смерть вашей матери.

Смерть моей матери еще причиняла боль. Во мне все восстало. Как смеет этот надменный незнакомец копаться в моих ранах?

— Я предпочту воздержаться, — сказала я холодно.

Тень за экраном зашевелилась. Я услышала шелковый шорох его одежды.

— Ну послушайте, мисс Бронте! Ваша достопочтенная матушка заслуживает лучшей дани, чем ваше молчание. — Его тон был исполнен упрека. — А я хочу услышать об этом.

Я поняла, что будь у мистера Слейда возможность выручить меня, он бы уже это сделал. Я была одна, и мне следовало подчиниться хозяину дома или рисковать разбудить его ярость. И, как ни странно, я испытала потребность говорить. Будто он отомкнул во мне какую-то дверцу. Я вспомнила отрывок из дневника Изабели Уайт: «Голос Его был точно бархат и сталь, исследующие глубины моего сознания. Много вопросов Он задал мне, и много тайн Он сумел извлечь».

— Она заболела, когда мне было пять, — сказала я с нервной запинкой. — Она слегла и уже больше не вставала. Папа настаивал, чтобы мои сестры, брат и я играли подальше от дома. Шум, который мы поднимали, был ей нестерпим.

Память нарисовала мне измученное лицо папы, закрытую дверь, за которой угасала мама, а Мария, Элизабет, Эмили, Энн, Брэнуэлл и я гурьбой гуляли по пустошам. Вернулись мои детские чувства горя и смятения.

— Когда вечером мы возвращались домой, мы слышали, как она стонет. Папа сидел возле нее и молился всю ночь. — Я вспомнила, как слова его молитв прорывались сквозь мучительные стоны мамы, и заново пережила тогдашний страх. — Она все больше слабела, пока однажды папа не позвал нас в ее комнату.

Вновь передо мной возник образ моей матери, такой исхудалой, бледной и неподвижной! Папа сидел рядом с ней, а мы, дети, стояли в ногах кровати.

— Мы оставались с ней, пока она не умерла.

Когда мама испустила последний вздох, Брэнуэлл вложил свою ручонку в мою. Это изгладилось из моей памяти, мой рассказ восстановил утраченную подробность кончины мамы. Слезы покатились по моим щекам.

— Как грустно, что безвременная смерть вашей матери была не единственным горем вашего детства, — сказал хозяин дома. — Ведь вы потеряли и двух своих старших сестер.

Хотя его голос источал сочувствие, его слова усугубили мою боль. Мне было невыносимо думать о Марии и Элизабет, не говоря уж о том, чтобы подчиниться расспросам о них.

— Вы стояли у их смертного одра? — не отступал он. — Вы молились об их душах, когда они покидали этот мир?

— Да, у постели Элизабет, — сказала я, вынужденная ответить вопреки своей воле. («От него я не могла ничего утаить», — написала Изабель.) — Но когда я узнала, что Мария при смерти, было уже поздно. Она и Элизабет заболели в нашем пансионе. Их отослали домой, а меня оставили там. Папа привез меня домой вовремя, чтобы я могла увидеть Элизабет еще раз. — Пламя свечей отражалось в моих слезах. — Но попрощаться с Марией я не успела.

— Ваша история причиняет мне печаль, не выразимую словами, — сказал хозяин дома.

И он, казалось, был искренне удручен. Пока я плакала, его сочувствие успокаивало меня, и я совсем забыла, что именно он пробудил мои самые тягостные воспоминания. Когда мои слезы иссякли, он сказал:

— Мы больше не станем останавливаться на трагедиях. Давайте теперь обсудим ваш опыт в благородной профессии наставничества. Как замечательно, что вы попытались открыть вашу собственную школу.

Увы, эта школа была еще одним тяжким эпизодом моей жизни, который извлекли на свет его шпионы.

— Я пополнила свое образование на Континенте, так что могла предложить уроки французского, — сказала я, — и разослала проспекты всем, кого знала, но не обрела ни единой ученицы. Хоуорт ведь тоскливая глушь.

— Школа была обречена вопреки всем вашим усилиям, — сказал хозяин дома. — И не ваша вина, что вам не удалось обеспечить независимый доход для себя и ваших сестер.

Так я верила, но не могла избавиться от грызущего подозрения, что моя нелюбовь к преподаванию и затаенное желание потерпеть неудачу свели на нет все мои старания. И хотя в его голосе не было намека на осуждение, я подумала, что вина была моей. Я ощутила себя жалкой никчемностью вопреки моим литературным успехам, о которых он как будто не знал; в тот момент даже я сама могла бы поверить, что никакого успеха вообще никогда не было.

— Женщина в вашем положении может обеспечить свое будущее, выйдя замуж, — сказал он. — Почему не вышли вы?

Он словно бы знал каждое мое уязвимое место и теперь коснулся самого болезненного.

— Я не хотела стать женой ни одного из тех двоих, кто сделал мне предложение, — ответила я, вынужденная защищаться. — Они столь же мало подходили мне, как я им.

— Возможно, ваш уникальный характер обрек вас одиночеству.

Сказал он это как комплимент, но с оттенком пророчества, которое опровергало мою затаенную надежду все-таки найти любовь. Мистер Слейд не явился меня спасти, и это выглядело неопровержимым доказательством, что он не был предназначен для меня.

— Но не отчаивайтесь, мисс Бронте, — сказал хозяин дома. Его голос нес мне утешение из-за экрана. — Я ценю вас так, как не способны другие мужчины. Во мне вы видите друга, отдающего должное редким качествам, которые другие оставляют без внимания. Я вознагражу вас за ваши многие невзгоды и неудачи.

Я чувствовала себя настолько потерянной, лишенной надежды и одинокой, что почти верила, будто он — единственный человек в мире, кому я дорога. Я смутно понимала, что теми же самыми чарами он опутал Изабель Уайт. «Он, казалось, был единственным человеком в мире, кто знал и принимал меня со всеми моими изъянами. Каждая частица меня, которую я вручала Ему, каким-то необъяснимым образом снискивала мне Его благоволение, а я жаждала превыше всего Его благоволения». Должно быть, он показал ей пустоту ее жизни и заманил в свою предательскую паутину.

— Теперь настало время обсудить предложение, которое я упомянул в письме, — сказал он. — Я предлагаю вам место у меня.

Свое умение очаровывать он проявил более чем наглядно, однако его побуждения, касавшиеся меня, оставались неясными. Я сказала:

— Почему вы хотите нанять меня? Почему не пожалели стольких хлопот, чтобы доставить меня сюда?

С легким смешком он ответил:

— Возможно, вы знаете присловье «Умный враг предпочтительнее глупого друга»? Однако я считаю, что наиболее желателен умный друг.

Он полагал, что может сделать из меня сообщницу и использовать мой ум в своих целях. Тогда ему не придется опасаться, что я донесу на него властям. Он явно старался подчинить меня, уничтожив мое самоуважение.

— Какой пост вы мне предлагаете? — спросила я.

— Могу сказать лишь, что, приняв его, вы станете богатой женщиной, — сказал он. — Каждое ваше желание будет удовлетворено. Вы будете жить в роскоши, обеспечите себе будущее, какого и вообразить не могли, и исполните предначертанную вам судьбу.

Его оценка моего характера опиралась на сведения, собранные обо мне его шпионами, и на то, что он выведал у меня сегодня вечером. Он считал меня женщиной умной, но неудачливой, смелой, но терпевшей крах во всем, за что она бралась до сих пор, так что ее можно было купить туманным обещанием финансового благополучия и обретением новой цели в жизни. Однако оценил он меня неверно. Он не знал, что я автор знаменитого романа и что я в союзе с агентом Короны. Мистер Слейд сохранил свою личность в тайне, как и я свою; злодею еще предстояло узнать, что мистер Слейд гонится за ним. И, подобно столь многим, он недооценил меня. А пока, если я хочу остаться в живых, мне следует подыгрывать ему.

Даже замороченная чарами, я понимала, что передо мной дьявол во плоти, предлагающий купить мою душу. Если я соглашусь, он вовлечет меня в черные деяния, как вовлек Изабель. Если я не подчинюсь ему, то меня ждет такой же насильственный конец. Ценой за богатство и исполнение желаний была вечная погибель моей души. Тем не менее потребность ухватиться за его предложение боролась с моим недоверием и врожденной осторожностью, настолько обаятелен он был. Он подорвал мою уверенность в себе — что лучше я могла бы ожидать от жизни? И хотя я предпочла бы больше никогда не терпеть его общества или беспощадного копания во мне, я страшилась того, что он сделает в случае моего отказа.

— Но вам требуется время обдумать мое предложение, — сказал он вкрадчиво. — Я не жду, что вы примете решение с такой поспешностью. Вернувшись в Англию, вы поместите в «Таймс» объявление, что мисс Бронте принимает или не принимает предложенный ей в Бельгии пост. А теперь карета отвезет вас назад в ваш отель. Я прощаюсь с вами и благодарю вас за восхитительный вечер. Прошу, наденьте повязку на глаза, мисс Бронте.

Когда карета высадила меня перед отелем, я стремглав кинулась внутрь… и так сильно столкнулась с мистером Слейдом, что он крепко меня обнял, чтобы удержаться на ногах и не дать упасть мне. Вся дрожа, я прильнула к нему.

— Слава богу, вы целы и невредимы! — воскликнул он с облегчением.

— Я так боялась! — простонала я. — Почему вас не было?

— Ваш кучер сумел скрыться от нас.

Как я и страшилась. Теперь меня затрясло еще сильнее при мысли, что я была совершенно одна и беззащитна.

— Я вернулся сюда и ждал вас, — сказал мистер Слейд. — Полицейские все еще ищут.

С запозданием я осознала, что объятие наше слишком уж тесное, и попятилась от мистера Слейда. Он усадил меня на диван и поручил горничной принести мне чаю. Мне в руку вложили блюдце с чашкой, но рука моя так тряслась, что фарфор дребезжал. Однако крепкий горький напиток взбодрил меня.

Мистер Слейд сидел рядом со мной.

— Куда вас увезли?

— Не знаю, — сказала я и объяснила почему. — Но дом, видимо, очень большой и где-то за городом.

— Как этот дом выглядел?

Увы, мне пришлось сказать, что повязка препятствовала увидеть хоть что-нибудь, кроме столовой, которую я и описала во всех подробностях.

— Расскажите мне про мужчину, с которым вы встретились, — сказал мистер Слейд.

— Назвать мне свое имя он не пожелал. И его лица я ни разу не увидела. Он сидел за экраном. Но я знаю, что он иностранец.

Я попыталась изобразить его акцент, однако подражания мне никогда не удавались. И мистер Слейд, как и я, не сумел определить, откуда он родом. Когда мистер Слейд спросил, о чем мы разговаривали, я изложила предложение, которое тот сделал мне.

— И все? — сказал мистер Слейд. — Вас не было очень долго. Что еще произошло?

— Ничего. — Я отвела глаза. Стыд не позволил мне признаться в странном его воздействии на меня.

— Может, полиции удастся отыскать этот дом, — сказал мистер Слейд.

На следующий день полицейские, обследуя проселки там, где мой кучер сумел ускользнуть от них, наткнулись на этот дом в Forêt de Soigne[10] — лесу на юго-востоке от Брюсселя. Они отвезли мистера Слейда и меня в старинное полуразрушенное кирпичное шато. Осыпавшиеся стены покрывал мох, стекла в окнах были давно выбиты, сад зарос сорняками. Часть башенок и мансард обвалилась. Мы с мистером Слейдом прошли по длинным коридорам между обвисшими обоями и дверьми в пустующие комнаты в столовую.

— Это та комната, — сказала я.

Свечи сгорели. На столе стоял поданный мне обед, давно остывший; крыса грызла хлебную корку. За экраном никто не сидел, но в воздухе все еще чувствовался экзотический аромат. Тревожные воспоминания вновь ввергли меня в дрожь, и тут к нам присоединился полицейский инспектор.

— Дом — часть фамильного поместья одной обедневшей знатной семьи, — сказал он. — В прошлом году его арендовал некий мистер Смит из Англии. Его общение с хозяевами ограничивалось письмами, они ни разу его не видели. И окрестные жители тоже, так как он держится особняком. Мы обыскали дом, но не нашли никаких следов его обитателей.

— Мистер Смит, видимо, уехал и не вернется, — сказал мистер Слейд мрачно.

— Мы не можем задержать его, не зная, кто он такой, — указал полицейский инспектор.

Наши взгляды с мистером Слейдом встретились, и нас обоих посетила мысль, вызвавшая у меня дрожь ужаса.

— Очевидно, есть только один способ отыскать преступника: мне следует согласиться на его предложение, — сказала я.

27

Увы! Разочарованы нашей неудачей в Брюсселе были не только мистер Слейд и я. Мы поспешно вернулись в Лондон и явились к начальникам мистера Слейда в министерстве иностранных дел. Вновь мы сидели с лордом Анвином и его подчиненными за длинным столом в прокуренной комнате на Даунинг-стрит. После того как мистер Слейд описал мое рандеву со злодеем и свою собственную сорвавшуюся погоню, лорд Анвин смерил его презрительным взглядом.

— Этот человек был почти у вас в руках, и вы позволили ему улизнуть. — Негодование усилило жиденький аффективный голос лорда Анвина. — Ваша беспомощность меня ужасает.

Однако искорка в его белесых глазах показывала, как он смакует неудачу мистера Слейда. Мистер Слейд выслушал выговор, стиснув зубы. Я знала, что он упрекает себя даже жестче, чем лорд Анвин. Я молча и с горечью слушала, как мистера Слейда поносят.

— Поездка не была совсем бесполезной, — сказал мистер Слейд. — Между преступником и мисс Бронте установилась связь. Если она поместит в «Таймс» объявление и примет его предложение, он опять с ней свяжется. Это даст мне новый шанс выйти на него.

— Новый шанс, быть может, но не для вас, — сказал лорд Анвин. — Мы не можем рисковать, что вы снова напортите. С этой минуты я отстраняю вас от этого расследования.

— Вы не можете! — возмутился мистер Слейд. — Не теперь, когда я настолько продвинулся и раздобыл те сведения о преступнике, какими мы пока располагаем. Не после этой злополучной неудачи!

— Еще как могу! — Жестокая надменная улыбка лорда Анвина стала шире. — И это не единственная ошибка, которую вы допустили. — Он взял лежащий перед ним лист и передал мистеру Слейду. — Это письмо пришло, когда вы были в Бельгии. Я позволил себе прочесть его.

Читая письмо, мистер Слейд мрачно нахмурился. Он молча передал листок мне. И я прочла торопливые каракули черными чернилами: «Установить владельца судна, использованного Исайей Фироном для контрабанды оружия из Британии, пока не удалось. Никаких дальнейших контактов с замешанным в этом лицом». Подписи не было, но я сообразила, что автором должен быть премьер-министр. У меня упало сердце. Наши надежды узнать что-либо через него разбились вдребезги.

— Видимо, другие ваши розыски тоже оказались бесплодными, — сказал лорд Анвин, явно смакуя второй удар, который он нанес мистеру Слейду. — Вы отправитесь назад во Францию и возобновите наблюдение за тайными обществами. В Бельгию будут направлены другие агенты, чтобы проследить передвижения злодея оттуда, а также в Хоуорт — охранять мисс Бронте. После того как она поместит объявление, они будут докладывать мне о любых известиях, которые она получит от злодея.

Мы с мистером Слейдом переглянулись в полном отчаянии. Я знала, что он не хочет возвращаться туда, где потерял жену. Кроме того, я знала, насколько ему претит отказаться от нашего предприятия после того, как мы настолько продвинулись.

— Вы не прервете погоню за убийцей и предателем из-за вашей личной досады на меня! — Мистер Слейд вскочил так резко, что его стул с треском опрокинулся на пол.

Лорд Анвин презрительно фыркнул.

— Вы подчинитесь моим приказаниям или понесете наказание за несубординацию.

С опозданием я осознала, на что он обрекал меня. Не только моим близким придется терпеть присутствие в доме незнакомых, но я лишусь мистера Слейда и нашей дружбы! Меня преисполнила такая сердечная боль, что я выпалила:

— Я не согласна ни на кого, кроме мистера Слейда!

Они все обернулись ко мне, пораженные моей вспышкой.

— Моя дорогая мисс Бронте, боюсь, вы тут ничего решать не можете, — сказал лорд Анвин тоном вежливого пренебрежения.

— Если ваши агенты появятся около моего дома, я их не впущу. — Я знала, что звучит это грубо или даже по-детски, но меня заботило только одно: привязать к себе мистера Слейда. — Если я получу известие от злодея, им я про это не скажу.

Прежде чем лорд Анвин сумел ответить, один из его помощников сказал:

— Если мисс Бронте откажется нам помогать, это поставит под угрозу нашу операцию. При таких обстоятельствах замена мистера Слейда представляется непрактичной.

Лорд Анвин задумался, хмуро переводя взгляд с меня на мистера Слейда. Затем он неохотно кивнул.

— Ну хорошо.

Мое сердце возликовало. Мистер Слейд бросил на меня взгляд такой же усмешливый, как и благодарный. Догадался ли он, почему я так отчаянно встала на его сторону? Я отвела взгляд.

— Если вы думаете, будто я уступил из-за ваших возражений или угроз мисс Бронте, должен вас разочаровать, — сказал лорд Анвин мистеру Слейду. — Розыски преступника достигли уровня такой неотложности, что мы не можем допустить ни малейшей заминки. Вчера ночью произошел пожар в клубе «Парадиз».

Я узнала название вертепа греха, куда отправляли девочек из Благотворительной школы и куда Изабель Уайт по требованию злодея привела премьер-министра.

— Пламя было погашено прежде, чем нанесло значительный ущерб. Вы поручили агентам вести наблюдение за клубом, когда узнали о связи с ним нашего преступника, и они вызвали помощь, — продолжал лорд Анвин, против воли вынужденный признать хоть такую заслугу мистера Слейда. — Почти все посетители выбрались целые и невредимые, однако трех женщин и мужчин с ними нашли задушенными в кабинетах наверху.

Меня оледенил ужас. Взгляд мистера Слейда потемнел от гнева.

— Преступник убрал еще нескольких, кто был связан с ним, — сделал вывод мистер Слейд. — Мог ли пожар быть поджогом, чтобы скрыть эти убийства?

— Вероятно, так. Вблизи кабинетов, где погибли жертвы, стоял сильный запах керосина. — Затем лорд Анвин добавил: — Две из них были бывшими ученицами Благотворительной школы преподобного Гримшо — Джейн Фелл и Абигайль Уэстон.

Они умерли, потому что мы все еще не поймали убийцу!

— Мужчины принадлежат к знатным семьям, которые теперь осаждают правительство требованиями предать убийцу в руки правосудия, — продолжал лорд Анвин. — И мы нуждаемся в помощи мисс Бронте более, чем когда-либо. — Он наградил меня злобным взглядом. — Завтра утром мисс Бронте даст свое объявление. Сразу же после вы с ней вернетесь в Хоуорт ждать ответа. — Лорд Анвин отодвинул стул, помощники последовали его примеру. Взгляд, который он обратил на мистера Слейда, стал еще холоднее. — Это ваш единственный шанс загладить свою бельгийскую эскападу. Разочаруйте меня еще раз, и вы покинете службу Ее Величества, невзирая на ваш хваленый послужной список.

Внезапно мне пришло в голову, что Слейда и меня выручила Эмили. Не отправься она в Благотворительную школу и не установи связь злодея с клубом «Парадиз», лорд Анвин никогда бы не отнес эти убийства на счет злодея и ничто не заставило бы его дать нам еще шанс. Да, мы были в огромном долгу перед Эмили! Как странно, что именно ей, менее всех интересующейся нашим делом, выпало обеспечить его продолжение!

Когда мы все встали, лорд Анвин поклонился мне с иронической учтивостью:

— Ради вас уповаю, что теперь мистер Слейд будет оберегать вас более успешно, чем в Брюсселе.

Мистер Слейд и я провели в Хоуорте четыре дня, внешне ничем не примечательных, однако пронизанных напряженным ожиданием. Мистер Слейд сопровождал меня, когда я навещала прихожан — обязанность, которой я бессовестно пренебрегала последнее время. Он вновь одевался священнослужителем и играл роль моего кузена из Ирландии. Неся корзину с припасами для нуждающихся, он шагал рядом со мной по пустошам в их полном летнем великолепии. Цветы оживляли садики коттеджей и живые изгороди, дрозды летали над лугами, где паслись тучные овцы. Небо дышало такой безмятежной лазурью, что я почти забывала про опасность, нависшую над моим миром.

— Такой была бы моя жизнь, не избери я иной путь после рукоположения, — сказал мистер Слейд.

Вновь он так убедительно выглядел обладателем духовного сана, что мне было нетрудно вообразить его священником сельского прихода.

— Вы когда-нибудь сожалели о своем выборе?

— Когда я был моложе — нет. Тогда меня отталкивала мысль о повторении одного и того же в тесно замкнутом пространстве. — Мистер Слейд поглядел на холмы, зелеными волнами уходившие в туманную даль. — Однако теперь, после всего, что я видел и делал, я могу по достоинству оценить жизнь, посвященную заботам о душах человеческих, а не приключениям в заморских странах. Мирное английское захолустье дарит мне радость, а не вызывает скуку.

Пока мы спускались по склону к селенью, я думала о том, что, пока мистер Слейд учился понимать радости деревенского прихода, я обретала все больший вкус к интригам. Пропасть между нами сузилась. Тут я вновь вспомнила, что мистер Слейд сказал про «Джейн Эйр» и его намек, что такой мужчина, как он, никогда бы не полюбил такую женщину, как я. Счастье, про которое он заговорил на пакетботе, родилось не из нашего товарищества, но из естественного окончания траура по покойной жене. Я не могла знать, осталось ли мое чувство к нему столь же безответным, как до нашей поездки в Брюссель, зато знала, что на этот раз время, которое мы проведем вместе, всего лишь краткая интерлюдия.

— Что произойдет, когда злодей свяжется со мной? — спросила я.

— Он проинструктирует вас, где встретиться с ним. Мое начальство использует эти сведения, чтобы найти его и схватить.

После поимки злодея у министерства иностранных дел больше не будет надобности во мне, и у мистера Слейда больше не будет причин оставаться поблизости от меня. Я не могла желать, чтобы наше предприятие продлилось, чтобы Англия оставалась под угрозой, однако мысль о конце нашего товарищества разверзла передо мной пропасть пустоты и страданий.

Попятившись от края пропасти, я сказала:

— Что, если этих сведений окажется недостаточно для поимки злодея? Должна ли я буду исполнить его распоряжение и отправиться к нему?

— Ни в коем случае, — сказал мистер Слейд с неколебимой решимостью. — Так или иначе мы доберемся до него, не подвергая вас опасности.

Однако его заверение не исключило возможности, страшившей меня.

— Предположим, я поеду. Что произойдет?

Мистер Слейд одарил меня взглядом презрения к тому, что он счел пустой тратой слов, но тем не менее ответил:

— Вы отправитесь не одна. Я и другие агенты будем следовать за вами.

— Ну, а когда я прибуду на место?

— Мы останемся в пределах досягаемости и будем оберегать вас от злодея, пока не изловим его.

— Ну, а что я буду делать, пока это не произойдет? — сказала я. — Как мне вести себя, чтобы он не понял, что я — приманка для него?

— Просто будьте мисс Шарлоттой Бронте, смиренной гувернанткой, — сказал мистер Слейд. — Вот кем он вас считает и ни о чем не догадывается.

Меня больно ранило, что мистер Слейд смотрит на меня точно так же.

— Каких услуг он может от меня потребовать?

— В чем бы они ни заключались, выполнять их вам не придется, потому что мы еще раньше наденем на него кандалы, — сказал мистер Слейд, пока мы шли по Главной улице. Солнце золотило серые дома. — Но это пустые разговоры. Не тревожьтесь. Вы близко не подойдете к этому преступнику. И ведь пока он даже не связался с вами.

Направляясь вверх по холму к нашему дому, мы встретили почтальона. Он вручил мне письмо, при виде которого я оледенела. Конверт был простым, адресованным мне тем же изящным почерком, что и письмо, которое злодей прислал мне в Брюсселе через мсье Эгера. Я вскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри оказались банкноты, железнодорожное расписание и письмо следующего содержания:

Моя дорогая мисс Бронте!

Я несказанно рад, что вы приняли мое предложение. Пожалуйста, сядьте в поезд, который я пометил в расписании. Дальнейшие инструкции вы получите на вокзале в Пензансе. Желаю вам доброго пути.

28

Когда сочиняешь рассказ, всегда следует выбрать наиболее захватывающий сюжет. В книге персонажи должны действовать, а не предаваться апатии, испытывать треволнения, а не наслаждаться тихим спокойствием. И потому крайне удачно, что мне не придется сочинять, но лишь описывать то, что произошло на самом деле. Однако жизнь в отличие от романов не гарантирует счастливого конца. Грозившие мне опасности не были просто словами, которые можно вычеркнуть одним движением пера. Злодей, который призвал меня, был из плоти и крови, а не создан безобидными чернилами.

Вот какие мысли преследовали меня, пока я ехала на поезде в Пензанс. Город этот находится в Корнуолле, графстве на самой юго-западной оконечности Англии. Страх перед беспощадным человеком, воплощением зла, все больше переполнял мое существо, пока за окнами мелькали рыбачьи деревушки, лепящиеся по обрывам над сверкающим синим морем. На лугах, зеленых и золотых под южным небом, высились каменные столпы, воздвигнутые древним народом для таинственных ритуалов. Развалины римских укреплений усеивали пейзаж. Это был край, где в Тинтагеле родился король Артур. Ах, если бы я была просто путешественницей, направляющейся осматривать места, прославленные в легендах!

Сторонний наблюдатель мог бы предположить, что путешествую я в одиночестве, однако мистер Слейд сдержал свое обещание, что меня будут сопровождать. Он, переодетый, ехал где-то в этом же поезде. А возле меня сидел агент министерства иностранных дел, не отходивший от меня ни на шаг, чей служебный долг был меня защищать. Другие агенты были отправлены в Пензанс устроить наблюдение и поимку нашей добычи. И все же я ощущала себя такой одинокой, словно очутилась в ином мире. Как я жалела, что не прислушалась к возражениям папы, Эмили, Энн и Слейда, когда они узнали, что я нанята.

«Милая Шарлотта, ты не должна ехать», — сказала Энн.

«Но как еще мы можем отыскать злодея?» — возразила я.

«Теперь мы знаем, что он в Корнуолле, — сказал папа. — Предоставь мистеру Слейду и его коллегам вести его поиски».

«Он может находиться где угодно на площади в тысячи акров, — сказала я. — Или же его там вовсе нет. Может быть, указания, ожидающие в Пензансе, прикажут мне отправиться в совсем другое место, где он поджидает меня».

«Мистер Слейд может перехватить эти инструкции», — сказала Эмили.

«Но что, если злодей пошлет подручного с приказом вручить инструкции только мне?» — сказала я.

«Мы будем высматривать на вокзале тех, кто может ожидать вас там, — сказал мистер Слейд. — А затем выследим его до его хозяина».

«Да, конечно, если вы его правильно определите, — сказала я. — Учтите, он может и не знать, где находится его хозяин, а просто получил приказ доставить меня куда-то, куда за мной пришлют еще кого-то».

«Он может направить нас к следующему звену цепи, ведущей к его хозяину», — сказал мистер Слейд.

«Если я не появлюсь, — сказала я, — злодей поймет, что его план сорвался, и спрячется еще глубже».

«Хуже того, он может догадаться, что Шарлотта его выдала, и начнет мстить», — сказала Эмили, неохотно становясь на мою сторону.

«Мы все окажемся в еще большей опасности, чем прежде». — Тревога омрачила лицо Энн.

«И никто не может опознать его, кроме меня, — сказала я. — Мне хотя бы знаком его голос».

Папа грустно кивнул, убежденный нашей логикой. Вместе мои близкие и я убедили мистера Слейда, что я должна поехать. Признаюсь, я пошла на это совсем по другим причинам, чем те, которые называла, и не только из желания защитить Британию. Хотя Изабель Уайт превратилась теперь в незначительную деталь куда большей картины, я по-прежнему чувствовала, что мой долг — добиться воздаяния за нее. Мое чувство долга включало и мистера Слейда. Если злодей останется на свободе, вину за это возложат на мистера Слейда. К тому же поездка в Корнуолл была единственным способом продлить наше знакомство.

Поэтому мы отправились в Лондон доложить наш план его начальникам и заручиться их помощью. Мы ожидали, что лорд Анвин займет враждебную позицию, и ошиблись. Убийства в клубе «Парадиз» возмутили высшие эшелоны правительства. От лорда Анвина требовали ареста виновника. Собственное благополучие заботило его куда больше моей безопасности, а желание заручиться благоволением вышестоящих пересилило страх, что мистер Слейд может снова его подвести. Поэтому он незамедлительно предоставил всех помощников и суммы, запрошенные мистером Слейдом.

Теперь, 20 августа, поезд приближался к Пензансу. Городок взбирался на холмы ярусами беленых каменных домов полукружием над бухтой Мон. Дамба тянулась к горе святого Михаила, скалистому островку, увенчанному замком. С крыш и в порту пронзительно кричали морские птицы. Кирпичные трубы вздымались над оловянным рудником. Серые тучи затягивали небо; флотилия рыбачьих баркасов покачивалась на свинцовых валах океана. В открытое окно лились запахи моря, рыбы и дегтя; вкус туманной мороси был соленым. Ужас заполонил меня, мешая дышать. На вокзале я осталась стоять на перроне среди горожан, говоривших на непонятном корнуоллском диалекте. Внезапно меня толкнул какой-то мужчина. Он сунул мне в руку квадратик сложенной бумаги.

— Прошу прощения, — сказал он.

Не успела я узнать его голос, как мистер Слейд уже исчез с такой быстротой, что я не смогла толком его увидеть. Я спрятала квадратик в карман и тут же услышала, как меня окликают по имени. Я обернулась и оказалась перед высоким мужчиной лет сорока пяти с расслабленной, чуть сутуловатой осанкой. Волосы его были белокурыми, черты лица красивыми, загородный костюм из твида — безупречного фасона.

— Да? — ответила я, запнувшись.

Мужчина улыбнулся и поклонился.

— Большая честь познакомиться с вами. Прошу, разрешите мне представиться. Меня зовут Тони Хитчмен. Мне поручено встретить вас.

Я сразу же поняла, что мистер Хитчмен не тот, кто прислал мне приглашение. Его дикция безошибочно указывала на принадлежность к высшим английским сословиям и была лишена даже легчайшего намека на акцент.

— Надеюсь, поездка была приятной, — сказал мистер Хитчмен.

Отвечая утвердительно, я рассмотрела его более внимательно. За его расслабленностью я ощутила настороженность хищного зверя, изготовившегося к прыжку. Улыбка его говорила о преступности натуры, что подчеркивал шрам, змеившийся по его левой щеке. Его светло-зеленые глаза были холодными, оценивающий меня взгляд слишком прямолинейным. В целом я сильно сомневалась, что мистер Хитчмен мог считаться джентльменом. Мое недоверие к нему даже превзошло то, которое должен был бы внушить мне любой другой пособник злодея, вынудившего меня приехать сюда. И я заметила, что недоверие это было взаимным.

— А это Ник, — сказал он, указывая на мужчину, топтавшегося возле нас.

Ник был очень смугл, его могучую фигуру облегала дешевая одежда, тяжелые веки прикрывали темные глаза. Он молча кивнул мне и взял мои баулы.

— Не откажите пойти вот сюда, — сказал мистер Хитчмен.

Все во мне восстало против того, чтобы пойти с ними… но я обещала вывести мистера Слейда на злодея. Содрогаясь от страха, я позволила Хитчмену проводить меня к карете. Ник приторочил мой багаж и взял вожжи. Хитчмен сел рядом со мной. Карета кружила, поднимаясь по кривым проулкам мимо рыбацких домишек и кирпичных лавок. Ниже нас я увидела суда и суденышки, ютящиеся в порту, и красивый променад вдоль берега.

— Вам уже приходилось бывать в Пензансе? — осведомился мистер Хитчмен.

— Нет, — ответила я, борясь с желанием взглянуть назад, проверить, следует ли за нами мистер Слейд.

Пока мы ехали по городу, любопытство было пригасило мой ужас. Здесь мой дед по матери был купцом, торговавшим чаем и женившимся на моей бабушке, дочери серебряных дел мастера. После их смерти моя мать покинула Пензанс, и я ни разу не осмелилась побывать в этих краях. Я прикинула, нет ли среди людей на улицах каких-нибудь моих родственников, чьему знакомству я была бы рада.

— Что вам было сказано об условиях вашего найма? — спросил Хитчмен.

— Ничего, — ответила я. — Может быть, вы объясните мне, в чем будут заключаться мои обязанности?

— Вы будете учительницей.

Я и вообразить не могла, что мне предстоит вернуться к былой профессии!

— И кого мне предстоит учить?

— Сына моего партнера, — сказал Хитчмен.

Сквозь покров тайны, окутывавшей злодея, пробился лучик света. Теперь я знала, что у него есть ребенок. И я узнала, что Хитчмен не простой подручный, но сообщник злодея. Мое недоверие к Хитчмену и страх удвоились.

— И что мне предстоит преподавать? — осведомилась я.

— Английский, — был ответ.

Я начала подозревать, что у злодея есть в отношении меня иные планы, и мне оставалось только надеяться, что он будет схвачен, а я спасена прежде, чем я узнаю, каковы они.

Мы выехали из города по береговой дороге мимо холмов, поросших можжевельником и соснами, которые в сырой пасмурный день казались черными. Я услышала стук колес позади нас и приободрилась при мысли, что, конечно же, мистер Слейд не оставил меня. Мы свернули на проселок, который, петляя, спускался к узкому заливу; второй экипаж проследовал дальше по дороге. Искривленные кипарисы цеплялись за каменистые обрывы берега. Над морем на каменном выступе лепился одинокий дом. Отлив облизывал рифы. Толстые стены крытого шифером дома были гранитными, способными противостоять любому шторму. Он был квадратной формы, без каких-либо украшений, трехэтажный. Ник остановил карету возле примыкавшей к дому конюшни.

— Я провожу вас в вашу комнату, — сказал Хитчмен. — Отдохните, а затем вы познакомитесь с вашим учеником.

Ник отнес мои баулы вверх по лестнице в дом. Выбора у меня не было, и я последовала за ним. В прихожей с голым каменным полом и с растрескавшейся штукатуркой на стенах я нерешительно остановилась. Из дверей в комнаты тянуло холодным сырым сквозняком. Со стороны лестницы появились женщина и двое мужчин. Хитчмен представил суровую, одетую в черное женщину как Рут, экономку, но не назвал мужчин, столь же молчаливых и грубых на вид, как Ник. Я испытывала отчаянное желание бежать, спастись, но прежде мне предстояло выманить злодея из его логова.

— Могу я теперь познакомиться с моим нанимателем? — спросила я.

— Сожалею, он в отъезде по делам, — сказал Хитчмен. — Вернется через день-другой.

У меня оборвалось сердце.

— После вас, мисс Бронте. — С ироничной любезностью Хитчмен указал на лестницу.

Я сомневалась, что мистер Слейд захочет, чтобы я осталась здесь в ловушке ждать злодея, однако его карьера и жизни ни в чем не повинных людей зависели от меня. И я поднялась по лестнице впереди Хитчмена в спальню. Мебель покрывала затейливая резьба, но предметы были, видимо, из разных гарнитуров и сильно поцарапанные; фарфоровые кувшин и тазик на умывальнике щеголяли щербатостью, а позолота на раме зеркала почернела; турецкий ковер выцвел. Внезапно мне припомнились рассказы моей мамы о Корнуолле. Заманивание судов на рифы и пиратство было одно время обычным здешним занятием. Корнуольцы выжидали, когда судно напорется на прибрежные рифы, а затем захватывали груз; кроме того, они нападали на суда в море. Я прикинула, не обставлена ли эта спальня плодами кораблекрушений и грабежей.

Ник поставил мои баулы у кровати и ушел. Хитчмен спросил:

— Вам что-нибудь требуется? Может быть, перекусить?

Я отказалась. Я не сумела бы проглотить ни куска. Я поглядела в окно, сквозь стекло, изъязвленное ветрами и солью. Из моря вставала пристань на сваях. Залив был скрыт ото всех, кроме рыбаков на дальних суденышках. Я вспомнила, что другим излюбленным времяпрепровождением в Корнуолле была контрабанда. Когда-то контрабандисты доставляли олово с рудников на Континент, а в Англию везли горячительные напитки, табак и шелка. Укромные бухточки и заливы вроде этого давали приют баркасам, груженным контрабандой. Быть может, этот дом когда-то принадлежал особо удачливому контрабандисту.

— Кстати, мне следует упомянуть несколько правил, которые вы должны соблюдать, — сказал Хитчмен будто между прочим, но когда я обернулась к нему, его взгляд сулил жестокую кару за ослушание. — Вам разрешается пользование этим этажом и нижним. Верхний этаж и подвалы запретны. С наступлением темноты вы остаетесь в своей комнате. И не покидаете дом без сопровождения. И не будете говорить с посторонними о порядках этого дома. Вы поняли?

— Вполне, — ответила я невозмутимо, хотя внутренне ужаснулась тому, как мало свободы мне предоставлено.

Хитчмен ухмыльнулся, будто почувствовав мою растерянность и смакуя ее. Нас захлестнула волна взаимной антипатии.

— Ну, так я покину вас. Спуститесь вниз, когда будете готовы. Обед в шесть.

Он пошел к двери, обернулся и добавил:

— Ваша предшественница нарушила правила. Долго после этого она не протянула.

И Хитчмен удалился. Пока его шаги затихали на лестнице, я полностью осознала смысл его прощальных слов. Меня привезли сюда заполнить вакансию, открывшуюся после того, как его подручные убили Изабель Уайт. Такая же судьба ожидает и меня, если я не подчинюсь ему или его партнеру. Я погрузилась в трясину ужаса и тут внезапно вспомнила листок, тайком переданный мне на вокзале. Я закрыла дверь, развернула квадратик и прочла следующие строки:

Если возникнет нужда во мне, пойдите в Устричный коттедж на Бей-стрит. Удачи! Уничтожьте записку.

Д.C.

Но хотя весточка от мистера Слейда согрела мое сердце, я вновь отчаялась. Как смогу я добраться до него, не нарушив правил Хитчмена и не поставив под угрозу свою жизнь? Я поняла, что мне нельзя рассчитывать на помощь мистера Слейда, остается положиться на собственную находчивость. Изнемогая от утомления, я прилегла на кровать и час отдыхала. Затем встала, умылась и привела себя в порядок. Затем тихонько спустилась и вошла в гостиную. Она была обставлена с той же подержанной роскошью, что и моя спальня. Когда я прищурилась на витрину с безделушками, из-за нее кто-то выпрыгнул.

— ЙАА! — выкрикнул он, угрожающе вскидывая руки.

Весь мой подавленный ужас, вся тревога в моей груди вспыхнули, как от удара молнии. Я закричала. Отпрянула, выставив перед собой ладони, пятясь.

— Ха-ха! — загоготал нападавший. — Я вас напугать!

Это был мальчишка, невысокий и худощавый. Темно-синяя шапочка плотно облегала его голову. Черные волосы были заплетены в длинную косу. Как в тумане, я увидела синюю куртку с высоким воротником, застегнутую крючками, широкие черные штаны и босые ступни, всунутые в черные шлепанцы, но тут же мое внимание сосредоточилось на его круглой смеющейся физиономии. Узкие раскосые глаза, которые вместе с высокими скулами указывали, что он — китаец, первый увиденный мной китаец, если не считать иллюстраций в книгах.

— Вы глядите такой удивленной. Смешно! — Тыча в меня пальцем, он согнулся пополам от смеха.

— Кто… кто вы? — еле выговорила я.

