Тютюнник Сергей

Лейтенант Паганель

Сергей Тютюнник

Лейтенант Паганель

– Слышали: наш Паганель застрелился? – сообщил в столовой во время обеда молодой капитан – замполит батальона.

– Да ты что?! – изумился майор Ползиков, отложил ложку и стал вытирать пот с прогрессирующей лысины. – Я так и знал, что этим кончится. Жалко парня.

– Он не застрелился. Только попытался, – внес поправку капитан из полкового медпункта. – Его должны под суд отдать за какое-то преступление.

– Именно поэтому он и застрелился, – настаивал на своем капитан-замполит. – Натворил каких-то дел там, на новом месте, а суда и тюрьмы испугался. Вот и пустил себе пулю в лоб.

– А какой здесь еще может быть суд?! – возмутился лысеющий майор Ползиков. – И так в этом Афгане сидим, будто в зоне, не знаем, как выбраться. Сотни своих людей уже положили да еще судить тут друг друга будем!

– А что, по-вашему, здесь судить не за что? – заспорил молодой замполит. – Кое по кому тюрьма плачет…

– Особенно по Паганелю! – не сдавался Ползиков. – Тоже, нашел преступника! «Вооружен и о-о-очень опасен»!

Офицеры, услышавшие этот разговор, перестали хлебать постный борщ и подняли головы от тарелок. В столовой стало тихо. Только ветер за жестяными стенами выл.

Юный лейтенант Вася Самсонов имел расклешенный и приплюснутый нос, кудрявую черноволосую голову на гибком, как шланг, теле, нежные девичьи щеки, которые он брил раз в два дня, и веру в то, что, по большому счету, все люди – братья. Вера его происходила от размеренной, лишенной драматизма жизни за забором военного училища, где читали Куприна и Пикуля, говорили об офицерской чести и изучали тыловое хозяйство полка.

Отец Васи – полковник, прослуживший по интендантской части всю свою офицерскую жизнь, твердой рукой направил сына по той же линии, надеясь оградить его этим от превратностей судьбы. Но опека продолжалась недолго. Папа вышел в запас, по причине чего не успел спасти свое чадо от Афганистана. К тому же Вася не торопился сообщать бате о своем отъезде в Афган. Открылся только в день посвящения в офицеры, когда распределение по округам уже состоялось. Папа наглотался таблеток от давления, пообещал ничего пока не говорить матери и в последний раз проявил служебное рвение: растормошил всех старых друзей и выхлопотал сыну капитанскую должность в относительно безопасном афганском гарнизоне.

Попав на войну, Самсонов-младший растерялся. Опыта состояния в офицерстве он не имел, людям верил, тыловое хозяйство полка знал в основном по книжкам и схемам. Его подчиненные – заматерелые прапорщики, – почти не таясь, дурили своего юного начальника. Полк, и без того не сытый, сразу почувствовал перемены. Солдаты и офицеры стали жаловаться на скудный рацион.

Командир полка подполковник Зыков сначала ругал только своего заместителя по тылу – бывшего ротного командира Кабисова, бравшего от жизни все, что можно. Потом принялся за прапорщиков, которые вкупе с Кабисовым потихоньку распродавали полковой паек и посуду местным дуканщикам. На молодого лейтенанта не очень наседал. Понимал, что тот по неопытности не может пока справиться с прокормом полка. Но однажды его отношение к Самсонову изменилось. Случилось это в приезд из Москвы старого маршала.

Маршал в Отечественную командовал армией, в 1942-м удержал немца на одном из направлений, в 1953-м с группой товарищей арестовал и расстрелял Берию и за эти заслуги стал одним из многочисленных заместителей министра обороны. Пользовался бы маршал всеармейской и всенародной любовью, кабы не пребывал на военном Олимпе настолько неприлично долго, что впал в состояние маразма. Десятилетиями разъезжал он по войскам для острастки, то есть инспекции, и в конце концов потерял всякое понимание – для чего он это делает. Не боевая заслуженная слава его теперь сопровождала, а рой анекдотов.

При маршале неотлучно находились врач и полковник-адъютант, которые непрестанно следили за температурой угасающего маршальского тела, подогреваемого электрическим жилетом. Полковник подзаряжал карманные аккумуляторы, водил бывшего полководца в туалет и собственноручно расстегивал ему ширинку. Бессильные руки маршала обычно скрыты были под белой буркой, которую он порой не снимал даже летом. Но в Афганистан старый военачальник приехал на исходе короткой дождливой зимы. Нестерпимая азиатская жара тоже была губительна для маршала.