Смех мальчика оборвался. Он выпрямился и устремил на меня властный взгляд.

— Я Куан Тин-нань! — И вместо того, чтобы спросить, кто я такая, он добавил: — Вы моя учительница.

Я поняла, что этот мальчик, должно быть, сын злодея. Логика доказывала, что злодей тоже китаец. Сын говорил с акцентом, похожим на отцовский, хотя далеко не так правильно. Каким образом китаец оказался в нашей стране? Почему он замысливает заговоры и убийства здесь, в такой дали от своей родины? С ответами приходилось подождать. Я должна думать, как мне выжить, и мальчик передо мной станет первым испытанием.

Выпрямившись во весь рост, я сказала строгим тоном, которым часто пользовалась, будучи гувернанткой:

— Я Шарлотта Бронте. Ваш отец поручил мне обучать вас нашему языку. Видимо, несколько уроков пойдут вам на пользу. И больше вы никогда не будете так меня пугать.

Но моя тирада не внушила Тин-наню искомого уважения. Презрение искривило его губы.

— Мне не надо учительницы, — сказал он. — Я НЕ РЕБЕНОК!

Посмотрев пристальнее, я заметила на его лице пробивающиеся черные волоски усов и бороды. Да, он был не ребенком, а юношей, возможно, восемнадцати лет. Его небольшой рост ввел меня в заблуждение.

— Вы не говорить мне, что делать, — сказал он. — Вы слуга, я господин. — Выражение самодовольного превосходства напомнило мне многих привилегированных избалованных детей, которых я должна была учить. Он протянул руку и толкнул меня в плечо. — Вы уйдете.

Оскорбленная, я не уступила ни на йоту.

— Меня нанял ваш отец. Уйду ли я или останусь, решать ему, а не вам. И сомневаюсь, что он будет доволен услышать о вашем дурном поведении.

Хотя Тин-нань нахмурился, его храбрость заметно пошла на убыль. Я ощутила в нем страх перед отцом, неприязнь к нему. Однако его глаза вновь вспыхнули озорством. Пригнувшись, он опять закружил вокруг меня, и я была вынуждена поворачиваться следом, чтобы следить за ним.

— Вы откуда? — спросил он.

— Из Йоркшира, — ответила я. — С севера Англии.

— Англия! — Он с отвращением выплюнул это слово. — Маленькая страна. Я смотрю карту. Англия — как птичья срака на океане. (Кто бы ни обучил его малой толике английского, он явно не скупился на грубые выражения.) Англия урод. Люди уроды. — Взгляд Тин-наня сказал, что это относится и ко мне. — Я из Китая. — Теперь он надулся гордостью. — Китай большой. Китай красивый. — Он также обучился манерам, которые не украсили бы и землекопа. — Леди в Китае ходят в красивой одежде. Почему вы носите простое дешевое платье? У вашей семьи нет денег?

— Денег у нас меньше, чем у одних людей, и больше, чем у других, — сказала я колко. — Пока вы в Англии, вам следует понять, что тут полагается вести себя прилично. Джентльмен не позволяет себе оскорбительных личных замечаний, не толкает людей, не критикует их страну.

Тин-нань отмахнулся от моих наставлений.

— Я не хочу понимать. Я ненавидеть Англия. Мой отец тоже ненавидит. Когда-нибудь мы вернемся домой в Китай. И тогда мне не нужно говорить или вести себя по-английски.

Я не упустила шанса узнать побольше о моем таинственном нанимателе.

— Почему ваш отец ненавидит Англию?

— Англия для Китая плохо, — сказал Тин-нань.

— То есть как? — спросила я, торопясь узнать, какой обидой мог его отец оправдать убийства.

Но Тин-нань только ухмыльнулся, точно ребенок, смакующий секрет.

— Но если он ненавидит Англию, почему он тут? — сказала я.

— Дела, — с горечью сказал Тин-нань.

— Какие дела?

Юноша перестал кружить вокруг меня, выражение его лица стало настороженным.

— Мой отец ездит туда, ездит сюда, — сказал он с неопределенным жестом. — Иногда берет меня ездить с ним. В другой раз оставляет меня там-сям. Пока его нет, меня стерегут люди. Держат меня в доме. Запирают меня. Никогда не выпускают из дома, только ночью. Никогда одного. — Его глаза сверкнули от яростной досады. — Дома в Китае я хожу куда хочу. У меня есть друзья. Мне весело. А здесь никого. Никаких забав, в Англии я пленник.

— Почему? — сказала я.

— Мой отец не хочет, чтобы нас видели.

Китайцы в Англии редкость, и я заключила, что злодей стремится избежать внимания, которое привлекла бы его внешность и внешность его сына. Жалость смягчила мою антипатию к Тин-наню. Подобного одиночества и пребывания взаперти мне никогда не приходилось испытывать.

— Но, конечно же, вам позволяют гулять у залива? — сказала я. — Там ведь вы укрыты от посторонних глаз.

Сощурившийся взгляд Тин-наня высмеял мое предположение.

— Глядите.

Он вышел из комнаты и пошел по коридору к задней двери дома. Я последовала за ним. Внезапно появился Ник и встал между нами и дверью.

— Выпусти меня, — сказал Тин-нань.

Ник покачал головой и не посторонился.

— Я иду, — сказал Тин-нань, хватаясь за ручку двери.

К нам присоединились Хитчмен и один из мужчин, которого я видела раньше.

— Вы никуда не пойдете, молодой человек, — сказал Хитчмен Тин-наню. — Распоряжение вашего отца.

Когда юноша начал выкрикивать протесты по-китайски, Хитчмен и другой мужчина ухватили его за плечи и потащили вопящего брыкающегося Тин-наня вверх по лестнице.

— Извините за беспокойство, мисс Бронте, — крикнул сверху Хитчмен. — Мы дадим ему успокоиться, а начать занятия вы можете завтра.

Они скрылись из виду. Я услышала, как наверху захлопнулась дверь, а Тин-нань молотил по ней кулаками и кричал. Ник все еще сторожил заднюю дверь. Его свирепое молчание было недвусмысленным предостережением в мой адрес. Я тоже была пленницей.

29

В этот вечер я одна в столовой пообедала жареными сардинами, поданными Рут, экономкой. После Хитчмен быстро увел меня наверх в мою комнату, где я лежала, слушая море, пока сон не сморил меня. Утром я приступила к обучению Тин-наня. Он угрюмо уклонялся. В полдень он заявил, что с него хватит учиться, швырнул учебники на пол и протопал к себе в комнату. Я уговаривала и бранила его, стоя под дверью, но он отказался выйти.

— Потеряли своего ученика, э? — сказал Хитчмен.

— По-видимому, — сказала я, рассерженная его насмешливым тоном.

Однако поведение Тин-наня давало мне предлог выйти из дома.

— Раз мне нечем заняться тут, мне хотелось бы сходить в город.

— Хорошо, — сказал Хитчмен.

Он позвал Рут сопровождать меня, и Ник отвез нас в Пензанс. Погода оставалась холодной и моросящей. Пока мы с Рут шли по главной улице, Ник брел за нами по пятам. Мы проходили мимо прилавков, за которыми рыбачки в багряных плащах и широкополых шляпах расхваливали свой товар горожанкам в модных кружевных чепцах. Рут остановилась, прицениваясь к пахучим рыбинам. Тележка разносчика отделила меня от нее и Ника. Я бочком поспешила прочь от них, с отчаянием оглядываясь по сторонам. Где мне искать Устричный коттедж? Я увидела Ника, шныряющего по улице, высматривая меня в толпе. Я торопливо нагнулась над корзинкой с мидиями на прилавке. Он прошел мимо, не заметив меня.

Мужской голос прошипел мне на ухо:

— Что, черт побери, происходит?

Вздрогнув, я обернулась и увидела, что позади меня стоит мистер Слейд. На нем была потрепанная одежда рыбака и шапка, низко надвинутая на глаза. Я всхлипнула от облегчения.

— Не смотрите на меня, — сердитым шепотом приказал мистер Слейд. — Ведите себя так, будто мы не знакомы.

Я оторвала взгляд от него, притворилась, будто рассматриваю мидии, и прошептала:

— Того, кого мы ищем, в доме нет. Его ожидают позднее.

Мистер Слейд подавил проклятие. Я увидела приближающихся Рут и Ника.

— Вон они, — прошептала я в панике.

— Поглядите вверх направо, — настойчиво потребовал Слейд. — Видите дом с голубыми наличниками и двумя мансардами?

Я увидела его на крутой улице за рынком и кивнула.

— Это Устричный коттедж, — сказал Слейд. — Бегите туда, если почувствуете опасность.

Времени сообщить ему о правилах, ограничивающих мою свободу, не было. Мы разошлись, и толпа разделила нас. Рут и Ник подошли ко мне.

— Нашли чего искали? — спросила Рут.

Я взяла из корзины сердцевидку и заплатила торговцу.

— Да, — сказала я.

С моря в эту ночь налетел шторм, хлеща обрывы волнами, а дом струями дождя. В моем сне стенали туманные горны. Меня разбудили топот и голоса, отдававшиеся эхом через подвалы. Шаги поднимались по лестнице. Я прислушивалась, но больше ничего не произошло. Я спала, пока часы в гостиной не пробили семь. Умывшись и одевшись, я сошла вниз. Рут подала мне тоскливый завтрак. За окном столовой белесый колышущийся туман прятал море. Сырость, знобящий холод и одиночество ввергли меня в гнетущую апатию. Не успела я доесть, как появился Хитчмен.

— Мой партнер прибыл вчера ночью, — сказал он, — и желает видеть вас. Идемте.

Теперь стало ясно, что означали звуки, которые я слышала ночью. Он приехал на судне и вошел в дом через подземный ход. Внезапный вызов к нему не дал мне времени поставить мистера Слейда в известность, что наш злодей тут. Даже если мистер Слейд наблюдал за домом, прибытия его хозяина он заметить не мог. Страх перекрыл доступ воздуха в мои легкие, но неутолимое любопытство взяло верх.

Хитчмен повел меня по лестнице на запретный третий этаж. Там веяло ароматом, как тогда, в шато. Мы пошли по тускло освещенному коридору с десятком дверей. Последняя была открыта. Хитчмен ввел меня в маленькую освещенную комнату, похожую на корабельную каюту. Окно — круглое, как иллюминатор, — выходило на затуманенное море. На столе — подзорная труба; на стенах карты над заржавелым, обитым медью сундуком. Возле стола стоял мужчина, которого я так долго ждала увидеть воочию.

Он был чуть выше своего сына, но гордая осанка словно делала его еще выше. В отличие от сына одет он был в темный сюртук и брюки английского джентльмена, а его блестящие черные волосы были острижены по подобающей моде. Возможно, он сменил свое национальное одеяние, чтобы не выделяться среди местных жителей, обеспечивая себе большую свободу передвижения. Если сын был сама неусидчивость, отца отличало безмятежное спокойствие.

— Итак, мы встречаемся снова, мисс Бронте.

Его шелковисто-вкрадчивый голос опять начал опутывать коварными чарами мое сознание, разрывая мои связи с мистером Слейдом, с внешним миром и со всем разумным и здравомыслящим. Золотая, воскового оттенка кожа туго обтягивала выпуклости лицевых костей. Возраст не поддавался определению. Надменной лепки нос и губы одновременно отталкивали и притягивали. Я будто услышала шепот слов Изабели Уайт из ее дневника: «Его странная красота пленила меня». Его глаза под высоко изогнутыми бровями были как два полумесяца, а пристальный взгляд затягивал меня в их черные глубины. С испугом я почувствовала, что потеряю себя, если буду смотреть в них слишком долго. Я пыталась думать о том, как мне велел вести себя мистер Слейд, и вспоминала, что моя цель — узнать об этом человеке как можно больше.

— Теперь, когда я поступила к вам на службу, — сказала я со спокойствием, которого не испытывала, — могу ли я узнать ваше имя?

Его глаза-полумесяцы сузились в легкой усмешке.

— Я Куан Цзу-чан. В обращении можете называть меня Куаном.

Позже я узнала, что это было его фамильное имя, которое по китайскому обычаю он называл прежде личного. Хитчмену, стоявшему позади меня, он сказал:

— Оставьте нас.

Удивление и обида смели благодушие с лица Хитчмена.

— Я останусь, если вы не против.

— Я против, — сказал Куан без обиняков.

Хитчмен постоял секунду в нерешительности, затем удалился. Я поняла, что, воображая себя партнером Куана, он на деле был его подчиненным.

— Давайте побеседуем, мисс Бронте, — сказал Куан, указывая мне на кресло, а сам опустился в деревянное капитанское позади письменного стола. Оно было слишком просторным для его щуплой фигуры, но поза его была царственной. — Вы довольны своим помещением? У вас есть все вам необходимое?

Такие вопросы мне задавали всякий раз, когда я поступала на новое место, но голос Куана придал избитым фразам особую значимость. Его острый взгляд подразумевал не просто интерес к тому, как я устроилась.

— В бытовом смысле все хорошо, но я ожидала немного большего. Вы обещали мне, если я приму ваше предложение, что я буду жить в роскоши. И я предпочла бы, чтобы моя свобода была менее стеснена.

Он выслушал мою жалобу свысока.

— В жизни бывают времена, когда нам приходится откладывать удовлетворение желаний и терпеть мелкие неудобства, чтобы получить вознаграждение. Ну, так вот, насколько я понял, вы познакомились с моим сыном и начали занятия с ним. Как он?

— Ваш сын умен, но он отказывается прилагать старания, — сказала я. — Антипатия к моей стране внушила ему упрямое нежелание изучать ее язык.

По гладкому лицу Куана скользнула тень неудовольствия.

— Мой сын должен научиться принимать обстоятельства, в которые его ставит судьба. А вы, мисс Бронте, должны преодолеть его сопротивление. У вас в прошлом бывали трудные ученики?

— Более чем достаточно, — сказала я.

— В конечном счете вам удавалось усмирить и наставлять их?

— Не всех, — призналась я. Будь это разговор с любым другим нанимателем, я попыталась бы скрыть свои неудачи, чтобы он не думал обо мне плохо, но сила натуры Куана принуждала меня к честности, как и в Брюсселе. — Невозможно учить кого-то, кто отказывается принимать наставления.

— Так что за необученность вы вините учеников, а не себя, — сказал Куан.

Я не хотела рассердить его косвенным намеком, что Тин-нань сам виноват, если не учится английскому, и все же мне необходимо было защититься.

— Средневековые алхимики утверждали, будто претворяют низкие металлы в золото, но даже самый лучший учитель не в силах вызвать подобное преображение в ученике.

— В моей стране хорошая учительница — та, кто признает свои ошибки и старается исправить их, а не опускает руки, — сказал Куан с тем же надменным высокомерием, какое я наблюдала у его сына.

Я ответила колко:

— Со всем уважением, сэр, но это не ваша страна.

Со скрытым злорадством Куан сказал:

— Я замечаю в вас нетерпимость к детям, мисс Бронте. Они столь сильно вам не нравятся?

Готовность к откровенности оставила меня; его вывод был проницателен, а женщина, признающаяся в неприязни к детям, рискует показаться чудовищем.

— Они мне очень нравятся, — ответила я.

Я увидела, что моя ложь не обманула Куана, и все же его черты отразили удовлетворение.

— Тем не менее вы будете бдительно оберегать детей, порученных вашим заботам?

— Ну, разумеется, — сказала я.

— Вы подвергнете опасности собственную жизнь, чтобы уберечь их?

Хотя я не могла вообразить, что жертвую собой ради кого-либо из паршивцев, которых учила, или ради грубого капризного сына Куана, я кивнула, не ставя под сомнение мой предыдущий ответ.

— Вы встанете между вашими подопечными и кем-либо, кто нападет на них? — сказал Куан. — Короче говоря, вы пойдете на все, лишь бы не причинить вред ребенку?

Мои кивки становились все слабее, так как дети не вызывают у меня особого восторга, и я не могла обязаться рискнуть жизнью ради неизвестного гипотетического ребенка. Однако его выражение стало еще удовлетвореннее. Я почувствовала, что выдержала какое-то таинственное испытание, которому он меня подверг. Он сложил ладони пирамидкой под подбородком и продолжал изучать мое лицо.

— Почему вы избрали профессию, которая так плохо отвечает вашей натуре?

— Для женщины открыто мало возможностей, — призналась я.

— Но многие английские женщины предпочитают остаться дома, лишь бы не идти в услужение к чужим людям, — сказал Куан. — Почему вы поступили иначе?

— Я твердо решила не быть обузой моему отцу, — ответила я. — Я считала своим долгом вносить свою долю в ведение хозяйства.

— Исполнение долга перед родителями — высочайшая добродетель, — сказал Куан. — Однако какой тягостной обузой должна быть поддержка брата и сестры, неспособных самим зарабатывать себе на жизнь.

Такое описание Брэнуэлла и Эмили разозлило меня, как и близкое знакомство Куана с нашими делами.

— Они не обуза, — сказала я ледяным тоном. — Что бы я ни делала для них и для других моих близких, делается по любви, а не по обязанности.

Куан смерил меня задумчивым взглядом.

— Следовательно, из любви к семье вы зайдете куда дальше, чем для кого-либо еще. — Он, видимо, был доволен таким выводом.

Его вопросы становились все более личными и оскорбительными.

— Могу я узнать цель этой беседы?

Он отмахнулся от моего вопроса.

— Ее цель станет очевидной в свое время.

Куан положил ладони на ручки кресла, магически создав образ императора на троне.

— Я ваш господин, а вы моя служанка. Вы будете делать то, чего потребую я.

Гнев заставил меня забыть осмотрительность.

— Пусть я служанка, но я вам не принадлежу. Здесь, в Англии, закон не терпит рабства. — Я встала в волнении и растерянности, как всегда, когда настаиваю на своем. — Прошу извинить меня, но я должна уйти.

Внезапно за невозмутимостью лица Куана забрезжила злобность.

— Здесь, в моих владениях, законы Англии не действуют. Сядьте, мисс Бронте.

Теперь настало время бежать из этого дома, прежде чем он сумеет глубже проникнуть в мое сознание; теперь настало время вызвать мистера Слейда, схватить Куана прежде, чем тот сможет исполнить свое секретное зловещее намерение. Я кинулась к двери и распахнула ее… только чтобы увидеть в коридоре Хитчмена, преграждающего мне путь.

— Вы останетесь, пока я не решу, что наш разговор окончен, — ровным тоном сказал Куан.

Я села в свое кресло. Хитчмен закрыл дверь, запирая меня с Куаном. Однако даже зверек в клетке огрызается на своего тюремщика.

— Я буду отвечать на дальнейшие ваши вопросы только при условии, что вы будете отвечать на мои, — сказала я, хотя и знала, что нахожусь не в том положении, чтобы ставить условия.

Я полагала, что Куан рассердится, но он словно был доволен, что я дала ему отпор.

— Ваше мужество восхищает меня, мисс Бронте. — Улыбка необычайного обаяния преобразила его лицо. — Смелость в ответ на угрозы — это редкая и достойная восхищения черта.

Мои эмоции внезапно претерпели пугающую перемену. Я больше не ощущала, что противостою ему, а была польщена его похвалой. Вновь он использовал свою власть, чтобы я возжаждала заслужить его доброе мнение, хотя я и знала, что он — мой враг.

— Сделка, которую вы предложили, честная, — сказал Куан. — Я отложу свои расспросы, и вы можете расспросить меня. Договорились?

Он протянул руку. Моя маленькая нежданная победа так меня потрясла, что я разинула рот. Мы пожали руки друг другу. Его пожатие было крепким, его тонкие пальцы — как железо в футляре из шелка. У меня возникло тревожное ощущение, что я согласилась на нечто большее, чем обмен сведениями. Но еще тревожнее было то, как наше новое товарищество взбодрило мой дух.

— Ну-с, мисс Бронте, — сказал Куан, — я жду ваших вопросов.

Я нашлась сказать только:

— Кто вы?

Куан одобрительно кивнул и расположился в кресле поудобнее.

— Это пример, когда краткий вопрос требует длинного ответа. Полагаю, вы достаточно умны, и к тому времени, когда я докончу, вы поймете причину, почему я хочу, чтобы вы узнали мою историю в таких подробностях. Кто я — не исчерпывается всего лишь моей личностью, а уходит глубоко корнями в прошлое. В Китае история человека начинается не с него, но с его предков. Мои были торговцами рисом в Шанхае, великом торговом городе на восточном побережье. Семейное дело процветало, но мой отец лелеял желание приобщиться к правящему классу мандаринов, и я, его старший сын, был выбран для возвышения нашей семьи. Его богатство обеспечило мне лучших учителей. Долгие годы я посвятил учению. В двадцать лет я сдал экзамен для поступления на гражданскую службу.

Для меня все это звучало неописуемо чужеземным. Слова Куана, казалось, покачивали меня, будто ветерок, напоенный восточными пряностями. Его голос гипнотизировал. Неясные виды с китайскими пагодами и дворцами возникали в тумане за окном; крики чаек преобразились в гомон китайских торговцев.

— Затем я был назначен окружным судьей деревни в провинции Фукьен, — продолжал Куан. — Там я постиг искусство управления государством и администрации. Следующие семнадцать лет я трудился на разных постах по всей стране.

Я убедилась, что не способна отвести взгляда от его неподвижных, черных, кружащих голову глаз; жутковатое оцепенение охватило меня. С каждым мгновением красота Куана становилась более чарующей и менее отталкивающей. Я не испытывала к нему такого же влечения, как к мистеру Слейду; и все же он будил во мне тягу, которая не поддавалась объяснению. Или мой характер предопределил, что я попаду под власть Куана? Какой-то магнетический поток истекал от него ко мне, будто между магнитом и железом. Хотя бы отчасти я начала постигать, что толкнуло его рассказать мне историю своей жизни. Он распознал мое влечение ко всему драматическому и фантастическому и целился запустить свои когти в мое сознание.

Его чарующий музыкальный голос продолжал:

— Это были бурные годы. Пока я был судейским чиновником в провинции Сычуань, она оказалась втянутой в войну с последователями пророка Мохаммеда. Два года спустя, когда я был финансовым инспектором в Хунани, на провинцию напали мятежники. К тому времени я женился; жена родила моего сына Тин-наня. Затем родились наши две дочери. — В глазах Куана клубились темные воспоминания. — В конце концов я получил пост секретаря правителя города, который вы называете Кантон.

Частица моего сознания, еще цеплявшаяся за рациональность, уловила, что Куан пока не сказал ничего, объясняющего его действия.

— Кантон расположен в тропической области юга Китая, — продолжал он. — Это процветающий порт, куда съезжаются купцы Европы, Аравии, Востока и Нового света. Чужеземные торговцы живут отдельно от горожан в факториях на берегу реки Вампоа. Китайцы и чужеземцы равно наживают там огромные состояния на чае и шелках. Для меня это был во всех отношениях благодатный пост.

— Тогда почему вы покинули Китай? — спросила я смело. — Что привело вас в Англию?

Он молча смотрел на меня. Его глаза сузились в щелочки, будто он взвешивал, сколько я заслуживаю услышать… или насколько он может мне доверять. Наконец он сложил руки на столе и сказал с загадочной улыбкой:

— На эти вопросы я отвечу при случае в будущем. Вы можете идти. Пока я вновь вас не позову, вы продолжите обучать моего сына… если сумеете.

30

Остаток дня я провела в одиночестве. Тин-нань так больше и не появился. Я потихоньку подергала двери и окна. Все они оказались крепко запертыми. Я была пленницей. Вечером я услышала спор между Куаном и Тин-нанем. Сын вопил по-китайски, отец ни разу не повысил голоса. Позднее я различила крадущиеся шаги в подвале. У меня возникло пугающее чувство, что в доме находится большее количество людей, чем я видела. Атмосфера была настолько насыщенной угрозой, что я поклялась не оставаться тут и секундой дольше. Утром, когда в замке повернулся ключ и дверь моей темницы была отперта, я была уже в мантилье и шляпке. Я выбежала в вестибюль и нагнала Хитчмена.

— Доброе утро, мисс Бронте, — сказал он, обводя меня наглым взглядом. — Вы куда-то собрались?

— В город, с вашего разрешения, — сказала я.

Я жалела, что не могла взять мои баулы, ведь он сообразил бы, что я не намерена возвращаться, но я была бы рада спастись хотя бы в том, что было на мне. Я пыталась скрыть, что нервничаю, но, видимо, это мне не удалось, так как Хитчмен поглядел на меня настороженно.

— Зачем вам так скоро опять понадобилось в город?

— Мне нужно отправить письмо, — сказала я, доставая конверт с письмом папе, Эмили и Энн. — Моим близким о том, что я доехала сюда благополучно.

Хитчмен сказал:

— Дайте мне письмо, я прослежу, чтобы оно было отослано.

— О, я предпочитаю сделать это сама и избавить вас от лишних хлопот.

— Не лучше ли вам заняться своими обязанностями? — сказал Хитчмен.

— Сомневаюсь, что мастер Тин-нань огорчится, если ему придется подождать с уроком, — сказала я.

Хитчмен смотрел на меня с подозрением, возбужденным моей настойчивостью.

— Идите в классную комнату, мисс Бронте. Я пришлю к вам вашего ученика.

Потерпев поражение, я повернулась, чтобы уйти, но он ухватил меня за плечо и повернул лицом к себе.

— Но прежде я вам кое-что объясню. Каким-то образом вы добились расположения Куана, но пока вы не докажете мне, что на вас можно полагаться, я буду следить за вами. Вы поняли?

— Да, сэр, — сказала я, задохнувшись от страха. В отличие от своего господина он не обладал ни мягкостью, ни магией, чтобы зачаровать меня. — Могу я идти?

— Еще нет. — Хитчмен ухмыльнулся, смакуя мой страх. — Я хочу, чтобы вы знали: я обязан Куану жизнью. Я отплачивал ему, делая больше, чем скажу сейчас. И сделаю еще больше, чтобы способствовать нашим планам и пожать награды, которых мы ожидаем.

Что-то большее, чем корысть и благодарность, питало его верность? Быть может, он тоже подпал под таинственные чары Куана?

— Изабель Уайт украла у Куана деньги перед тем, как сбежать от него, — сказал Хитчмен, и наконец я узнала, откуда у нее появилась тысяча фунтов, которую она послала матери. — Она умерла за свой промах. Если вы так или иначе попытаетесь предать Куана, я вас убью.

Беспощадный взгляд Хитчмена и горячность речи не оставляли сомнений в искренности его угрозы. Мне стало дурно при мысли, что он раскроет мое притворство… или его раскроет Куан. Хитчмен отпустил меня, но я продолжала ощущать боль от его железной хватки, пока, спотыкаясь, добрела до классной комнаты. Парализованная беспомощностью, я рухнула в кресло у моего письменного стола и зажала голову в ладонях. Что, если мне не убежать из этого дома? Спасет ли меня мистер Слейд?

Вскоре появился Тин-нань. Он пробурчал невнятное приветствие и сел за свой стол. Он выглядел неестественно подавленным, возможно, вследствие препирательств с отцом накануне. Я начала урок письма. Он зажал перо в кулаке и вывел невнятную каракулю.

— Держите перо вот так, — сказала я, показывая.

Он попытался, но словно бы никак не мог сложить пальцы таким образом.

— Вы, пожалуйста, показать мне, — попросил он смиренно.

Мне следовало бы знать, что он замыслил каверзу, но после стычки с Хитчменом я в полной растерянности забыла про осторожность. Я села рядом с Тин-нанем, взяла его руку в свою и расположила его пальцы на пере.

Он вцепился мне в запястья.

— Ха! — прокукарекал он. — Я вас поймать!

— Отпустите меня! — приказала я, рассерженная его хитростью и собственной глупой доверчивостью.

Пока я пыталась вырваться, его глаза сверкали упоением злорадства. Он вскочил и начал трясти меня, выкручивая мне руки.

— Прекрати! — закричала я, опасаясь, что он задумал причинить мне серьезный вред, чтобы, возможно, сорвать на мне злость на своего отца. — Помогите! Помогите! — закричала я.

Громкий голос приказал:

— Прекрати!

Мы равно замерли, затем обернулись и увидели, что в дверях стоит Куан. Он сказан сыну что-то неодобрительное по-китайски. Тин-нань отпустил меня и свирепо уставился на Куана.

— Идите со мной, мисс Бронте, — сказал Куан.

Пока он торопливо вел меня по лестнице в свой кабинет, ощущение у меня было такое, будто меня сняли с раскаленной сковородки и швырнули в огонь. Он усадил меня в то же кресло, что и вчера, а сам занял место за своим письменным столом.

— Приношу извинения за грубое поведение моего сына, — сказал Куан, но никакого сожаления он не испытывал. Напротив, он как будто был благодарен счастливому случаю, который предоставил ему Тин-нань. — Но ведь он не первый непослушный молодой человек, с которым вам, к несчастью, приходилось иметь дело.

— О чем вы говорите? — сказала я.

— Я подразумевал вашего брата.

Стремление защитить вздыбилось во мне, как бывало всегда при упоминании Брэнуэлла.

— Брэнуэлл на вашего сына совершенно не похож.

— Позволю себе не согласиться, — невозмутимо сказал Куан, складывая ладони. — Ваш брат, согласно жителям вашей деревни, такая же тяжкая обуза для своей семьи, как мой сын для меня.

— Брэнуэлл никогда не напал бы на женщину, — возразила я.

Куан жалостливо мне улыбнулся.

— Не хотите ли услышать, что мои шпионы узнали от жителей вашей деревушки?

Я не хотела узнавать больше того, что уже знала, о непутевости моего брата, и уж тем более от Куана. Уязвленная, негодующая, я сказала:

— Я бы хотела, чтобы вы сдержали ваше обещание позволить мне расспрашивать вас.

Если я еще не могла отдать его в руки мистера Слейда, то по меньшей мере должна была выяснить, кто он и каковы его намерения.

И вновь моя напористость угодила ему, а не раздражила; возможно, ему не хватало слушателей. Задумчивость сузила его глаза.

— Быть может, подошло время ответить на вопрос, который вы задали мне вчера вечером. Почему я покинул Китай? — Его взгляд приобрел отрешенность ухода в воспоминания. — Да, почему, если Кантон предлагал все, чего только мог пожелать честолюбивый чиновник, каким был я?

Вновь его сладкозвучный голос и упоминание чужеземных городов начали оплетать меня чарами. Судно в море за окном выглядело китайской джонкой, плывущей по восточным водам. Я впала в то же томное, но не мешающее слушать полузабытье, как и накануне.

— Богатства приплывали в Кантон из дальних земель, — сказал Куан. — Иноземные купцы платили пошлину императору и оплачивали жилье. Китайские купцы платили налоги и дани. Значительная часть этих денег проходила через руки чиновников вроде меня, секретаря правителя города. А наиболее доходной коммерцией была торговля опиумом.

Я содрогнулась при упоминании дурмана, погубившего моего брата и причинившего моей семье столько горя. Шпионы Куана, видимо, узнали про пристрастие Брэнуэлла. То, что Куан упомянул Брэнуэлла и опиум в одном разговоре, не могло быть просто совпадением.

— Опиум, дар мака, субстанция с чудотворными свойствами, — сказал Куан. — Принятый внутрь или выкуренный в трубке, как принято в Китае, он облегчает боль, порождает безмятежность и эйфорию. Тревоги забываются, чувства обостряются. Мир кажется восхитительным.

Я часто недоумевала, почему Брэнуэлл принимает опиум себе во вред. Теперь я начала понимать.

— Поэтому употребление опиума широко распространено в Кантоне, — сказал Куан. — Слуги в моем доме курили его. Равно как и писцы, и чиновники на службе правителя. Но опиум не благой дар человечеству. Он внушает желание ничего не делать, только лежать и грезить в клубах дыма. Пристрастившийся к опиуму не выполняет свои обязанности, перестает есть, слабеет. И даже решившись восстановить силы, он обнаруживает, что побороть привычку чрезвычайно трудно. Отказ от опиума вызывает желудочные спазмы, боли, кошмары и крайнее нервное возбуждение.

Как я прекрасно знала из поведения Брэнуэлла.

— Бедняга пойдет на что угодно, лишь бы не лишиться зелья, — продолжал Куан. — Истратив все свои деньги на опиум, он будет красть. Деньги исчезают из государственной казны, украденные чиновниками. Воры бродят по городу. И проблемы выходят далеко за пределы Кантона. По всему царству купцы, крестьяне, солдаты, священнослужители, молодые люди и дамы высшего света стали рабами пристрастия. Как и телохранители императора, и придворные евнухи. В Китае сейчас около двенадцати миллионов курильщиков опиума.

Я была поражена, услышав, что несчастье одной семьи, как я полагала, на далеком Востоке, оказывается, колоссальная катастрофа.

— И бедствие только усугубляется, — сказал Куан. — Каждую осень в Кантон прибывают суда, груженные тысячами ящиков опиума с британских маковых плантаций в Индии. Британские торговцы в иностранных кварталах заключают сделки с китайскими опиумными маклерами. Китайское серебро потоками льется в чужеземные руки, и опиум везут в глубь страны по ручьям и рекам, будто яд разливается по жилам царства.

Куан внезапно обратился ко мне:

— Что вы сделали, когда ваш брат попал под злую власть опиума?

От неожиданности я ответила откровенно:

— Пыталась помешать ему.

Да, я обыскивала дом, ища пузырьки с опийной настойкой, выбрасывала их, старалась образумить Брэнуэлла.

— Именно так мы в Китае пытались поступать с нашими бесчисленными курильщиками опиума, — сказал Куан. — Императорские эдикты запрещали употребление опиума и торговлю им. Выполняя приказы борьбы с бедствием, я возглавлял налет на опиумные притоны и арестовывал торговцев. Я захватывал китайские опиумные суда и конфисковывал груз. Курильщики карались обезглавливанием. Торговцев и владельцев притонов душили. Выполняя свой долг, я навлек на себя злобу курильщиков, лишившихся опиума, чиновников, наживавшихся на его продаже, и торговцев, чью собственность я уничтожал. — Лицо Куана потемнело от воспоминаний. — За мою голову назначили цену.

Трудами во спасение своего народа он заслужил лишь угрозы. Я переносила то же самое, пытаясь спасти Брэнуэлла. Мне стала ясна еще одна причина, зачем он излагает мне свою историю: Куан намеревался превратить общие переживания в связующее звено между нами, и, хотя я это сознавала, он добивался своего.

— Но доходы от торговли опиумом были так велики, — сказал Куан, — что на смену казненным приходили новые торговцы. Единственным выходом было обрушиться на источник опиума — на британских купцов. Их, привозивших свою чужеземную грязь, чтобы отравлять наш народ, надо было вышвырнуть из Китая.

Ненависть, которую я увидела в его глазах, когда он заговорил о британских купцах, удивила меня. Мне в голову не приходило ненавидеть людей, которые снабжали опиумом Брэнуэлла; в его состоянии я винила его одного. Теперь я почувствовала, как моя точка зрения меняется, точно рука Куана вращала глобус, показывая новые континенты.

— Ввоз опиума был запрещен, — продолжал Куан. — Британские суда обыскивали, груз опиума конфисковывали. Но продажные чиновники получали взятки от британских купцов и сквозь пальцы смотрели на их торговлю. Хотя опиумным судам воспретили доступ в китайские воды, они все равно приплывали, так как у нас не было сильного военного флота, чтобы справляться с ними. Китайские бандиты сплачивались в тайные общества, чтобы скрытно переправлять опиум с судов в Китай. Тем не менее на протяжении зимы тысяча восемьсот тридцать восьмого года мы казнили более двух тысяч контрабандистов.

Куан говорил, сохраняя полную неподвижность, но пылал огнем фанатика, отстаивающего свое дело. Я глядела на него, будто завороженная пророком новообращенная.

— Весной из Пекина прибыл новый императорский уполномоченный. По его распоряжению я проверял чиновников и армейских офицеров, подозреваемых в причастности к торговле опиумом. К лету я стал причиной падения свыше полутора тысяч человек. Уполномоченный приказал британским купцам сдать весь свой опиум и поклясться навсегда прекратить торговлю им. Но они отказались. Тогда уполномоченный запретил всякую торговлю и взял их под стражу в их квартале. Наконец, после многих дней, проведенных под вооруженной охраной, британцы выдали свои двадцать тысяч ящиков опиума, и мы выбросили его в океан.

Но наш триумф длился недолго. Британцы были вне себя от ярости из-за нашего обхождения с ними и своих финансовых потерь. Они потребовали репараций. Они сосредоточили в Гонконге пятьдесят военных кораблей и несколько тысяч солдат. Там были произведены первые выстрелы опиумной войны. На следующий год, в июне тысяча восемьсот сорокового, в Кантон начали прибывать английские войска.

Внезапно я увидела, как нагруженные пушками и войском боевые корабли под всеми парусами надвигаются на порт. Я узрела эту картину в более ярких деталях, чем Куан описал словами. Было это моим видением или какое-то волшебство открыло мне доступ в его память?

— Величина и сила этого флота ввергла нас в растерянность, — сказал Куан. — Когда он начал бомбардировать наши форты, мы пришли в ужас, что наши действия спровоцировали подобную отместку.

Мое сердце колотилось в испуге из-за того, что он пережил. Я слышала грохотание пушек над водой, видела охваченные пламенем башни на берегу. Сознание Куана, казалось, влилось в мое, и я ощущала его историю вживе… чего он и добивался.

— Наша армия сражалась доблестно, но тягаться с британцами не могла, — сказал Куан. — Они блокировали реку и захватили китайские торговые джонки. И, взяв штурмом соседние города на побережье, они воскресили торговлю опиумом. Они снабжали оружием китайских контрабандистов, и те с его помощью пролагали себе путь через наши посты. Настроение в царстве обратилось против тех из нас, кто с особым усердием вел борьбу против опиума. За войну винили нас. Император решил, что британцев можно умиротворить и остановить войну, если он нас покарает. В августе меня и многих других чиновников освободили от наших обязанностей и назначили на дальние посты. Моя преданность делу навлекла на меня злейшую опалу.

Я все дальше отходила от привитой мне морали. Теперь я невольно воспринимала Куана как героя, несправедливо наказанного за стремление уберечь целую страну от зол, которые сокрушали Брэнуэлла.

— Я не сразу покинул Кантон, — продолжал Куан. — Война требовала военного опыта, который я приобрел в моей предыдущей должности. Я остался до следующей весны. В течение этого времени британцы захватили наши форты и оккупировали Гонконг. Их корабли бороздили кантонскую дельту, топя военные джонки и уничтожая оборонительные укрепления, а затем предприняли атаку на набережные. Тысячи жителей бежали из Кантона. Воры грабили брошенные дома. Войска, которыми командовал я, построили на берегу батареи, установили пушки и тщетно обстреливали британцев. Британские войска высадились в мае тысяча восемьсот сорок первого и скопились перед городской стеной.

Его гипнотизирующий голос сотворил для меня видение города в гибельном хаосе. Я видела пламя, вдыхала запах дыма; я слышала вопли людей, бегущих от осаждающей их орды.

— Началась всеобщая паника, — сказал Куан. — Солдаты оставили позиции и грабили город. Вспыхивали мятежи. Правитель Кантона собрал старших чиновников. Я рекомендовал продолжать сопротивление. Я указывал, что британцы, хотя, вероятно, и возьмут Кантон, завоевать весь Китай не могут; они ослабеют прежде, чем доберутся до внутренних областей. Но остальные настаивали на переговорах о перемирии.

Куан презрительно поморщился.

— Их трусость возобладала, и мне, единственному несогласному, было приказано отправляться на мой новый пост. В этот вечер, пока британцы шумели у городской стены, а чиновники готовились принять поражение, я улаживал свои дела в городе. Мой сын Тин-нань и десять человек моей личной свиты сопровождали меня. Когда мы добрались домой поздно ночью…

Куан умолк, и я заметила, что бурные чувства берут верх над его обычным самообладанием. Я вся напряглась в ожидании, что его история приближается к кульминационному разоблачению. Встав, он сказал:

— Пойдемте со мной, мисс Бронте. Я хочу вам кое-что показать.

Он провел меня в соседнюю комнату. В ней не было никакой мебели, кроме стола, на котором в рамке стоял миниатюрный портрет, написанный в восточном стиле, изображавший миловидную китаянку и двух маленьких девочек, одетых в яркие экзотические одежды, с диковинными украшениями в волосах. Перед портретом пылали свечи. В медной вазе курились палочки благовоний. Наконец-то я определила источник особого аромата в этом доме и в бельгийском шато.

— Это моя жена, Прекрасная Нефрит, и мои дочки, Бесценная Нефрит и Безупречная Нефрит, — сказал Куан. — В ту ночь я вернулся домой и нашел их зверски убитыми.

Читатель, это были те убийства, которые я описала раньше. Я узнала о них от Куана в этот момент моей повести; его чары и мое воображение вдохнули жизнь в сухие факты. Теперь мне предстояло узнать, как убийцы привели в движение череду событий, которые обрушились на меня.

— Они лежали зарезанные и залитые кровью в разгромленной спальне, — сказал Куан нарочито бесстрастным тоном, пока мы созерцали погребальный алтарь. — В мое отсутствие слуги бросили мой дом, оставив мою жену и дочерей одних. Кто-то проник в дом и убил.

Причина, побудившая его рассказать мне о событиях своей жизни, наконец стала ясной во всей полноте. Куан хотел заручиться моим сочувствием. Отчасти я понимала, что он манипулирует мной, и все-таки я не могла не пожалеть человека, чья семья стала жертвой подобного насилия.

— На стене их кровью был начертан знак тайного общества, члены которого торговали опиумом, — сказал Куан. — Этим знаком они оповестили меня, что убийство моей семьи было их местью за мою борьбу против них.

Увы, то, как он выставлял себя героем и мучеником, произвело желаемое действие, хотя я и знала, что он сам убийца и негодяй!

— Будь я дома, — сказал Куан, — они убили бы и меня и получили награду, обещанную за мою голову. Упав на колени рядом с моей женой и дочерьми, стеная от горя, я почувствовал, как во мне вспыхнуло пламя гнева. Мой дух требовал воздаяния. Я хотел покарать мясников за их преступление, но как? У меня не было официального положения в Кантоне, я не мог ни предпринять розыск убийц, ни приказать казнить их. — Беспомощность, которую должен был испытывать Куан, окрасила его слова. — А Кантон стал местом беззакония. Какую надежду мог я питать на правосудие?

И вот тогда я порвал узы долга, которые почитал всю жизнь. Я поклялся, что сам разыщу убийц моей семьи и сам свершу правосудие. — Глаза Куана засверкали. — Я снял мантию и шапочку, свидетельствовавшие о моем официальном ранге. Я поручил сына заботам проверенного друга. Затем я вооружился и вооружил десятерых верных моих людей мушкетами и мечами. В последний раз я помолился над моей женой и дочерьми и обещал, что отмщу за их смерть. Затем мои люди и я начали охоту на негодяев. Мы проследили их до опиумных притонов, и мы перестреляли их. Мне было все равно, что я сам поставил себя вне закона и стал убийцей. Меня заботило только одно: перебить их всех до самого последнего.

Я представила себе, как он и его подручные нападают на растерявшихся негодяев и пристреливают их среди воплей и крови. Хотя это беспощадное кровопролитие приводило меня в ужас, мой дух рукоплескал ему. Я знал, каково это — ненавидеть кого-то с подобной ядовитой злостью, и я сама могла бы вот так же расправиться с теми, кто причинил мне зло, будь у меня такая возможность и не опасайся я последствий.

— В следующие несколько дней мы убили восемнадцать человек, — сказал Куан. — Тем временем кантонские чиновники и британцы договорились о перемирии. Было решено, что Китай уплатит шесть миллионов фунтов — гигантскую сумму — британцам. В ответ британцы пощадят город и отведут свои корабли от набережных. Вопреки крови на моих руках моя жажда мести оставалась неудовлетворенной. Смерть жалких восемнадцати опиумных контрабандистов не могла вернуть к жизни мою жену и дочерей. А Китай потерпел страшное поражение.

Я полагала, что наконец-то Куан объяснил, почему он покинул Китай. Его жена и дочери были убиты, его страна унижена; Китай был полон горьких воспоминаний, его томило желание спастись от них. Я понимала, что Куан, когда-то благородный, цивилизованный человек, превратился в преступника, потому что ярость извратила его сознание. Однако я все еще не знала, почему он приехал именно в Британию… и что ему было нужно от меня. Прежде чем я успела спросить, появился Хитчмен.

— Что вам нужно? — Куан раздраженно нахмурился на Хитчмена.

— Сожалею, что пришлось перебить, — сказал Хитчмен, — но я должен поговорить с вами. Это не терпит отлагательств.

Они вышли в коридор, где обменялись несколькими тихими торопливыми фразами. Затем Куан сбежал по лестнице, не попрощавшись со мной. Хитчмен вошел в комнату.

— Куан просит извинить его поспешный отъезд, — сказал Хитчмен. — Он возобновит вашу беседу позднее. А пока он хочет, чтобы вы оставались в своей комнате.

Провожая меня туда, Хитчмен не произнес ни единого слова в объяснение, но, несомненно, произошла какая-то беда. Только позднее я узнаю, что произошло, — и еще много позже, каким образом последствия этого в конце концов ввергнут меня в гибельную опасность.

31

Я томилась в своей комнате, гадая, что случилось. С моря наползал туман, и тревога пронизывала дом, который хранил безмолвие гробницы до вечера, когда я услышала шаги. Я подошла к двери, и, к моему изумлению, она открылась, едва я повернула ручку. Хитчмен забыл ее запереть. Я прокралась к лестнице и внизу в вестибюле разглядела Куана и Ника.

— Вы отыскали какие-нибудь следы моего сына? — спросил Куан.

Ник покачал головой.

— Продолжайте искать, — сказал Куан.

Они разошлись и исчезли из виду. Я поняла, что Тин-нань каким-то образом выбрался из дома и убежал. Очевидно, все были заняты тем, чтобы вернуть его. Я испытывала жалость к мальчику, потерявшему мать, а теперь томящемуся в чужой стране, и к его отцу тоже, так как Брэнуэлл научил меня, какую пытку испытываешь, когда пропадает тот, кого любишь. Однако исчезновение Тин-наня предоставляло мне нежданную возможность.

Часы пробили одиннадцать, их звон раскатился эхом по пустому дому. Я надела мантилью и шляпку и прокралась вниз. Парадная дверь была отперта: занятые розысками Тин-наня обитатели дома забыли про осторожность. Снаружи густой клубящийся туман скрывал все дальше двадцати шагов. Он приглушал рев моря и пронизывал меня промозглой сыростью. Торопливо шагая по дороге к Пензансу, я испытывала тревожное ощущение, будто за мной следят. Я остановилась, прислушиваясь, но ничего не услышала.

Наконец я достигла города и стала подниматься по его улицам. Дома лепились один к другому в запутанном лабиринте проулков. Их окна отбрасывали прямоугольники слабого света на мокрый скользкий булыжник. Мимо меня шмыгали кошки, я слышала, как они рыщут и шипят в темноте. Стук деревянной обуви предупреждал о приближении прохожих, которые внезапно возникали из тумана и тут же исчезали в нем. Из печных труб на крутых шиферных крышах поднимался дым. Я вдыхала запахи жарящейся рыбы, соленого моря, испарений, сочащихся из сточных канав. Каким-то образом я отыскала Устричный коттедж, крохотный домишко из грубо отесанных камней, побуревших от непогод. Я кинулась вверх по кривым неровным ступенькам и забарабанила в дверь.

— Мистер Слейд! — кричала я.

Мистер Слейд тотчас открыл дверь, втащил меня внутрь и обнимал, пока я рыдала от облегчения и непреходящего страха.

— Что вы делаете тут? — сказал он. — Что произошло?

Я осознала, что тепло его тела согревает меня сквозь его белую рубашку, а мое лицо прижимается к коже в просвете расстегнутого воротника. В смущении я попятилась и попыталась взять себя в руки.

— Я убежала, — сказала я и рассказала про обстоятельства, позволившие мне спастись. — Я должна была увидеть вас.

— Я рад, что вы здесь, — сказал мистер Слейд. — И особенно рад видеть вас целой и невредимой.

Голос его был грубым и все же нежным, в его взгляде теплилось нечто большее, чем счастье, которое испытывают воссоединившиеся товарищи. Возможно ли, что мое отсутствие и опасность, которой подвергалась моя жизнь, усилили его расположение ко мне? В смущении я огляделась. Мы стояли в комнатке с побеленными стенами и низким косым потолком. Окно открыто, чтобы уходил дым очага. Стол с книгами, бумагами и горящей лампой. Простой стул, на котором Слейд, видимо, сидел за столом, и единственное кресло в углу.

— Вы, наверное, устали, — сказал он. — Вам надо отдохнуть.

Он усадил меня в кресло, затем поставил свой стул напротив меня и примостился на краешке, наклоняясь вперед. Я заметила, как тихо было в доме. Никаких признаков агентов, товарищей Слейда. Успокоенность, которую я привыкла чувствовать рядом с ним, исчезла. Комната казалась слишком тесной, смутный свет лампы слишком интимным, а мистер Слейд сидел слишком близко. Я различала темную щетину на его лице, отражение лампы в его глазах. Но мне не следовало отвлекаться на личные мысли. Я быстро рассказала мистеру Слейду про Куана и что он говорил мне.

— Значит, мистер Куан — китаец? — сказал мистер Слейд в изумлении. — Это объясняет странность его акцента и его связь с Исайей Фироном, торговцем с Китаем. Поразительно, как он глубоко проник в английское общество. Но мы знаем, ум у него блистательный. — Мистер Слейд покачал головой с сожалением по адресу Куана. — Жаль, что он использует его, чтобы вести личную войну против нас.

— Быть может, у него есть веская причина! — Мои слова, вырвавшиеся неосознанно, удивили меня.

— О чем вы говорите? — Мистер Слейд нахмурился от удивления, даже большего, чем мое.

— Его семью убили торговцы опиумом, стакнувшиеся с британскими торговцами. — Хотя я знала, что Куан поступал дурно, что-то во мне хотело объяснить его побуждения. — Его отчизна подверглась нападению нашей.

Я привыкла считать, что Британия безупречна и благородна, и уважать ее намерения, пусть и не всех ее политиков. Я не хотела думать, что моя страна намеренно причинит вред другой без справедливой причины. Я всегда предпочитала верить, что люди на Дальнем Востоке — дикие невежественные язычники, и лишь непросвещенность мешает им понять, что мы желаем только лучшего для всех. В конце-то концов, мы так далеко продвинулись в науке и философии, мы были христианами, и Бог оправдывал наши действия.

Но теперь мне стало ясно, что я восприняла образ мыслей Куана. Он олицетворял для меня китайцев, придал им человечность, а их страданиям — реальность. Он напоминал Давида, вступившего в бой с Голиафом, а мне было легче примысливать себя к маленьким и слабым, чем к могущественным. Хотя китайцы были язычниками, но такими же созданиями Божьими, как и мы, и так же заслуживали сострадания. Меня привело в отчаяние, что Куан обрел такое влияние на мой дух, и все же я ощущала непреодолимую потребность заступаться за него.

— Мистер Куан мстит за смерть своей жены и детей и за унижение своей страны, — сказала я.

Мистер Слейд отстранился от меня, столь же оскорбленный, как и озадаченный моей страстностью.

— Куан не имеет права карать ни в чем не повинных людей в Британии за то, что произошло с ним в Китае, — сказал он. — Изабель Уайт, Джозеф Локк и Исайя Фирон не были ответственны за убийство его семьи или за нападение на Кантон. Как можете вы защищать этого безумца?

Все рациональное и нравственное во мне восставало против моей собственной защиты Куана, но, увы, он подавил эту часть меня. Я не могла признаться мистеру Слейду, как далеко Куан перетянул меня на свою сторону, не могла я и побороть стремление растолковать мистеру Слейду точку зрения Куана.

— В безумие его ввергли действия британского правительства. Его нельзя винить, — сказала я, хотя и понимала нелогичность собственных слов. — В его представлении мы как нация совершили гораздо больше зла, чем он. Если бы Китай в подобной мере причинил вред нам или Англии, мы бы чувствовали и поступали так же. Неужели вы этого не видите?

— Я вижу, что Куан преступник, — непоколебимо сказал мистер Слейд. — Каковы бы ни были его оправдания, они не извиняют убийства. А положение на Востоке более сложно, чем он представил вам. И не ему улаживать международные споры.

Я пылала гневом на мистера Слейда за его несогласие со мной и на Куана за то, что он подчинил меня; поскольку Куана здесь не было, мой гнев сосредоточился на мистере Слейде. В эту минуту я забыла, что люблю его, и испытывала к нему почти ненависть. Он выглядел фарисействующим ханжой. Часть моих подозрений и неодобрения Куана перенеслась на мистера Слейда, часть моей преданности мистеру Слейду перенеслась на Куана.

— Вы настолько слепо уверены в нашей безупречности и его зле? — вопросила я с яростью.

Ответом мне стал взгляд мистера Слейда, в котором сквозила серьезная тревога за меня, угасившая мою иррациональную вспышку. Теперь я была сокрушена, потому что позволила Куану встать между нами. Я съежилась в кресле. Внутри меня боролись противоречивые порывы, а мистер Слейд смотрел на меня с опаской. Верх взяло желание возвратить наше товарищество.

— Пожалуйста, простите меня, — сказала я. — Я не собиралась говорить так. На меня обрушилось столько всего, что я сама не знаю, что говорю.

— Да, конечно, — сказал мистер Слейд, как будто не очень убежденный моим отречением от того, что я наговорила.

— Вы узнали, каковы планы Куана?

— Еще нет, — сказала я.

Последовала неловкая пауза, пока мистер Слейд всматривался в меня слишком уж испытующе. Я догадывалась, что он полагает, будто я скрываю сведения, и он был прав. Ни словом, ни намеком я не упомянула о странном влиянии Куана на меня. Я ощущала, что мистер Слейд прикидывает, поделилась ли бы я с ним планами Куана, будь они мне известны. Внезапно мной овладело желание бежать от него, как я ни жаждала остаться с ним.

— Я должна вернуться в дом, прежде чем Куан меня хватится, — сказала я, поднимаясь.

Мистер Слейд встал между мной и дверью.

— У меня есть предложение получше. Вы остаетесь здесь. Я отправлюсь за своими товарищами, мы штурмуем этот дом и схватим Куана.

— Нет, — сказала я. — Он проникает в дом по потайному ходу; когда он услышит ваше приближение, то проскользнет у вас между пальцев. Я должна вернуться. Не беспокойтесь, я буду в безопасности.

— Меня тревожит не просто ваша безопасность.

Мистер Слейд явно заметил мою раздвоенность.

— Со мной все в порядке, — сказала я. — Мне надо идти. Иначе мы так и не узнаем намерения Куана.

Как ни страшилась я Куана, мне было необходимо доказать мистеру Слейду, что я на одной стороне с ним и что я сыграю свою роль. Я обошла его, направляясь к двери, но он схватил меня за руку и притянул к себе. Сердце у меня заколотилось от страха, что он принудит меня открыть ему, как я оказалась под властью Куана. И от равного страха перед тем, что может произойти, когда мужчина и женщина оказываются наедине друг с другом. Слейд коснулся моей щеки, она запылала. Наши лица были так близко, что я чувствовала, как смешивается наше дыхание. Когда он наклонил ко мне голову, как я возжаждала прикосновения его губ к моим!

Внезапная пугающая мысль угасила мое желание. Пытался ли мистер Слейд соблазнить меня, потому что хочет меня по-настоящему, или он преследовал иную, менее лестную для меня, цель? Может быть, он понял, что его власть надо мной ослабла, и старался обеспечить себе мою покорность? Куан влил яд в мои отношения с мистером Слейдом. Прежде я нетерпеливо обрадовалась бы его поцелую, теперь я отвернула лицо. Мистер Слейд поколебался, затем выпустил мою руку. Я была не в силах смотреть на него, а потому не знаю, отразилось ли на его лице страдание, потому что я оттолкнула его, или раздражение, что его хитрость не удалась.

— Ну, так до свидания, мисс Бронте, — сказал он холодно и официально. — Берегите себя.

Я выбежала из Устричного коттеджа в ужасе, что погубила надежды, которые все еще лелеяла, пусть даже и не доверяла побуждениям мистера Слейда. Снаружи поднялся ветер, туман смело в море. Полночь, видимо, настала и миновала: дома стояли темные. В черном небе, пока я пробежала через город и поспешила дальше по дороге, между клочьями тумана светили луна и звезды. Ощущение, что за мной следят, владело мной сильнее прежнего. Мне чудилось, будто я слышу шаги, эхом повторяющие мои, и чье-то еще дыхание. Наконец я добралась до бухты, где грохот моря заглушал все другие звуки. Я кралась по дорожке к дому. Окна сияли огнями, и я впала в отчаяние. Даже если Куан, Хитчмен и Ник не знают, что меня нет в моей комнате, я не решалась прокрасться мимо них. Как я жалела, что вернулась! Сохрани я ясность мыслей, так поддержала бы намерение мистера Слейда штурмовать дом. Пока я, колеблясь, стояла шагах в двадцати от дома, мое запястье стиснула чья-то рука и увлекла меня в купу сосен на уступе, нависающем над морем. Я испуганно вскрикнула.

— Мисс Бронте, вы молчите, или я бросать вас в воду, — сказал Тин-нань.

Зловещность его тона и то, что я знала о его характере, убедили меня в серьезности его угрозы. Я спросила:

— Где вы были? — спросила я. Лицо у него было грязным, в потеках слез, одежда в беспорядке. — Все вас ищут.

— Я стараюсь убежать, — сказал Тин-нань. Всхлипы и спазмы прерывали его дыхание. — Но нет места куда идти. — Он уцепился за меня. — Вы помогать мне вернуться в Китай!

— Мне очень жаль, но я не могу, — сказала я, изумленная его убеждением, что я могу и соглашусь сделать это. — У меня нет денег, и я даже не знаю, как путешествуют в Китай. — Я знала, как он изнывает по своей родной стране, но и вообразить не могла, что он решится на подобное. — Кроме того, ваш отец этого не одобрит.

— Пожалуйста! — Тин-нань, почти взрослый мужчина, разразился истерическими рыданиями. — Вы должны помогать. У меня больше никого нет!

Огни осветили дорожку. Тин-нань и я замерли. В неожиданном свете его глаза заискрились паникой. Как и мои, надо полагать. Мы услышали, как Хитчмен сказал:

— Я слышал голоса вон там.

К нам быстро приближались два горящих фонаря под аккомпанемент шагов. Тин-нань скользнул за деревья и настойчиво зашептал:

— Пожалуйста! Не позвольте им схватить меня!

Оснований бояться у меня было даже больше, чем у Тин-наня. Свет озарил меня, и я на мгновение ослепла. Затем я различила Хитчмена и Ника с фонарями в руках. Они меня увидели, и было поздно прятаться от них.

— Мисс Бронте, что вы делаете тут, снаружи? — свирепо спросил Хитчмен.

Я оказалась перед выбором: не выдать Тин-наня и вытерпеть вопросы, на которые не хотела отвечать; или я могла выдать его в надежде, что это защитит меня.

— Я вышла подышать, — сказала я. — Услышала шорох и пошла посмотреть. Я нашла Тин-наня.

И указала на него. Когда Хитчмен и Ник осветили его фонарями, он отчаянно посмотрел по сторонам, ища спасения. Но они преграждали дорожку, а позади него под крутым обрывом ревело, пенилось море. Тин-нань зарыдал от отчаяния. Он позволил Нику повести его по дорожке, но, проходя мимо меня, он пробурчал:

— Будет день, вы пожалеть. Будет день, я заставлять вас заплатить.

Хитчмен повел меня к дому.

— Отличная работа, мисс Бронте. Но в будущем соблюдайте правила.

Я поблагодарила Небеса, что он поверил моей выдумке. После того как он запер меня в моей комнате, я упала на колени и молила Бога помочь мне выжить. Я попыталась разобраться в моих смятенных чувствах. Бесспорно, я позволила себе излишнее сочувствие к Куану. Теперь, когда я была далеко от мистера Слейда, я думала о нем гораздо лучше и бранила себя за то, что отвергла возможность, которая вряд ли повторится. Я надеялась, что не оттолкнула его навсегда. Я надеялась, что протяну достаточно долго, чтобы мы помирились.

В дверь постучали.

Появился Хитчмен и сказал:

— Куан желает видеть вас.

Он проводил меня наверх в мансарду, где Куан сидел за столом. Горела одна лампа. Его лицо над темным костюмом, казалось, невесомо парило в темной комнате, будто лик восточного бога над алтарем в храме. Он отослал Хитчмена и пригласил меня сесть.

— Тысяча благодарностей за возвращение мне моего сына, — сказал он.

— Я рада оказаться полезной, — сказала я с облегчением, полагая, что он, видимо, не намерен карать меня за то, что я вышла из дома. Мне было жаль, что я выдала Тин-наня, но он был в большей безопасности здесь, чем скитаясь в одиночестве.

Черное свечение взгляда Куана было сосредоточено на мне.

— Ваши волосы влажны от тумана. Ваши щеки раскраснелись от холода ночного воздуха.

В мое сердце просочился страх. Не подразумевает ли он, что я пробыла снаружи дольше, чем дала понять, когда Хитчмен нашел меня? Но он сказал лишь:

— Вам следует выпить немножко вина, чтобы согреться.

Он достал бутылку и налил мне бокал. Вино поблескивало рубиновой злостью. Я остерегаюсь крепких напитков — возможно, из опасения попасть в зависимость от них, как случилось с Брэнуэллом, — и я отказалась бы, если бы не боялась оскорбить Куана. Я взяла бокал и отпила. Вино было сладковато-пьянящим с горьким послевкусием.

— Вы заслужили награду за то, что нашли Тин-наня, — сказал Куан. — Так какой она будет?

Мне хотелось сказать, что он должен вернуться в Китай и никогда больше никому не причинять зла. Сказала же я вот что:

— Мне хотелось бы услышать остальную часть вашей истории.

И да поможет мне Бог передать эти сведения мистеру Слейду и обеспечить поимку Куана!

Куан кивнул.

— Ваш выбор мне приятен. — И он возобновил свой рассказ, будто нас не перебивали. — После того как я отомстил людям, убившим мою семью, а чиновники Кантона сдались британцам, оставаться в Кантоне я не мог. Я не старался скрыть то, что сделал, и слух про мою расправу с опиумной бандой распространился по городу. Моя жизнь, какой я ее знал, закончилась. Я стал преступником, преследуемым блюстителями закона. Я укрылся в дельте. Тем временем произошли новые события.

Его глаза одновременно смотрели внутрь и вдаль, наружу, перебирая воспоминания.

— Война не кончилась с заключением перемирия. Британцев не удовлетворили деньги, выплаченные им за уничтоженный опиум. Они не оставили намерения завоевать Китай и отправили свои военные корабли вверх по реке. Мужественные жители окрестных деревень поднялись на защиту против варваров. Я и мои люди нашли приют в такой деревне. Жители сплотились в отряд, вооруженный дубинами, мечами, фитильными ружьями и копьями. Я возглавил отряд моей деревни. С китайских бандитов, зарезавших мою семью, моя жажда мести перекинулась на британских торговцев, на которых лежала исходная вина.

Куан умолк, и его взгляд сосредоточился на мне.

— Мисс Бронте, вы не пьете вино. Оно вам не нравится?

— Нет, оно чудесное, — сказала я и отпила еще, хотя горький привкус мне претил, а голова начинала кружиться.

— Мы вели доблестную, обреченную войну против британцев, — продолжал Куан. — К октябрю они заняли и разграбили два важнейших города — Тиньгай и Ниньпо. Повсюду сопротивлявшихся истребляли, их дома сжигались, их семьи уничтожались.

Вино затуманило комнату вокруг меня, перед моими глазами колыхались видения трупов, утопленных в крови, громоздящихся высокими кучами на улицах, в голове у меня звенело от грохота выстрелов и стонов. Эти иллюзорные картины были еще более пугающими, чем те, которые Куан вызвал в моем воображении прежде. Мой бокал был пуст, и он его снова наполнил. Я пила вопреки ужасу при мысли, что он подмешал в него какое-то зелье, ввергающее в транс и подчиняющее волю.

— Мы с нашими бессильными вылазками против варваров были подобны комарам, жужжащим вокруг великана. Мы только оттягивали их неизбежную победу, — сказал Куан, и его гипнотический голос вплетался в сумятицу моих мыслей. — Я был не готов сразиться насмерть или бежать. И начал обдумывать другие стратегии против врага. Во время моих вылазок в дельте удача свела меня с Тони Хитчменом. Он был капитаном торгового судна, сыном герцога с гордой родословной и без состояния. Как-то вечером в Кантоне Хитчмен поссорился с капитаном другого судна и заколол своего противника. Его арестовали, судили за убийство и приговорили к повешению.

Меня оледенил ужас: мое убеждение, что Хитчмен опасен, теперь подтвердилось.

— Пока Хитчмен сидел в тюрьме, разразилась война, — сказал Куан. — Когда вспыхнули беспорядки, он сбежал. Укрылся в болотах в окрестностях Кантона, где его схватили мои солдаты. Они убили бы его, но я понял, каким ценным он может оказаться. И я приказал моим людям оставить его в живых. Мы дали ему пищу и кров. Взамен он учил меня английскому и командовал судном, которое доставило нас в Британию. Здесь он познакомил меня с людьми, которые помогли мне закрепиться в Западном мире. Мы оказались идеальными партнерами. У меня были союзники — мои верные слуги и солдаты из деревни. Хитчмен знал морское дело и имел полезные связи.

Наконец я поняла, как китаец приобрел влияние в высших сферах общества благодаря контактам, обеспечиваемым его аристократом-подручным. Но головокружение и обессиленность обрекли меня на молчание и пассивность.

— Как-то ночью мы заметили британское разведывательное судно, сбившееся с курса в дельте. Мы перебили команду и присвоили судно. Так началась моя карьера пирата. Мы вернулись в Кантон, чтобы накопить деньги для финансирования моих планов. Нашей целью была торговля опиумом. Это выглядело куда как уместным! — Ирония окрасила голос Куана. — Опиумные деньги хранились на судах-получателях, стоявших на якорях вдали от берега. Мы брали их на абордаж и грабили, пока британские военные силы не начали нас преследовать слишком упорно. Мы ушли дальше в море, чтобы заняться опиумными клиперами, возвращающимися домой с неправедной наживой. Самым большим нашим призом был пароход, везший пятьдесят тысяч фунтов серебра.

Лицо Куана удовлетворенно сияло.

— Теперь у меня были военная казна. У меня было океанское судно. Мы отплыли в Англию и прибыли сюда в тысяча восемьсот сорок втором году. Тут я использовал мое награбленное богатство и связи Хитчмена, чтобы создать империю. Я вынуждал дельцов снабжать меня боеприпасами и деньгами, а торговцев провозить оружие контрабандой в Китай моим союзникам. Британские политики оказались весьма полезными для сокрытия моих тайных трудов создать армию, которая вышвырнет их собственную нацию из Китая.

Я знала, как он манипулировал уязвимыми людьми вроде Джозефа Локка и премьер-министра, но я и вообразить не могла столь амбициозную цель — один человек объявляет войну Британии. Ее грандиозность поразила меня; опьянение породило необыкновенное ощущение, будто голова моя плавает, отделившись от тела. Куан, казалось, был далеко-далеко, и все же его голос проникал в меня еще глубже.

— Времена благоприятствовали мне. — Куан, казалось, понял мое состояние и улыбнулся. — Много других людей не менее меня желали взять верх над правителями Британии и других королевств. Я выковывал союзы с революционерами и здесь, и за границей. Моим намерением было подорвать стабильность в Британии, из года в год увеличивая мою собственную власть и богатство, а затем вернуться в Китай и навеки изгнать из моего отечества варваров и торговлю опиумом. Но некое событие разрушило мои планы.

Лицо Куана потемнело, я чувствовала, как его гнев и ненависть опутывают меня, будто щупальца. Свет лампы колебался. Непонятные отголоски стенали у меня в ушах, пока моя голова уплывала все выше.

— В июне тысяча восемьсот сорок второго года из Китая пришло известие, — сказал Куан. — Британские войска взяли Шанхай. Затем они поднялись по реке Янцзы, проливая моря крови, губя и разрушая. Китайская армия была бессильна остановить их. В августе британцы достигли Нанкина, и Китай был вынужден капитулировать.

Голос Куана напрягся в усилии совладать с яростью, исказившей его черты.

— В Нанкине Британия и Китай подписали договор, отдававший Гонконг Британии и обязывавший Китай заплатить репарации в двадцать один миллион фунтов. Потеря территории была для Китая позорнейшим унижением. А торговля опиумом расцвела более, чем когда-либо. Я понял, что далее нельзя медлить, Британия могла окончательно подчинить Китай, пока я мало-помалу создаю свою армию. Тогда я составил скорейший дерзкий план, чтобы заставить Британию заплатить за смерть моей жены и дочек и одновременно принудить ее аннулировать новый договор и покинуть Китай. — В его глазах полыхала фанатическая решимость. — Невинные будут страдать в воздаяние страданий невинных. Я возьму их заложниками во имя моего дела и поставлю Британскую империю на колени. Шесть лет я приобретал влияние над нужными людьми и размещал моих союзников на стратегически важных постах. Время почти пришло.

Никогда еще не была я так близка к тому, чтобы узнать истинные намерения Куана, и меня сотрясало волнение; однако он все еще говорил слишком туманно. В моем трансе я не была способна постичь смысл. Вопрос всплыл из водоворота круживших у меня в голове мыслей.

— Какие невинные? — прошептала я. — Кто ваши заложники?

— Терпение, мисс Бронте. Вы скоро узнаете, — сказал Куан. Его загадочная улыбка поддразнивала меня. — Собственно говоря, в моем плане вам принадлежит роль высочайшей важности. На эту роль я одно время прочил нашу общую знакомую Изабель Уайт. Вы займете ее место.

Перед моим взором вспыхнула картина убийства Изабели в лондонском закоулке. Я услышала слова из ее дневника, будто она говорила внутри моей головы: «Как могла я позволить превратить себя в орудие, чтобы сотрясти основы мира?» Если я откажусь содействовать Куану, я разделю ее судьбу, если я подчинюсь ему, я разделю ее грехи. «Я должна освободиться от Него или же обречь свою душу вечной погибели». Испуганно заколотившееся сердце разбудило во мне желание броситься бежать, спасая свою жизнь. Я попыталась встать, но все мои члены были недвижными и тяжелыми, будто кули с мукой.

— Почему вы выбрали меня? — прошептала я.

Куан встал, обошел мой стул и близко наклонился ко мне.

— Вы, мисс Бронте, женщина, которую отличают ум, благородство и праведность. — Его теплое дыхание шипело мне в ухо эти слова. — Вместе мы восторжествуем над злом.

Его странная магия сочеталась с воздействием вина, подавляя мою потребность воспротивиться. Она затуманила мою способность различить воздаяние за Изабель Уайт и за другие жертвы Куана от воздаяния за семью Куана и Китай. Теперь Куан погладил мне щеку. К своему ужасу, я почувствовала, как щекотно оживает моя кожа под его пальцами и жар желания разливается по моему телу.

«Меня охватил блаженный трепет от прикосновения, по которому я томилась», — сказал голос Изабели в моей памяти.

— Ваше лицо столь же прекрасно, как ваш дух, — шептал Куан. — Вы околдовываете меня.

Его слова утолили длившийся всю мою жизнь голод по такой похвале, пусть даже она была фальшивой. Как я жаждала услышать ее от мистера Слейда, который никогда не выражал мне подобного восхищения. Куан поднял меня с кресла так медленно и плавно, будто оно исчезло. Он держал меня, прижимая к себе спиной. Комната исчезла, мы парили в каком-то неведомом месте, где мерцали огоньки, а из черных теней доносились непонятные звуки. Губы Куана скользнули по моей шее, его ладони гладили мою грудь. Ни один мужчина никогда не прикасался ко мне так. В опьянении, в головокружении я застонала, покоряясь наслаждению.

«Мне хотелось убежать в ужасе, но… я могла лишь повиноваться». Мистер Слейд вдохнул в меня это желание, но не дал ему удовлетворения. Теперь я против воли отвечала Куану, томясь получить от него то, чего не смогла от мистера Слейда. Животное во мне было слепой сладострастной тварью, не способной отличить одного мужчину от другого. Я почти не различала, что я чувствую к мистеру Слейду, а что к Куану.

«Но как могла я совершить подобный грех — упиваться союзом с мужчиной вне священных уз брака? И женская добродетель не воспрепятствовала мне? Увы, меня не заботили ни Бог, ни приличия, ни что-либо еще, кроме Него».

Мое сознание нарисовало, что обнимает меня и ласкает мистер Слейд. Я вздохнула от восторга. «Присутствие Его ввергало меня в жаркое трепещущее томление»… Картина мистера Слейда и меня растворилась в ошеломляющую, непристойную картину Куана с Изабелью Уайт, нагих, переплетенных. Но в ту минуту меня не трогало, что Куан был любовником Изабели. Меня не трогало, что он не был мистером Слейдом. Я забыла, что он убийца. Я сознавала лишь одно: у него есть власть удовлетворить мое желание.

— Вы исполните мои указания, мисс Бронте? — прожурчал Куан.

Я услышала голос мистера Слейда, будто эхо: «Вы поможете мне осуществить правосудие?»

«Когда Он сказал: „Что бы ты для меня сделала?“, я ответила от всего сердца: „Чего бы ты ни пожелал!“ Он был моим господином, всеохватывающим источником моего существования. Я была Его преданной рабыней».

— Да, — прошептала я, не зная, мистеру ли Слейду или Куану даю я обет верности.

32

Я проснулась и обнаружила, что лежу на своей кровати, полностью одетая, в очках набекрень. Сквозь белые занавески сочился бледный свет дня, снаружи пронзительно кричали чайки. Голова болела, меня подташнивало, во рту был кислый вкус. Кое-как мои мысли пробудились. Я приподнялась и села, со стоном отчаяния вспомнив, как Куан начал меня соблазнять. Однако ничего больше я вспомнить не могла — вино, очевидно, затемнило мое сознание. Сердце мне сжала паника. Что в моем одурманенном состоянии я позволила этому сумасшедшему?

Я торопливо обследовала одежду и себя, но не нашла никаких признаков, что Куан надругался надо мной. Видимо, он перенес меня в мою постель и оставил проспаться. Я почувствовала огромное облегчение, но, кроме того, стыд и ужас, что прошлой ночью я сдалась Куану. Только ли отравленное вино ослабило мою волю? Когда воздействие отравы сошло на нет, смогла бы я воспротивиться ему? Или я стала его покорным орудием, вовеки в его власти? Я охнула при мысли, что мне предстоит еще один день. Сколько их должна я провести в обществе Куана, прежде чем узнаю, кого он наметил в заложники и каковы его намерения относительно них?

Когда судьба не оставляет нам иного выбора, можно только продолжать, и мы кое-как справляемся. Я встала, умылась и привела себя в порядок. Это потребовало времени, так как мой желудок не утихомиривался, от головокружения комната ходила ходуном, несколько раз мне приходилось прилечь. Наконец, пошатываясь, я спустилась вниз.

Я была удивлена, увидев в столовой Куана, Хитчмена и Тин-наня. Впервые мне предстояло есть в их обществе. Куан и Хитчмен вежливо пожелали мне доброго утра, на что я ответила со всем спокойствием, на какое оказалась способна. Тин-нань только свирепо взглянул на меня. Он все еще был зол, что вчера ночью я предала его в руки отца. Я уловила отголоски разговора, прерванного моим появлением.

— Прошу, присоединяйтесь к нам, мисс Бронте, — сказал Куан.

Я села в конце стола напротив него. Рут подала мне чай, хлеб и яйца. Хитчмен ел то же, что и я, но Куан и Тин-нань завтракали чем-то вроде овсянки с рыбой и незнакомыми мне травами. Тин-нань держал миску у самого рта и заталкивал в него кашу двумя палочками, ни разу не отведя от меня злобного взгляда.

— Вам хорошо спалось? — Куан спросил меня тоном, намекавшим на драму, которую мы разыграли вместе.

— Да, благодарю вас, — сказала я, но лицо мое запылало.

Хитчмен поглядывал на нас подозрительно и с любопытством. Я уставилась в свою тарелку, но мой желудок отказывался от еды. Я прихлебывала крепкий горький кофе, и каким-то образом он восстановил мое здоровье и мужество.

— Прошу разрешения съездить в город, — сказала я. Было необходимо сообщить мистеру Слейду то, что Куан открыл прошлой ночью, и я сослалась на придуманный предлог. — Я хочу зайти в церковь. Я ни разу не молилась там с тех пор, как уехала из дома.

— Можете подождать и подольше, — сказал Хитчмен.

— Нет, — отмел его возражение Куан. — Мисс Бронте следует разрешить соблюдение ее религиозных обрядов.

— Хорошо, — сказал Хитчмен с видимым неудовольствием.

Я задалась вопросом, считал ли Куан, что чары, которые он наложил на меня вчера ночью, закрепили его власть надо мной настолько, что меня можно отпустить, или же он хотел поставить Хитчмена на место. Но какой бы ни была причина, я с радостью села в карету. Хотя бы на время избавиться от пугающего присутствия Куана было подарком судьбы. Пока Ник вез меня по городу, забушевала гроза. Ливень хлестал карету, молнии опаляли затопляемый берег и море. Между раскатами грома я расслышала стук копыт позади нас. Я выглянула в окошко и увидела вроде бы фермера на крестьянской лошади. Он приподнял шляпу в мою сторону, и я узнала мистера Слейда. Очевидно, он исподтишка следил за домом Куана, не появлюсь ли я. Я почувствовала невероятное облегчение.

В Пензансе Ник повез меня вверх по мокрым булыжным улицам, где прохожие прятались под зонтиками, и было полно кирпичных городских домов. Он остановил карету перед церковью Святой Марии. Ее каменные стены сулили вековое священное убежище душам в нужде. Я вылезла из кареты, стараясь не высматривать мистера Слейда. Ливень промочил Ника и меня, пока мы торопливо шагали мимо кладбища, сочно зеленого от пышных растений. Внутри церкви Ник встал у двери, а я прошла по проходу между скамьями, где сидели молящиеся — несколько десятков. Их на миг озаряли вспышки молний. Негромкие молитвы и рокот грома отдавались эхом в знобкой сырой пустоте. Из-под полей шляпки я тревожно оглядывала церковь. Войдет ли мистер Слейд? Как мы сможем поговорить незаметно для Ника?

Я услышала тихий свист, взглянула направо и увидела за оградой скамьи скорчившегося на полу мистера Слейда. Вероятно, он увидел, как я вышла из кареты перед церковью, поспешил войти через боковую дверь и спрятался, ожидая меня. Мои шаги замедлились, и он жестом указал мне сесть рядом с ним. Я села, ощущая на себе взгляд Ника.

— Ведите себя так, будто меня здесь нет, — прошептал мистер Слейд. — Сделайте вид, будто молитесь.

Я наклонила голову над сложенными ладонями. Мои мысли полнились воспоминаниями о прошлой ночи, а сердце колотилось под властью чувств, в которых я не успела разобраться.

— Куан рассказал мне часть своего плана мести, — зашептала я. — Он намерен взять заложников и вынудить Британию уйти из Китая. — Меня мучило, что мои новости столь неясны. — Но я не знаю, кто эти заложники и как именно Куан собирается их захватить.

Мистер Слейд мгновение помолчал, и я ощутила его потрясение. Он сказал:

— Я знаю, кто они. Вчера я получил письмо от премьер-министра. Он сообщил, что в Лондоне к нему явился один из приспешников Куана и потребовал убедить королеву, что ее детям нужна новая гувернантка, и рекомендовать на этот пост Шарлотту Бронте.