Командир полка Зыков вызвал к себе зама по тылу Кабисова и начпрода Самсонова и, разгладив ухоженную полоску усов а-ля штабс-капитан Овечкин из фильмов о «неуловимых мстителях», стрельнул в подчиненных убийственной фразой:

– К нам летит маршал. – Командир сделал паузу, чтобы закурить и дать возможность Кабисову и Самсонову осознать значимость события, как осознали нечто подобное жители уездного городка, узнав, что к ним едет ревизор.

– По всей видимости, маршал ночевать не будет, – продолжил Зыков, – но гостиницу подготовь (взгляд на Кабисова). И кормежка… Чтоб стол был на высшем уровне (взгляд на Самсонова)! Причем так… Продумайте два варианта обеда: один – в «греческом» зале в столовой, другой – в гостинице. Мало ли, как там свита распределится. Если нужно съездить в Союз за харчами – вперед. Возьмите бэтээры для охраны… В общем, как говорил Никита Хрущев: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Кабисов с Самсоновым собрались уходить, но командир хмыкнул с кривой усмешкой и завершил инструктаж:

– Да, слушай (Кабисову), в нашем штабном туалете или перегородку между отделениями нужно сломать, или новый сортир построить. Маршал, говорят, не расставаясь с адъютантом даже по нужде ходит. В штабном вдвоем не развернуться. Не в общий же они пойдут, в компанию к солдатам…

За продуктами в Союз поехал Вася Самсонов. До границы было сотни полторы километров, поэтому на грузовике в сопровождении бронетранспортеров он обернулся быстро, закупив по какой-то хитрой финансовой статье полковых расходов и кур, и коньяк, и пиво…

Маршал со свитой прилетел на вертолете. Ходил по полку, подметая пыль белой буркой, наброшенной поверх шинели. Говорил бледным голосом нечто незначительное. Расслышать его могли не все, и адъютант-полковник иногда дублировал сказанное стариком для тех, кто не уловил слабые колебания воздуха из маршальских уст.

Визит протекал тихо и безобидно, но маршал вдруг заметил палатки, в которых размещался один батальон, и упрекнул командира, что вот, мол, у вас люди живут еще в палатках, а в других полках уже давно перешли на модули (фанерные бараки), значит, в тех полках, получается, больше о личном составе заботятся, и еще что-то такое пробормотал. И как-то добродушно маршал все это высказал. Зыков поначалу и всерьез-то не воспринял. А с почтением стал объяснять деду, что да, мол, есть еще палатки, но к весне по плану должны подвезти стройматериалы, и тогда, дескать… Но маршал проворковал, что полк – рядом с границей Союза и должен бы уже давно подвезти эти самые стройматериалы. Зыков, все глубже закапываясь, принялся разжевывать старику, что, мол, скорость постройки модулей зависит не от близости границы, а от близости штаба дивизии и стройорганизации при ней, которые все распределяют и планируют… Стоявший рядом командир дивизии стал тыкать кулаком в бок Зыкову, но тот распалился и никак не мог остановиться.

Маршал, сидя на подставленном адъютантом раскладном стульчике, поднял на комполка выцветшие, мутноватые глаза и внимательно посмотрел. Зыков тут же умолк. Увидел и налитые кровью лица комдива и командарма. Стал мысленно рисовать себе цепочку докладов и выводов начальства по поводу инспектирования его полка. Представил, как в высоких штабах сформируется и утвердится мнение о том, что в его полку нет заботы о людях и служба организована из рук вон плохо… И не будет ему, командиру, ни полковничьих погон, ни ордена, ни славы, ни карьеры, а то, может, и с должности снимут. В общем, потухли глаза Зыкова.

У маршала после разговора вокруг палаток пропала охота торчать в этом полку, но врач подсказал, что нужно перекусить, и делегация двинулась в офицерскую столовую, где в «греческом» зале было накрыто для высоких гостей. Маршал нырнул под жестяную крышу столовой, на которую ветер пригоршнями бросал песок, и присел у стола, заваленного салатами, рыбой и жареными курами, задравшими румяные ножки меж бутылок с водкой и коньяком. Сели и остальные, не смея ни к чему прикасаться первее маршала. А тот посидел, покрутил головой, пошарил глазами по столу и спрашивает:

– А молочного ничего нет?