Изумление и ужас сковали меня, когда новости мистера Слейда и мои сложились, будто кусочки мозаики, составляя полную кошмарную картину.

— Королевские дети — заложники, которых наметил Куан! Я должна помочь ему похитить их! — Я чуть было не повысила голос, но сумела сохранить молитвенную позу.

— Так вот как он намерен нанести удар Британской империи. — Голос мистера Слейда сделался задумчивым. — Не с помощью военной силы, а как выкуп за ее самое бесценное сокровище — королевский род. Если он преуспеет, то откроет эру нового ужасающего способа ведения войны. Теперь врагам не потребуются большие армии, чтобы сокрушать нас, а всего лишь средства похищать, шантажировать и запугивать. Это может привести к падению не только Британии, но и всего цивилизованного мира.

Мы молчали в апокалиптическом ужасе перед подобным будущим, пока я не задала вопрос, от ответа на который Куан уклонился:

— Почему Куан выбрал для своего плана именно меня?

— Могу только предположить, что в вашем характере есть черты, которые ему требуются в сообщнице. Конечно, он знает много таких, кто способен похитить детей, но никого — в отличие от вас — достаточно надежного, чтобы обеспечить им уход, пока они будут ему нужны. — Слейд добавил: — Должно быть, вы получаете роль, для которой он предназначал Изабель Уайт. Неудивительно, что она взбунтовалась и убежала от него. Похищение послужило для нее последней каплей.

— Как и для меня! — воскликнула я в растерянности и ужасе. — Я способна на это не больше, чем Изабель!

Теперь я поняла, почему Куан расспрашивал меня о моем отношении к детям. Он хотел убедиться, что я способна причинить им зло, если потребуют обстоятельства — и неверно истолковал мою уклончивость как подтверждение. Хотя я не испытываю к ним особой нежности, я никогда бы не пошла на то, чтобы сделать шестерых королевских детей «невинными, которые будут страдать в воздаяние страданий невинных».

— Я знаю, вы не хотите, — сказал мистер Слейд, — однако воспрепятствовать этому далеко не так просто.

Мой ужас усилился в тысячу раз.

— Куан убьет меня, если я воспротивлюсь. Что мне делать?

Мистер Слейд задумался, а наши минуты вместе стремительно иссякали. С холодеющим сердцем я поняла, что безопасного выхода из моего испытания нет. Теперь я услышала приближающиеся шаги Ника. В страхе и отчаянии я вновь взмолилась к мистеру Слейду:

— Что мне делать?

— Готовьтесь вернуться к своим былым обязанностям гувернантки.

Ник отвез меня назад в дом. Там я провела день в одиночестве. Тин-нань отказался выйти из своей комнаты для урока, и ни Куана, ни Хитчмена я не видела. Дом выглядел бы покинутым, если бы не Рут, подававшая мне еду. Вечером после обеда меня начало настолько клонить ко сну, что мне, наверное, опять подмешали наркотик. Я спала так крепко, что ничего не слышала до утра, когда я вновь проснулась с гудящей головой и совсем больная. Я встала и оделась, а затем в дверь постучали. Я открыла ее и увидела перед собой Хитчмена. Он был в плаще и держал в руке шляпу.

— Упакуйте свои баулы, мисс Бронте, — сказал он. — Мы уезжаем.

Я перепугалась, что планы Куана пришли в движение столь внезапно.

— Куда мы едем?

— В Лондон, — сказал Хитчмен.

— Зачем? — сказала я. Но я уже знала. Страх и тревога нахлынули на меня сильнее прежнего.

— Я объясню по дороге, — сказал Хитчмен.

— А мистер Куан? — спросила я, пытаясь оттянуть неизбежное. — Он и Тин-нань поедут с нами?

— Они уже уехали. — Жестокая улыбка Хитчмена издевалась над моим отчаянием. — Они уехали вчера ночью.

Я поняла, что накануне меня действительно усыпили, чтобы я не услышала их отъезда. Меня терзало жуткое отчаяние. Куан снова исчез, вероятно, через подвалы дома и пещеры контрабандистов, а затем на лодке в море. Пока я находилась во власти его подручного, мне грозила смерть, если я откажусь содействовать его замыслу.

— Поторопитесь, мисс Бронте, — сказал Хитчмен. — Поезд отходит через час.

33

Хитчмен отвез меня в Лондон на поезде. О наших планах он сказал мне лишь, что дальнейшие указания я получу по приезде. В вагоне он сидел рядом со мной, на станциях в пути почти не выпускал меня из вида.

— Если вы замышляете скрыться, забудьте, — предостерег он меня. — За вами следят другие люди Куана, кроме меня.

В дороге я не видела мистера Слейда и боялась, что он потерял меня. Такие бытовые мелочи, как дорожный завтрак или пересадка с поезда на поезд, обретали ощущение кошмара. Сочетание ужаса и монотонности становилось все невыносимее. Мы прибыли на Юстонский вокзал 4 сентября. Хитчмен помог мне сойти на перрон. Измученная, в полной растерянности, я гадала, какие беды ждут меня впереди. Затем я увидела топтавшуюся в толпе знакомую фигуру. Лорд Джон Рассел, премьер-министр. Шляпа прятала его лицо, словно он хотел оставаться неузнанным. Хитчмен окликнул его по имени. Лорд Рассел обернулся. Узнавание в его испуганном настороженном взгляде относилось и ко мне, и к Хитчмену.

— Я получил распоряжение встретить вас, — сказал он Хитчмену вполголоса, чтобы его не услышали посторонние. Он сделал вид, будто не знает меня. — И вот я тут. — Его насупленные брови выражали горькое негодование.

— А вот мисс Бронте, — ответил Хитчмен. — Исполните сказанное вам, и с вами все будет в порядке. — Учтивость не скрыла угрозу. — Это относится и к вам, мисс Бронте. Au revoir,[11] — сказал он и тут же затерялся в толпе.

Не глядя в мою сторону, лорд Рассел повел меня к карете. Лицо его было угрюмо; и заговорил он только тогда, когда мы уже медленно ехали по улицам.

— Простите, что я как будто не рад увидеть вас снова. Вы знаете, что я был вынужден рекомендовать вас в гувернантки детей Ее Величества?

— Да, — ответила я. — Мистер Слейд рассказал мне о вашем письме.

Лорд Рассел сжал кулаки и свирепо оглянулся по сторонам, будто высматривая, на кого бы их обрушить.

— Дерзость злодея превосходит всякое вероятие! Как вы с ним познакомились? Кто он? Каковы его намерения?

Я описала Куана и его побуждения как могла точнее. Я объяснила, что мистер Слейд и я пришли к выводу, что Куан предназначил меня помочь ему в похищении детей, чтобы использовать их в качестве заложников и вынудить Британию уйти из Китая. Расстроенное лицо лорда Рассела стало еще расстроеннее. Бормоча проклятия, он вытащил из кармана носовой платок и стер пот со лба.

— Я никак не могу содействовать подобному, — сказал он. — То, что он замыслил, — чернейшая государственная измена! Но моя жизнь у него в руках. Да помилует меня Господь.

Карета едва ползла, и внезапно внутрь вскочил оборванный нищий в кепке, надвинутой на глаза. Он сел рядом с премьер-министром.

— Сэр, это частный экипаж, — оскорбленно-растерянно сказал лорд Рассел.

Дерзкий нищий сдернул кепку. Это был мистер Слейд.

— Благодарение Небу! — вскричала я. — Я думала, что больше уже никогда вас не увижу! — Мне на глаза навернулись слезы, чувства, которые я подавляла в поездке с Хитчменом, вырвались наружу.

— Я следовал за вами всю дорогу от Корнуолла, — сказал мистер Слейд. — Вы ни на минуту не оставались одна.

Тон его был деловым и безразличным, но я сумела уловить, что он тоже рад меня видеть. Его присутствие вдохнуло в меня ощущение счастья и безопасности, пусть смертельная угроза Куана по-прежнему нависала надо мной. Неужели я когда-либо могла делить между ними свою верность?

Лорд Рассел поздоровался с мистером Слейдом без тени воодушевления. Он, очевидно, не забыл своей унизительной исповеди на балу.

— Куан уехал, — сказала я мистеру Слейду.

— Знаю. Мои люди обыскали дом, едва вы уехали с Хитчменом. — Мистер Слейд повернулся к лорду Расселу: — Вы обеспечили мисс Бронте ее новый пост?

— Да, — ответил лорд Рассел с ненавистью. — Я сейчас везу ее в Букингемский дворец. В час дня у нас аудиенция с королевой.

Я съежилась от потрясения. Столь недостойной этой чести я была! Только вообразить, что я буду представлена Ее Величеству при таких нестерпимых обстоятельствах!

— Как мы поступим?

— Мы должны рассказать королеве все, — сказал мистер Слейд.

Лорд Рассел испугался.

— Но, конечно же, не все!

— Тайну вашей связи с Куаном мы сохраним, — заверил его мистер Слейд. — Мы должны убедить королеву дозволить мисс Бронте оставаться у нее на службе, пока мы не установим агентов Куана и не арестуем их и его.

— Как вы собираетесь убедить Ее Величество? — спросил лорд Рассел, явно считая этот план заранее обреченным на неудачу.

— Именно это мы должны решить до того, как вы доставите мисс Бронте во дворец, — сказал мистер Слейд. — Думаю, ей следует прежде перекусить. Отвезите ее в клуб «Уоррик». Я встречу вас там.

Лорд Рассел покачал головой, будто заранее не веря, что любые наши действия могут принести плоды, но сказал только:

— Ну, хорошо.

Улицы стали свободнее, карета покатила быстрее. Мистер Слейд открыл дверцу.

— Куда вы? — спросила я, боясь расстаться с ним.

— Привести в готовность наши силы, — сказал мистер Слейд и выпрыгнул из кареты.

Лорд Рассел и я пообедали в отдельном кабинете за столиком, сервированным массивным серебром, тонким фарфором и накрытым белоснежной скатертью. Бархатные гардины закрывали окно, и горящие свечи создавали ощущение вечера. Мы уже кончили есть и сидели в угрюмом молчании, когда вошли мистер Слейд и лорд Анвин с незнакомым мне мужчиной лет шестидесяти, красивым, хорошо сложенным, с волнистыми седыми волосами и бодрой походкой. Лорд Рассел и я встали.

— Лорд Пальмерстон, — сухо сказал премьер-министр с чопорным поклоном и еле кивнул лорду Анвину, чья надменная физиономия насупилась от такого пренебрежения.

Лорд Пальмерстон поздоровался с холодной учтивостью, и мистер Слейд сказал:

— Мисс Бронте, могу я представить вам министра иностранных дел?

Я знала его имя. На этого человека была возложена обязанность блюсти отношения Англии с иностранными державами и защищать интересы Короны. Газеты восхваляли его дипломатический талант столь же безудержно, как критиковали его политику.

— Это большая честь, сэр, — сказала я почти с благоговением.

Он взял мою руку и изящно поднес ее к губам.

— Честь для меня!

В улыбке губы у него складывались бантиком, глаза блестели умом и вкусом к жизни. Голос его дышал учтивостью, и я ощутила всю силу его обаяния.

— Я имел удовольствие знавать вашего батюшку. Пат Бронте и я учились вместе в Кембридже.

— Да, я знаю.

Я вспомнила рассказы папы, как в 1804 году, когда Британия готовилась отразить вторжение армии Наполеона, формировались отряды волонтеров. Папу и других студентов муштровал Генри Темпл, назначенный их офицером. Папа гордился этой своей связью с человеком, который теперь был министром иностранных дел, но я никак не ожидала, что лорд Пальмерстон помнит папу.

— Когда вы увидите своего батюшку, прошу, передайте ему от меня привет с наилучшими пожеланиями, — сказал лорд Пальмерстон.

— Непременно, сэр! — Мне стало ясно, в какой мере его могучая память в сочетании с тонкой обходительностью содействовала его успехам в политике.

— Вы извините мою поспешность, но время дорого, — сказал лорд Пальмерстон, и за его шармом я различила несгибаемую целеустремленность. — Мистер Слейд изложил мне ситуацию, и мы согласились, что необходимо сделать. — Он ни словом не удостоил лорда Анвина, недовольно поджавшего губы. — Теперь я скажу вам, как я намерен представить дело Ее Величеству.

Его уверенность в себе была беспредельной. Я вообразила, как папа, юный кембриджский студент, марширует под командой юного лорда Пальмерстона. Теперь под его командой была я.

Непредсказуемость жизни поражает меня. Мое приключение уже унесло меня за пределы, каких я и представить себе не могла. Я проехала через Англию и переплыла море; я оказалась среди подонков общества, а затем среди богатых и могущественных; я совершила путешествие в свое прошлое. Разрываясь между двумя мужчинами, олицетворявшими противоположные полюса добра и зла, я совершала поступки, на которые считала себя неспособной, и участвовала в драмах, более бурных, чем любые в моих грезах. Но даже при этом я и вообразить не могла, что меня примет Victoria Regina,[12] Королева Англии.

Мы приехали в Букингемский дворец, чья серая громадина классической архитектуры высилась над улицей Молл, а тем самым — над Трафальгарской площадью и Вестминстером. Снаружи стояли часовые, гвардейцы в красных мундирах. Над крышей колыхался королевский штандарт, указывавший, что королева пребывает во дворце. Мистер Слейд, лорд Пальмерстон, лорд Рассел и лорд Анвин так быстро провели меня по дворцу, что у меня осталось лишь самое смутное впечатление от мраморных колонн, широкого вестибюля, величественной лестницы, от орд слуг, изобилия зеркал, резной мебели и позолоты повсюду. Все это показалось мне столь же вульгарным, как и великолепным. Ясно я помню только смрад скверных водостоков и застойных выгребных ям.

Королеве меня представили в ее гостиной. Она и ее супруг, принц-консорт, сидели на обтянутом парчой диване среди множества безделушек, портретов в золотых рамах и латунных клеток с любимыми птицами. На ковре с цветочным узором были разбросаны куклы и другие игрушки. Сквозь открытые окна с золотыми занавесами доносились крики и смех детей, играющих снаружи. Такая непринужденность удивила меня, хотя я и помнила, что нахожусь тут как прислуга, не достойная пышной церемонии представления ко двору. Трепещущая, неуклюжая, я не осмеливалась оторвать взгляд от пола, пока любопытство не возобладало над робостью.

Королеву Викторию я уже однажды видела. Когда я была в школе в Бельгии, она посетила Брюссель. Я стояла в толпе, собравшейся посмотреть на ее кортеж. Когда она пронеслась в карете мимо, я подумала, что ее не назовешь красивой, и теперь, годы спустя, убедилась, что мое впечатление остается верным. Она была нарядно одета в летнее платье, но заметно располнела, родив шестерых детей — последнего прошлой весной. Ее каштановые волосы были стянуты в простой узел. Красное лицо с тяжелыми чертами, острым носом и срезанным подбородком. Принц-консорт, Альберт Саксен-Кобург-Готский, был высок, осанист и облечен в элегантный сюртук, бриджи и сапоги. Он носил усы и баки по иностранной моде и выглядел куда менее красивым, чем на своих портретах.

Последовал обмен официальными приветствиями. Королева протянула руку лорду Пальмерстону, и он учтиво ее поцеловал. Она сказала:

— Королева восхищена, что ее министр иностранных дел одарил ее своим присутствием. — Голос у нее был благовоспитанный, но девичий; ей ведь было всего двадцать девять лет, возраст очень юный для управления империей. В ее любезном тоне я уловила сарказм. — Своим поведением он внушил ей, что он предпочитает воздерживаться от общения с ней.

Позже мистер Слейд объяснил мне, что королева и Пальмерстон были в неладах, потому что она желала получать на одобрение всю официальную переписку Короны перед отсылкой, но он постоянно действовал от ее имени, а ее ставил в известность постфактум.

— Отнюдь, Ваше Величество, — сказал лорд Пальмерстон, — если бы не требования моей должности, ничто не удержало бы меня вдали от вашего обворожительного общества. — Он говорил с такой галантностью, что королева зримо смягчилась.

Лорды Анвин и Рассел поклонились королевской чете. Принц-консорт был равно сердечен со всеми. Говорил он с густым немецким акцентом. Будучи ровесником королевы, выглядел он много старше из-за тяжеловесной манеры держаться. С лордом Расселом королева была холодна. Позднее я узнала от мистера Слейда, что, по ее мнению, раздражительный, некрасивый и резкий коротышка во всем уступал своим предшественникам, к которым она питала расположение. На лорда Анвина она почти не взглянула. Когда лорд Пальмерстон представил ей мистера Слейда, она с интересом его разглядывала, пока он целовал ей руку. Ее щеки покраснели ярче, она улыбнулась. Затем настал мой черед. Вне себя от страха, горько памятуя о моей невзрачности и помятой дорожной одежде, я на цыпочках приблизилась к королеве. Я чувствовала себя преступницей, приближающейся к моей государыне под ложным предлогом. Опустив глаза, я увидела, что подол моего платья приблизился к ее подолу. Я сделала неловкий реверанс, пробормотала еле слышным голосом почтительное приветствие.

— Это мисс Шарлотта Бронте, Вашего Величества новая гувернантка, — сказал лорд Рассел.

— Добро пожаловать, мисс Бронте, — сказала королева.

Ее голос вынудил меня поднять голову, чтобы она могла оглядеть мое лицо. Сердце у меня колотилось, ведь я стояла перед королевой так близко, что могла бы прикоснуться к ней. У нее были круглые выпуклые светозарные глаза; проницательность и ум в них придавали ей красоту. Царственный ореол окружал ее вопреки молодости. Выражение ее лица сказало, что никакого впечатления я на нее не произвела.

— Рекомендация премьер-министра убеждает меня, что вы обладаете всеми необходимыми качествами, чтобы стать гувернанткой моих детей, мисс Бронте, — сказала она.

Позднее мистер Слейд объяснил мне, что ее министры и другие высокопоставленные особы обладали правом следить за тем, кто состоит в ее штате, и ей часто приходилось соглашаться, поскольку политические поблажки были необходимы для поддержания добрых отношений с ними.

— Но мне хотелось бы узнать о вас кое-что. — Я увидела в ней мать, озабоченную характером той, на кого возлагался уход за ее детьми. — Из какой вы семьи? Откуда вы родом?

Когда я ответила, она как будто была удовлетворена, хотя и не слишком довольна. Я чувствовала, что мистер Слейд и лорд Пальмерстон, Рассел и Анвин выжидают минуту, чтобы перейти к своему настоящему делу.

— Где вы получили образование? — спросил принц-консорт.

Когда я ответила, он начал подробно меня расспрашивать касательно того, чему я училась и у кого служила до этого. Он заботился об образовании своих детей заметно больше многих отцов, которых я встречала, когда была учительницей. Мне становилось ясно, что он был по меньшей мере половиной ума у кормила нации. Он поговорил со мной по-французски и изучал меня с глубоким серьезным вниманием. Когда он выразил свое мнение, что я вполне подойду, его жена согласилась с ним. Он имел на королеву очень сильное влияние.

— Вам следует познакомиться с детьми сейчас же, — сказала она.

Лорд Пальмерстон кашлянул.

— Одну минуту, Ваше Величество. — Она подняла брови, удивленная, что он возразил ей. — Мои извинения, но нам необходимо обсудить одно крайне важное дело.

— Ну, хорошо, — сказала она, невольно заинтересовавшись. — Так что же?

— К мисс Бронте обратился некий человек, Ваше Величество, предлагая ей награду, если она поможет ему похитить детей Вашего Величества, — сказал лорд Пальмерстон. Эту историю придумали он и мистер Слейд, чтобы оградить премьер-министра.

— Похитить моих детей! — Задохнувшись от ужаса, королева прижала руку к груди. Ее взгляд устремился на окно, за которым в саду слышался смех детей. Она свирепо уставилась на меня, будто это была моя вина, затем на лорда Пальмерстона. — Но это неслыханно!

Лицо принца-консорта отразило тревогу, хотя он сохранил хладнокровие.

— Кто задумал вовлечь мисс Бронте в такой злодейский заговор?

— Мистер Слейд опознал в нем преступника, которого он уже давно разыскивает, — сказал лорд Пальмерстон. — Его зовут Куан. Он из Кантона, из Китая. Пират и ренегат, чья цель — разрушить порядок в нашем полушарии.

Он кратко изложил отредактированную версию того, как Куан поддерживал революционеров в Британии и за границей. Он говорил быстро, с властностью, не позволявшей перебивать его вопросами. Впрочем, королева и принц-консорт выглядели слишком ошеломленными, чтобы задавать вопросы. Лорд Пальмерстон умолчал о моей роли, полагая, что они не одобрят мои розыски.

— В своей борьбе за власть он убил множество людей. Его необходимо остановить.

— Ну так остановите его! — вскричала королева с величественным размашистым жестом, словно посылая всю британскую армию в погоню за Куаном. — Не дайте ему приблизиться к моим детям!

— Это мы обеспечим, — сказал лорд Пальмерстон. — Однако нам необходимо содействие Вашего Величества.

— Можете на него рассчитывать, — сказал принц-консорт, успокаивающе положив ладонь на локоть жены. — Но сначала нам следует заново рассмотреть наем мисс Бронте. Учитывая ее связь с этим преступником, мы не можем взять ее в наш штат, даже если она ни в чем дурном не повинна.

— Мой дорогой Альберт прав, — немедленно согласилась королева. Она обратила на меня ледяной взгляд: — Сожалею, но вам следует поискать новое место где-нибудь еще. — Затем она повернулась к лорду Анвину: — Будьте так добры, проводите мисс Бронте.

Я ощутила себя прокаженной, изгнанной из людского общества, запятнанной навязанной мне связью с Куаном. Я бы покорно ушла, но лорд Пальмерстон, подняв ладонь, остановил меня.

— Я вынужден просить Ваше Величество передумать, — сказал лорд Пальмерстон. — Мы нуждаемся в мисс Бронте.

Королева посмотрела на Пальмерстона так, будто он попросил ее прижать к груди гадюку. Глаза ее засверкали негодованием на его нестерпимый апломб.

— Для чего?

Лорд Пальмерстон взглянул на мистера Слейда, и тот сказал:

— Куан скрылся. Мы не знаем, где он прячется. Но он предупредил мисс Бронте, что свяжется с ней касательно похищения детей. — Королева слушала, уступая силе его личности и настойчивости его голоса. — Мисс Бронте — законопослушная, верноподданная англичанка и не имеет намерения пособничать Куану. И она — единственное звено между нами и им. Если ей не дозволят занять пост гувернантки, звено разорвется. Мы потеряем наш шанс поймать его.

— Ах, Альберт, что нам делать? — простонала королева на грани слез. Я вспомнила, что она совсем недавно родила и, возможно, была более нервной, чем обычно.

Тщательно все взвесив, принц-консорт сказал Слейду:

— Вы должны найти какой-то другой способ поймать этого негодяя, не приставляя мисс Бронте к нашим детям в ожидании, чтобы он дал о себе знать. Даже если у нее нет намерения причинить им зло, мы предпочтем какую-нибудь другую гувернантку.

Слейд наклонил голову.

— Со всем уважением, Ваше Королевское Высочество, я должен убедить вас в обратном. У нас есть веская причина полагать, что в вашем штате уже есть сообщники Куана. Даже если мисс Бронте отвергнет его подкуп, он может завербовать других для покушения на детей.

— Бог мой! — вскричала королева, оглядываясь, точно ее вдруг окружили враги. — Неужели никому вокруг меня нельзя доверять?

— Нет, до тех пор, пока подручные Куана не будут выявлены и арестованы, — сказал мистер Слейд. — И наилучший способ — поместить среди них мисс Бронте. Я предвижу, что они откроют себя ей, когда придет время похищения.

Королева покачала головой, слишком потрясенная, чтобы ответить.

— Но когда это произойдет? — спросил ее супруг. — Как долго должны мы ждать? — Когда никто не нашел ответа, он сказал: — Вот способ получше. Мы допросим всех, состоящих в штате, и выявим сообщников Куана.

— Это логично, Ваше Высочество, — сказал мистер Слейд со всемерной почтительностью. — Беда в том, что сообщники Куана могут оказаться достаточно хитрыми и не выдать себя.

Неохотно кивнув, принц-консорт согласился.

— В таком случае я немедленно уволю всех наших слуг и свитских. Таким способом мы, вне всяких сомнений, избавимся от всех, кто думает вредить нам. Заменим их новыми людьми безупречной репутации.

— Отличный выход, — сказал лорд Пальмерстон.

— Бесспорно, Ваше Высочество, — сказал мистер Слейд.

Лорд Анвин поддержал их. Лорд Пальмерстон и принц-консорт начали обсуждать, кто может занять такой-то пост. Я следила за королевой — пока она слушала, ее лицо становилось все более грозным. Ей, поняла я, не нравилось, что мужчины, ее подданные, исключили ее из разговора и принимают решения за нее.

— Это невозможно! — воскликнула она. — Я не допущу увольнения всего моего штата!

— Моя дражайшая! — успокоил ее принц-консорт, поглаживая ей руку.

— Это в ваших лучших интересах, Ваше Величество, — убедительно сказал лорд Пальмерстон.

— Вздор! — Королева отбросила руку супруга и категорическим жестом отмела слова лорда Пальмерстона. — Мои фрейлины и служители — одни из самых преданных и любимых моих друзей на свете. Я не выброшу их всех вон, потому что в бочонок попало несколько гнилых яблок! И я не потерплю, чтобы вокруг были одни чужие люди!

— Но ради наших детей! — упрашивал ее супруг.

— Их безопасность должна быть нашей главной заботой, — сказал мистер Слейд.

Королева вспылила:

— Я мать этих детей. Я решаю, что лучше для них!

Я прикинула, как часто ее принуждают поступать против воли; она, совершенно очевидно, этого не переносила.

— Так что же вы хотите, чтобы мы сделали, Ваше Величество? — Снисходительность пронизывала почтительный тон лорда Пальмерстона.

Взгляд королевы бегал, грудь вздымалась от частого дыхания; она поднялась с дивана и начала расхаживать по комнате, ища ответа. Ее лихорадочный взгляд остановился на мне.

— Мисс Бронте займет пост гувернантки. Она поможет нам обезвредить и схватить наших врагов, как и предполагалось вначале.

Я видела, что план этот ей нравится не больше, чем прежде; тем не менее она была полна решимости воспротивиться окружающим мужчинам и другого выхода найти не сумела. Принц-консорт встал и обвил рукой ее плечи, говоря:

— Успокойся, или ты захвораешь. Подумай об опасности, грозящей детям.

Королева села, если не сказать плюхнулась, на диван.

— Она будет грозить им, пока этот злодей Куан на свободе, сменю я или нет мой штат. Он может найти среди них новых сообщников. Единственный выход — изловить его с помощью мисс Бронте.

— Но план этот не так прост и не гарантированно надежен, Ваше Величество. — Тон лорда Пальмерстона высмеивал ее выводы. — Что-нибудь может сорваться вопреки всем нашим усилиям.

Она посмотрела на него, позволяя увидеть несокрушимую старуху, какой вполне могла стать через много лет.

— Ваших усилий должно быть достаточно. Я приняла решение, и вам лучше меня не подводить.

Ее безмолвная угроза включала мистера Слейда, лорда Рассела и меня. Королева сказала свое слово.

— Да, Ваше Величество, — покорно ответил лорд Пальмерстон.

Слейд кивнул, а принц-консорт сидел, окутанный мрачной тревогой поражения. Лорд Пальмерстон спрятал самодовольную улыбку за ладонью. Ведь королева поступила именно так, как он предсказывал, когда в клубе предварительно излагал свою стратегию.

Он полагал, что подталкивание ее в одну сторону, толкнет ее в противоположную. Притворно поддержав замысел принца-консорта сменить ее штат, он воздействовал на нее так, что она разрешила использовать королевских детей для поимки Куана. Таким вот хитрым интриганом был лорд Пальмерстон! Я возблагодарила Бога, что он трудится на благо Британской империи, а не против нее.

Умиротворенная королева улыбнулась.

— Теперь, когда это дело решено, надеюсь, оно не помешает нашему отъезду в Шотландию.

Лицо ее супруга стало еще тревожнее. Мистер Слейд нахмурился. Даже лорд Пальмерстон выглядел обескураженным, когда сказал:

— Я совершенно забыл, что Ваше Величество и Ваше Высочество планируете посетить свое новое поместье в Балморале.

— Мы назначили отъезд на завтра, — сказал принц-консорт.

— Я должен почтительнейше рекомендовать, чтобы вы отложили поездку.

— Но мы так ее предвкушали, — возразила королева. — Как и дети. — Ее взгляд ожесточился. — Почему мы должны их огорчить?

— В поездке вы будете чрезвычайно уязвимы, — ответил лорд Пальмерстон.

Если королева и ее дети отправятся в Шотландию, гувернантка должна будет поехать с ними. Меня переполнила тревога. Все выглядело достаточно пугающим, когда я полагала, что буду исполнять свои обязанности здесь, в Лондоне. Путешествие с королевой выходило далеко за грань моего опыта и способностей. Я отчаянно надеялась, что лорд Пальмерстон сумеет ее переубедить.

— При таких обстоятельствах охранять Ваше Величество и детей будет сложно, — сказал Слейд.

— Полагаю, не более, чем здесь, — сказала королева. — Ваши меры предосторожности, касающиеся меня, настолько слабы, что посторонние могут приходить и уходить, как им заблагорассудится. Должна ли я напомнить вам про мальчика по фамилии Джонс, который бродил по дворцовым апартаментам неделю за неделей, прежде чем был схвачен и арестован?

— Да, конечно, — сказал лорд Пальмерстон, пойманный врасплох. — Но Вашему Величеству лучше оставаться в Лондоне, пока Куан не будет пойман и опасность не минует.

Ее глаза вновь вспыхнули гневом.

— Ах, так! Королева Англии должна быть пленницей в собственном доме? — Она вздернула голову. — Я не склонюсь перед каким-то чужеземным преступником и отказываюсь, дрожа, прятаться во дворце. С тем же успехом я могу отдать мое королевство любому, кто начнет мне угрожать. Мы едем в Шотландию, как планировали.

На лицах вокруг меня я увидела покорность судьбе. На карту была поставлена честь Британии, и готовность королевы сотрудничать исчерпалась.

— Как вам угодно, Ваше Величество, — сказал лорд Пальмерстон.

Лорду Анвину надоело, что им пренебрегают, и он вмешался в разговор:

— Могу ли я хотя бы поручить охрану детей особому эскорту?

— Разумеется. — Вновь готовая быть любезной, королева обратилась ко мне: — Вы когда-нибудь бывали в Шотландии, мисс Бронте?

— Нет, Ваше Величество, — сказала я.

Она бросила на меня взгляд, сказавший, что она будет терпеть мое присутствие, как неизбежное зло, и горе мне, если я чем-либо рассержу ее.

— Каким восхитительным удовольствием обернутся для вас наши каникулы.

И вот так я отбыла в Шотландию с королевой.

34

Королевская яхта «Виктория и Альберт» отплывала из Вулвича утром 5 сентября 1848 года. Солнце блестело на Темзе, а ее доки заполняли огромные шумные толпы, собравшиеся полюбоваться великолепным колесным пароходом, выкрашенным в белый и аквамариново-синий цвета, украшенным коронами искусной резьбы. Зрители разразились приветственными криками, пока королева и принц-консорт поднимались на борт, сопровождаемые своими служителями. Позади них я вела по трапу крон-принцессу, старшую дочь восьми лет, принца Уэлльского семи лет и их четырехлетнего брата. Я радовалась, что остальных троих детей оставили дома, ведь это сократило число моих подопечных и возможных жертв похищения. Взглянув в сторону трех кораблей, на которых поплывут конюшие, королевский врач, мажордом и прочие придворные служители, я заметила лорда Анвина, индюком расхаживающего по палубе, но мистера Слейда нигде не было видно. Ниже по реке королевский отряд из четырех кораблей готовился сопровождать королеву в Шотландию. Меня утешила мысль, что Куан, конечно же, не сможет прорвать такую охрану, и все же я знала, что он выжидает своего часа. Предстоящее путешествие словно слагалось в равных долях из грандиозности и ужаса.

Когда все поднялись на борт, трапы были убраны, концы отданы. Флотилия поплыла по Темзе, а толпы на берегу махали и оглушительно ревели. Оркестр играл зажигательную бодрящую мелодию. Многоцветным дождем сыпались конфетти, серпантин и цветы. Прогулочные суда, битком набитые зрителями, следовали за королевской флотилией. Зрелище это ослепляло меня, пока я созерцала его с палубы. Я едва могла поверить, что и я — часть его. Вчера я написала домой, куда отправляюсь, но сомневалась, что они мне поверят.

Вскоре река и шум сменились морем, и мы поплыли вдоль побережья. Королева и принц-консорт удалились в каюту, а я приступила к выполнению своих обязанностей, так как они дали мне ясно понять, что я не буду просто позировать в роли гувернантки их детей, а должна отрабатывать свой хлеб. Маленький принц Альфред постоянно был при матери, но я надзирала за принцессой и принцем Уэльским на палубе. Принцесса, которую в семье звали Вики, была совершеннейшей маленькой леди, развитой не по годам. Манеры ее были любезными и чарующими, костюм безупречным.

— Поглядите, мисс Бронте! — воскликнула она. — Матросы вон на том корабле отдают нам честь! — Она улыбалась, кивала и махала им, точно августейшая особа, какой и была.

Ее брат Альберт — его называли Берти — принадлежал к числу детей, которых страшится любая гувернантка. Наследник престола был белокур и с ангельским личиком, за которым прятался сущий дьявол. Он бегал и вопил, гоняя мяч по палубе.

— Прекрати шуметь, Берти, — сказала принцесса. — Ты обеспокоишь маму и папу.

Берти пропустил ее слова мимо ушей — как и мои, когда я предостерегла его, что мяч может перескочить за борт.

— Мне не надо вас слушаться, — сказал он по-детски властно. — Когда-нибудь я стану королем Англии, и все будут слушаться меня.

Когда-нибудь я с восторгом похвастала бы, что хорошенько отшлепала короля Англии. Но я не решалась наказать его из опасения не угодить его родителям и упасть в их мнении еще ниже. Я попросила Берти угомониться, но он не обратил на меня никакого внимания. Его мяч улетел за борт. Он охнул, видя, как мяч качается на волнах, а пароход удаляется от него. И вскарабкался на фальшборт.

— Берти! — воскликнула Вики.

— Мне нужно спасти мой мячик, — сказал он.

— Если вы прыгнете в океан, то утонете, — сказала я, пытаясь стянуть его вниз. — Немедленно слезьте!

Недоступный разумным доводам, он вырывался. Он выглядел — посмею ли я сказать? — довольно глупым ребенком, упрямо настаивающим на своем, невзирая на опасность. Его вступление на престол сулило беды будущему нации.

— Пусти меня! — вопил он.

Он бил меня кулачками и брыкался, не переставая вопить. Вики приказывала ему прекратить, но он не слушался. Пока я старалась удержать его, он перекинул ногу через планшир. И это был ребенок, которого я поклялась оберегать! На поднятый нами шум сбежались команда и королевские служители. Из каюты выбежали королева и принц-консорт.

— Что происходит? — требовательно спросила королева.

— Берти старается спрыгнуть с корабля, — сказала Вики. — Мисс Бронте старается ему помешать.

Неудовольствие на лице Ее Величества обернулось ужасом, едва она увидела, что ее сын теперь болтается за бортом, а я отчаянно сжимаю его щиколотки.

— Берти! — взвизгнула она и, обернувшись к мужу, сказала: — Да не стой же так, спаси нашего милого мальчика!

Прежде чем принц-консорт успел опомниться, капитан королевской гвардии поспешил мне на помощь. Капитан Иннес был мужчиной лет пятидесяти, с военной выправкой, и выглядел в великолепном мундире очень браво. Он ухватил Берти, втащил на палубу и поставил на ноги.

— Ну, вот, Ваше Высочество, — сказал он. — Целы и невредимы.

Его яркие голубые глаза подмигнули мне из-под густых седых бровей.

Густые седые усы не совсем скрыли сочувственную улыбку, пока я бормотала слова благодарности, а у толпившихся вокруг вырвался общий вздох облегчения.

— Все в порядке, — заверил он королеву.

Берти, подавленный всеобщим вниманием, центром которого стал, заплакал. Королева крепко обняла его.

— Идем, мое сокровище, — сказала она и протянула руку дочери. — Попробуем кекс. — Она бросила на меня взгляд настолько едкий, что он растворил бы сталь. — В будущем берегите их лучше, мисс Бронте.

Она удалилась в каюту с принцем-консортом и детьми. Команда вернулась к своим обязанностям, а свитские — к тому, чем предположительно занимались. Я ощущала невысказанное неодобрение всех на палубе. Ведь я чуть было не позволила утонуть будущему монарху Англии! Стоя у борта, глядя на волны в солнечных зайчиках и берег, я мрачно посмеивалась, что прихоти судьбы наградили меня профессией, в которой я постоянно доказывала свою некомпетентность. Я опозорилась перед нанимателями, несравненно более высокопоставленными, чем все, у кого я служила прежде. Им я должна казаться малоподходящей избавительницей королевства от зла, раз я не сумела приструнить семилетнего мальчика.

Ко мне подошла камер-фрау королевы герцогиня Норфолкская, чьи элегантный туалет и манеры пугали меня. Теперь она улыбнулась мне дружеской улыбкой сообщницы.

— Не чувствуйте себя виноватой, мисс Бронте, — сказала она. — Вина лежит на Ее Величестве. Она слишком балует Берти. Как он может научиться хорошему поведению, если она постоянно поощряет его шалости? — Герцогиня покачала головой, увенчанной массой зачесанных вверх белокурых волос и широкополой шляпой, богато отделанной цветами. — Боюсь, из него вырастет наихудший тиран из всех, которых знавала Англия.

— Вы слишком добры, ваша светлость, — пробормотала я.

— О, между путешествующими вместе подобные формальности излишни, — сказала она. — Пожалуйста, называйте меня Матильдой. Могу ли я называть вас Шарлоттой?

— Конечно, — сказала я.

Она поболтала со мной, стараясь успокоить, дать мне почувствовать себя своей. Я была благодарна ей и капитану Иннесу, который спас Берти, а тем и меня, от погибели, которая последовала бы, будь мальчику причинен хоть какой-нибудь вред. И тем не менее я не забывала, что в королевской свите кто-то был сообщником Куана. А пока я не установила, кто именно, я не осмеливалась доверять никому.

Во время этого опьяняющего путешествия я не забывала тех, кто был дорог мне, тех, с кем я рассталась. Я часто спрашивала себя, как папа, Энн, Эмили и Брэнуэлл живут в моем отсутствии. Я полагала, что мое притворное сотрудничество с Куаном оградит их от него, и опасность угрожает только мне. Наш дом при церкви представлялся мне приютом безмятежности.

Как же я ошибалась!

Далее следует рассказ моей сестры Эмили о событиях у меня дома в течение ночи, которую я провела на борту королевской яхты.

Дневник Эмили Бронте

Мне снилось, будто я гоняюсь за золотой книгой, которая летала на золотых крыльях и испускала волшебный неземной золотой свет. Это была книга, которую я жаждала написать, а если я ее не поймаю, написать ее мне не суждено. По длинному извилистому туннелю бежала я, а книга порхала почти возле моих пальцев. Она исчезла за поворотом, и внезапно меня оглушил громкий стук. Я пробудилась, стоя в прихожей у себя дома, покинув постель, как лунатичка. Стук был стуком в дверь.

Энн спустилась с лестницы, говоря:

— Уже далеко за полночь, кто это может быть так поздно? — В ее голосе звучал страх, и она ответила себе сама: — Никто с доброй целью.

Но я была настолько сонной, что забыла про опасности, грозящие нашему дому. Я все еще видела золотую книгу. Я слышала шорох ее крыльев снаружи. И поспешила к двери. Я слышала, как Энн окликает папу, и они вместе торопятся за мной. Прежде чем они успели остановить меня, я отперла дверь и распахнула ее. В дом ворвались трое мужчин. Энн испуганно вскрикнула.

— Что вы делаете? — сурово спросил папа у мужчин. — Кто вы?

Самый высокий из них держал пистолет, который нацелил на папу.

— Подымите руки, — сказал он. — Не двигайтесь, не то я вас застрелю.

Манера его речи сказала мне, что он происходит из высших кругов Англии, но я была слишком растеряна, чтобы заметить еще что-то. У меня не было сил ни говорить, ни двигаться.

Папа на мгновение застыл, затем его руки медленно поднялись к небу. Мужчина направил пистолет на Энн, и она подняла руки, тихонько придвигаясь ближе к папе.

— Если вам нужны деньги, так их у нас мало, — сказал папа, — но я отдам их вам, только уйдите, не причинив нам вреда.

— Замолчите, — приказал мужчина с пистолетом.

Мой сон рассеялся, будто туман под ветром. Придя в себя, я поняла, что впустила в дом злодеев.

— Нет! — закричала я. — Убирайтесь вон!

Один из них стоял близко ко мне, и в негодовании я кинулась на него. Он ухватил меня за локти. Пока я вопила и брыкала его голени и мы боролись, у Энн с папой вырывались крики ужаса. Мной овладела истерика. Я напрягла все силы. На помощь своему товарищу подскочил третий. Вместе они скрутили мне руки за спиной. Мужчина с пистолетом схватил Энн и прижал дуло к ее горлу.

— Уймитесь, или она умрет, — сказал он мне.

Рот Энн разинулся в безмолвном ужасе. Папа сказал:

— Эмили, пожалуйста, делай, что он говорит.

Мой разум наконец воспринял мысль, что этот мужчина убьет Энн, если я ему не подчинюсь. Страх лишил мои мышцы способности сопротивляться.

Пистолетчик приказал Энн:

— Зажгите лампу.

Она послушалась, руки у нее дрожали. Лампа осветила мужчин, которые, все трое, были одеты в черное, со шляпами, надвинутыми на лица. Один продолжал держать меня, второй запер дверь на засов. Затем схватил лампу и принялся рыскать по дому, пока мужчина с пистолетом держал нас парализованными. Вскоре он вернулся и сказал:

— Никого больше тут нет.

Значит, Брэнуэлл ускользнул в «Черного быка», пока мы спали. Против обыкновения ему в его жалкой жизни улыбнулась удача.

— Хватит и этих троих. — Пистолетчик сказал папе: — Проводите нас в подвал.

Папа неохотно отодвинул засов на двери подвала, за которой темная лестница уводила под дом.

— Все вы спускайтесь, — приказал пистолетчик.

Мы пошли вереницей, папа впереди, за ним Энн, затем мужчина с лампой. Державший меня подтолкнул меня за ними. Пистолетчик шел за нами по пятам. Никто из нас не позвал на помощь. До деревни было слишком далеко, чтобы там могли нас услышать. Пока мы спускались, узкий колодец лестницы стиснул меня. Я вдыхала сырой запах земли и испытывала то удушье, в которое ввергает меня самая мысль об утрате свободы. Я подавила потребность пробиться назад, вырваться на поверхность. Мы оказались в подвале со стенами из камней и земли, куда мы спускались очень редко. Незваные гости швырнули папу, Энн и меня на пол среди хлама, накопившегося тут за долгие голы. Пятясь, они поднялись по лестнице. Папа сказал:

— Будьте милосердны. — Голос его дрожал. Мы с Энн прижались друг к другу; она постанывала, меня душил ужас. — Пожалуйста, отпустите нас.

— Замолчите! — сказал пистолетчик.

Он и его товарищи исчезли за дверью и с треском ее захлопнули. Подвал погрузился во мрак. Я услышала, как задвинулся засов. Затем наступила тишина, прерываемая лишь нашим дыханием.

— Видимо, это еще одно в чреде несчастий, преследующих нас, — сказал папа.

— Тут никаких сомнений нет. Я узнаю руку того же злодея, — сказала Энн печально. — Я надеялась, что опасность от него миновала, но, увы, видимо, нет.

— Но зачем ему запирать нас в нашем собственном доме? — сказал папа. — И как долго эти люди намерены держать нас здесь?

Энн ничего не ответила. Удушье стискивало мне грудь. В капкане подземной тьмы я ловила ртом воздух.

— Они не могут держать нас здесь взаперти вечно, — сказал папа, точно стараясь успокоить не только Энн и меня, но и самого себя. — В деревне нас хватятся. Люди придут выяснить, что случилось. Они нас спасут.

Холодный сырой мрак пронизывали наши жуткие предчувствия того, что может произойти с нами за это время. Я услышала приглушенные голоса вверху. Незваные гости все еще были в доме. Энн сказала:

— Брэнуэлл рано или поздно придет домой.

Однако мы знали, что нечего ожидать, чтобы бесталанный, одурманенный опиумом пьяница выручил нас. Мое сердце глухо колотилось от нестерпимого желания освободиться. Я слепо карабкалась по ступенькам, споткнулась, упала на четвереньки и всползла до верхней. Я забарабанила кулаками в дверь.

— Выпустите меня! — кричала я.

Никто не откликнулся, дверь оставалась запертой. Я стучала, пока мои руки не покрылись кровью, кричала, пока не сорвала голос. Наконец, отчаявшаяся, обессиленная, я соскользнула по ступенькам вниз. Энн обнимала меня и шептала слова утешения, а я плакала. Я оплакивала мою потерянную свободу, книгу, которую никогда не напишу.

— Если подобное случилось с нами, — сказал папа с нарастающим ужасом, — то что обрушилось на Шарлотту?

35

Остальная часть плавания до Шотландии обошлась без происшествий. Королева и принц-консорт удерживали Берти при себе, избавив меня от докучливых забот о нем. Мне оставалось только развлекать благовоспитанную принцессу. Если на королевской яхте и пряталась опасность, никаких признаков ее я не замечала. Со дня убийства Изабели Уайт я не чувствовала себя в большей безопасности. Через тридцать семь мирных часов после отплытия мы 7 сентября прибыли в Абердин. Кареты и лошади, отправленные в Шотландию морем заранее, отвезли нас в новое королевское поместье в Балморале.

В Шотландии королева была столь же любима, как и дома. На протяжении всего пути шотландцы выходили приветствовать ее. Королева, принц-консорт и двое их старших детей ехали в открытой карете впереди нашей процессии. Толпы встречали их оглушительными радостными криками. Въезд в каждую деревню был украшен в честь королевы триумфальной аркой, сложенной из снопов ячменя или пшеницы, изукрашенной цветами, еловыми ветками или оленьими головами. День слагался из вида счастливых лиц, звуков голосов, выкрикивающих приветствия на странном диалекте, музыки волынок, речей местных землевладельцев и ружейных салютов. Катя в карете с другими королевскими служителями, среди ферм со снежными пиками в отдалении, я ощущала себя участницей величественного исторического спектакля. Оказываемый нам восторженный прием на время отвлек меня от жутких событий, из-за которых я оказалась здесь.

Мы прибыли в Балморал, где нес почетный караул шотландский гвардейский полк. Балморал, расположенный на реке Ди среди восточных отрогов величавых Кернгормских гор, включает десять тысяч акров полей, лугов и лесов из могучих берез и сосен. К его северной границе примыкает Баллохбуйский лес, на юге поднимаются темные утесы Лох-на-Гара. Живописный белый замок радовал глаз множеством башенок, мансард и пряничных украшений. А еще там была старинная квадратная башня с парапетом и оранжерея. Обширный сад вокруг замка спускался к реке естественными террасами.

Вестибюль внутри был выложен кафелем; широкая лестница вела на верхние этажи. Комнаты, обставленные, как в аристократических поместьях, мебелью, обитой веселеньким ситцем, с такими же занавесками, оказались малочисленнее и теснее, чем я ожидала, недостаточными для королевской семьи и ее окружения. Слуги и служители (в их числе мистер Слейд, лорд Анвин и другие агенты министерства иностранных дел) разместились в коттеджах по соседству. Мне досталась крохотная комнатка в замке наверху возле детской и покоев королевы. Джентльмены свиты помещались в комнатах над нами, фрейлины под нами. После второго завтрака в переполненной столовой я должна была следовать за королевской семьей, осматривавшей поместье. И только вечером мне выпал случай поговорить с мистером Слейдом.

Местные жители устроили праздник в честь королевской семьи. На Крег-Линне разожгли огромный костер. Фейерверк рассыпал блестки в небе над Балморалом. Мы собрались на террасе полюбоваться им. Берти и Вики прыгали, визжали от восторга, следя за разноцветными полотнищами, розетками и вспышками пестрых звезд. Гремели ракеты, будя эхо в горах. Гвардейцы, придворные, фрейлины одобрительно восклицали. Королева и принц-консорт радостно улыбались. Я стояла в стороне от остальных, чужая и лишняя. Вскоре рядом появился мистер Слейд.

— У вас все хорошо, мисс Бронте?

— Пока да, — ответила я.

Мои чувства обострились от радости, которую его присутствие всегда пробуждало во мне. Я подняла глаза на отдаленный холм, где под ветром плясало пламя костра. В воздухе висел запах дыма и пороха.

— Я обшарил поместье, — сказал мистер Слейд, — как и двенадцать констеблей, присланных из Лондона. Мы не нашли никаких следов непрошеных гостей или чего-либо подозрительного.

— Меня это успокаивает, — сказала я.

На протяжении всей поездки вопреки многим отвлечениям я напряженно ждала встречи с ним. Однако столько времени миновало с тех пор, как мы были вдвоем наедине, столько всего произошло, что мы, казалось, вернулись к тем дням, когда были едва знакомы.

— Я буду прав, предположив, что никто еще не связывался с вами от имени Куана? — Голос мистера Слейда звучал осторожно.

— Да, совершенно верно, — сказала я неловко, так как думала, что мистер Слейд вспоминает ту ночь в Пензансе, когда я защищала побуждения Куана. И он все еще гадает, не разрушил ли китаец мою лояльность к нему и к моей родине? — В этом случае я немедленно нашла бы вас, чтобы предупредить.

— Да, конечно, — сказал мистер Слейд, но в его тоне чудилось сомнение.

Я вынудила себя посмотреть на него прямо из опасения, что, избегая его взгляда, усилю его подозрения. Фейерверк озарил его лицо. Я увидела на нем тени усталости: груз ответственности и преданность долгу оставили свой след. А еще в нем сменялись тревога за меня с неуверенностью, каковы, собственно, отношения между нами. Мне показалось, что я заметила в нем желание вернуть наше товарищество. Здесь, в горах, в свежем и чистом воздухе Шотландии, мои дни в Корнуолле казались всего лишь исчезающим из памяти кошмаром. Расстояние ослабило чары Куана, мне просто не верилось, что я могла сострадать ему. Мистер Слейд вновь стал главным предметом моих чувств.

Когда наши взгляды встретились, сомнение в его глазах угасло, он улыбнулся. Его рука сжала и удержала мою. Я наслаждалась теплой радостной уверенностью, что ничто не может нанести нам поражение. Под грохот взрыва небо озарили красные, оранжевые и золотые фейерверочные колеса. Зрители заахали, а дети заплясали от восторга. Мое счастье было таким, что я понимала: долго ему не продлиться.

Дальнейшие события, увы, подтвердили, что я была права.

Празднование вскоре закончилось. Костер догорел, последние блестки бенгальских огней погасли. Королевская семья вернулась в замок, мистер Слейд ушел в свой коттедж, и я уложила детей. Королева и принц-консорт пришли пожелать им спокойной ночи. Я вышла в коридор, чтобы не мешать им, и там встретила капитана Иннеса, бравого воина, который благополучно отвратил кризис на море.

— Просто проверяю, что все в полной безопасности, — сказал он, понижая свой бодрый благодушный голос до громкого шепота и шагая рядом со мной.

— Да, все прекрасно, благодарю вас, — сказала я.

Мы достигли лестничной площадки над вестибюлем, смутно освещенной несколькими зажженными лампами. Из комнат фрейлин до нас донесся смех. Капитан Иннес сделал мне знак остановиться, и его голос тихо пророкотал мне в ухо:

— Мистер Куан шлет свой привет.

Я была потрясена. Наступил момент, которого я страшилась. Добрый благодушный капитан Иннес — сообщник Куана, передающий приказ приступить к исполнению моей роли в его зловещем плане.

— Почему… как?.. — Вот и все, что я сумела сказать.

Капитан Иннес скроил грустную мину.

— Проигрался в одном из игорных клубов мистера Куана. Не мог заплатить. Пришлось согласиться уплатить услугой. Иначе бы он меня убил. Но довольно об этом. Мы с вами заберем детей ночью послезавтра.

Я посмотрела по сторонам, думая броситься сказать мистеру Слейду, что сообщник открылся мне, но капитан Иннес схватил меня за запястье, помешав мне.

— В чем дело? — сказал он. — Думаете нарушить ваш уговор с мистером Куаном? Ну, так выслушайте меня, прежде чем решите отступиться от него. Пока мы разговариваем, его люди держат взаперти ваших близких. Он освободит их после того, как вы доставите ему детей. Если вы не сделаете того, что я вам скажу, они умрут.

Ужас парализовал все другие эмоции, когда мне стал ясен ход мыслей Куана. Он никогда не доверял мне так всецело, как я было сочла; он был слишком умен, чтобы поверить, будто я нахожусь под полным его влиянием. Он знал, что я сделаю все, что угодно, ради моих близких — этот факт он установил, пока расспрашивал меня. И теперь он взял моих любимых в заложники, чтобы обеспечить мое послушание.

— Вы поняли, мисс Бронте? — В благодушном голосе капитана Иннеса прорезалась сталь.

— Пожалуйста, не дайте ему причинить им зло, — сказала я, задыхаясь от ужаса.

— Их жизни в ваших руках, — сказал капитан Иннес. Я попыталась вырваться, но он только крепче сжал мое запястье. — План таков. Перед тем, как завтра вечером вы уложите детей спать, вы подмешаете им в какао несколько капель вот этого. — Он поднял мою руку, вложил в мои пальцы флакончик и зажал их вокруг него. — Это опиум. Они уснут так крепко, что их ничто не разбудит. Вы будете ждать меня. Я приду в детскую, когда все уснут. Мы унесем детей из замка. Поняли?

Обычно приятная улыбка капитана Иннеса превратилась в жуткий оскал. В его веселых глазах горело отчаяние. Страх и беспомощность вынудили меня кивнуть против моей воли, когда я окончательно поняла, что должна либо совершить ужасное преступление, либо обречь смерти тех, кто мне дороже всего на свете.

— Если у вас возникнет соблазн проболтаться и разрушить план мистера Куана, — сказал капитан Иннес, — вспомните про свою семью.

По коридору к нам приближались две горничные. Капитан Иннес отпустил мое запястье и поклонился с галантной лжеучтивостью.

— Доброй ночи, мисс Бронте.

36

Волна ужаса обрушилась на меня. Пол под ногами словно проломился, и я уцепилась за балюстраду в страхе, что упаду и разобьюсь вдребезги на кафельных плитах внизу. Я задыхалась, а в ушах у меня отдавались приказы капитана Иннеса. Я думала, что умру — да и умерла бы, если бы королева и принц-консорт не вышли из детской, и мне не пришлось взять себя в руки.

Ее Величество сказала:

— Мы увидим вас утром, мисс Бронте.

Стискивая флакончик опиума, спрятанный в моих пальцах, я прошмыгнула мимо нее и принца-консорта, не смея взглянуть им в глаза, чтобы они из моих не узнали о произошедшем. Я испытывала почти необоримую тягу признаться, но угрозы Куана вынуждали меня молчать. Я ускользнула в детскую.

Вики, Берти и Альфред спали в своих кроватках. Я погасила лампу и съежилась в кресле. Лунный свет серебрил их светлые волосы, а я слушала их спокойное ровное дыхание. Смертельные муки снедали меня. Куан постановил, что я должна пожертвовать либо этими невинными детьми, либо моими собственными любимыми и самыми мне близкими. В горле у меня поднялся комок. Что мне делать?

Порой в беде разум рождает идеи, какие никогда бы не возникли в нем при более привычных обстоятельствах. Мне пришло в голову, что, пожалуй, Куана можно умиротворить и позволить ему достичь своей цели без вреда для кого бы то ни было. И в течение долгой бессонной ночи я обдумывала дерзкий план.

Утром королева и принц-консорт в сопровождении детей, меня, а также других членов их свиты прогуливались по спускающимся к реке террасам. Клумбы и кусты чинных садов давно утонули в буйстве сорняков. День был ясным, небо голубым, яркое солнце светило на заросшие дорожки, по которым мы шли под сенью белых берез и рябин. Вокруг нас вздымались величавые пики: внизу блестела река под пологом листвы, шелестевшей на свежем ветру Горной Шотландии. Принц шел с детьми, называя им птиц, указывая на белок. Свита разбрелась. Среди охраны я увидела мистера Слейда, но я избегала его. Собравшись с духом, я приблизилась к королеве.

— Ваше Величество? — сказала я робко.

Она устремила на меня холодный неодобрительный взгляд.

— Что такое?

Я пошла в ногу с ней, сознавая, что использую близость к Ее Величеству, о какой большинство ее подданных не могут и мечтать. Она явно была против моего присутствия, но мне не приходилось считаться с этим.

— Могу ли я осмелиться поговорить с Вами?

Королева поколебалась, но затем уступила любопытству, которое я подметила на ее лице.

— Хорошо.

Я трепетала, так как была не вправе просить о милости, на которую уповала. Но, чтобы получить ее, следовало выбирать слова с великой осмотрительностью.

— Ваше Величество имеет величайшее влияние на дела всего мира, — начала я.

— Государи великих наций обладают властью за границей, а не только дома, — согласилась она с гордостью, но и с подозрением.

— И Ваше Величество обладает непревзойденной способностью использовать это влияние на благо человечества. — Мой голос дрожал, а сердце колотилось.

— Натурально, — сказала королева тоном, который запрещал мне находить в ней иные побуждения, кроме самых благородных. — А теперь будьте добры перейти к сути этого разговора.

— Да, Ваше Величество. — Я напрягла мое убывающее мужество. — Я хотела бы коснуться торговли опиумом.

— Торговля опиумом! — В ее голосе прозвучало изумление. Она никак не ожидала, что я заговорю на эту тему. Очевидно, никто не сообщил ей подоплеку преступлений Куана.

— Да, — ответила я, настолько смиренно и угодливо, насколько возможно, — я хотела бы коснуться темы его проблем с Вашим Величеством.

— Его проблем? — Она оскорбленно прищурилась. — Опиум производится на колониальных плантациях в Индии. Он ценится за бесподобные лечебные свойства, с которыми до сих пор не может соперничать ни одно другое растение, и способствовал колоссальному развитию медицинской науки. Это главный товар, который продают за границу британские купцы. Он приносит Короне примерно три миллиона фунтов ежегодного налога. Эти деньги возмещают огромные суммы, которые Британия расходует на чай, шелка и пряности Дальнего Востока.

Для меня это было новостью. Куан говорил только о зле, чинимом торговлей опиумом. Королева знала только ее благую сторону. Соблюдая осторожность, я решилась продолжить:

— Но с опиумом связано страшное зло. — Я увидела, до чего она вся ощетинилась. Как ни мало я желала рассердить ее, продолжать было необходимо ради ее детей и моих близких. — Опиум порабощает людей, которые им пользуются. Он подрывает их телесные силы, а затем нравственные устои. Он лишает их воли что-либо делать, кроме как раздобывать еще опиума, все глубже увязая в этом пороке. — Потребность открыть королеве глаза придала страстность моим словам. — Люди крадут, убивают, мучаются и умирают ради опиума. Он приносит гораздо больше зла, чем добра.

Недоверие омрачило лицо королевы. Я поняла, что, даже знай она эти факты, все равно должна была бы оберегать торговлю, финансирующую столь значительную часть деловой жизни ее империи. Она сказала:

— Быть может, вы поясните, каким образом вы почерпнули такие сведения о его вредности?

Я не могла признаться, что получила их от Куана. Я не хотела, чтобы она подумала, будто я с ним в каком-то союзе.

— Мой брат — раб опиума. Я своими глазами наблюдала его губительность.

Королева презрительно фыркнула.

— Некоторые неразумные люди злоупотребляют опиумом, некоторые злоупотребляют горячительными напитками. Неумеренность — вот причина их бед. Опиум полезен при умеренном употреблении; это законный и общепринятый медикамент. И, кстати, прекрасное успокоительное для младенцев. Я давала его собственным детям.

Моя надежда переубедить ее угасла, и все же я не отступила:

— Человек может сам решить, употреблять ли опиум, и там будь что будет! — В отчаянии я забыла про осмотрительность. — Но должно ли навязывать опиум людям, которые его не хотят, которые ввели законы, запрещающие его употребление в их стране? Британия навязывает опиум Китаю и ведет там войну, чтобы поддержать торговлю, приносящую страдания множествам людей. — Остановившись на дорожке, я повернулась к королеве лицом и сжала руки в горячем призыве. — Молю Ваше Величество положить конец этой торговле!

Я полагала, достаточно будет такой отмены, чтобы Куан удовлетворился этим и оставил бы свое намерение мстить Британии. Если я помогу ему таким образом, он, надеялась я, оставит меня в покое. Я бы не говорила с королевой так смело, не считай я это единственной возможностью спасти и мою семью, и ее.

Она попятилась от меня, негодуя на взрыв моих чувств. Ее щеки стали пунцовыми.

— Мисс Бронте, вы слишком много себе позволяете! — сказала она с великим возмущением. — Ваша вспышка не заслуживает любезности ответа, но я отвечу хотя бы для того, чтобы поправить ваше прискорбное заблуждение и укорить вас за непростительную дерзость. Во-первых, никто никому опиума не навязывает. Если есть люди, которые его не хотят, они могут отказаться его покупать. Во-вторых, Корона никогда не повела бы войну против Китая, не ополчись Китай против британских купцов, не уничтожь принадлежавшие им ценные склады опиума и не оскорби британскую честь. Британия по праву добилась компенсации за эти бесчинства и защитила британскую торговлю на Дальнем Востоке. Вопросы войны и международной торговли слишком сложны, чтобы простая гувернантка, не имеющая понятия об искусстве управления государством, была бы способна их постичь.

Ее слова сокрушили мои надежды. В горьком унижении я поняла, что с точки зрения королевы величайшее благо по необходимости всегда будет заключаться в том, что лучше всего служит интересам Британии. У королевы не было причины становиться на сторону далеких иноземцев в ущерб собственной стране.

— Кроме того, мисс Бронте, — сказала королева, — эта ваша самонадеянность и критика суждений вашей королевы касательно того, что лучше для Британии, граничит с государственной изменой. — Она властным жестом отослала меня. — Идите. И больше мне не докучайте.

Я ускользнула прочь, как побитая собака. Все вокруг меня сверкало, все во мне было черно.

Когда я, спотыкаясь, спускалась по каменным ступенькам, соединявшим две террасы, меня окликнули по имени. Мистер Слейд — последний, кого я хотела бы увидеть! В спешке я, надеясь ускользнуть от него, чуть не упала на грубо отесанную ступеньку, но он успел нагнать меня и поддержать.

— С вами все в порядке?

— Да.

— Нет, вы бледны как смерть. Вы дрожите. Что-то произошло. Так что же?

Как мне хотелось все рассказать! Такой соблазн разделить бремя того, что я знала, с мистером Слейдом в надежде, что он поможет мне! Но в то же мгновение внизу под нами я заметила фигуру на террасе ближе к широкой искрящейся реке. Это был капитан Иннес. Он весело помахал нам и подмигнул мне. У меня упало сердце от этого напоминания, что мои близкие умрут, если я хоть одним словом намекну об услышанном от него вчера ночью. Я поглядела на мистера Слейда и, хотя он стоял так близко, что я могла бы прикоснуться к нему, казалось, он был далеко-далеко, на другой стороне мира.

— Ничего не произошло, — промямлила я, отворачиваясь от мистера Слейда. — Извините, но я должна вернуться к детям.

Я чувствовала, что мистер Слейд — и капитан Иннес! — следят за мной, пока я торопливо взбиралась по ступенькам. На верхней террасе я увидела Вики, Берти и маленького Альфреда, прогуливающихся с принцем-консортом и герцогиней Норфолкской. Королевы, к моему облегчению, с ними не было.

— А вот и вы, мисс Бронте, — сказала герцогиня с приветливой улыбкой. — Присоединяйтесь к нам.

Что я и сделала, благодарная ей за ее дружелюбность. Дети ее любили. В ее присутствии Берти вел себя более чинно, и даже сосредоточенно-серьезный принц-консорт заметно веселел. В этот день, когда королева и принц-консорт отправились прокатиться в тележке, запряженной пони, герцогиня помогла мне присматривать за детьми. Я была рада ее обществу, так как заметила поблизости мистера Слейда и капитана Иннеса, а ее присутствие препятствовало и тому, и другому подойти ко мне.

Но я не могла не думать о флакончике с опиумом, спрятанном в моей комнате. Я не могла отрицать, что через сутки либо предам детей в руки Куана, либо обреку мою семью на ужасную смерть. Пока проходили часы, я все больше убеждалась, что не смогу сделать ни того, ни другого.

Мои дурные предчувствия усугубились во время обеда и музыкального концерта вечером. К тому времени, когда я ушла к себе в комнату, мое сердце билось о ребра, будто крылья птицы о прутья клетки. Я металась по комнате, а тиканье часов было неумолимой поступью рока. В три ночи, не в силах ни уснуть, ни сидеть тихо, ни переносить ожидание, я накинула мантилью и опрометью выбежала из замка.

Морозный горный ветер хлестал меня, колыхая темные леса. Луна и звезды лили ледяное серебряное сияние на башенки замка и на снега горных пиков. Огромный темный ландшафт словно населяли древние шотландские призраки; выли волки. Я побежала в ночь, словно это могло спасти меня от Куана. На бегу я плакала. Я спотыкалась между деревьями, на камнях и упавших сучьях, нисколько не заботясь, куда, собственно, я бегу.

Внезапно я наткнулась на препятствие, возникшее из теней. Это был не древесный ствол, не валун, но существо из плоти и крови. Сильные руки схватили меня, остановили. Я вскрикнула от ужаса и отчаянно отбивалась, пока не услышала восклицание мистера Слейда:

— Мисс Бронте! Что вы тут делаете?

Он отпустил меня, я, рыдая, упала на колени, с трудом дыша от усталости. Я вспомнила, как мало мистер Слейд спит по ночам. Вероятно, он вышел из своего коттеджа прогуляться на свежем воздухе. Какой-то инстинктивный порыв, видимо, направил меня к нему.

— Помогите мне! — вскричала я. Слова, которые я удерживала в себе весь день, вырвались вон, будто вода сквозь поддавшуюся ее напору плотину. — Прошу вас… вы должны их спасти!

— Кого? — спросил мистер Слейд в недоумении.

— Папу, Энн, Эмили и Брэнуэлла, — зачастила я с хриплым вздохом на каждом имени. — Они в страшной опасности!

Мистер Слейд присел на корточки передо мной и заглянул мне в лицо, пытаясь что-нибудь понять.

— Какой опасности?

— Они схвачены, — сказала я.

— Откуда вы знаете?

— В нашем доме, — бормотала я сквозь рыдания. — Он убьет их, если я не…

— Кто? Что? — И тут в его глазах недоумение сменилось догадкой. — Это Куан, ведь так? Его сообщник открылся вам. Куан сделал ваших близких заложниками, чтобы вынудить вас способствовать похищению. — Мистер Слейд стиснул мои плечи. — Кто их сообщник? Когда и как произойдет похищение?

— Этого я вам сказать не могу.

Я встала, высвободилась из рук мистера Слейда и кинулась бежать, прежде чем он вырвал у меня ответ.

— Мисс Бронте! — крикнул мне вслед мистер Слейд. — Подождите!

Я кинулась в лес. Ветки выпрыгивали из темноты и царапали мне лицо. Я натыкалась на стволы, ощупью огибала их. Ветер завывал вокруг меня, а земля круто уходила из-под моих ног. Я потеряла равновесие и кувырком полетела по склону, крича от непрерывных ударов о камни до самого низа. Пошатываясь от головокружения и боли во всем теле, я кое-как поднялась на ноги, но бежать дальше у меня не было сил. Мистер Слейд скатился по склону и затормозил возле меня.

— Оставьте меня в покое! — закричала я, подняв ладонь, чтобы предупредить новые вопросы.

Его руки сомкнулись вокруг меня.

— Я хочу помочь вам и обещаю, что помогу, но сначала вы должны рассказать мне все.

Мы стояли на лесной поляне. Деревья лишь местами завешивали луну своей листвой. Я видела сосредоточенные на мне глаза мистера Слейда, ощущала ритм его дыхания. Моя потребность довериться ему сломила мою волю к сопротивлению.

— Сообщник — капитан Иннес, — сказала я тихим унылым голоском. — Похищение назначено на завтрашнюю ночь. Капитан Иннес приказал мне усыпить детей опиумом. Затем мы доставим их Куану. После чего он освободит мою семью. — Я испытала облегчение, исповедавшись, но и неизбывный ужас, так как воспротивилась Куану. — А если я не выполню его приказы, он их убьет.

— Бог мой, — сказал мистер Слейд. Он прижал меня к себе; я плакала без стеснения, уткнувшись ему в плечо. — Мне следовало бы предвидеть, что Куан предпримет что-то подобное. Мне следовало знать, что он использует против вас вашу семью. Это моя вина.

— Нет! — сказала я. — Вина моя. Я не сообщила вам всего, что происходило между Куаном и мной в Корнуолле. Иначе, быть может, мы вместе сумели бы предугадать, что он сделает, и воспрепятствовать ему. — При мысли о моих близких, запертых, запуганных и беспомощных, у меня вырвались новые рыдания. — Я не могу допустить, чтобы их убили. Но я не могу причинить вреда этим детям.

— И не причините, — заверил меня мистер Слейд.

— Но что можно сделать?

— Я немедленно пошлю агентов в Хоуорт спасти вашу семью. А тем временем… — Он изложил план, который, казалось, обеспечивал и предотвращение похищения, и поимку Куана. — Вы сможете сделать то, что требуется от вас?

— Да, — ответила я лихорадочно. — Я сделаю все, что вы скажете.

Я пролила слезы радости, что есть надежда на наш успех и на спасение моих близких. Я испытывала неимоверную благодарность к мистеру Слейду, который избавил меня от ужаса и отчаяния. Но на смену этим отступающим мощным эмоциям хлынули другие. Я внезапно ощутила объятие мистера Слейда, тепло его груди под моей щекой, твердые мускулы его рук, его брюки, касающиеся моих юбок, тот факт, что мы совсем одни и далеко от людей. Внезапно во мне забушевал водоворот желания, которое я так долго старалась подавлять. У меня перехватило дыхание, как, услышала я, и у мистера Слейда в тот же миг. Его руки сжали меня еще крепче. Медленно я подняла к нему лицо. Мистер Слейд неотрывно смотрел на меня, его лицо, залитое лунным светом, было мрачным от серьезных мыслей. Он глубоко вдохнул, точно человек, готовящийся нырнуть в океан, затем наклонил голову ко мне.

Наши губы встретились — его губы теплые и твердые на моих — в поцелуе, по которому я томилась всю мою жизнь. Мои глаза закрылись, когда всю меня пронизали волны наслаждения и смертного страха. Я проваливалась во тьму. В памяти у меня вспыхивали образы: помощник папы Уильям Уэйтмен, мсье Эгер. Мои чувства к ним не шли ни в какое сравнение с жаждой мистера Слейда. Мои губы невольно раскрылись. Его язык скользнул к моему. Ах, это шокирующее, влажное, интимное, волнующее соприкосновение! Казалось, наши души и мысли сплавились воедино. Я увидела лицо прекрасной женщины — его покойной жены. Я ощутила в нем желание, остававшееся неудовлетворенным семь лет скорби.

Мы целовались снова и снова, и каждый поцелуй был более глубоким и лихорадочным. Мистер Слейд сдвинул ладони с моей талии выше; он сжал мою грудь. Я позволила это, хотя и знала, что следовало воспротивиться. Такими пьянящими были мои ощущения, что они утопили все остатки самообладания, все мысли о приличиях. Мистер Слейд уложил меня на землю… или я его — не знаю, как это произошло. Мы лежали, обнявшись, на мягком ложе опавшей листвы. Деревья над нами смыкались в церковные своды. Лунный свет струился на нас, белый и чистый. Пока мистер Слейд целовал и ласкал меня, тяжелые слои моей одежды как будто исчезали, и я ощущала каждую ласку словно на моей обнаженной коже. Потребность смела запреты. Я осмелилась коснуться мистера Слейда там, где я никак не думала когда-либо прикоснуться к мужчине. Сквозь его брюки я впервые в жизни ощутила мужское возбуждение. Мной овладело трепетное благоговение. Мое желание переросло в исступление. Я вцепилась в мистера Слейда, притягивая его на себя.

— Пожалуйста! — вскричала я.

Мистер Слейд поколебался, задыхаясь. На его лице я увидела вожделение, обуздываемое опасениями. Он знал, каким риском было для женщины недозволенное плотское соитие, и, хотя меня это нисколько не заботило, он был осторожен ради меня. Он ничего не снял ни с меня, ни с себя. Он не взял меня, хотя я с восторгом это позволила бы. Нет, он просто лег на меня, и мы задвигались вместе. Мое тело изгибалось под ним. По мере того, как ритм наших движений убыстрялся, мое наслаждение достигло высот, которых я и вообразить не могла. Страшная волшебная алхимия обернула мое нутро расплавленным пламенем. Упоение, какого я никогда не знала, волнами катилось через меня. Я закричала от восторга и изумления. Это был экстаз, на который намекалось в любовных историях, которые я читала, но только намекалось. Это было то, чего я, не понимая, жаждала в одинокие ночи, предаваясь тайным фантазиям.

Я прильнула к мистеру Слейду. Его дыхание участилось, он все сильнее и настойчивее вжимался в меня. Внезапно он откинул голову. Он испустил стон. Я почувствовала, как он содрогается в апогее высвобождения. Затем со вздохом он расслабился. Мой собственный экстаз сменился тихим блаженством. Мы лежали рядом, обнявшись. Казалось, мы парим вместе в какой-то тайной вселенной высоко над миром.

— Простите меня, — сказал мистер Слейд, голосом полным вины и сожалений. — Мне не следовало допускать того, что произошло.

Я поцелуем заглушила его извинения.

— Прощать нечего, — сказала я. Вина ведь была равно и моей, а сожалений я не испытывала. В это мгновение моя любовь к нему оправдывала все грехи.

Мистер Слейд погладил меня по волосам.

— Должен признаться, я хотел вас с того самого дня в вересках.

С восторгом я узнала, что мои чувства к нему не были безответными. Хотя лес дышал холодом, я жалела, что мы не можем остаться здесь навеки, однако посветление неба предвещало зарю. Мы разомкнули объятие, встали и рука об руку шли до опушки, где открылся вид на Балморалский замок.

— Я скоро снова вас увижу. Не тревожьтесь, — сказал мистер Слейд, — все будет хорошо.

Мы поцеловались последний раз, затем он направился к своему коттеджу, а я поспешила в замок. У меня голова шла кругом от волнения и счастья. И только позднее я начала ясно обдумывать то, что произошло между мистером Слейдом и мною. А утром наши планы рухнули самым страшным образом.

37

Очень часто наши планы терпят неудачу не потому, что плохи или мы не сумели их осуществить. Порой они терпят неудачу из-за глупости человека, чьи побуждения враждебны нашим. Увы, этот жестокий урок я получила в наихудший момент.

Утром, два дня спустя после того, как капитан Иннес передал мне приказание Куана, в гостиной Балморалского замка происходило важное совещание. Королева и принц-консорт сидели на обитом веселым ситцем диване, мистер Слейд и я, и агенты министерства иностранных дел с ружьями стояли у стен с выцветшими обоями в цветочек. За открытыми стеклянными дверями в солнечном саду играли дети. В центре комнаты в драматической позе стоял лорд Анвин.

— Ваше Величество, Ваше Высочество, — заявил он в самой чванной своей манере, — я имею удовольствие сообщить вам, что установил личность сообщника мистера Куана.

Прошлой ночью мистер Слейд доложил лорду Анвину про капитана Иннеса. После чего лорд Анвин настоял, что дальнейшее берет на себя и сам сообщит эту новость королеве. Теперь она и ее супруг с удивлением подались вперед.

— Ну, — сказала она, — кто же он?

— Это капитан Иннес, — провозгласил лорд Анвин.

Мистер Слейд выглядел расстроенным, хотя и не из-за того, что лорд Анвин присвоил честь этого открытия. Он не верил, что лорд Анвин сумеет довести дело до конца. Я так тревожилась за свою семью, что лишь с трудом заставляла себя стоять неподвижно. То, что люди мистера Слейда отправлены спасти их, мало меня утешало, ведь до Хоуорта путь из Шотландии очень длинный.

— Конечно же, капитан Иннес никак не может быть пособником в похищении! — вскричала королева, не поверив ему.

— Он на службе у моей жены с тех пор, как она вступила на престол, — сказал принц-консорт, — и много раз доказывал свою преданность.

Новые опасения усугубили мою тревогу. Даже перед лицом столь важных событий я не могла не думать о том, что прошлой ночью произошло между мистером Слейдом и мною. Отдавшись мистеру Слейду, скомпрометировав мою целомудренность, я еще беззаветнее подарила ему мое сердце, но что значили наши любовные ласки для него?

— Капитан Иннес предал доверие Вашего Величества. — Лорд Анвин улыбнулся. Он упивался вниманием, которое наконец-то сумел привлечь к себе. — Вчера ночью он открылся мисс Бронте.

Лорд Анвин пересказал то, что я сообщила мистеру Слейду, и предъявил флакончик с опиумом, который дал мне капитан. Королева растерянно покачала головой. Принц-консорт спросил меня:

— Это верно?

Я видела, что он тоже не доверяет лорду Анвину.

— Да, Ваше Высочество.

Королева прижала руки к груди.

— И я доверяла ему, когда он питал против нас злые умыслы! Столь удручающее открытие! — Багровая краска гнева залила ее лицо, светозарные глаза метали искры. Она сказала голосом, не сулившим ничего хорошего: — Где сейчас капитан Иннес?

— Под арестом у себя на квартире, — сказал лорд Анвин. — Под охраной моих людей. — Он отказал мистеру Слейду в разрешении допросить капитана Иннеса, а занялся этим сам. Разбухая от самодовольства и героичности, он сказал: — Старый мерзавец теперь не может причинить зла детям.

— Но его хозяин все еще на свободе. — Принц-консорт указал наружу, где Берти, Вики и маленький Альфред затеяли шумную игру в салочки с фрейлинами. — Разве он не опасен по-прежнему?

— Что вы намерены предпринять относительно него? — гневно спросила королева.

— Я составил план, как изловить мистера Куана, — сказал лорд Анвин и изложил замысел мистера Слейда. — Капитан Иннес и мисс Бронте притворятся, будто похищение состоялось. Они вынесут из замка свертки, изображающие спящих детей. Они отправятся в условленное место, откуда другие подручные Куана должны доставить мисс Бронте и детей к нему. Мои агенты последуют за ними. Арестуют пособников и вынудят их открыть место следующего рандеву, схватят пособников, ждущих там. И вот так доберутся до Куана.

— Этот план выглядит разумным, — сказала королева.

Я молилась, чтобы все произошло согласно этому плану, чтобы Куан был схвачен, а моя семья спасена прежде, чем он узнает, что я выдала его, и успеет отомстить.

— А капитан Иннес будет сотрудничать с нами? — сказал принц-консорт.