Зыков – зырк на Кабисова. Тот, надув от испуга глаза, покрутил головой.

– К сожалению, нет, товарищ маршал, – холодея, ответил комполка, – как-то не подумали…

– Ну, я тогда пойду. Мне тут есть нечего. Здоровье, знаете… – и встал. За ним остальные.

Вышли из столовой – и к вертолету. Командарм пальнул взглядом в Зыкова, как во врага народа. Комдив с побелевшими губами прошипел:

– Ну, Коля, песец к тебе пришел!

Маршала бережно втащили в брюхо вертолета и улетели, засыпав песком и пылью провожающих, то есть командира полка и его заместителей.

Зыков, проводив взглядом стрекочущий вертолет, тут же набросился на Кабисова:

– Мудак ты! – и, раздувая ноздри, рванул в столовую, где в растерянности бродил около остывающих блюд Васька Самсонов, вспотевший от грядущего.

Кипящий комполка влетел в «греческий зал», хватанул за ногу жареную курицу и – хрясь ею Ваську по бледному лицу. Курица – в куски, теплый жир сверкнул на Васькиной нежной щеке. У Зыкова рука тоже в жире, он – зырк – по столу в поисках салфетки. Нет салфетки. Опять начпрод недоглядел! А у Зыкова и платка в кармане не оказалось. Хоть об штаны руку вытирай! И пока Самсонов приходил в себя после столкновения с курицей, Зыков с расстройства – хрясь! – Ваську жирной ладонью по блестящей щеке. Васька налился клокочущей кровью, выпучил глаза и взвился:

– Вы что?! – Хвать командира за горло. – Вы что?! – завизжал дико. – Вы что?! – И, выставив рога растрепанных кудрей, стал пихать задыхающегося Зыкова в угол, но вовремя подоспевший Кабисов повис мускулистым телом на одной руке, а за другую ухватился замполит полка. Самсонов брызгал слюной и конвульсивно дергался, словно только что обезглавленная курица.

– Сопли подбери! – остывая в испуге за свою репутацию, выдохнул полузадушенный комполка, массируя шею, и бросил офицерам: – Успокойте этого идиота!
Хлопнув дверью, Зыков ушел к себе и с начальником штаба стал пить коньяк, припасенный для высоких гостей. А замполит с Кабисовым затекшими руками долго еще удерживали взбесившегося лейтенанта, пока тот не устал дергаться и не свалился на стул. Ему водки налили, он молча выпил и сверкающими от наплывшей влаги глазами все смотрел вдаль, сквозь уговаривающих его Кабисова и замполита. Он смотрел за забор своего училища, где читали Куприна и Пикуля и офицеры обращались друг к другу по имени-отчеству. А рядом Кабисов и замполит что-то бубнили, пили, ели и подливали Ваське, пока тот не завял. Потом проводили его до офицерского модуля и долго курили недалеко от его комнаты, чтобы видеть и слышать происходящее. Но ничего не происходило.
И стал Зыков Ваську ломать. Однажды при обходе офицерского модуля в комнате, где жил начпрод, комполка увидел горшки с цветами и кактусами.

– Это что за оранжерея? – спросил он назад, за свою спину, где стояли замы и офицеры штаба полка.

– Лейтенант Самсонов… ботанику разводит, – подсказали с тихой радостью в ожидании спектакля.

– Это в боевой обстановке! Полк полуголодный, прапорюги воруют, тушенку дуканщикам продают, а он цветочки разводит, кактусов понаставил!..

Побелевшими от возмущения глазами комполка поискал Самсонова и, не найдя его за своей спиной, выстрелил из себя тугую связку матюков и вышел в коридор, протаранив не успевшую рассосаться свиту.

Фитиль был зажжен, и взрыв казался неизбежен. Но Самсонова не нашли, он уехал в штаб дивизии с какими-то продовольственными документами, и взрывная волна накрыла не вовремя подвернувшегося прапорщика – начальника столовой: ему вначале была обещана должность старшего техника роты, чтоб от мазута вовек не отмылся, затем выход в боевой рейд с чудом живой полковой разведкой и, наконец, тюрьма за воровство.