— О, разумеется, — ответил лорд Анвин. — Но позволим ему самому подтвердить вам это. — Обернувшись к мистеру Слейду, он распорядился: — Приведите капитана Иннеса.

Он явно смаковал эту возможность помыкать мистером Слейдом на глазах у всех. Лицо мистера Слейда оставалось каменным, как ни неприятна была ему мысль представить капитана Иннеса королеве будто охотничий трофей. Сама я никак не хотела увидеть этого человека снова.

— Да, милорд, — сказал мистер Слейд и вышел.

Вскоре он вернулся с двумя солдатами, сопровождавшими капитана Иннеса. Я была ошеломлена переменой в Иннесе. Он прошаркал в гостиную, как хромой старик. Волосы у него были всклокочены, рубашка окровавлена, лицо в синяках: очевидно, во время допроса люди лорда Анвина хорошо поработали над ним. Взгляд у него был дикий, безумный.

— А! Привет, капитан Иннес, — сказал лорд Анвин презрительно. — Предстаньте перед государыней, которой вы присягнули служить, а затем ее предали.

Под взглядами королевы и принца-консорта капитан Иннес съежился и попятился.

— Нет, — пробормотал он. — Молю вас, я не могу!

Но солдаты поставили его на колени перед королевой.

Она взирала на него не столько с ненавистью, сколько с болью.

— Я доверяла вам, а вы обманывали меня. Как вы могли?

Капитан Иннес разразился громкими судорожными рыданиями.

— У меня не было выбора! Молю, простите меня, Ваше Величество! — Он протянул к ней сложенные дрожащие ладони. Мне стало почти жаль его. — Молю, дозвольте мне искупить то, что я сделал.

Гневное молчание королевы отвергло его мольбы. Лорд Анвин сказал:

— Вы, бесспорно, искупите измену вашей королеве. Сегодня ночью вы поможете нам схватить мистера Куана.

— Нет! — Сквозь слезы в глазах капитана Иннеса засветился ужас. — Я же сказал, что этого не сделаю. Я не могу!

Я испытала то же потрясение, которое заметила на лице мистера Слейда. Лорд Анвин дал нам понять, будто убедил капитана Иннеса помогать нам. И сейчас мы поняли, что это было не так.

— Не упирайтесь, милейший! — рявкнул лорд Анвин. Возможно, он рассчитывал, что, поставив капитана Иннеса перед королевой, сломит его сопротивление.

— Молю вас о милосердии! — вскричал капитан Иннес, с трудом поднявшись на ноги. — Если я выдам Куана, он разделается с моей семьей. Куан непобедим. Вам никогда до него не добраться, что бы там ни было. Делайте со мной что хотите, только умоляю, пощадите мою жену и детей!

Я видела, что капитан страшится Куана больше, чем закона, а судьба его близких была для него важнее покаяния. Хотя не мне было осуждать его, я преисполнилась отчаяния. Что нам делать, если он откажется помогать? Я-то думала, что ему будет обещана защита его семьи. Это входило в план мистера Слейда. Лорд Анвин, очевидно, пренебрег таким обещанием — то ли из высокомерия, то ли по чистой глупости.

На лице лорда Анвина появилась озабоченность. Я распознала опасение попасть впросак на глазах у королевы.

— Вы нам поможете, хотите ли вы того или нет!

— Нет! — закричал капитан Иннес.

Гонимый паникой, он кинулся прочь. Мистер Слейд и агенты попытались его перехватить, но он оказался быстрее, чем можно было ожидать от человека такого возраста в его состоянии. Он метнулся через гостиную мимо королевы и принца-консорта, испуганно вскрикнувших.

— Остановите его! — вопил лорд Анвин.

Капитан Иннес выскочил в открытую дверь, мистер Слейд и агенты за ним. Он бежал прямо к детям, которые со смехом гонялись друг за дружкой по залитой солнцем траве.

— Вики! Берти! Альфред! — закричала королева.

Она и ее супруг ринулись к дверям.

— Бог мой! — ахнул принц-консорт. — Не подпускайте его к ним!

Их голоса разнеслись по всему саду. Дети и фрейлины обернулись, увидели капитана Иннеса, бегущего от мистера Слейда и агентов. Смех детей сменился испуганными воплями, едва они поняли, что что-то не так. В панике они и фрейлины кинулись врассыпную.

Лорд Анвин выбежал на террасу. Он скомандовал агентам:

— Целься!

Они остановились и вскинули ружья наизготовку.

— Капитан Иннес! Стойте, или они выстрелят!

Королева, принц-консорт и я смотрели на происходящее в немом ужасе.

Капитан Иннес продолжал бежать. Берти в слезах, сбитый с толку, выбежал ему наперерез. Королева закричала.

Лорд Анвин гаркнул:

— Пли!

Мистер Слейд на бегу крикнул: «Нет!» Он уже почти настиг капитана Иннеса.

Прогремел залп. Капитан Иннес дернулся, взвыл от боли. Ноги у него подкосилась, и он рухнул ничком в траву. Внезапно наступила тишина. Все застыли как парализованные — королева, принц-консорт и я у дверей, лорд Анвин на террасе, мистер Слейд, агенты, дети и фрейлины повсюду на лужайке. В центре этой живой картины лежало неподвижное тело капитана Иннеса. Кровь из пулевых ран на его спине багровыми пятнами растекалась по рубашке.

Королева испустила стон. Она и ее супруг бросились через сад и схватили детей в объятия. Берти начал истерически визжать. Одна фрейлина упала в обморок, остальные подбежали помочь ей. Мистер Слейд, лорд Анвин, агенты и я сгрудились вокруг капитана Иннеса. Агенты прицелились в него на случай, если он пошевелится… но он не шевельнулся.

Мистер Слейд присел на корточки, пощупал запястье капитана Иннеса, ища пульс, и сказал лорду Анвину резким обвиняющим тоном:

— Он мертв.

Агенты опустили ружья.

— Ну-у… — сказал лорд Анвин, явно ошеломленный поворотом событий и тоном мистера Слейда.

Мне еще не приходилось видеть человека, застреленного наподобие бешеного зверя. Мое сознание запечатлело пальцы, скрюченные в траве, уже остекленевший глаз, тело, униженное в бездушную плоть. Меня обуревали разные чувства, но главным было ощущение, что положение разом превратилось из скверного во много раз худшее.

— Вы не должны были отдавать команду стрелять, — сказал мистер Слейд, выпрямившись и глядя в глаза лорду Анвину. — Вы не должны были убивать его.

— Вы смеете критиковать меня? Да кем вы себя возомнили? — Белесые глаза лорда Анвина вспыхнули. — Что мне оставалось? Он был чрезвычайно опасен. Он мог причинить вред наследному принцу. — Лорд Анвин кивнул в сторону Берти, чьи вопли становились все визгливее, как ни тщилась королева его успокоить. — Он мог бы сбежать.

— Я почти схватил его, — возразил мистер Слейд в ярости не меньшей, чем лорд Анвин. — Нам следовало взять его живым.

Их взаимная враждебность вырвалась наружу. Мне хотелось самой выбранить лорда Анвина, мне хотелось, чтобы мистер Слейд избил его, как он того заслужил, ведь теперь я поняла страшные последствия жажды лорда Анвина прославиться.

Лорд Анвин был способен думать только о том, как оправдать свои действия.

— Капитан Иннес был государственным преступником. Он заслуживал смерти.

— Даже чертов олух вроде вас все-таки должен быть способен понять, во что его смерть обошлась нам, — парировал мистер Слейд. — Все, что Иннес знал о планах Куана, о том, где он находится, и о других его пособниках, он унес с собой в могилу.

38

Смерть капитана Иннеса незамедлительно повлекла самые серьезные последствия. Лорд Анвин приказал мистеру Слейду не выходить из его коттеджа, мне — из моей комнаты, а сам поставил в известность о происшедшем местные власти, и они забрали тело капитана Иннеса. Я провела много тяжких часов, гадая, что произойдет дальше. В середине дня лорд Анвин вызвал мистера Слейда и меня в коттедж, где разместили агентов. Мы с мистером Слейдом сидели на жестких деревянных стульях у холодного очага, а лорд Анвин стоял перед нами, суровый и официальный. Снаружи дождь сыпался на соломенную кровлю, туман заволакивал лесистые склоны.

— Джон Слейд, — сказал лорд Анвин, — с этой минуты вы уволены со службы в министерстве иностранных дел.

— Что-о?! — вскричал мистер Слейд, вскакивая со стула. — Почему?

— Сядьте, — сказал лорд Анвин.

Мистер Слейд остался стоять лицом к лицу с лордом Анвином.

— Не потому ли, что я указал, какую вы совершили ошибку, отдав приказ стрелять в капитана Иннеса?

— Вовсе нет, — сказал лорд Анвин, но его губы раздраженно искривились, и я поняла, что мистер Слейд верно отгадал хотя бы часть причины своего увольнения. — Но ваши действия привели к смерти важного свидетеля в процессе официального расследования.

Понимание и растерянность ошеломили меня в тот же миг, когда они отразились на лице мистера Слейда.

— Ах, вот что! Вы намерены переложить вину за свою ошибку на меня! — Его глаза гневно сверкнули. — Вы используете смерть капитана Иннеса как предлог, чтобы избавиться от меня!

Лорд Анвин надулся самодовольством.

— Думайте что хотите. Завтра утром вы сядете в поезд и отправитесь в Лондон, чтобы завершить свои дела в министерстве.

— Вы не можете этого сделать! — Мистер Слейд стиснул кулаки и шагнул к лорду Анвину. — Куан еще не пойман. Моя миссия не завершена.

— Это больше не ваша миссия, — злоехидно сказал лорд Анвин. — Охоту на Куана возглавлю я.

— Своим успехом охота обязана мне, — негодующе почти выкрикнул мистер Слейд. — И ради безопасности королевства вам лучше позволить мне завершить ее. Самому вам не поймать и рыбы в бочке!

Я всем сердцем согласилась с ним, но для лорда Анвина мое мнение ничего не стоило. Его лицо побагровело от злости из-за оскорбления, но он надменно усмехнулся:

— Поберегите дыхание. Мое решение окончательно. Ваша карьера на службе Короне кончена.

Возмущение мистера Слейда сошло на нет. Он признал свое поражение. От унижения его плечи сгорбились, и ярость в его глазах угасла. Я испытывала глубочайшее сочувствие к нему, но он на меня не смотрел.

— Что до вас, мисс Бронте, — сказал лорд Анвин, — Ее Величество решила, что больше не желает видеть вас гувернанткой своих детей. Принц-консорт с ней согласен.

Вот и кончилось мое соприкосновение с королевской семьей. Я склонила голову, приниженная такой манерой увольнения.

— Министерство иностранных дел также больше не нуждается в ваших услугах. Вы поедете в Лондон с мистером Слейдом, а оттуда проследуете к себе домой.

— Вы увольняете мисс Бронте? — Мистер Слейд словно не мог поверить своим ушам. — Но ведь она единственная, кто может вывести вас на Куана. Теперь, когда его сообщник мертв, вы нуждаетесь в ней больше, чем когда-либо.

— Ее помощь не принесла никаких результатов, если не считать дурацкой погони за призраками через все королевство и на Континенте. Причем за немалую сумму, позвольте добавить, — сказал лорд Анвин. — Розыски мистера Куана будут вестись согласно моему собственному плану.

В чем заключался этот план, я и вообразить не могла и побилась бы об заклад, что лорд Анвин и сам понятия не имеет. Спеша избавиться от мистера Слейда и меня, он направился к двери и распахнул ее. Снаружи лил холодный дождь.

— Прощайте, мистер Слейд, — сказал он. — Прощайте, мисс Бронте.

Чтобы упаковать мои вещи, требовались минуты, и до конца дня мне нечем было заняться. Королева и принц-консорт держали детей подальше от меня, фрейлины меня сторонились, а слуги приносили мне еду в мою комнату. К еще горшей моей печали мистер Слейд также не искал встречи со мной. Я полагала, что он слишком поглощен горем из-за потери профессии и чести. Того, что произошло прошлой ночью, могло и вовсе не случиться. Я поначалу надеялась, что мы хотя бы обсудим поведение лорда Анвина и придумаем, как ему противостоять, но все ограничилось запиской мистера Слейда с сообщением, что он не получил никаких известий от агентов, которых отправил в Хоуорт. Какой страх испытала я за свою семью! Теперь, когда я не могу исполнить поручение Куана, не обречены ли они? С каждым проходящим часом мое отчаяние росло.

Я не думала, что засну в эту ночь, но была до того измучена, что провалилась в черный колодец сна, едва моя щека коснулась подушки. Много позднее я проснулась, потому что кто-то тряс меня за плечо. Я замигала от лунного света. Испуганная, ничего не понимая, я вскрикнула. Мой рот зажала ладонь.

— Ш-ш-ш! — прошипел настойчивый голос.

Надо мной наклонялась герцогиня Норфолкская, одетая во все черное. Ее светлые волосы прятала шляпа с вуалью. Она отняла ладонь от моего рта и подняла палец, призывая меня молчать. Я полностью очнулась, надела очки и увидела на ее лице тот же страх, который охватил меня.

— Что вам надо? — сказала я.

— Вставайте, мисс Бронте, — приказала она. — Одевайтесь. Вы пойдете со мной.

— Зачем? — сказала я, совершенно сбитая с толку. — Куда мы пойдем в такой час?

— Похитить детей.

У меня перехватило дыхание. Я онемела от ужаса. И могла только невнятно бормотать.

— Поторопитесь, — велела герцогиня, ее голос нервно дрожал. — Мистер Куан не любит, чтобы его заставляли ждать.

Я считала, что смерть капитана Иннеса избавила королевский двор от сообщника Куана, как сочли и мистер Слейд с лордом Анвином. Но мы недооценили Куана. Он обеспечил себя сообщницей на случай, если капитан подведет его.

— Нет! — объявила я в ярости, слитой с изумлением. — Я не пойду, и вы должны знать почему. — То, что произошло, и моя роль шпионки, не могло остаться в секрете.

Но герцогиня не слушала, а уж тем более не собиралась считаться с моими возражениями. Она достала из ридикюля пистолет и прицелилась в меня.

— Делайте, что вам говорят.

Пистолет в ее руке дрожал. Хотя мое сердце стискивал страх, я не верила, что у нее достанет твердости выстрелить.

— Ну же, убейте меня, — сказала я. — Выстрел разбудит всех. Люди сбегутся сюда. Найдут меня мертвой и схватят вас. И вы будете повешены за убийство.

— Не спорьте! — прошипела герцогиня и приставила мне к виску пистолет.

Прикосновение холодной твердой стали вызвало у меня всхлип, и я поняла, что она совсем обезумела и убьет меня, если я ей не подчинюсь.

Она сказала:

— Мистер Куан предупредил меня, что в случае, если вы сорвете его план похищения, я должна убить вас и детей. И клянусь, я так и сделаю, если вы сейчас же не встанете!

Ужас сковал мои мысли, но я все-таки сказала:

— Почему вы должны поступить так? Что мистер Куан обещал вам взамен или чем пригрозил, если вы ослушаетесь?

Герцогиня нетерпеливо буркнула:

— Это вас не касается, мисс Бронте.

Какую бы власть он над ней ни имел, власть эта была сильной. Я почувствовала отчаянное желание жить, а долг требовал оберечь детей. Мне оставалось только подчиниться герцогине и уповать, что позднее счастливый случай спасет их и меня.

— Ну, хорошо, — сказала я.

Она продолжала целиться в меня, пока я поспешно одевалась. Затем она увлекла меня в дверь, которая вела из моей комнаты в детскую. Два гвардейца стояли возле кроваток, в которых спали Берти, Вики и Альфред.

— Укутайте их потеплее, — шепнула герцогиня гвардейцам. — И в путь.

Эти гвардейцы также были на службе Куана! Сколько еще сообщников могло быть у него в королевском штате? Я спросила герцогиню:

— Почему вам не похитить детей самой с гвардейцами? Почему не пощадить меня?

— У нас у всех есть роли, назначенные мистером Куаном, — сказала она. — Ваша — отвезти детей, наша — остаться здесь.

Теперь я поняла, что Куан хочет, чтобы его подручные остались при дворе на случай, если снова ему понадобятся. Какой невероятной осмотрительностью он обладал! Я беспомощно смотрела, как гвардейцы сбросили одеяла с Берти и Вики. Дети не издали ни звука и не пошевелились.

— Я добавила опиума в их какао, — сказала герцогиня. — Они еще долго не проснутся.

При виде того, как мужчины закутывают два хрупких податливых детских тельца в одеяла, мое сердце пронзила боль. Я простила Берти его проказы. Когда гвардейцы взялись за маленького Альфреда, я запротестовала.

— Пожалуйста, не берите его! — вскричала я. — Он же еще совсем малютка!

— Молчать! — Герцогиня покосилась на дверь, словно опасаясь, что кто-нибудь ворвется в комнату.

Забыв про ее пистолет, я попыталась вырвать Альфреда у гвардейцев. Пока мы боролись за него, мальчик захныкал.

— Оставьте его! — торопливо сказала герцогиня гвардейцам. — Мы не можем рисковать, что он расплачется и перебудит всех. Придется обойтись двумя.

По крайней мере одного из детей я спасла. Герцогиня открыла дверь детской. Гвардейцы проскользнули в нее. Один нес Вики, другой — Берти. Герцогиня толкнула меня следом за ними. Мы гуськом прошли по коридору и спустились по лестнице. Замок был безмолвен и безлюден точно склеп. Гвардейцы, недавно охранявшие Балморал, исчезли. Королева и ее свита мирно спали в ложной уверенности, будто детям ничего не грозит. Наша боязливая процессия направилась в лес, который в прошлую ночь укрывал меня и мистера Слейда, но теперь выглядел забытой Богом чащобой. Хищные птицы ухали над деревьями, ветви которых стонали и трещали. Мое сердце отчаянно колотилось от страха. И я так ослабела, что не смогла бы сделать и шага, если бы не прижатый к моей спине пистолет. Наконец мы вышли на освещенную луной дорогу. Там нас ждала карета. С козел спрыгнули двое мужчин. Один помог гвардейцам уложить спящих детей внутри кареты, а второй подошел ко мне.

— Мы вновь встречаемся, мисс Бронте!

Я узнала учтивый насмешливый голос, луна осветила белокурые волосы. Это был мистер Хитчмен.

— Добрый вечер, — пробормотала я, а мой страх неимоверно возрос. Он никогда мне до конца не доверял. Я вспомнила, как он угрожал убить меня, если я предам его партнера.

— Будьте добры, сядьте в карету, — сказал Хитчмен.

С неохотой подчиняясь, я с трепетом покосилась в сторону герцогини, знающей, что я выдала другого сообщника Куана и пыталась воспрепятствовать похищению. Что, если она скажет Хитчмену… Но она уже исчезла. Она и гвардейцы ускользнули в лес. Вероятно, Куана они ненавидели так же сильно, как и боялись, и их не заботило, что они отправляют в его лагерь тайного врага.

Хитчмен протянул мне флакончик.

— Не будете ли вы столь любезны выпить этот опиум, мисс Бронте? Он успокоит вас, а меня избавит от необходимости тревожиться о вас во время нашей поездки.

Мне не хотелось притуплять ум, в котором я нуждалась, чтобы обдумать мое спасение, и мне было страшно оставить детей на волю Хитчмена. Но его я боялась столь же отчаянно, как и прежде. Я должна была делать вид, будто я добровольная союзница его и Куана. Поэтому я взяла флакончик и выпила горькое зелье.

— Превосходно, — сказал Хитчмен.

Он захлопнул за мной дверцу кареты. Звякнув, задвинулся засов. Я услышала, как Хитчмен вспрыгнул на козлы рядом с кучером. Услышала щелканье кнута. Карета покатила по дороге под стук колес и цоканье копыт. Я обняла свертки одеял со спящими Вики и Берти, чьи невинные жизни зависели от меня. Я не могла их подвести.

Карета катила вперед, а я старалась сладить с нарастающей паникой. Я твердила себе, что мистер Слейд скоро узнает про мое исчезновение из Балморала и спасет меня с детьми. Моей последней мыслью, пока черное забытье затягивало меня, был устрашающий вопрос: как только Куан заполучит Вики и Берти, зачем ему буду нужна я?

39

Одурманенная, спящая, я ехала в неизвестном направлении и ничего не знала о других событиях, связанных с замыслом Куана. Не могу точно описать сцену на следующее утро, когда королева обнаружила, что ее дети исчезли, поскольку мы никогда с ней об этом не говорили. Но мысленным взором я вижу, как королева открывает дверь детской, вижу ее недоумение перед двумя пустыми кроватками, в которые она накануне вечером уложила Вики и Берти. Маленький Альфред приподнимается в своей колыбели и зовет ее. Она берет его на руки и спрашивает, а где его брат и сестра. Она входит в мою комнату, видит, что она пуста, и бросается к своему супругу с криком:

— Берти, Вики и гувернантки здесь нет!

Принц-консорт призывает служителей и возглавляет поиски в замке и садах, но нас нигде не находят. Королева обыскивает мою комнату и обнаруживает, что моей мантильи нет. И сделать она может только один страшный вывод.

Однако что произошло затем, я знаю. Мне позднее рассказал мистер Слейд. Он и лорд Анвин приехали к замку в карете, предназначенной отвезти мистера Слейда и меня на железнодорожную станцию. Лорд Анвин намеревался проводить нас, чтобы самолично убедиться в нашем отъезде. Королева и принц-консорт кинулись наружу, чтобы встретить их.

— Мисс Бронте похитила Берти и Вики! — объявила королева в гневе, исполненном отчаяния.

— Не может быть! — сказал мистер Слейд.

— Ее и детей нигде нет, — возразил принц-консорт. — Что еще нам остается предположить?

— Это все вы! — обрушила свой гнев королева на мистера Слейда и лорда Анвина. — Если бы вы не уговорили меня согласиться на возмутительный план допустить сюда мисс Бронте, этого не случилось бы!

Она разразилась истерическими рыданиями, принц-консорт попытался ее успокоить, а лорд Анвин поспешил сказать:

— Это придумал мистер Слейд.

— Мисс Бронте — женщина твердых нравственных устоев, — сказал мистер Слейд. — Она никогда бы не причинила зла детям.

Я знаю, он был до крайности взбешен попыткой лорда Анвина переложить всю вину на него, но даже еще больше тревожился за меня. Взвешивал ли он, не удалось ли Куану все-таки принудить меня к похищению?

— Я никогда не доверял мисс Бронте, — сказал лорд Анвин. — И теперь она показала себя закоренелой преступницей.

— Ну мне, черт возьми, все равно, кто из вас виноват! — закричала королева. — Приказываю вам вернуть моих детей! И отыщите мисс Бронте, чтобы я могла повесить ее за государственную измену!

Лорд Анвин повернулся к мистеру Слейду:

— Вам лучше поторопиться.

— Вчера вы меня уволили, — напомнил ему мистер Слейд.

— Вы восстановлены, — злобно огрызнулся лорд Анвин.

Что до событий, происходивших еще более далеко, о них я узнала из другого источника. В свой рассказ я вставляю страницы письма Брэнуэлла Фрэнсису Гранди, механику, с которым он познакомился, когда служил на железной дороге Лидс — Манчестер, письма, которое он так и не отправил.

Мой дорогой Фрэнсис!

После нашей последней встречи мне довелось пережить нечто поразительное, невероятное. Я колеблюсь писать об этом из опасения, что ты мне не поверишь.

Как ты знаешь, я пребывал в чрезвычайно скверном состоянии. День за днем я становился все слабее и угнетеннее. Мне необходимо было выпить спиртного и опиума, чтобы не погрузиться в чернейшее отчаяние. Когда их благословенное успокоительное действие проходило, начинались озноб, тремор, тошнота, страшная головная боль и невыносимые телесные муки. И что хуже всего, меня терзали сожаления о том, кем я мог бы стать — великим художником, писателем, героем моей собственной жизненной повести, — но не стал. Таково было мое состояние 10-го, кажется, сентября, когда я остался без капли того и другого спасительного средства. Почти обезумев от желания найти облегчение, я обыскал спальню, и — о! — удача улыбнулась мне, последнему негодяю. Я нашел деньги в ящике отца!

Я поспешил в деревню и купил флакон опиума, который положил в карман. Затем я доплелся до «Черного быка», гостиницы. Там проводили боксерский матч. Два деревенских парня молотили друг друга кулаками. Зрители орали, хохотали, осушали свои кружки и швыряли монеты. Они дружески меня встретили, и вскоре вино уже огнем разливалось по моим жилам. Я чувствовал себя точно догоревшая свеча, когда фитилек вспыхивает и угасает в лужице воска. Голова у меня шла кругом. О последовавших часах я ничего не помню, пока не проснулся в комнате наверху. Вошла служанка и сказала мне, что я проспал весь день и пора идти домой.

Испытывая головокружение и тошноту, я, шатаясь, побрел по деревне. Была глухая ночь, улицы были безлюдны. В черном небе блестели звезды, будто злые глаза. С трудом поднявшись на холм, я повалился на дверь нашего дома. Она была заперта. Я забарабанил по ней, крича, чтобы кто-нибудь меня впустил. Ее открыл дюжий детина, которого я никогда прежде не видел.

— Кто ты? — спросил незнакомец.

Удивленный, встревоженный, я сказал:

— Я Брэнуэлл Бронте. Я живу здесь. Что вы делаете в моем доме?

Он втащил меня внутрь, захлопнул дверь и задвинул засов. Я рухнул на колени. Меня поразил ужас. Хотя мои чувства все еще были одурманены вином, я понял, что произошло что-то неладное.

— Где мой отец и сестры? — сказал я. — Что вы с ними сделали?

В прихожей появились еще двое мужчин. Я заморгал, не зная, настоящие ли они или мое зрение умножило фигуру первого. Он сказал:

— Это сын. Я не мог оставить его снаружи, иначе он поднял бы шум и перебудил деревню. Что нам с ним делать?

Второй сказал:

— Запрем его с остальными.

Третий открыл дверь подвала. Они подтащили меня к лестнице. Как я кричал и боролся! С детства я боялся этого подвала; я не мог избавиться от убеждения, что там прячутся гоблины. Но я был слишком немощен, чтобы сопротивляться им. И, спотыкаясь, слетел в черный провал. Дверь захлопнули и заперли. Холодные миазмы могилы сомкнулись надо мной.

— Выпустите меня! — завопил я в ужасе. — Прошу вас!

Я попытался вскарабкаться вверх по ступенькам, но меня била такая дрожь, что все мои усилия оказались тщетными. Всхлипывая, я свернулся клубочком на полу. И услышал шепоты и шорох движений.

— Нет! — закричал я, уверенный, что гоблины вот-вот утащат меня в ад. — Убирайтесь прочь!

— Брэнуэлл, это ты? — спросил голос поблизости.

— Не трогайте меня! — умолял я.

Холодные пальцы коснулись моей щеки. Я вопил и извивался, пока существо, которое я принял за гоблина, не сказало:

— Это я, Энн.

Теперь я узнал ее голос и бормотание Эмили и моего отца. Меня охватило такое облегчение, что я заплакал. Мы обнялись в темноте.

— Что случилось? — спросил я Энн. — Почему эти люди заперли нас тут?

Энн поведала мне фантастическую историю об убийствах, о Шарлотте и шпионе министерства иностранных дел; и о королеве, и погоне за сумасшедшим злодеем. Большую часть я не понял и вообще не поверил. Но факт оставался фактом: мы были заперты в подвале как пленники незнакомцев.

— Что нам делать? — спросил я.

Отец сказал:

— Уповать, что Господь спасет нас.

Энн сжала мою руку.

— К нам придут на помощь, — сказала она.

Меня внезапно одолела тошнота. Мой желудок сжимался и тужился, будто дикий зверь внутри меня пытался вырваться наружу. Меня выворачивало снова и снова, а тремор усугублял прочие страдания. О, какая боль! Какая смертная агония!

— О смерть, возьми меня сейчас! — молил я. — Освободи меня от этих мук!

Энн гладила меня по лбу, говорила слова утешения.

Эмили сказала:

— Хватит! Ты только вредишь нам всем!

С таким презрением и ненавистью говорила она! Это поразило меня в самое сердце. Я зарыдал. Но Эмили не считалась с моими чувствами. Она сказала:

— Будь ты мужчиной, ты не позволил бы этим людям бросить тебя в подвал. Ты вступил бы с ними в борьбу и спас нас. По меньшей мере ты мог бы сбегать за помощью!

Она бранила меня, обвиняла, что я слаб и жалок, эгоистичен, глуп. Я знал, что она права. Какой горький стыд я испытывал! Каким никчемным братом и сыном я был!

— Ты никому не нужен, включая себя самого, — сказала Эмили с жестокостью, которая испепелила мой дух. — Почему бы тебе и не умереть.

Но хотя я молил о конце моих горестей и унижения, во мне вспыхнуло обратное желание, почти столь же сильное. Беспощадные слова Эмили пробудили во мне давно забытую потребность жить. Эта часть меня требовала встать и доказать ей, что ее упреки не заслужены, отогнать тень смерти, надвигающуюся на меня. Я понял, что получаю шанс искупить причиненное мною зло и, прежде чем умру, хоть в малой степени показать героизм, которого жаждал всю жизнь. Тошноте и тремору вопреки некая сила окрепла, будто стальное сухожилие. Это была сила моей воли, которую я считал давно утраченной.

— Я спасу нас всех, — объявил я.

Но мой голос был слаб, как и мое тело. Энн и папа промолчали. А Эмили издала презрительный смешок и сказала:

— И как же ты это сделаешь?

40

Неритмичный скрип разорвал паутину сна, опутавшую меня. Я ощутила твердость сиденья, на котором лежала, покачивание и тошноту. Голова у меня раскалывалась, язык в пересохшем рту будто оброс шерстью. Грубая толстая ткань покрывала мое затекшее ноющее тело. Надо мной было ночное небо, полное звезд, и они кружили вокруг полной луны, будто фонари на карусели. Холодный живительный бриз обдувал мое лицо; я вдохнула запах океана. В памяти у меня все было стерто. Не столько боясь, сколько недоумевая, я села, и мир закачался; желудок ходил ходуном внутри меня. Я увидела, что нахожусь в лодке, утлом суденышке без каюты. Неподалеку от меня сидел мужчина и работал веслами. Они плескались в океане, окружавшем нас со всех сторон. Черные волны мерцали отражениями луны и звезд. На одно жуткое мгновение мне почудилось, будто я умерла и мужчина этот — Харон, перевозящий меня через реку Стикс. Затем я его узнала. Это был Ник, безмолвный слуга Куана.

— Добрый вечер, мисс Бронте, — раздался голос Хитчмена.

Я повернулась и увидела, что он сидит в лодке позади меня.

Призрачные отсветы океана играли на его лице, освещая обычную сардоническую улыбку.

Во мне всколыхнулся ужас.

— Где дети?

— Рядом с вами, — сказал Хитчмен.

Теперь я осознала теплые, прижатые ко мне тельца. Вики и Берти лежали под тем же одеялом, что и я. В лунном свете их личики казались очень бледными. Веки девочки подрагивали. Берти всхлипывал. Я почувствовала, что они зашевелились.

— Как долго я спала? — спросила я, стараясь говорить спокойно и скрыть страх, чтобы не пробудить подозрений Хитчмена.

— Достаточно долго, — услышала я в ответ.

У меня оборвалось сердце. Выходило, что я проспала весь день. Теперь королева уже должна была знать, что дети и я исчезли, и мистер Слейд должен был начать розыски, однако никто нас не спас.

— Где мы? — спросила я.

— В Северном море, — сказал Хитчмен.

Я посмотрела назад мимо гребущего Ника, пока наша лодка скользила по воде. На отдаленном берегу мерцали огоньки. Моя надежда, что мистер Слейд выручит меня, истончилась еще более.

— Куда мы направляемся? — сказала я.

— На встречу с Куаном.

Впереди замаячил темный силуэт парохода, стоящего на якоре. Я заключила, что это судно, украденное Куаном у торговцев опиумом, которое доставило его в Англию. На палубе горели фонари. Скелеты мачт поддерживали изношенные непогодой паруса на снастях, казавшихся паутиной гигантского паука. Внушительные изогнутые рулевые рубки создавали ощущение скрытой силы. Высокая труба пронзала небеса. Ник подвел нашу лодку к борту, с которого свисала веревочная лестница.

— Лезьте, мисс Бронте! — скомандовал Хитчмен.

Все еще обессиленная опиумом, испытывая тошноту и трепеща от страха, я вскарабкалась по лестнице. Корпус корабля был весь в шрамах от долгих плаваний, весь в ракушках, водорослях и дырах, просверленных червями. Двое китайских матросов втащили меня на борт. Их узкие враждебные глаза смотрели на меня в упор; за поясами у них были пистолеты и кинжалы. На палубе оказалось еще много китайцев. У меня возникло ощущение, будто я попала в чужую страну. Меня снедало отчаяние: я знала, что мистеру Слейду никогда меня здесь не найти.

Хитчмен, Ник и матросы втащили на палубу Вики и Берти, а затем и лодку. Хитчмен сказал:

— Идемте, мисс Бронте. Я покажу вам, где вы будете жить во время нашего путешествия в Китай.

Китай! Меня пронзил ужас. Я и вообразить не могла, что дело дойдет до подобного! Хитчмен и Ник снесли детей по лестничке под палубу. Моя ответственность за Вики и Берти перевешивала страх за саму себя. Я никак не могла допустить, чтобы с детьми произошло что-либо дурное. Я последовала за ними в узкий проход, где пахло угольным дымом, дегтем и рыбой вдобавок к тем запахам, которые испускают тела людей, живущих скученно и в тесноте. Мы вошли в крохотную каморку с четырьмя нарами, прибитыми к стенам, умывальником и круглым окошком.

— Займитесь детьми, — сказал Хитчмен, укладывая их с помощью Ника на нижние нары. Они теперь беспокойно шевелились и позевывали. — Добейтесь, чтобы они вели себя тихо. Ник принесет вам еду и воду. Все остальное, что вам требуется, вы найдете в ящиках под нарами.

Они ушли. Я раскутала Вики и Берти. Во сне они обмочились, и рубашечки на них были мокры насквозь. В ящике я нашла детскую одежду и кое-что для себя куда лучшего качества, чем то, что я обычно носила. Куан прекрасно нас обеспечил. Но это только расстроило меня, а не утешило. Последнее подтверждение, что я действительно отправляюсь в долгое путешествие. Ник принес хлеб, сыр, холодное мясо и кувшин воды. Я обтерла детей и одела их.

— Мисс Бронте, — пробормотала Вики, — где мы?

Я почувствовала страшную жалость к ней и вину, даже еще более страшную.

— На корабле.

— Что мы тут делаем? — Вики села, протирая глаза. — Я плохо себя чувствую. Куда мы плывем?

У меня не хватило духа ответить ей.

— Где мама? — требовательно спросил Берти. Я попыталась надеть на него башмачки, но он меня брыкнул. — Уходи! Я хочу к маме!

— Мне очень жаль, но вашей мамы здесь нет. — Не представляя, как мне удастся сладить с ним, я прибегла к прямой лжи: — Будьте пай-мальчиком, и вы скоро ее увидите.

Берти принялся плакать и вопить:

— Мама! Папа!

Когда я попыталась успокоить его, он толкнул меня и завопил еще громче. Вики сидела на своих нарах чинная, как всегда, но подбородок у нее дрожал.

— Вам, наверное, хочется есть и пить, — сказала я в попытке отвлечь детей от их горечи.

Вики выпила немного воды, но от еды отказалась.

— Нет, благодарю вас, мисс Бронте, — сказала она вежливо. — Не думаю, что я могу есть.

Берти сказал:

— Я иду искать маму! — и выскочил за дверь.

Он пробежал по коридору, но перед лестницей стоял Ник. Он схватил Берти, который визжал и брыкался, отнес его в нашу каморку и свалил на нары. Берти лежал и вопил. Ник одарил меня взглядом, предупреждавшим не выпускать Берти за дверь, и ушел. От покачивания судна у меня забурлило в животе. Мне хотелось утишить мою тошноту и ужас рвотой, заплакать от отчаяния. Но ради детей я обязана была держать себя в руках. Только я могла спасти их от Куана. Я села рядом с Вики и взяла ее холодную ручонку в свои ладони.

— Вы умеете хранить тайны? — шепнула я.

Она посмотрела на меня со всей серьезностью, потом кивнула.

— Нас похитили плохие люди, — зашептала я. — Обещаю, я верну вас и Берти вашим маме и папе. (Дай Господи, как-нибудь, но верну!) Но нужно ваше обещание помогать мне. Вы дадите его?

Я не могла объяснить ребенку жуткие подробности того, что могло последовать, но Вики, казалось, сразу поняла, что мы в опасности и должны держаться друг друга. Она сказала:

— Да, мисс Бронте. Что вы хотите, чтобы я делала?

— Вы не должны сердить этих людей, — сказала я. — Если возникнет возможность спастись, вы должны делать то, что я скажу. — Она серьезно кивнула. — И если вы способны успокоить вашего брата, пожалуйста, займитесь этим прямо сейчас.

Вики спрыгнула со своих нар и обратилась к Берти:

— Как тебе не стыдно, принц Альберт Эдуард! Так ли подобает вести себя будущему королю Англии? Замолчи! — Она дала подзатыльник рыдающему мальчику. — Прояви же храбрость!

Говорила она сейчас совершенно, как ее мать. Берти прекратил истерику и надулся. Я поблагодарила Вики взглядом облегчения, и она ответила милостивым кивком.

В дверях возник Хитчмен.

— Мистер Куан хотел бы увидеть вас, — сказал он мне.

Детей он запер в каюте. Дурные предчувствия нахлынули на меня, пока мы поднимались на палубу. Куан стоял, глядя на восток в море. Он сбросил свою европейскую одежду и был в куртке, широких штанах, шапочке и туфлях мандарина. Выглядел он законченным чужестранцем и даже более зловещим, чем прежде.

— Вновь приветствую вас, мисс Бронте, — сказал он, сделал знак Хитчмену оставить нас и подал мне руку.

Китайские моряки располагались поблизости, вооруженные и начеку. Я протянула Куану руку, которую он прижал к губам. Я подавила дрожь отвращения. Хотя я все еще могла сочувствовать его делу, сам Куан был воплощением дьявола. Я избегала смотреть ему в глаза, опасаясь, что в моих он прочтет мои мысли.

— Тысяча благодарностей за доставку ко мне королевских детей, — сказал Куан. — Вы действовали неподражаемо.

Вопреки своей широкой сети осведомителей и почти всеведению он словно бы не знал, что я выдала капитана Иннеса и что тот убит. Ничто в его манере держаться не указывало, что он подозревает меня в сообщничестве с его врагами. Я безмолвно возблагодарила Бога.

— Служить вам было для меня удовольствием, — сказала я, стремясь укрепить его доверие, чтобы легче было найти способ спастись.

— Сожалею, что должен был взять вашу семью в заложники, — сказал Куан. — Всего лишь необходимая предосторожность. Прежде чем мы отплывем в Китай, я пошлю распоряжение моим людям освободить их. Надеюсь, я не причинил им особых неудобств.

Говорил он так, будто захват моей семьи был пустяком, на который я и внимания не обращу. Я проглотила гнев и сказала:

— Когда мы отплываем?

— Завтра, — сказал он, — когда приедут остальные мои люди. Они доставят золото, необходимое нам для плавания вокруг света и осуществления моих планов в Китае.

Я было воспряла духом, подумав, что получу отсрочку, затем до меня дошло, что мне остался лишь день, чтобы спасти детей. Но как, если мы на судне так далеко от берега? Если бы только мистеру Слейду удалось найти нас!

Куан спросил:

— Как дети?

— Немного потрясены, — ответила я, — но физически никак не пострадали.

— Прекрасно, — сказал Куан. — Они мне нужны живые. Ваш долг следить, чтобы они оставались здоровы.