Конфуза перед маршалом и стычки в столовой командир Самсонову не простил. После маршальского заезда начальство долбало Зыкова за каждую мелочь, а он срывал зло на Ваське, благо полуголодный полк это приветствовал. Один из патронов в зыковской обойме придирок – требование присутствовать начпроду на каждом «приеме пищи» в офицерской столовой и поощрение подколок и ругани в адрес Самсонова. И стало так:

– Вася, почему мухи в компоте?! – кричал кто-нибудь покрасневшему от волнения начпроду.

– Опять консервы? – ворчал другой.

– Мы тебя самого скоро сожрем! – грозил третий.

Но обычно все заканчивалось вмешательством зампотеха – старого майора-трудяги Ползикова:

– Ну что вы пацана клюете?! – И стихало.

За перегородкой, в «греческом зале», где находились столы командира и его замов, все это слышали. Начальство улыбалось, и кто-нибудь, качнув головой, говорил:

– Х-х-эт, Паганель!..

Это было недалеко от истины. Длинной нескладной фигурой Самсонов напоминал актера Черкасова, сыгравшего роль Паганеля в старом фильме о детях капитана Гранта. К тому же Паганель в романе Жюля Верна был чудаковатым ученым, занимавшимся ботаникой и зоологией. А Василий волею судьбы тоже столкнулся с естественной наукой, правда, только в практической плоскости.

Съездив с колонной машин несколько раз в Союз на продовольственные склады, Самсонов понял, что вряд ли сможет обеспечить свой полк овощами и фруктами. Тогда Василий решил накупить разных семян и устроить рядом со столовой огород: посеять огурцы, редис, перец, лук… Дело это ему нравилось. Заодно привез Самсонов и семена цветов. Цветы и кактусы в комнате барака выжили, а то, что Самсонов посеял в прикухонную землю, сгорело к чертовой матери под солнцем и вымело из земли раскаленным ветром. Никто, кроме Василия, огород не поливал – одному лень, другой забыл…

Однако Самсонов не сразу сдался. Не жалея личных денег, он скупал семена и снова попытался устроить огород. Но опять все пошло прахом. И Васькина душа заныла по ночам. И от ботанических неудач, и от командирских придирок. Он уже трижды проклял себя, судьбу и папину протекцию, что завели его в этот полк и столкнули с маршалом и Зыковым. Кабисов, слегка сочувствуя Василию, учил: ты, мол, прогнись, обозначь покорность, это поможет… Но Самсонов ударился в работу, пытаясь наладить продовольственное дело в полку: метался между складами, столовыми, прикухонным хозяйством и кабинетами начальства и даже не заметил, что перед офицерским модулем построили фонтан, то есть выложили из камня и скрепили цементом кольцо, посередине из камня же сделали горку и налили воды. Унылый полковой пейзаж оживился. Возле «фонтана» народ стал кучковаться, как в парке культуры и отдыха в выходные дни. Офицеры курили, беседовали, смеялись и глядели на теплую воду, видя в ней прохладное взморье.

Самсонов порадовался. Ему приятно было прохаживаться возле «фонтана», смотреть на людей и слушать их мечтательные разговоры про пляжи, рыбалку, жен и детей. И Василий вдохновился на очередную затею. Из ближайшей командировки в Союз он привез в бочке четырех карасей размером с ладонь и выпустил их в «фонтан».

Полдня полк висел над водой. Караси радовали прожаренных войной и солнцем вояк, как цирк – детей. Василий порхал вокруг «фонтана» и краснел от похвалы.

– Вот молодец! Где достал рыбу? – спрашивали.

– Из Каракумского канала, – искрился Вася.

– А там что – водится?

– Да там вот такие белые амуры! – по-рыбацки разводил руки Самсонов.

– Ты смотри! – удивлялись такому факту офицеры и снова повисали над водой, следя за ленивыми карасями.

После обеда появился Зыков. Он подошел к «фонтану», пристально осмотрел собравшихся, давая понять, что службой надо заниматься, а не «байки травить», и только потом заглянул в воду.

– Это что за зоопарк? – спросил, изогнув тонкую полоску усов.

– Карасики… Самсонов из Туркмении привез, – подсказали из толпы.

– Где Самсонов? – стал крутить головой командир.

– Я тут, – высунулся начпрод.

– А огурцы и лук ты из Туркмении привез? – Зыков уперся взглядом в бледнеющего Василия. – Или только аквариум?