Теперь стало ясно, чего еще он хотел от меня. Плавание в Китай могло потребовать целого года — в зависимости от волнения морей, ветров и прочих превратностей, подстерегающих путешественников. А моряки Куана никак не годились на роль нянек.

— Когда мы прибудем в Китай, я предъявлю ультиматум, — продолжал Куан. — Либо британцы покинут мою страну, либо дети их королевы умрут. Тайный арсенал оружия, которое я отправлял моим помощникам в Кантоне на протяжении многих лет, ждет меня там. На золото, которое сейчас везут сюда мои люди, я создам армию. Я навсегда изгоню чужеземцев из Китая и восстановлю его честь.

Как ни был хитер его план, разделить его убежденность в успехе я не могла. Капитулирует ли перед ним королева, потому что он взял в заложники ее детей? Более вероятно, что она пошлет армию спасти их и сокрушить его.

— Император наградит меня как героя, — сказал Куан. В его глазах одно видение триумфальной славы сменяло другое, и я поняла, что он уже более не гений, создавший в прошлом столько поразительных ловушек. Жажда мести и власти довела его почти до безумия. — Я вновь обрету положение высокопоставленного чиновника. Вы будете жить в моем поместье, где у вас будет все, что вашей душе угодно.

Но я предвидела, что Куану и его стране предстоят новая война и даже еще горшие поражение и унижение. Что тогда произойдет с Вики и Берти? Убьет ли их Куан, когда они утратят свою полезность? Погибнут ли они в дни войны между Англией и Китаем? Какая жуткая судьба ожидает меня, если мы не спасемся?

К нам с Куаном присоединились Хитчмен и Тин-нань.

— А вот, мисс Бронте, и ваш бывший ученик, — сказал Куан.

Тин-нань одарил меня злобным взглядом. Он не более меня был рад возобновить наше знакомство.

— Когда Китай будет очищен от чужеземного влияния и мир восстановится, мой сын начнет заниматься, чтобы сдать экзамен для поступления на государственную службу, — сказал Куан. — Заниматься он должен будет очень усердно, чтобы получить образование, которого был лишен, потому что мы находились за границей. — Он предостерегающе взглянул на Тин-наня. — Ты должен учиться самодисциплине, а не предаваться лени, как успел привыкнуть.

Тин-нань облокотился на перила, его рот искривился в презрительной усмешке.

— В чем дело? — сказал Хитчмен, раздраженный злобной угрюмостью молодого человека. — Ты же так хотел вернуться в Китай. Разве ты не рад, что наконец поплывешь туда?

— Мы не плыть в Китай, — сказал Тин-нань. — Я никогда не буду дома.

— Недовольство стало для тебя привычкой, — попрекнул его Куан. — Предпочитаешь жаловаться, а не ценить свою удачу.

Тин-нань отпрянул от борта и злобно посмотрел на Куана.

— Ты думаешь, ты знаешь все. Но ты не такой умный, как ты думаешь. — На его лице появилась ядовитая улыбка. — Ты дурак думать, что можешь забрать детей в Китай и выгнать англичан. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Я знаю лучше.

Выражение лица Хитчмена было уничижительным, однако уверенность Тин-наня заставила меня усомниться, что он просто дразнит отца.

Глаза молодого человека наполнились злокозненностью.

— Ты ей доверяешь! — Он ткнул пальцем в меня. — Ты думаешь, она тебе помогать. Но она плохая. Она тебя обманывать.

Хитчмен и Куан повернулись ко мне. Подозрение, которое я часто наблюдала в глазах Хитчмена, теперь отразилось и в глазах Куана. В расстройстве я поглядела на Тин-наня, и он ухмыльнулся. Мы с ним знали, что он говорит правду, но как он меня разоблачил?

— Объясни, — приказал Куан сыну.

— Ночь, когда я убежал, — сказал Тин-нань. — Я прятаться снаружи дома. Я вижу, как она выходит, пока ты, Ник и Хитчмен искать меня. Она бежит. Я позади нее.

Теперь я вспомнила мое ощущение, что за мной следят. Это Тин-нань шпионил за мной! Ужас поразил меня до мозга костей.

— Она идет к дому в деревне. Там она встречать мужчину. Она рассказать ему про тебя все. — Тин-нань торжествующе посмотрел на отца. — Она не работает на тебя, она работает на него. Она пробует ему помочь поймать тебя.

Он видел меня с мистером Слейдом и подслушивал у открытого окна! Теперь торжествующая улыбка Тин-наня относилась и ко мне. Он сказал, что отплатит мне за то, что я отказалась спрятать его от Куана. И теперь выполнил свою угрозу.

— Это правда, мисс Бронте? — грозно спросил Куан.

— Нет! — вскричала я со всей убедительностью, какую была способна изобразить. — Я не понимаю, о чем говорит Тин-нань.

Но я инстинктивно попятилась от него и уже больше не могла прятать мой ужас. Взгляд Куана пронзил меня насквозь и добрался до истины. В его глазах заклубились тучи бешенства.

— Кто этот мужчина? — Его голос понизился до пугающего шипения.

— Не было никакого мужчины, — запинаясь, пробормотала я. — Никогда я…

Хитчмен схватил меня за плечи.

— Кто он?

Его пальцы жестко впились в мою плоть. Лицо его было так близко к моему, что я видела острые очертания его зубов и ощущала его дыхание, пропитанное адской серой. Я съежилась.

— Отвечай мне! — Хитчмен с силой ударил меня по щеке.

Моя голова откинулась. Боль завибрировала в черепе. В ушах звенело, фонари на палубе рассыпались в яркие осколки. Я еще никогда не испытывала удара такой взвешенной, рассчитанной беспощадности. Он был столь же сокрушительно интимным, как и болезненным. Он низвел меня до ничтожной, жалкой твари. Как я желала настаивать на моей невиновности и убедить Куана, что его сын лжет! Но моя трусливость требовала подчиниться Хитчмену и избежать нового удара.

— Его имя Джон Слейд, — сказала я, преисполняясь стыда. — Он агент министерства иностранных дел.

— Шпион Короны, — пояснил Хитчмен Куану тоном, полным омерзения, и сжал меня еще крепче. — Я предостерегал вас против мисс Бронте. Сам я никогда ей до конца не доверял. Но я даже не подозревал о таких ее опасных связях. — Он посмотрел на меня с изумлением. — Ну-ну, скромная маленькая гувернантка оказывается шпионкой шпиона.

Бешенство в глазах Куана стало убийственным. Его губы сжались, ноздри раздулись. Китайская команда у него за спиной жадно ожидала, как он покарает меня. Тин-нань с детской радостью ухмылялся моей беде. В своей мстительности он даже не думал о том, что поставил под угрозу собственное возвращение в Китай, не сообщив про меня отцу раньше.

— Когда вы и этот агент Слейд объединились против меня, мисс Бронте? — спросил Куан.

Я заколебалась, но Хитчмен снова занес надо мною кулак. Трепеща, я выпалила:

— После того, как ваш подручный украл книгу Изабели Уайт из моего дома и чуть было не убил моего брата.

— Человек, выдававший себя за вашего кузена, сопровождал вас в Бельгию, — сказал Куан. — На самом деле он был мистером Слейдом?

— Да, — сказала я.

Кулак Хитчмена продолжал нависать надо мной.

— И он же сопровождал вас в Балморалский замок? — спросил Куан. — Вы рассказали ему о моем намерении похитить детей?

Совсем ослабев от ужаса и стыда, я кивнула. Куан внезапно нагнулся ко мне. Паника сжала мое сердце — я подумала, что он намерен вырвать его. Моя спина была прижата к поручням. Хитчмен не давал мне пошевелиться. Но пальцы Куана только коснулись моей щеки почти с нежной лаской.

— Мисс Бронте, я крайне в вас разочаровался, — сказал он. Голос его упрекал меня, но мягко, взгляд был почти дружеским. — Ваш обман непростителен. Сожалею, что вы не сможете насладиться теми благами, которые я предлагал вам. Вместо этого вы пожнете кару за то, что предали не только меня, но и мое дело. Из-за вас пострадает и ваша семья. Своих людей я пошлю казнить их, а не освободить.

— Пожалуйста, не причиняйте им зла, — забормотала я, сама не понимая, что за лепет срывается с моих губ. Так жаждала я спасти мою семью, себя и детей, что сказала бы что угодно. — Я сожалею о своем поступке, я получила нужный урок. Обещаю, с этой минуты я буду верна вам. Смилуйтесь! — молила я.

— Довольно лжи, мисс Бронте, — сказал Хитчмен с презрением.

Он сомкнул руки на моем горле. Я царапала их, тщетно пытаясь оторвать от себя.

— Помогите! — закричала я.

Мой голос разнесся над пустынным океаном. Тин-нань захихикал, моряки неподвижно ждали. Мое воображение нарисовало плиты с именами моей матери и моих сестер Марии и Элизабет в хоуортской церкви. Никогда я не упокоюсь рядом с ними. Никогда папа, Эмили, Энн, Брэнуэлл или мистер Слейд не узнают о моей судьбе. После того как Хитчмен задушит меня, я просто исчезну под волнами.

Но тут Куан сказал:

— Погоди.

Хитчмен остановился, хотя его руки все еще сжимали мое горло.

— Мы не можем оставить ее в живых, — сказал он. — Она могла погубить вас. Она попытается снова.

— Здесь она мне не опасна, — сказал Куан. — Сбежать она не может. И не может связаться со своими сообщниками.

Это промедление обнадежило меня. Я затаила дыхание и молча молилась о спасении.

— Больше нам не для чего ее использовать, — сказал Хитчмен.

С самого начала я страшилась Хитчмена, и вот теперь он разъедал расположение Куана ко мне и мои шансы выжить.

— Нет, мне есть для чего использовать мисс Бронте, — сказал Куан. — Она мне нужна, чтобы заботиться о моих заложниках.

Я начала переводить дух с рыданием облегчения. Затем Куан продолжал:

— Мы подождем, пока не окажемся вдали от Англии возле какого-нибудь иностранного порта, где сможем нанять няню для ухода за детьми. — Он улыбнулся мне жуткой улыбкой предвкушения мести. — И тогда мы сможем отправить мисс Бронте в ад, отведенный для предателей.

41

В эту ночь я прилагала все усилия, чтобы скрыть серьезность нашего положения от детей и не дать им расплакаться. Вики снова и снова спрашивала меня, что будет с нами. Я не знала, что ей отвечать. Берти дулся и расхаживал по каюте, как зверь в клетке. Я подергала дверь и обнаружила, что, хотя замок был железным и прочным, сама дверь еле держалась на своих петлях. Я поискала какое-нибудь орудие, которое могла бы использовать как рычаг, чтобы взломать ее. Нары были сколочены из толстых деревянных планок, и ценой огромных усилий мне удалось оторвать одну… но даже сумей я взломать дверь, как смогу я забрать детей с судна и доставить через океан туда, где им ничто не будет угрожать?

Я спрятала планку под свой матрас в тщетной надежде использовать ее позднее. Покачивание судна вызвало у меня прилив такой дурноты, что я легла на свои нары и, пока дети беспокойно ерзали, гадала, что сейчас происходит в Балморале. Я воображала, как гвардейцы королевы скачут с мистером Слейдом по дорогам и, обыскивая леса и деревни, не находят никаких наших следов. Позднее я узнала, что именно так Слейд провел часы и часы после нашего исчезновения. Я тревожилась, что его агенты не успеют вовремя добраться до Хоуорта и освободить моих близких до того, как подручные Куана явятся убить их. Но вот чего я не могла вообразить, так это событий, происходивших там. Их объяснит продолжение письма Брэнуэлла Фрэнсису Гранди.

Часы, которые я провел в подвале, были худшими, какие мне только довелось испытать в жизни. Тошнота, тремор, жар и озноб превосходили любые пытки. Я беспомощно лежал на полу, мокром и смрадном из-за моих исторжений. Мрак давил меня, точно смерть, которую я приветствовал и которой все же страшился. Энн как могла ухаживала за мной. Положила мою голову себе на колени, гладила меня по лбу. Эмили не скупилась на брезгливые восклицания. Отец молился Богу, который оставил нас.

Миновала вечность, и лихорадка прошла. Она оставила меня измученным, но мой ум чудотворным образом обрел ясность. Века и века он был настолько заполнен мыслями о моей дорогой потерянной Лидии, моими горестями и моей потребностью в спиртном и опиуме, что ни для чего другого места в нем не оставалось. Ни единая строчка стихов, ни единая новая идея не посетили меня за этот срок. Однако теперь со мной заговорил голос Вдохновения! Он объяснил мне, как я могу избавить нас от адского кошмара.

Я сел прямо. Энн сказала:

— Что не так?

О, сильнейшее искушение лечь и позволить, чтобы случилось то, что случится! Но голос нашептывал: «Это твой последний шанс!»

— Помоги мне встать, — сказал я, задыхаясь, стараясь приподняться.

— Зачем? — спросила Эмили. — Идти некуда, и, конечно, нет ничего, что ты мог бы сделать.

Я ощущал ее едкое презрение ко мне, будто ядовитые пары во мраке.

— Лежи тихо, отдохни, — сказала Энн.

Но я поднялся на четвереньки. Я пополз через подвал, нашаривая путь.

— Что ты делаешь? — спросил отец с недоумением и тревогой.

Я ощупывал холодные шершавые камни, выступающие из земляной стены.

— Ищу бутылку виски, которую припрятал. А сейчас вспомнил.

Наступило молчание, и я ощущал, как они думают про то, как были уверены, будто избавлялись от всего спиртного, которое я припрятывал в доме, но я их перехитрил. Несколько месяцев назад, желая во что бы то ни стало запастись бутылкой на случай нестерпимой потребности, я принудил себя спуститься в подвал. Отец и сестры, зная, как я его боюсь, не догадались поискать здесь.

— Что-что, но выпивку ты найдешь даже в таком положении, как наше, — сказала Эмили с издевкой.

— Я не собираюсь пить это виски, — сказал я.

Слепая удача улыбнулась мне. Мои руки нашли большой квадратный камень, который я запомнил. Я подергал его и свалил на пол. Засунул руку в ямку, которую выкопал там и задвинул этим камнем.

— Тогда зачем тебе оно? — спросила Энн.

Мои пальцы коснулись гладкого прохладного стекла. Я вытащил бутылку и встряхнул ее. Внутри заплескалось виски.

— Чтобы купить нашу свободу.

Раздались восклицания удивления и недоумения. Отец сказал:

— Что ты такое говоришь?

— Не обращай на него внимания, — сказала Эмили. — Он же окончательно свихнулся.

Стискивая бутылку, я зашаркал по подвалу, натыкаясь на стены, пока не ушиб ногу о лестницу. Я медленно, с трудом пополз вверх по ступенькам.

— Что ты делаешь? — спросила Энн.

Открой я им свои намерения, они, конечно же, постарались бы отговорить меня, такого труса. И я, конечно же, поддался бы им. Добравшись до верхней ступеньки, я забарабанил в дверь и громко крикнул:

— Э-эй! Могу я поговорить с вами, джентльмены?

Отец и Энн пытались заставить меня замолчать из страха, что я рассержу наших тюремщиков. Эмили сказала:

— Бесполезно. Они нас не выпустят.

Но я продолжал звать и стучать. Через какое-то время я услышал шаги в коридоре снаружи.

— Кончай шуметь! — раздался раздраженный мужской голос.

— Простите, что беспокою вас, сэр, но у меня есть одна вещица, которую, думается, вам будет приятно получить, — сказал я вежливым заискивающим тоном, который часто пускал в ход, чтобы втереться в компанию или избегнуть неприятностей.

Немедленного ответа не последовало, но я чувствовал, что он все еще стоит за дверью. Сыграет ли его любопытство мне на руку? Наконец он спросил:

— А что это за вещица?

— Откройте дверь, — сказал я, — и я вам покажу.

Я чувствовал, что он колеблется. Я надеялся, что ему приелось сидеть без дела в нашем доме и он захочет поразвлечься. К моему восторгу, я услышал, как он отодвигает засов, и дверь на несколько дюймов отворилась. Я увидел мужчину — его фигуру освещали горящие позади него в коридоре лампы. Я поспешно попятился на несколько ступенек вниз, подальше от его рук.

— Ну? — потребовал он. — Что у тебя есть?

С моей ступеньки мне было видно, что он куда крупнее меня. К счастью, мой план требовал от меня не столько грубой силы, сколько хитрости. Я поднял бутылку так, чтобы она заблестела в свете лампы.

— Ирландское виски наилучшего качества, — сказал я. — Могу ли я предложить вам попробовать его?

Он открыл дверь пошире. Позади него возникли еще двое. Света теперь было достаточно, и я хорошо их рассмотрел. У того, кто откликнулся на мой зов, были узкие злые глаза, глубоко посаженные над толстыми щеками цвета сырого мяса.

— Чего это ты затеял? — сердито спросил мужчина справа от него и настолько с ним схожий, что они могли быть братьями.

Другой приказал:

— Запри дверь.

У него были белобрысые волосы и острые черты лица. Хотя он, как и его товарищи, был одет в темный сюртук и панталоны, но его были сшиты по мерке. И его речь указывала, что сословием он выше них. Уж конечно, он был их вожаком.

— Но у него есть виски, — сказал первый.

Человек легко распознает в других собственные желания. Я чувствовал их тягу к спиртному. Я видел, как они смотрят на бутылку. Вожак протянул руку в дверь и сказал:

— Отдай мне ее.

Я отвел ее в сторону. Мои близкие хранили полное молчание, но я чувствовал, что они замерли от страха.

— Если вы позволите мне подняться наверх, — сказал я, — то я всем вам налью по стаканчику.

Вожак и его товарищи уставились на меня. На их лицах я читал подозрение, смешанное с брезгливостью, вызванной моим непотребным видом. Когда-то меня охватил бы стыд, что люди, мои ближние, увидели меня таким, но сейчас их низкое мнение обо мне было мне на пользу. Я улыбнулся им, выдавливая то обаяние, которое завоевывало мне столько друзей и возлюбленных в дни моей юности. На их лицах появилось новое выражение, из тех, которые я слишком часто вижу теперь. Оно говорило: «Вот безобидный шут, который поможет нам скоротать время». Они пожали плечами и ухмыльнулись друг другу.

— Ну, так вылезай, — пригласил меня вожак.

Я вскарабкался вверх по ступенькам. Я ощущал себя душой, вознесшейся из адской бездны. Но отец, Эмили и Энн по-прежнему пребывали в кромешной тьме под моими ногами. Мужчины заложили засов на двери. Они окружили меня, когда я на заплетающихся ногах вошел в столовую. На столе между горящими свечами были разбросаны игральные карты. Ночь затемняла окна, и ветер стенал снаружи. Я прикинул, что провел в подвале двадцать четыре часа, но как долго эти мужчины держали в плену отца, Энн и Эмили, я не знал. Если кто-нибудь приходил повидать нас, то уходил, надо полагать, в уверенности, что нас нет дома. Мужчины эти, конечно, никому не показывались, чтобы не вызвать подозрений. Спасение извне не придет. Оно зависело только от меня. Мои ноги подкосились под бременем ответственности.

Но я укрыл свои мысли под улыбкой идиота, когда доставал из буфета четыре стакана. Пока я разливал виски, руки у меня дрожали. Я сказал:

— Выпьем за новых друзей!

Мужчины подняли стаканы и выпили. Я только притворился, будто пью, ведь, как ни томился я по виски, я должен был оставаться трезвым. Напряжение смягчилось, и их лица расслабились, виски уже делало свое дело. Теперь я прикинул, как занять моих собутыльников на требуемое время. Я сказал:

— Можно я присоединюсь к вашей игре?

— А сколько у тебя денег? — спросил вожак, и его глаза вспыхнули в надежде обогатиться за счет дурака.

— Увы, нисколько, — сказал я, — но за каждый мой проигрыш я буду читать вам стишок.

— Мне это подходит, — сказал один из товарищей вожака.

— Все-таки лучше, чем ничего, — сказал второй.

Мы сели играть, и я проигрывал каждую партию. Пока я читал стихи, мои тюремщики подбодряли и подначивали меня. Я вновь почувствовал себя тем Брэнуэллом Бронте, который развлекал посетителей в кабаках по всей Англии. То, что я время от времени подливал виски в их стаканы, возможно, объясняло удовольствие, которое они получали от моих стихов. Если бы мне когда-либо удалось заслужить такое же одобрение издателей! Однако никогда мои стихи не служили столь серьезной цели, как сейчас. Вскоре мы уже перешли на имена. Вожак был Сесиль, два брата отзывались на «Джим» и «Билл». Вскоре они порядком опьянели.

— Скажите мне, — спросил я, — что привело вас сюда?

— Нас послал парень, на которого мы работаем, — ответил Сесиль. — Он похищает детей королевы. Твоя сестра должна ему помочь. Мы здесь, чтобы обеспечить ее помощь. Ей сказано, что, если она пойдет на попятный, ее семья умрет.

Это поразительное объяснение было произнесено таким обыденным тоном, будто он говорил о погоде. Сначала я испытал шок, затем недоверие. Не грезятся ли эти люди моему лихорадящему мозгу? Но они выглядели такими же настоящими, как я сам. Их история объяснила отсутствие Шарлотты и могла быть столь же весомой причиной для нашего заключения, как любая другая.

— И когда это похищение произойдет? — спросил я.

— Должно было произойти вчера, — сказал Сесиль, а Джим начал снова сдавать карты. — Мы ждем весточки.

— А что ваш наниматель и Шарлотта собираются сделать с детьми? — спросил я как мог небрежнее.

— Отвезти их в Китай, — последовал ответ. — Пока мы разговариваем, они уже, наверное, на борту корабля у побережья Абердина.

Ужас сковал меня, едва я понял, что эти трое, что бы ни происходило на самом деле, никогда не освободят мою семью и меня. Они ведь понимают, что мы сразу же сообщим полиции о них и их нанимателе. Они, несомненно, получили от него приказ убить нас и тем обеспечить наше молчание. Сесиля не смущало, что я узнал о похищении, ведь я буду мертв и не смогу ничему помешать.

У меня на лбу выступила испарина, дрожь пробежала по телу, но я спрятал свой ужас под громким беззаботным смехом, будто считал похищение и государственную измену преотличнейшей шуткой.

— Давайте еще выпьем!

Я поставил стаканы на буфет и разлил оставшееся виски. Они изучали свои карты, а я сунул руку в карман и достал флакон с опиумом, который купил перед тем, как вернулся домой и перед моим пьяным загулом в гостинице «Черный бык» вечность тому назад. Мгновение я сжимал его в кулаке, подавляя свою потребность в нем. Затем быстро распределил настой по стаканам. Я опустил флакон в карман и поставил стаканы перед ними. Они выпили, не заметив, что я воздержался. Я сел, вытерпел еще одну партию и ждал, ждал…

Через какое-то время они начали позевывать по мере того, как смесь виски и опиума действовала все сильнее. Джим откинулся в кресле и уснул. Билл уронил голову на стол и уснул среди карт. Сесиль уставился на меня, единственного, кто сохранил бодрость. Подозрение и ярость вели бой с дремотностью в его взгляде, который перешел на его пустой стакан, затем снова на меня.

— Что ты подмешал в виски напоследок? — вопросил он.

Неуклюже встав с кресла, он рванулся ко мне. Его колени подогнулись, глаза закатились. Он без сознания рухнул на пол. Ни одно мое начинание не удавалось столь блистательно. Я, шатаясь, добрел до двери подвала, отодвинул засов и распахнул дверь.

— Отец! Энн! Эмили! — закричал я.

Так кончается письмо Брэнуэлла. Почерк корявый и на последней странице почти неразборчивый, словно он лишился сил писать. Пусть его историю завершит отрывок из дневника Эмили.

Дневник Эмили Бронте

Я сидела на холодном полу темного подвала в глубоком отчаянии. Огромное расстояние словно бы отделяло меня от отца и Энн, которые тихо молились вместе. Я безмолвно тосковала по солнечному свету, по свежему ветру в вересках, и тут я услышала, что кто-то зовет.

— Поднимайтесь наверх! Быстрее! — кричал Брэнуэлл.

Наверху лестницы сиял свет. В нем маячила худая, хрупкая фигура брата. Всхлип радости вырвался у меня, когда я взбежала по ступенькам. Энн и отец следовали за мной. Мы выскочили в коридор.

— Что случилось? — спросил папа у Брэнуэлла.

— Где эти люди? — сказала Энн.

— Я дал им виски с опиумом, — сказал Брэнуэлл, задыхаясь от возбуждения. — И они лежат вповалку.

Мы все поспешили в столовую. Там двое мужчин спали у стола, а третий распростерся на полу.

— Помогите мне связать их, — сказал Брэнуэлл.

Энн принесла моток крепкой веревки и нож. Она и папа связали запястья и лодыжки спящих. Папа сказал:

— Я схожу за констеблем.

— Погодите, — сказал Брэнуэлл настойчиво.

— Но эти преступники должны быть арестованы, — сказала Энн.

— Шарлотта в беде, — возразил Брэнуэлл. — Эти люди рассказали мне, что ее вынудили похитить детей королевы. Ее с ними доставили на борт судна, которое отплывет в Китай. — Папа и Энн ахнули от ужаса. — Сейчас оно стоит на якоре где-то у побережья Абердина. Прежде чем предпринимать что-то еще, мы должны спасти ее.

— Нам следует сообщить мистеру Слейду, — сказал папа. — Он точно знает, что делать.

— Но мистер Слейд в Балморалском замке в Шотландии, — сказала Энн. — Нам не добраться туда вовремя, чтобы спасти Шарлотту и детей.

— Нам нужно добраться только до станции в Ладден-Футе, — сказал Брэнуэлл. — Там есть телеграф. Мой друг Фрэнсис Гранди может в один миг связаться с любой другой станцией в королевстве.

— Телеграф — поистине новейшее чудо, — объявил папа.

— Мы попросим мистера Гранди отправить срочное послание на ближайшую к Балморалу станцию, — сказала Энн.

— Так идемте! — сказал Брэнуэлл, но упал на колени от сильнейшего припадка кашля.

Папа опустился на колени рядом с ним и крепко его обнял.

— Мой сын, сегодня вечером ты проявил величайшее мужество, — сказал папа голосом, охрипшим от избытка чувств. — Твои поступки более чем искупили все твои грехи.

— Мужество обреченного, отец, — прохрипел Брэнуэлл. — Мне было нечего терять.

— Ты мог потерять жизнь, спасая наши, — возразил папа.

— Моя жизнь почти кончена. Такая маленькая ставка в игре! — Брэнуэлл слабо засмеялся. — По крайней мере, может быть, я умру героем, пусть героем и не жил.

Папа и Энн заплакали. Энн сказала Брэнуэллу:

— Ты сыграл свою роль. Теперь тебе следует остаться дома и отдохнуть.

— Но кто пойдет в Ладден-Фут? — спросил Брэнуэлл.

Я сказала громко:

— Я пойду.

Папа, Энн и Брэнуэлл поглядели на меня в изумлении. Папа сказал:

— Хорошо, Эмили, но я пойду с тобой. По дороге мы предупредим констебля, чтобы он избавил нас от этих преступников. Энн, останься и помоги Брэнуэллу сторожить их.

Он сходил за своим пистолетом и вложил его ей в руку, затем сказал:

— Поторопимся, Эмили.

— Возможно, меня уже не станет, когда вы вернетесь. Позвольте мне попрощаться с вами сейчас, — сказал Брэнуэлл.

42

Ветер усиливался, все выше накатывая волны на судно, раскачивая его прихотливо и тошнотворно. Всю ночь я слышала, как поскрипывают мачты и реи, как полощутся паруса. Когда наконец восходящее солнце облило алостью океан, я спросила себя, сколько еще восходов остается мне прожить.

Дети и я провели вместе ужасный день. Хитчмен принес нам еду, но ни у кого из нас недостало аппетита прикоснуться к ней. Берти поочередно то впадал в ярость, то дулся. Вики сказала:

— Все будет хорошо, правда, мисс Бронте?

Я как могла успокоила ее растущую тревогу, хотя мне было тяжко внушать ей ложную надежду.

День сменили облачные ветреные сумерки, и тогда вокруг нас началась суматоха. Голоса перекликались по-английски и по-китайски. Мы слышали тяжелые удары и скрежет, пока на борт переправляли груз и поднимались люди. В испуге я заключила, что приплыли остальные подручные Куана. Затем последовал оглушительный лязг поднимаемого якоря. Из недр судна донеслось громкое урчание. Я почувствовала запах дыма и услышала шипение пара. Взревела разбуженная машина, завибрировал ее могучий пульс. Судно задвигалось.

— Нет! — закричал Берти.

Он бил кулаками и пинал дверь, он рыдал от ярости. Вики не издала ни звука, но по ее щекам катились слезы. Судно набирало скорость, его огромные колеса бурлили воду. Мной владело чувство, что меня отрывают от всего привычного и дорогого. Невидимая, непроницаемая стена выросла за мной, отделяя от моей прошлой жизни. Папа, Эмили, Энн, Брэнуэлл и мистер Слейд были для меня потеряны навсегда, как и мечты о будущем. Моя неоконченная книга останется неоконченной; я никогда не напишу другой. Голос, который, уповала я, будет услышан миром, умолкнет навсегда.

Вики крепко прижалась к моему боку. Когда Берти понял, что его истерика ничего не дает, он притих и сел рядом со мной. Я обняла детей и безмолвно молилась, чтобы судно благополучно доплыло до Китая, хотя меня на нем уже не будет. Я молила Бога увенчать успехом переговоры Короны о возвращении Вики и Берти, даже если погибну я. Они воплощали не только поколения венценосных предков, они, как и все дети, знаменовали надежду человечества на будущее. То, что им предстояло умереть из-за поступков старших, было тяжелейшим грехом.

За нашим окошком тянулись океан и горизонт, их пустынность лишь изредка нарушали далекие корабли, пока не наступила темнота. Я не знала, сколько миль мы проплыли. Серебряные отражения луны и звезд блестели на пляшущих волнах. Машина ревела, колеса бурлили воду без передышки. У меня была возможность понять, что я теряю даже больше, чем мне казалось вначале.

Семья Бронте никогда не имела избытка житейских благ или статуса. Но мы скромно гордились сознанием, что наше имя было уважаемым. Наша личная честь дарила нам ощущение собственной значимости. Но когда мир узнает о моей причастности к похищению, я буду навеки опозорена. Даже если моя семья уцелеет, ее навеки запятнает близость со мной, имя Бронте покроется позором. Они проживут свои жизни под бременем стыда. Но не только они пострадают из-за меня. Я буду мертва и недоступна карам, и вся ответственность за катастрофическое завершение нашей миссии ляжет на мистера Слейда. Его, кого я тоже люблю, конечно же, повесят.

Внезапно Вики обернулась ко мне и спросила:

— Что это за звук?

— Я ничего не слышу, — сказала я.

Но лицо Вики озарила надежда:

— Я слышу корабли.

— И я тоже! — воскликнул Берти. — Они приплыли за нами!

Теперь и я слышала то, что их юные уши уловили первыми: отдаленный грохот, раскатывающийся над океаном. Мы сгрудились у окошка. И увидели скопление огней. При приближении они превратились в четыре изрыгающих дым паровых корабля, освещенных фонарями. Их шум становился все громче. На верхней палубе нашего судна раздались крики. Команда увидела флотилию. Машина заревела громче и завибрировала сильнее; колеса пропахивали в воде бурлящую убыстряющуюся полосу, но преследователи настигали нас. Наше судно резко повернуло, отшвырнув меня и детей от окошка. Это повторялось вновь и вновь, пока Куан пытался уйти от флотилии. При каждом крене мой желудок подпрыгивал. Вики и Берти закричали, когда мы попадали на пол. На мгновение я решила, что судно опрокинулось и мы тонем.

Вдруг шум машины стих, судно замедлило ход, обретая равновесие. Шум колес оборвался. Мы плавно остановились. Дети и я выглянули в окошко. Два корабля лежали на воде вблизи нас. Их машины, теперь не вращающие колеса, порыкивали, как готовые к прыжку тигры. На их палубах стояли вооруженные солдаты, из корпусов торчали пушки. Флаги, колышущиеся на их мачтах, гордо несли символы королевского флота.

— Мама и папа прислали их спасти нас! — вскричала Вики.

Слезы облегчения щипали мне глаза. На едином дыхании я прошептала благодарственную молитву, не переставая дивиться тому, как могло произойти это чудо.

С одного из кораблей прогремел голос:

— Внимание, мистер Куан! Именем Британской Короны приказываю вам сдаться!

Я узнала этот голос. Он принадлежал мистеру Слейду! Теперь я разглядела его на военном корабле среди солдат. Мое сердце преисполнилось торжеством. Чеканные черты его решительного лица, освещенные фонарями, его развеваемые ветром черные волосы вызывали в моем воображении образ спартанского воина, явившегося спасти Елену Троянскую.

— Я не сдамся! — раздался голос Куана, бесстрашный и непоколебимый. — Пропустите меня.

— Вы не можете спастись, — ответил мистер Слейд. — Вы окружены. Мы поднимемся на борт за детьми и мисс Бронте. Советую вам не противиться.

— Прежде я их убью, — сказал Куан.

Вики ахнула:

— Но он же не причинит нам зла, мисс Бронте?

— Он не может! — объявил Берти.

Однако Куан был обречен умереть за свои преступления, сдастся он или нет. Ему было нечего терять. К тому же гордость не позволит ему капитулировать, и он утопит нас вместе с собой, лишь бы поквитаться со своими врагами.

Корабль, на котором стоял мистер Слейд, двинулся к нашему. Внезапно громовой грохот сотряс мое существо, оглушил мои уши, и я ощутила едко-кислый запах пороха. Вики и Берти закричали, припали ко мне. Пол под нами ходил ходуном при каждом выстреле. Куан дал залп из своих пушек. Дым клубился перед кораблем мистера Слейда, где на палубе суетились солдаты. Я слышала их крики, залпы заполняли ночь. Я потеряла из виду мистера Слейда, затерявшегося в этом хаосе. На втором военном корабле люди выбирались из-под упавшей мачты. Искры вылетали из ружей, пули ударяли в наше судно, и я оттащила детей от окошка как могла дальше. В на миг наступившей тишине я услышала, как Куан крикнул:

— Приведите заложников на палубу!

Если для меня была минута действовать, она настала сейчас. Я больше не могла ожидать конца сражения в тщетной надежде, что Провидение обережет нас. Нашим спасителям самим угрожала гибель. Да и Куан успеет убить нас прежде, чем они поднимутся на судно. Полная решимости избегнуть его рук, я схватила планку, которую спрятала под матрасом. Просунув ее между дверью и рамой, я надавила. Вновь загремели ружейные и пушечные выстрелы. Кто-то торопливо сбегал к нам по лестнице.

— Они идут! Скорее! — кричал Берти.

— Мисс Бронте, — молила Вики.

Но как я ни напрягала силы, дверь не поддавалась. Кто-то отпирал замок. Я отскочила, все еще сжимая планку, пряча детей позади себя. Дверь распахнулась, и в каюту вбежал китайский моряк. Лицо его было свирепым, в руке он держал пистолет. Вики и Берти вскрикнули. Подчинясь внезапно пробудившемуся первобытному инстинкту, я замахнулась и ударила его планкой наотмашь по лицу. Я почувствовала, как сминается плоть, как ломаются кости. Из носа у него хлынула кровь, глаза закатились, и он рухнул на пол.

Никогда еще я никого не сбивала с ног, но у меня не было времени поражаться своему поступку, потому что на пороге появился Ник. Немой и невыразимо опасный, он двинулся на нас, перешагнув через недвижимого китайца. Я замахнулась планкой, но он ухватил ее, вырвал из моих рук и отбросил. Он уже почти схватил меня, но внезапно на него кинулся Берти. Мальчик молотил Ника кулачками, вопя во всю силу своих легких. Когда Ник попытался оттолкнуть его, Берги вонзил зубы ему в икру. Ник взвыл — первый звук, который он издал при мне. Он ударил Берти, потянул его за волосы, но Берти в ответ только глухо рычал и висел на нем, точно собака, грызущая кость. Они вместе упали на пол. Вики схватила планку и принялась бить Ника по голове, пока наконец он не затих. Берти вскочил на ноги, вытирая кровь с губ. Он и Вики испустили торжествующее «ура!». Ни один король среди их предков, вероятно, никогда не повергал врага столь доблестно.

— Нам надо торопиться, — сказала я, увлекая их к двери.

Я подобрала пистолет поверженного китайца. Оружие могло пригодиться, хотя я ни разу в жизни не стреляла и держала тяжелый пистолет очень неуклюже. Я осторожно опустила его в карман, опасаясь ненароком ранить себя, и торопливо повела детей по пустому коридору, затем вверх по лестнице. Сквозь открытый люк я слышала стрельбу. Дорогу нам озарял красно-оранжевый свет огня; пока мы карабкались наверх, нас встретили стоны людей, сраженных пулями. На верхних ступеньках мы остановились и посмотрели в люк.

На палубе в лужах крови валялись тела, а еще живые моряки заряжали пушки или, пригнувшись у борта, стреляли из ружей. Наше судно сотрясалось каждый раз, когда пушки под палубой давали залп. В отдалении виднелся военный корабль, охваченный пламенем. Клубы дыма заволакивали штормовое небо. Я не знала, корабль ли это мистера Слейда. И отогнала жуткую мысль, что он погиб в попытке спасти нас. То, что военные корабли не уничтожили наше судно, объяснялось лишь страхом за детей. Я не видела ни Куана, ни Хитчмена, ни Тин-наня, но это не означало, что они убиты. Моей единственной надеждой было ускользнуть с Вики и Берти из их рук. Но как? Пока я отчаянно оглядывалась по сторонам, я увидела бредущего по палубе Тин-наня. Он заметил нас, и его глаза наполнились кровожадным бешенством.

— Это ты виновата! — закричал он, тыча в меня пальцем. — Мы все умрем из-за тебя!

Он кинулся к нам. Вики и Берти закричали, прижимаясь ко мне. Вдруг Тин-нань вскрикнул, его подбросило, и бешенство на его лице сменилось удивлением. Кровь хлынула из раны на шее, куда поразила его пуля. Он упал и замер в неподвижности. У меня защемило сердце от жалости к юноше, чью жизнь погубило зло его отца.

Град пуль застучал в стенку каюты очень близко от нас. Если увести детей с судна я не могла, необходимо было найти для них укрытие. Взявшись за руки, мы прошмыгнули мимо каюты, пока пули покрывали оспинами ее стенку. Палуба всколыхнулась под ударом волны, мы заскользили по окровавленным доскам. К счастью, команда сосредоточилась на ответных залпах, и нас никто не заметил. Я увлекла детей в дверь какой-то каюты, в полутьму, заполненную бочонками, свертками канатов и тому подобным. Шум сражения был тут приглушен, и до меня донеслись голоса из соседнего помещения, дверь которого была приотворена. Внутри спорили Куан и Хитчмен. Я повернулась, чтобы увести детей, но увидела на палубе снаружи Ника, пригнувшегося под пулями. Какая жалость, что удары Вики его не убили! Голова у него была вся в ссадинах и крови, глаза высматривали нас. В ловушке между ним и Куаном мы спрятались за бочонками.

Хитчмен сказал:

— Вы должны взглянуть правде в глаза, Куан. Все кончено.

— Не кончено, пока я так не решу, — последовал холодный, твердый ответ Куана.

— Половина нашей команды перебита, — возразил Хитчмен. В его голосе я уловила панику и настойчивость. — Остальным долго не продержаться против военных кораблей.

— Справедливость на нашей стороне, — сказал Куан с хладнокровием, наводившим жуть при таких обстоятельствах. — Мы победим.

Хитчмен невесело усмехнулся:

— Без сомнения, наши противники думают то же самое, но о себе. И они куда лучше экипированы, чем мы.

— Пока я жив, я не уступлю! — Лицо Куана горело свирепой решимостью.