– Не было на складе…

– Значит, так, Паганель ты наш! – не дал ему объясниться командир. – Не хера полк в цирк превращать! Ты начальник продслужбы, а не юный натуралист, и деньги тебе государство платит за организацию питания полка согласно установленным нормам! И нечего народ тут забавлять и отвлекать от службы!

Офицеры потихоньку стали рассасываться.

– В третьем батальоне, – продолжал разнос Зыков, – вчера кобре зубы выломали и за хвост ее таскают, баб в санчасти перепугали!.. Хватит игрушек! Сегодня на ужин, Самсонов, зажаришь этих карасей и лично принесешь! Понял?!

Василий молчал.

– Я спрашиваю: понял? – распалился Зыков.

– Понял, – начпрод чувствовал, что по нему проехал танк…

Четырех карасей повар зажарил, и Василий мужественно понес тарелку с рыбой от кухни через всю офицерскую столовую за перегородку в «греческий зал», к начальству. Командир заметил, как дрожали руки у Самсонова, и пожалел Ваську. Пожалел и о том, что сказал у «фонтана». Перед офицерами было теперь неловко. Опять конфуз, и опять при участии этого пацана-начпрода…

Поставив тарелку на стол, Василий с гипсовым лицом вышел в общий зал. Все офицеры полка ели молча. Никто не подначивал начпрода. Самсонов стоял, как обелиск, буравил глазами стены и думал про то, что командир – хам и быдло. Душа у Василия затвердела, в горячей голове пробудилось желание позорной смерти Зыкова где-нибудь не в бою…

Ужин закончился. Все ушли. Василий, сам не зная почему, заглянул за перегородку к начальству. Четыре жареных карася лежали на тарелке нетронутыми.

У Самсонова по ногам пошел зуд. Он сел. Не отрываясь, смотрел на остывшую рыбу, и нутро его размякло. Вот, думал он, идиотизм. Мучился – доставал бочку для воды, тащил ее с рыбой две сотни километров, половину карасей угробил. Надеялся даже прудовое хозяйство завести, а не только ради развлечения. На весь полк рыбы, конечно, не напасешься, но для раненых и офицеров со временем можно было бы сделать. Что тут наивного? Дак нет, пришел дурак, поиздевался и есть даже не стал. Даром караси погибли. Теперь еще и на помойку выкинут, жадным мухам на съедение…

Сидел Васька, думал все эти мысли и стал потихоньку есть карасей. Не пропадать же им, в самом деле. Хоть какая-то польза. И съел.

Съев, заглянул Василий на кухню и увидел прапорщика – начальника столовой, у которого сизые глазки бегали, как мышки.

– Степаныч, – требовательно, каким-то чужим голосом обратился к нему Самсонов, – мы с вами уж сколько служим, а так ни разу и не посидели по-товарищески. Я знаю, вы самогонку гоните – тащите-ка пузырь сюда!

– Да откуда вы взяли про самогон? – с невинным видом и юркими глазками стал отрицать прапорщик факт самогоноварения.

– Степаныч, только не надо… – Самсонов скривился.

Прапорщик принес бутылку вонючей самогонки и осушил ее с начпродом быстро, совсем не по-товарищески, а словно выполняя воинское упражнение: делай раз – налили, делай два – выпили, делай три – закусили. Разговор не клеился. Васька деревенел головой и стекленел глазами. Сидели недолго, расстались легко.

Самсонов направился к бараку. Душа его горела. Свинцовый взгляд командира, теплая вода «фонтана», блестящая чешуя карасей, их молчаливые дергающиеся рты в момент кровавой резни на кухонном столе, шкварчание сковородки, молчание офицеров в столовой – все это прыгало перед глазами и туманило голову.

Васька влетел в свою комнату, схватил горшок с кактусом и направился к модулю, где жили командир и замы. Окна у Зыкова горели, и Самсонов нетвердой рукой запустил в стекло горшок. Зазвенело, посыпалось, всколыхнулось внутри.

Командир выглянул не сразу. Видно, опешил или подумал, что напали «духи». Затем показался в пустом окне и рявкнул:

– Что за еханый бабай?

– Не кричите, товарищ подполковник! – решительно ответил окаменевший Васька. – Это я, Самсонов, после хорошего ужина хотел пожелать вам спокойной ночи.