Он все еще цеплялся за надежду изгнать Британию из Китая и остановить торговлю опиумом. Но Хитчмен сказал:

— Ваши планы рухнули. Я считаю, мы должны отдать детей и сдаться.

— Ты с ума сошел? — Куан неверяще уставился на Хитчмена. — Если мы сдадимся им, нас казнят.

— Если мы сдадимся, то по крайней мере сегодня не умрем, — сказал Хитчмен, и я поняла, что он никогда по-настоящему не поддерживал замысел Куана, а его преданность быстро иссякала.

— Мы проживем ровно столько, сколько потребуется, чтобы доставить нас к виселице, — сказал Куан.

— Однажды мне повезло, и я избежал смерти, хотя никакой надежды словно бы не оставалось, — сказал Хитчмен. — И готов побиться об заклад, что мне опять повезет.

Перестрелка не стихала, но теперь казалось, что выстрелов в наше судно было много больше, чем ответных.

— Тебе повезло только потому, что в Китае тебя спас я, — резко и непоколебимо сказал Куан. — Мы должны стоять вместе.

— Мне очень жаль, — сказал Хитчмен, — но здесь наши пути расходятся. Я намерен выдать детей и эту Бронте, выговорив снисхождение.

Когда он повернулся к двери, дети и я съежились за бочонками. Мне не верилось, что он нас выручит; а если нас найдет Куан, он нас ни за что не отпустит.

Куан встал перед Хитчменом.

— Я тебе запрещаю! — Взбешенный, что Хитчмен вышел из повиновения, он закричал: — Ты обязан мне жизнью и не предашь меня теперь!

— Мой долг я выплатил с лихвой, — сказал Хитчмен. — Посторонись!

Но тут к ним торопливо вошел Ник и настойчиво сказал неестественно гортанным голосом:

— Женщина и дети… пропали!

Куан и Хитчмен растерянно обернулись к нему. Я схватила детей за руки и кинулась бежать. На пути к двери я наткнулась на какой-то предмет, который опрокинулся, громко лязгнув. Я услышал возглас Хитчмена:

— Да вот же они!

Мы бежали по палубе, слыша позади их тяжелый топот. Мы лавировали между мертвыми телами, поравнялись с солдатами, заряжавшими пушку.

— Хватайте их! — крикнул Куан.

Китайские моряки присоединились к погоне. Вики всхлипывала от страха. Берти весело вопил, будто мы играли в салочки. Судно качалось, мы выписывали зигзаги среди летящих пуль. Оказавшись на корме, мы бросились вокруг каюты. Навстречу нам бежали Хитчмен и Ник. Очутившись в ловушке, запыхавшись, мы попятились к борту. Сражение, грохот выстрелов куда-то отодвинулись, когда я оказалась лицом к лицу с Куаном.

— Вы даже умнее, чем я полагал, мисс Бронте. — В улыбке Куана сквозили восхищение и злость. — Как жаль, что мы с вами оказались в разных лагерях. Вместе мы могли бы творить великие дела.

Позади него взметывалось пламя пылающего военного корабля; его глаза горели собственным безумным огнем.

— Но вы не сойдете с этого корабля. Вам лучше не сопротивляться. — Он поманил меня к себе.

Мною овладела странная апатия, расслабление воли, всегда им вызываемое. Как соблазнительно уступить! Насколько легче это было бы.

— Нет, — сказала я, покачав головой в усилии сбросить чары Куана. — Отпустите нас.

— Вступи в переговоры, — упрашивал Хитчмен Куана. — Предложи вернуть им заложников в обмен на нашу жизнь.

Куан кивнул Нику, и тот оттащил Хитчмена. Когда Куан шагнул ко мне, я кое-как вытащила из кармана пистолет, который забрала у китайца. Держа пистолет обеими руками, я прицелилась в Куана.

— Стойте! — сказала я голосом, дрожащим от паники. — Отойдите от нас.

Куан замер, на секунду растерявшись, но тут же принял невозмутимый вид.

— Не глупите. Отдайте пистолет, мисс Бронте.

Он протянул руку. Его глаза требовали моего повиновения, они затягивали меня в свои раскаленные глубины.

— Не подходите ближе, — еле выговорила я, а тяжелый пистолет подпрыгивал в моих руках.

— Вы в меня не выстрелите! — Улыбка Куана стала шире от самоуверенности и презрения. — Вы не можете.

Я боялась, что он прав: ведь я никогда никого не убивала, и само мое существо восставало при мысли о том, чтобы лишить кого-то жизни. Даже его. Апатия усугублялась с угасанием моей решимости. Куан теперь стоял достаточно близко, чтобы прикоснуться ко мне, его лицо было всего в нескольких дюймах от пистолета, его глаза впивались в мои. Тяжесть пистолета тянула мои мышцы вниз, подавляла мой дух.

— Отпустите нас, — пробормотала я, — не то… не то…

— Не то мы спрыгнем с корабля! — Берти взобрался на перила. — Сюда, Вики!

До смерти напуганная, она последовала его примеру. Они с Берти сидели на перилах спиной к катящимся валам. В ужасе я сказала:

— Немедленно слезьте!

Стрельба с военных кораблей внезапно оборвалась. Детей заметили, и солдаты прекратили огонь. Я увидела тревогу на лице Куана, когда он осознал, что у Берти хватит лихости спрыгнуть с Вики за борт.

— Прыгните, и вы утонете, — сказал он Берти голосом, исполненным страха лишиться заложников. — А теперь слезайте!

— И пусть, а я прыгну!

Берти обхватил Вики обеими руками и свалился с борта. Они исчезли из виду. Я услышала пронзительный вскрик Вики, затем всплеск.

— Нет!

Крик бешенства Куана эхом разнесся до горизонта. Перегнувшись через борт, он уставился в воду. И я тоже. Внизу под нами дети барахтались в волнах. Мы обернулись друг к другу со взаимной яростью. Я ткнула пистолетом ему в лицо. Миг он смотрел на дуло, и я почувствовала, как мой гнев смёл его власть надо мной. Я спустила курок.

Вместо оглушительного треска раздался безобидный щелчок. Но едва Куан насмешливо захохотал, я уронила пистолет, вскарабкалась на планшир и бросилась за борт. Я услышала его проклятие, почувствовала, как он схватил меня за юбку. Она порвалась. Я рухнула вниз, крича и размахивая руками в тщетной инстинктивной попытке полететь, как птица. Океан вздыбился, чтобы принять меня. Я ударилась о воду с такой силой, что перестала дышать, и глубоко погрузилась в леденящие черные глубины.

Мой опыт в плавании ограничивался одним случаем во время нашей с Эллен поездки к побережью. Мы наняли передвижную купальню — запряженный лошадью закрытый экипаж, в котором переоделись в купальные костюмы, и въехали в море. Мы поплескались на мелководье — осторожно, чтобы не замочить волосы.

Теперь с криком ужаса, запузырившимся из моего рта, я панически била руками, пока не достигла поверхности. Моя голова вырвалась на благословенный воздух. Я судорожно вздохнула, но на меня накатила волна. Я глотнула соленую воду, поперхнулась и сплюнула. Волны играли мной. Я держалась на плаву, скованная колышущейся вокруг меня одеждой. Очки каким-то чудом остались у меня на носу, и я щурилась сквозь линзы и стекающую по ним воду, отчаянно высматривая детей.

Сначала я видела только пустынный океан, и мое сердце чуть не разорвалось. Затем я разглядела две головы, подпрыгивающие рядом на волнах. Я погребла к ним. Вики и Берти задыхались, всхлипывали. Крохотные частички суши, игрушки валов.

— Держитесь за меня, — сказала я.

Они послушались, и я поплыла, хотя и неумело, к военному кораблю. Это замедляло мое продвижение, как и гребни волн. Корабль казался далеким, как луна. Я оглянулась на пароход Куана и с ужасом увидела шлюпку с четырьмя китайскими моряками, гребущими к нам. Я отчаянно била ногами и гребла руками. Мои силы убывали, люди Куана приближались, и я думала, что мы погибли, но тут увидела другую шлюпку, направляющуюся к нам с военного корабля.

— Мисс Бронте! — закричал мистер Слейд с ее носа, где он сидел между двумя офицерами с ружьями, а еще двое гребли.

Какое облегчение испытала я, когда их шлюпка приблизилась, и мистер Слейд наклонился над бортом, протягивая мне руку! Я услышала крик Куана:

— Остановите их!

Загремели выстрелы, пули буравили воду вокруг нас. Пока мистер Слейд втаскивал в шлюпку Вики, его офицеры отвечали на выстрелы. Один уронил ружье и безжизненно поник. Мистер Слейд поднял Вики в лодку, потянулся за Берти, но внезапно пошатнулся, левой рукой сжал правую, и его лицо исказилось от боли. Его ранило. Он ухватил Берти левой рукой. Шлюпка Куана была совсем близко. Один из гребцов мистера Слейда был убит. Я подтолкнула Берти повыше. Объединив усилия, мы втащили его в шлюпку. Я уцепилась за борт, стараясь переползти через него. Мистер Слейд схватил меня за воротник, его раненая рука бессильно свисала, вся в крови. Под моим весом шлюпка сильно накренилась. Оставшийся в живых гребец поднялся помочь мистеру Слейду, но выстрел скинул его за борт. Со стоном благодарности я вскарабкалась в шлюпку, заливая ее водой.

Но теперь шлюпка Куана нагнала нас. Гребцы вцепились в наш борт. Мы раскачивались и кренились, будто единое целое, а китайцы потянулись за детьми. Вики и Берти завизжали. Мистер Слейд ударил одного в челюсть, другого в живот и скинул обоих в море. Они попытались залезть в нашу лодку. Я схватила весло и отбилась от них. Их товарищ в шлюпке навел ружье на мистера Слейда. Другой схватил Берти. Мальчик кричал, кусался и брыкался. Я размахнулась веслом и ударила по ружью с такой силой, что оно отклонилось. Последовал выстрел, но пуля пролетела мимо цели. Моряк Куана потерял равновесие и рухнул в воду. Мистер Слейд рванулся к китайцу, который боролся с Берти, и ударил его ногой под ребра. Тот взвыл и выпустил мальчика. Я ударила его веслом, и мистер Слейд столкнул его за борт. Мистер Слейд сел и схватил второе весло.

— Гребите, — приказал он мне.

Я послушалась — неуклюже, так как никогда не гребла раньше. Мистер Слейд, орудуя веслом, морщился от боли. Раскачиваясь и подпрыгивая на волнах, мы кое-как двигались к военному кораблю.

— Не дайте им уйти живыми! — закричал Куан.

Дула выплюнули пучки света, осыпая нас свинцовым градом. Пули стучали по нашей шлюпке, ядра всплескивали воду вокруг нас.

— Ложитесь! — крикнул мистер Слейд Вики и Берти.

Они распластали свои дрожащие тельца на дне шлюпки. Над нами вздыбился военный корабль. Офицеры сбросили с борта веревочную лестницу. Я подбодряла Вики с Берти, карабкаясь вверх следом за ними, а борт громыхал под выстрелами. Офицеры втащили на палубу нас, а затем мистера Слейда. Корабль отвечал Куану ружейными и пушечными залпами. Моряки поспешно увели детей в безопасность каюты. Измученная, мокрая, дрожащая на холодной палубе, я плакала от радости, что мы спасены. Мистер Слейд сжал меня в яростном, жарком объятии, и мы вместе смотрели, как судно Куана на всех парах устремляется на нас.

Его мачты были сломаны, разбитые колеса тащили его неровным курсом. Из его нутра вырывался огонь, и заклубился дым. Куан стоял один на возвышении на носу; бешенство, ненависть и безумие чудовищно исказили его лицо. Он грозил кулаком и выкрикивал слова — неслышные, так как военные корабли продолжали обстрел. В тот миг, когда я уже думала, что его пароход протаранит наш в последней бессмысленной попытке покончить с нами, военные корабли разом дали пушечный залп. Оглушающий гул достиг небес. Снаряды сокрушили судно Куана. Куан силился устоять на своем возвышении. Его взгляд встретился с моим, и я ощутила, как его гнев перенесся через узкое пространство между нами, а его искалеченное судно почти остановилось, накренившись. Его губы сложились, произнося мое имя, его голос у меня в голове проклял меня. Словно в нашем общем видении я увидела и услышала изувеченный войной город Кантон, вопли его жены и дочек, жертв убийства, за которое он уже никогда не отомстит. Мистер Слейд крепко обнимал меня, пока мое сочувствие Куану и мое отвращение к его злодеяниям вели последнюю схватку в моей душе.

Куан с вызовом потряс кулаками и нырнул в океан. Его судно взорвалось огнем погребального костра и начало тонуть. Военные моряки разразились криками торжества. Мистер Слейд и я кинулись к борту и посмотрели вниз. Куан исчез.

Я повернулась к мистеру Слейду, и он пристально посмотрел мне в глаза.

— Моя милая, милая Шарлотта, — сказал он столь тихим голосом, что я лишь с трудом различала его слова сквозь громкие голоса и суету моряков вокруг нас. Его ладонь и пальцы нежили мое лицо. Я ощущала их теплоту, их дрожь. Я едва могла дышать, таким пылким было его выражение.

— Я всегда считал, что есть мысли, которые не следует облекать в слова, — сказал мистер Слейд. — Но пережитое нами заставило меня понять, что, храня молчание, рискуешь потерять случай сказать то, о чем более всего необходимо сказать. Если бы вы умерли… Боже упаси… — Он покачал головой, словно так ужаснулся этой мысли, что не мог закончить фразу. — Так вот, что мне необходимо сказать, и к черту последствия. Пожалуйста, позвольте мне сказать вам, как глубоко я люблю вас.

Его голос упал до шепота, который потряс меня куда сильнее пушечной канонады. Я испытывала сладкое блаженство, прежде мне неведомое. Ибо впервые в моей жизни предмет моей любви ответил на мою любовь. Ради этого я с восторгом заново пережила бы все ужасы, которые мне выпало испытать.

Мистер Слейд нахмурился на меня.

— Вам нечего сказать? — В его глазах появилось выражение, граничащее с разочарованием. — Я думал… я надеялся, что вы разделите мои чувства. Так я ошибался?

— Нет-нет, — прошептала я, озаренная изнутри пламенем, более ярким, чем все еще отражавшиеся в воде языки огня. — Я разделяю их.

Он улыбнулся. Он наклонил голову к моему лицу. Когда наши губы встретились, я закрыла глаза, а мое блаженство воспаряло все выше, все слаще. Сейчас в поцелуе мистера Слейда была нежность, которой недоставало нашему поспешному соитию в лесу. Сейчас настала минута, которую я ожидала всю мою жизнь и хотела бы упиваться ею вечно.

43

Мою историю следовало бы завершить здесь. Это позволило бы вам, читатель, поверить, что дальше я жила-поживала в безоблачном счастье, будто принцесса в сказке. Но реальность вторгается в самые лучшие моменты жизни, которые столь же мимолетны, как и в худшие.

Этот поцелуй очень надолго оказался последним мгновением интимной близости с мистером Слейдом. Нас прервал морской офицер, сообщивший мне, что детям требуется мое попечение. Я поспешила к Вики и Берти, сняла с них мокрую одежду, укутала в одеяла, накормила горячим бульоном и уложила спать. Они уснули, пока я сушила собственную насквозь промокшую одежду, а моряки искали Куана и уцелевших с его судна. Хитчмен был взят в плен. Ник, команда судна и труп Тин-наня пошли на дно вместе с пароходом. Никаких следов Куана так и не нашли.

Меня затребовал к себе лорд Анвин, который был на этом корабле все время, но старательно прятался на протяжении боя. Он ждал от меня полного отчета о похищении. Опасаясь быть обвиненной в нем, я поспешила объяснить, как герцогиня угрожала мне пистолетом. Лорд Анвин сообщил, что вскоре после того, как королева обнаружила исчезновение детей, он заподозрил, что у Куана помимо капитана Иннеса должны были иметься еще сообщники. Он обыскал Балморалский замок и нашел пистолет, а также пустой флакончик из-под опиума в комнате герцогини. Когда он предъявил их ей, она сразу призналась в содеянном и назвала гвардейцев, помогавших ей. Кроме того, она призналась, что Куан, чтобы заставить ее помогать в его замыслах, похитил ее горячо любимую племянницу. Я истолковала услышанное следующим образом: заподозрил, обыскал, предъявил и получил признание МИСТЕР СЛЕЙД. Но в любом случае я была оправдана. Герцогиню и ее пособников ожидала виселица.

Еще лорд Анвин объяснил мне, как было установлено, где находятся дети и я. Мистер Слейд получил телеграмму от папы, в которой говорилось, что Куан забрал нас на борт судна, стоящего на якоре под Абердином. Откуда папа узнал это, тогда оставалось тайной. Министерство иностранных дел тут же объединило усилия с военно-морским флотом, чтобы отыскать это судно. Лорд Анвин взял с меня клятву молчать о похищении и всех связанных с ним событиях. Интересы королевства требуют, чтобы как можно меньше людей знали, насколько уязвима Корона, сказал он, не то как бы пример Куана не вдохновил новые подобные нападения. Он приказал мне обязать моих близких хранить тайну. И до настоящего времени, пока я не начала излагать все эти подробности в моем повествовании, которое, возможно, останется непрочитанным, я соблюдала мою клятву.

Я ухаживала за детьми, пока корабль на всех парах возвращался в порт. Мистер Слейд оправлялся от своей раны, а затем вернулся к делам, и некоторое время я его не видела. На восходе мы прибыли в Абердин, где королева и принц-консорт радостно встретили Вики и Берти и увезли их. Меня они проигнорировали. Лорд Анвин поспешил следом за августейшей четой, чтобы, как я предположила, приписать спасение себе и войти в милость. Мистер Слейд, восстановленный на своем посту, сопровождал лорда Анвина. Меня поручили заботам доброго шотландского офицера, чья жена одолжила мне чистую одежду, накормила меня и предоставила в мое распоряжение комнату для ночлега. В нетерпении увидеть моих близких я на следующий же день села в поезд и назавтра добралась до Хоуорта.

Деревня, из которой я когда-то стремилась уехать, теперь казалась подобием рая. Никогда сентябрьское солнце не сияло так ярко с лазурнейшего неба, никогда вереска не выглядели великолепнее, а дом при церкви — более приветливым. Энн, Эмили и папа встретили меня восторженными восклицаниями и слезами счастья. Общество моих близких доставило мне гораздо больше истинной радости, чем блестящее светское общество, о котором мне мечталось, когда я отправилась в Лондон. Мы нетерпеливо обменялись историями о том, что нам довелось испытать.

— Но как вы сумели указать мистеру Слейду, где меня найти? — спросила я. — И как догадались воспользоваться для этого телеграфом?

— Благодаря Брэнуэллу, — сказала Эмили с неохотной похвалой.

Когда она объяснила, я просто не могла поверить, что Брэнуэлл сумел перехитрить людей, державших их взаперти в подвале, получить ценнейшие сведения и сообразить, как отправить эти сведения по назначению. Что своим падением Куан в конечном счете обязан моему непутевому брату, было поистине поразительно.

— Где Брэнуэлл? — спросила я. Мне не терпелось его поблагодарить.

Лица моего отца и сестер погрустнели. Папа сказал:

— Мы не знаем.

Энн вздохнула:

— Как ни печально, он вернулся к прежним привычкам.

Шесть дней спустя после моего возвращения Брэнуэлл упал без чувств по дороге в гостиницу «Черный бык». На следующий день он не мог встать с постели, и его состояние стремительно ухудшалось. Мы послали за доктором Уилрайтом. Он осмотрел Брэнуэлла и объявил, что тот на пороге смерти. Какое потрясение! Здоровье Брэнуэлла ухудшалось столь постепенно, что никто из нас этого не замечал; он так часто грозился умереть, что мы перестали принимать его всерьез. И только теперь я узнала, что он страдал чахоткой, той же болезнью, которая унесла Марию и Элизабет.

Брэнуэлл лежал под одеялом, укрывавшим его тело, до того исхудалое, что теперь оно выглядело не больше детского. Рыжие неухоженные волосы облепляли его испитое лицо. Оно было землисто-желтым, щеки запали, тонкие белесые губы дрожали. Пока Энн, Эмили и я плакали возле его кровати, папа встал на колени рядом с Брэнуэллом и сжал его руку.

— Отец, я умираю, — простонал Брэнуэлл. — Я понапрасну истратил мою юность и полностью, непростительно опозорил себя. За всю мою прошедшую жизнь я не совершил ни единого подвига, какие рисовал себе.

— Но ты же их совершил, — сказала я. — Ты спас всех нас и показал себя героем.

Весь этот день и всю ночь мои сестры и я не отходили от Брэнуэлла. Папа молился о его душе. Мало-помалу Брэнуэлл раскаялся в своих пороках. Он как будто забыл про эту Робинсон; казалось, он забыл, что любил кого-то еще, кроме своей семьи. А нам он выражал нежную любовь, которая и радовала, и разбивала наши сердца. На следующее утро — в воскресенье 24 сентября — мы смотрели, как угасает его жизнь. Он стал спокоен и сохранял полное сознание; последнюю молитву, которую папа вознес у его одра, Брэнуэлл заключил едва слышным «аминь». После внезапных кратких конвульсий он покинул нас на тридцать втором году своей жизни.

Как никогда прежде, я чувствовала, что на Небесах его ждут покой и прощение. Каждый дурной поступок, совершенный Брэнуэллом, каждая причиненная им боль изгладились. Я сожалела, что лишь немногие будут знать, как великолепно принял он последний вызов, брошенный ему судьбой. Я впала в глубочайшее горе, усугубленное запоздалой реакцией на перенесенные мной жуткие испытания. Головные боли, желчная лихорадка и слабость уложили меня в постель, пока папа, Эмили и Энн занимались подготовкой похорон Брэнуэлла.

После них наш дом обрел гармонию, хотя его и окутывал покров грусти. Папа исполнял свои обязанности в приходе со всей преданностью долгу. Энн, занятая домашними заботами, казалось, пребывала в мире с собой. Я полагаю, вклад в расследование удовлетворил ее потребность в самоутверждении. Эмили усердно работала пером — видимо, над новым романом. Надо полагать, наши приключения помогли проломить душевный барьер, не позволявший ей писать, и вдохновили ее творческие силы. Я верю, ей суждено величие, бессмертие.

Неуспокоенной была только я.

Я получила письмо от Джорджа Смита, в котором говорилось, как он предвкушает публикацию моего нового романа, и выражалась надежда на мой новый скорый визит. Но он казался частью иной жизни, и я была не в силах взяться за что-либо. Я не могла обрести ясности, пока не увижу мистера Слейда.

Он прислал мне короткое письмо из Лондона, помеченное министерством иностранных дел. Он писал, что допросил Хитчмена, который открыл имена и местопребывание сообщников Куана в королевстве и за его пределами в обмен на пожизненное тюремное заключение вместо расстрела. Сейчас мистер Слейд и его сотрудники были заняты арестами этих преступников и очищением правительства от продажных чиновников. Благотворительную школу закрыли, преподобного Гримшо и миссис Гримшо арестовали, а учениц распределили по более респектабельным заведениям. Мистер Слейд писал, что приедет ко мне, едва сможет, но без каких-либо упоминаний о его признании мне перед тем, как мы расстались; а прочесть о его чувствах между строк я не сумела. Передумал ли он? Не сама ли я нафантазировала слова, которые он сказал мне? Когда я писала ответ, то воздержалась от вопросов, которые жаждала задать. Я пригласила мистера Слейда посетить нас и поделилась с ним скорбной новостью о кончине Брэнуэлла.

Кроме того, я написала матери Изабели Уайт о том, что человек, ответственный за убийство ее дочери, понес заслуженную кару. Клятва хранить тайну не позволила мне вдаваться в подробности, но я надеялась, что и это даст ей некоторое удовлетворение.

Затем мне оставалось только ждать.

Наступил октябрь, принеся с собой холода. Две недели спустя после похорон Брэнуэлла я надела мантилью и шляпку, намереваясь погулять по верескам, но вместо того оказалась на кладбище у церкви. Ветер гулял между серыми каменными плитами надгробий. С темного предвечернего неба сеялась туманная морось. Я ступала по разбухшему от дождей дерну, а вокруг свежей могилы стояли провожающие в трауре. Тоскливая картина, и столь же тоскливо было у меня на сердце, пока я не услышала цокот копыт и не увидела приближающегося всадника. Тут во мне взыграла неудержимая радость.

— Мистер Слейд! — позвала я.

Он спешился у ограды кладбища. Пока он шел ко мне, унылый день светлел все больше. Я побежала к нему навстречу, но остановилась, потому что серьезное выражение его лица воспрепятствовало мне броситься в его объятия, как я того хотела. На протяжении всего нашего знакомства мы то устремлялись друг к другу, то отступали, и сейчас он был в фазе отступления.

— Мне было грустно узнать про вашего брата, — сказал мистер Слейд с холодной учтивостью. — Мои соболезнования вам и вашей семье.

Я пробормотала слова благодарности. Мы неторопливо шли по кладбищу, избегая смотреть друг на друга. Мое сердце вернулось к такому знакомому мучительному безответному томлению. Значит, мистер Слейд на корабле говорил неискренне, возможно, под воздействием острого возбуждения тех минут. А теперь хотел забыть то, что произошло между нами.

— Как ваша рука?

— Заживает, — сказал мистер Слейд.

— А как королева и дети?

— Прекрасно, — сказал мистер Слейд. — Ее Величество шлет вам свой привет. Вики и Берти рассказали ей, как храбро вы боролись, чтобы спасти их, и она сказала, что, если взамен вам когда-нибудь потребуются ее услуги, вам достаточно будет только попросить.

— Мне дорого расположение Ее Величества.

— Что до лорда Анвина, — продолжал мистер Слейд, — он получил повышение.

— Вопреки всем бедам, причиной которых стал? — спросила я в расстройстве.

Уголки губ мистера Слейда дернулись в намеке на улыбку.

— Лорд Пальмерстон отправил его в Индию принять участие в управлении колонией. Климат и тропические лихорадки должны вскоре его угомонить.

Мы натянуто поговорили о намеченных мерах для уничтожения преступной империи Куана. Затем я сказала:

— И что вы будете делать дальше?

— Министерство иностранных дел посылает меня с новым заданием в Россию. Уехать я должен очень скоро и не знаю, когда вернусь в Англию.

По его голосу я угадала, что задание это ему очень по вкусу. Он ничуть не сожалел о нашей скорой разлуке. Боль пронзила меня, однако во мне вспыхнул неожиданный гнев. Всю жизнь я влюблялась и кротко смирялась, когда меня отвергали, но на сей раз все было иначе. Пережитое дало мне мужество высказаться.

— Я понимаю, что у вас на уме, — сказала я, повернувшись к мистеру Слейду. — Вы приехали, чтобы мимоходом попрощаться со мной. Вы развлекались со мной в Шотландии, вы разыграли страсть передо мной на корабле, и теперь вы полагаете, будто можете вести себя так, словно ничего не случилось, и мы вновь можем вернуться к шапочному знакомству. — Оскорбление превозмогло воспитанность, и я ударила его в грудь. — Вы, сэр, подлец из подлецов!

Мистер Слейд посмотрел на меня как будто в изумлении.

— Я приехал не для этого. О чем вы говорите?

— Вы сказали, что любите меня, но мне следовало бы догадаться! — Меня не заботило, что я повысила голос, а люди у могилы смотрят на нас. — Особенно после того, как вы сказали мне, что цените в женщине красоту и живость и не могли бы воспылать чувством к той, кто их лишена.

— Что за вздор? — спросил мистер Слейд растерянно. — Когда я говорил такое?

— В поезде на пути в Лондон, — сказала я, — когда мы обсуждали «Джейн Эйр».

Это напоминание явно ошарашило мистера Слейда.

— Я говорил о персонажах книги, а не о вас и обо мне. — У него вырвался смешок. — Черт бы побрал женщин! Они всегда принимают на свой счет то, что говорят мужчины, и приписывают их словам смысл, какого там и в помине не было. Никогда не забывают ни единой случайной фразы. Дуреха, каждое мое слово на корабле было чистой правдой.

Когда я немо уставилась на него, мистер Слейд схватил меня за плечи.

— И здесь я не для того, чтобы попрощаться с вами. — Его взгляд пылал страстью. — Я здесь, чтобы просить вас поехать со мной в Россию… моей женой.

Настал мой черед смотреть ошарашенно. Он не избавлялся от меня, он делал мне предложение! Он, после смерти жены отвергавший романтические привязанности, сейчас хотел привязать себя ко мне! Наши совместные злоключения стерли прошлое и обратили его к будущему. И он хотел, чтобы мы разделили это будущее.

— Ну? Вы принимаете мое предложение? — На лице мистера Слейда зарождающееся разочарование вступило в борьбу с надеждой. — Или мне предстоит узнать, что вы играли со мной в любовь?

Я поняла, почему поначалу он держался со мной так холодно. Он готовился к этому предложению и прятал страх перед отказом. Теперь мой дух вновь воспарил в сладком опьянении, которое я испытала, когда он поцеловал меня. Я вспомнила момент, когда мы впервые встретились в Национальной галерее, и шок узнавания, который мы ощутили. Должно быть, мы оба инстинктивно почувствовали, что однажды станем мужем и женой.

— Боже мой! Не томите меня ожиданием! — сказал мистер Слейд. — Ваш ответ — «да» или «нет»?

От всего сердца я вскричала:

— Да!

Я думала, что выплакала все свои слезы, когда умер Брэнуэлл. Но теперь они снова хлынули от той же самой сияющей радости, которую я увидела на лице мистера Слейда. Он притянул меня ближе, но когда наклонился, чтобы поцелуем скрепить наше взаимное обещание, мной овладело столь жуткое предчувствие, что я замерла в его объятиях.

— Что такое? — сказал мистер Слейд, в тревоге попятившись от меня. — У вас же не возникли сомнения, выходить ли за меня?

Вне всякого вероятия, но это было именно так. Я обрела то, что всю жизнь считала наивысшим счастьем — предложение брака от того, кого любила и кто любил меня. Но ощущение было такое, будто я открыла красивую, полученную в подарок шкатулку и обнаружила, что ее содержимое хотя и было именно тем, чего я желала, почему-то выглядело иначе.

— Не в том, чтобы выйти за вас, — сказала я, — но в том, что будет дальше. В обозримом будущем мы будем жить в России?

— Да.

Глаза мистера Слейда вспыхнули от предвкушения знакомства с новой чужой страной. Я имела лишь смутное представление о царях, казаках и замерзших степях. Три месяца назад все это вызвало бы у меня приятное волнение, но теперь…

— До России же так далеко…

— Ну да, — сказал мистер Слейд. Мои колебания угасили его радость. — Но разве вам не хочется повидать мир?

И добавил, когда я кивнула:

— Вот случай для нас увидеть его вместе.

Но я никак не хотела расстаться с папой, Эмили и Энн. Мои близкие стали мне еще дороже после нашей утраты. И я питала сильную привязанность к Хоуорту, пусть маленькому и затерянному в глуши. Это был центр моей вселенной, приют, куда я всегда возвращалась, мысль о котором неизменно поддерживала меня в моих скитаниях.

— Я не знаю русского языка, — сказала я.

— Я вас ему научу, — сказал мистер Слейд.

Но я все еще колебалась.

— В России я никого не знаю и буду совсем одна, пока вы заняты делами. Что я буду делать?

— Будете писать новые книги.

Но мои книги корнями уходили глубоко в мою собственную историю. Если я вырву эти корни, вдохновение иссякнет. Мое творчество приковывало меня к Хоуорту не меньше, чем мои близкие. Моя неоконченная книга и другие, которые мне предстояло написать, имели на меня права большие, чем мистер Слейд. Мое сердце исполнилось печальной мудростью. Я отошла от мистера Слейда и оперлась на надгробный памятник.

— Я не могу выйти за вас, — сказала я, хотя и голосом полным слез и беспросветности.

— Почему же? — сказал мистер Слейд, а когда я объяснила свои причины, он отмел их: — Бесспорно, трудности есть, но вместе мы их преодолеем.

Когда-то я верила, что любовь побеждает все, но мне была известна суть его профессии, и я знала, что мы, если поженимся, будем больше в разлуке, чем вместе. Я представила себе, как я одна, без дела жду, когда же он вернется домой, и любовь переходит в свою противоположность — ведь я пожертвовала для него всем. Когда-то все, что я имела в жизни, казалось таким малым! Но теперь я поняла, что оно слишком бесценно, чтобы его потерять, — и что, принося эту жертву, потеряю я себя.

— Нет, — сказала я грустно. — Мы принадлежим разным мирам. Вот этот — мой. — Я обвела рукой дом при церкви, саму церковь, деревню и вереска. — В любом другом месте я буду ощущать себя потерянной.

— В таком случае я уволюсь из министерства иностранных дел, — сказал мистер Слейд. — Мы поселимся здесь, в Йоркшире.

Он отказывался от своей профессии в безудержном порыве влюбленного. Всего лишь секунду меня одолевал соблазн допустить это. Я видела, что его глаза были устремлены к дальним горизонтам, даже когда смотрели на меня. Я ощутила в нем беспредельную жажду странствий. Его дух и его любовь ко мне умрут в тесных пределах моей жизни здесь.

— Такую жертву я принять не могу, — сказала я.

Мы спорили долго и горячо: он пытался переубедить меня, но я твердо стояла на своем, хотя мое сердце разрывалось от любви к нему. Речь даже зашла о том, чтобы пожениться с условием, что я буду жить дома, пока он будет выполнять свои заграничные поручения; однако брак, в котором, возможно, мы вообще больше друг с другом не увидимся, казался бессмысленным нам обоим. Наконец мистер Слейд сдался.

— Как кажется, я все-таки приехал, только чтобы попрощаться, — сказал он, опустив голову. Его лицо исказилось отчаянием.

Я уже сожалела о своем решении, хотя и знала, что оно было единственно верным. Мои слезы струились, пока участники похорон проходили мимо нас. Мне казалось, что мистер Слейд тоже плачет, но уверена я не была.

— Если я вернусь в Англию, — сказал он срывающимся голосом, — могу ли я навестить вас?

— Да, — сказала я, обрадованная такой возможностью, хотя сама мысль о долгих годах без него причинила мне боль.

— Тогда прощайте, — сказал мистер Слейд.

Он нежно меня поцеловал, и я прильнула к нему. Я запоминала его вкус и тепло, силу нашего желания; мне было все равно, кто на нас смотрит. Затем мы отпустили друг друга. После того как мы обменялись последним страстным взглядом, мистер Слейд отвернулся от меня. Пошел дождь, и, глядя, как мистер Слейд покидает кладбище, я зарыдала. Мистер Слейд остановился у калитки. Его взгляд нашел меня. Какой неудержимый порыв я преодолела, чтобы не позвать его назад! На лице мистера Слейда отразилась покорность судьбе. Он вскочил на свою лошадь. Тоскливое утешение снизошло на меня: если я остаюсь одна, то по крайней мере по собственному выбору.

Мистер Слейд тронул лошадь, я смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду.

Читатель, я позволила ему уехать.

Эпилог

Прошел год с того дня, когда я получила письмо, которое вызвало меня в Лондон и положило начало приключениям, которые я описала тут. Я завершила свой рассказ о них, и остается только сообщить об их последствиях.

Вслед за кончиной Брэнуэлла черная колесница смерти вновь посетила нашу семью. Чахотка унесла Эмили 19 декабря 1848 года, а вскоре за ней последовала Энн 28 мая 1849 года. Их страдания и мои не поддаются описанию. Позвольте мне ограничиться моими слезами, капающими на эти страницы. Теперь папа и я — единственные, кто остался из семьи Бронте. Свет льется из его кабинета, где он работает над проповедью. Я пишу в одиночестве за столом, за которым когда-то Эмили, Энн и я читали вслух и обсуждали наши рукописи. В доме царит тишина, если не считать потрескиванья огня в камине. Снаружи буйствует ветер, и дождь хлещет по оконным стеклам. Нынче вечером, как и во многие другие вечера, мои мысли обращены на более счастливое прошлое и на вопросы, остающиеся без ответа.

Стоила ли радость от знакомства с мистером Слейдом тоски, которую я испытывала в разлуке с ним? Будь я способна предвидеть, что моим уделом станет это страшное пустое одиночество, вышла бы я за него и уехала бы в Россию? Были бы мои опасения преодолены, знай я, что скоро лишусь моих любимых сестер и буду томиться по мужу, чтобы любить его вместо них?

Разум подсказывает мне, что я бы осталась. И то, что я решила остаться, позволило мне провести с Энн и Эмили их последние часы. Я могла утешать папу. По доброй воле я не отказалась бы от этих благ.

И все-таки я не могу не думать о том, насколько богаче и счастливее была бы моя жизнь как жены мистера Слейда. И я не могу избавиться от суеверной мысли, что, обернись что-то в прошлом иначе, изменилось бы и все остальное. Выйди я замуж за мистера Слейда, не были бы Энн и Эмили живы сейчас? Мое воображение наполняет комнату голосами, смехом и теплом. Энн и Эмили сидят по ту сторону стола, мистер Слейд рядом со мной: он и я вернулись домой отдохнуть после наших странствий по свету. К этой картине я добавляю Брэнуэлла: чудом возвращенный к жизни и здоровью, он развлекает нас стихами. Отблески огня играют на наших счастливых лицах.

Но реальность изменить нельзя. Видения моих дорогих ушедших исчезают, в комнате вновь тихо. Страницы этой рукописи — мое свидетельство мужества Эмили, Энн и Брэнуэлла. Когда-нибудь она, быть может, будет прочитана, и героичность их станет известна; другие, чистые листы ждут наготове, чтобы я заполнила их иными повестями. Писать их для меня такое же утешение, как и в прошлом. И хотя я больше не видела мистера Слейда, не получила от него ни единого слова и моя тоска по нему причиняет мне боль, все же я не хотела бы забыть то, что мы разделяли. Где-то в широком мире он дышит и ходит, и в глубине сердца я чувствую, что когда-нибудь судьба вновь сведет нас вместе.

Да приведет Господь его ко мне!

Прощайте.

Послесловие автора

«Засекреченные приключения Шарлотты Бронте» — это фантазия, сплетенная вокруг реальных людей и исторических событий. Шарлотта, Эмили, Энн, Брэнуэлл и преподобный Патрик Бронте были реальными людьми. Другие реальные персонажи, чьи имена и подробности биографий я позаимствовала, — это Марта Браун, Эллен Насси, Джордж Смит и его семья, Артур Белл Николс, Константин Эгер, лорд Рассел, лорд Пальмерстон, а также королева Виктория, принц Альберт и их дети. Шарлотта и Энн действительно посетили Лондон в 1848 году. Политические революции действительно вспыхивали в Европе на протяжении этого года, а чартистское движение действительно пронеслось по всей Англии. Однако сюжет этого романа и все его драматические повороты абсолютно вымышлены. Первая опиумная война между Китаем и Британией, события, приведшие к ней, и ее политические последствия для Китая вполне историчны, как и серьезные проблемы, которые породило в Китае курение опиума. Куан — вымышленный персонаж, чьим обидам и побуждениям можно найти оправдание, хотя и не его поступкам. Я старалась верно изобразить исторические события, но все остальные аспекты романа — плод моего воображения.

Примечания

1

Нюхательная соль (фр.).

2

Извините, мадмуазель, но вас спрашивает визитер (фр.).

3

Это джентльмен, который ожидает вас в саду (фр.).

4

Милая малышка (фр.).

5

Да? (фр.)

6

Директриса (фр.).

7

Здесь: не так ли? (фр.)

8

Английская барышня (фр.).

9

Завяжите глаза (фр.).

10

Лес де Суань (фр.).

11

Здесь: Всего хорошего (фр.).

12

Виктория Королева (лат).

Content

Лора Джо Роулэнд
«Засекреченные приключения Шарлотты Бронте»

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Эпилог

Послесловие автора

Примечания