– Нажрался, гнида! – распухал от гнева Зыков.

На улицу выскочили замполит, Кабисов и начальник штаба, сидевшие в гостях у командира.

– Так точно, товарищ подполковник. Карасей помянул. Разрешите идти отдыхать?

– Молокосос! Придурок! Вон отсюда! Проспишься – завтра поговорим!

– Может, часового приставить к нему? – спросил начштаба. – Еще натворит чего-нибудь…

Тут подоспели два капитана – соседи Самсонова по комнате – медик и молодой замполит батальона.

– Мы присмотрим за ним, товарищ подполковник, – обратились они к командиру.

Зыков махнул рукой:

– Идите вы все!..

Самсонов спал не раздеваясь, наполняя самогонным духом комнату, и в его желудке сгорали карасики, распаляя начпродовы сны.
Замполит полка и Кабисов долго курили на улице недалеко от окна Самсонова и обсуждали варианты понижения его в должности (ведь лейтенант – на капитанской): с полком не справляется, нужно переводить на отдельный батальон, на должность рангом ниже. К тому же с командиром нелады, и это главное. Дойдет до общедивизионного скандала, а то и на всю 40-ю армию прогреметь можно. А для достойного «развода без претензий» требуется хорошо организованное партсобрание, где товарищи заклеймили бы начпрода позором и ходатайствовали перед вышестоящим командованием… В общем, Кабисов с замполитом курили и наблюдали за окном с одной раскрытой створкой, занавешенной марлей, где в глубине комнаты спал чудаковатый лейтенант по прозвищу Паганель. Боялись, что еще что-либо произойдет. Но ничего не происходило.
Полковой партийный народ стал собираться в штабном классе тактики. По первому вопросу – претворять в жизнь решения какого-то очередного партийного форума, по второму – клевать начпрода за плохую работу и личное пьянство с дебошем.

Жара, пот, вонь, на стенах – плакаты с образцами вражеских вооружений.

«На учете… какие предложения… кто «за»… президиум… списком… докладчик просит… слово имеет… приступаем ко второму вопросу… заслушать товарища Самсонова… как докатился до такой жизни… люди недовольны пищей… пьянствуете, разбили окно… что скажете в оправдание?..» Василий, еще в училище вступивший в партию, как вступают в совершеннолетие, вышел вперед, сказал: «Товарищи!», побледнел и запнулся. И многие стали его жалеть, даже один член рабочего президиума.

– Не хочу оправдываться, – стал оправдываться Самсонов, – но я шесть раз колонну гонял в Союз на окружные склады. Может, кто был – знает. Там женщина, как мукой припудренная, и туркмен – замначальника мне еще ни разу без волокиты ничего не дали. Я прошу: отпустите там зелени, овощей и прочее по заявке. А она мне – привезешь дубленку, и никаких проблем. Я в другой раз к этому туркмену – замначальника: мясная тушенка нужна, мол, картошка… А он мне – привези магнитофон-двухкассетник, я тебе, мол, не только все дам, но даже сам загружу со своими ребятами. Что я должен, ходить по полку побираться, на вшивую дубленку и двухкассетник деньги собирать у офицеров? – отстрочил Василий пулеметом и снова запнулся.

Тишина, терзаемая изредка оконными мухами, ползла над потными головами.

– Вот сучары, – прошептал кто-то так, что все услышали.

– Я там щас кому-то пошепчу! – вытянул шею замполит.

– А че, правильно, – стал задираться зампотех третьего батальона почти лысый майор Ползиков. – Кому война, а кому мать родна.

Начпрод разрумянился, смотрел в угол, собирал мысли в кучу. Длинная и худая паганелевская фигура простреливалась десятками пар глаз.

– Я уже говорил командиру разведроты, – снова включился обвиняемый Василий. – Зачем захваченное у «духов» добро – магнитофоны там, шмотки – сдавать непонятно куда или сжигать, как после майского рейда? Отдайте мне, я на склады отвезу в Союз, и с продуктами не будет проблем.

В трех местах класса хихикнули. Секретарь парткома из президиума поглядел на каменные челюсти командира полка, постучал ручкой по столу и сдвинул брови:

– Тише, товарищи! Не на базаре!

Командир разведроты рявкнул начпроду через головы сидящих впереди:

– Может, тебе еще и пленных сдавать?!

– Ты бы этим кладовщикам, сынок, вместо дубленок по паре гранат в задницу воткнул, – опять высказался главный технарь третьего батальона майор Ползиков.

– Матвеич, шо за разговоры?! – снова скрутил шею замполит полка.

– А че, правильно, – вспыхнул Матвеич. – Крысы тыловые! Сидят там, морды наели, воруют тоннами, а мы говном давимся!

Командир полка оглянулся с первого ряда. Секретарь парткома вскочил и металлическим голосом оглушил Матвеича:

– Товарищ Ползиков! Видимо, следующее персональное дело будет ваше. Не в первый раз вы грубо ведете себя на собрании. А собрание, между прочим, – это школа воспитания.

Это уже касалось всех. Собрание притихло, буравя мыслью партийную формулу о собрании. Забытый на минуту Самсонов смотрел в угол. Пунцовые щеки блестели от пота. Мысли спотыкались одна об другую.

Встал заместитель командира по тылу, бывший ротный, польстившийся когда-то на прелести тыловой службы, майор Кабисов – мускулистый, коротконогий, – твердо посмотрел на рабочий президиум с секретарем парткома посередине и кашлянул:

– Товарищи, тут есть и моя вина как непосредственного начальника. Он парень молодой, неопытный. Может, где-то упустил я, недоглядел. Нужно помочь ему встать на ноги, вносить свой вклад… Во многих случаях это недоработка не его лично и даже не моя, а всего нашего коллектива…

– Ты-то сам лучше, что ли? – шептался в углу Матвеич с командиром разведроты, имея в виду Кабисова. – Тесто для хлеба второй год в бетономешалке крутят, никак пекарню не привезут. Холодильников нет, мясо тухнет, консервы взрываются от жары… Вот, блин, Рассея! При Сталине небось первым под расстрел пошел бы. Вот тогда и был бы порядок…

Секретарь парткома ледяным взглядом заморозил шептунов. Замполит опять оглянулся и вытянул шею.

– Почему пьете, почему дебоширите, товарищ Самсонов? – подал, наконец, голос Зыков, уставший от говорильни и всего этого собрания.

Его вопросом как бы закончилась первая часть персонального дела и как бы началась вторая.

– Я вообще-то не пью и в тот день пьяным оказался случайно, – оправдывался Васька под смешки публики. – Просто такое у меня получилось душевное состояние.

– Ваше душевное состояние полбарака видело, – пальнул с места замполит полка. – И слышало. Своими вазонами чуть модуль вдребезги не разнес. Думали, обстрел начался…

Наматывали начпродовы жилы на командирский палец заранее подготовленные выступающие, топтались по грешной душе Василия, вытирали об него ноги…

– В общем, напился до свинского состояния, учинил дебош, потерял облик офицера-коммуниста, – заканчивал разборки секретарь парткома. – Предлагаю «строгий выговор с занесением в учетную карточку», а также ходатайствовать перед вышестоящим командованием о переводе на должность с меньшим объемом работы.

Встал Матвеич Ползиков – вечно недобритый, с седой щетиной на щеках и лысеющей голове, – крякнул, прочищая глотку, и заговорил осторожно:

– Во-первых, собрание вряд ли может ходатайствовать о должностных перемещениях. Во-вторых, не надо делать из нас глухих и слепых, понимаешь, дурачков. Тут вот никто об этом не говорит почему-то. А я, понимаешь, не могу равнодушно слушать. Все ведь знают, что было накануне: Вася карасиков в «фонтан» пустил, а их приказали зажарить. Это, я скажу, не по-офицерски, не по-мужицки, в конце концов… Мы же, понимаешь, не железные, – и перевел дух.

Вскочил замполит полка – человек не высокий и не низкий, не брюнет и не блондин, не худой и не толстый, а один черт знает какой. Не дал Ползикову договорить.

– Товарищи! Все ясно: тут, грубо говоря, камень в огород (не камень, а вазон, и не в огород, а в окно – комментировали в дальнем углу) Николая Андреича (взгляд и кивок в сторону командира полка). Надо расставить все точки… Командир про карасиков сказал полушутя. Тут, кстати, есть свидетели (кивок в сторону «обработанных» свидетелей). А Самсонов не понял. Кстати, кто карасей съел? – и хитро посмотрел на Ваську.

Пауза. Молчание. Мухи поют на стекле.

– Я. – Василий вспомнил бегающие глазки своего подчиненного прапорщика и чуть не взорвался от душевного давления.

Замполит улыбнулся и сел. Ползиков вытер пот со лба. По залу пробежал легкий шум. Встал секретарь парткома:

– Итак, больше предложений не поступало…

«Кто «за»… единогласно… справки, замечания, объявления».

– Так как же со складами будет? – опять вскочил Ползиков.

– С какими складами? – переспросил замполит. – Которые в Союзе? Что ты их – хочешь к партийной ответственности привлечь? – хмыкнул и сманеврировал: – Ты, Матвеич, лучше воздушными фильтрами для боевых машин займись. Все в пыли и песке. А то склады, так сказать, взялся перетряхивать…

После собрания, вырвавшись из духотищи, закурили, поплевали, похлопали Ваську по мокрой от пота спине.

– Не дрейфь, выговор – не триппер, с ним жить можно… Ну, переведут тебя в батальон на старлеевскую должность, ну и что? Ты еще молодой…

– А справедливость? – допытывался Василий. – Это все разве справедливо?

– Что? – выдохнув большое облако дыма, плотно уперся в него отцовским взглядом Ползиков.

– Как что? – удивился Самсонов. – Ну, партсобрание, понижение в должности…

– Тьфу! Ты, сынок, точно по фазе сдвинутый, как тот Паганель, – смерил длинную фигуру начпрода Матвеич. – А война эта, а прибацанный маршал, а жизнь наша – справедливы?.. Хотя, – он бросил окурок на землю и расквасил его пыльным ботинком, – мне тоже это все не нравится. Видно, такой же дурак, как и ты…

Василий пошел к себе в модуль, открыл окно и стал выбрасывать горшки с цветами. Темная живая земля рассыпалась по мертвому песку, горшки разбивались, ломая слабые позвоночники стеблей.

– Никому это не надо. Никому, – шептал он зло.

– Что ты делаешь, придурок? – пытались остановить Василия соседи-капитаны.

– Не трожь, не твое! – рявкнул Самсонов, когда капитан-медик хотел вырвать из его рук очередной горшок.

Пришел Ползиков, посмотрел, как Васька злость и обиду на цветах вымещает, и отозвал в сторону медика:

– Пусть разрядится. Но вы, мужики, за ним посмотрите. Еще застрелится, к чертовой матери. Он хлопец порывистый…

– Никому это все не надо, – устало сказал Самсонов, завершив свою разрушительную работу. – Никому, – и упал на кровать лицом вниз.
Капитаны долго не спали, ожидая от Василия еще какого-нибудь происшествия. Но ничего больше не произошло.

– Тебя за что в должности понизили – за пьянку? – Командир роты сильной рукой с обломанными ногтями обнял бутылку с остатками спирта. – Ведь был на капитанской в полку?

– А-а, долго рассказывать, – буркнул захмелевший начпрод и взялся за стакан. – Но не думай, что я и там так же «квасил», как здесь.

Выпили со знанием дела: прежде чем опрокинуть в рот спирт, хлебнули немного воды. Проглотив горючее, залили его минералкой.

– Ну, все! – встал из-за стола ротный. – Мне сейчас посты проверять.

Самсонов, качнувшись длинным и худым телом, тоже поднялся.

– Слушай, я с тобой поеду. Спать что-то неохота.

Когда подошли к бронетранспортеру, Василий зажегся:

– Дай я за руль сяду. Давно не катался.

Ротный, с размягченной спиртом душой, колебался недолго. Солдата-водителя посадили сзади, к пулемету. Самсонов тронулся неуверенно.

– Сцепление не дергай. Плавнее. И мягко – газ, – ротный советовал лениво, устало (если бы не проверка постов, разбросанных вокруг батальона, он бы уже с удовольствием завалился спать).

Бронетранспортер наконец ровно загудел и двинулся к воротам. Колючая проволока ограждения осталась позади, и БТР набрал скорость, разрезая покорябанным железным носом сухой воздух ночной пустыни. Фары выхватывали из темноты песчаные холмы со следами колес и гусениц…

Проверили уже две «точки». Боевые машины были в порядке, часовые на местах, экипажи спали в землянках…

– Куда ты рулишь? Левее бери, – напрягся вдруг ротный. – Башню над капониром не видишь, что ли?

– Вижу, – огрызнулся Василий, не снижая скорости.

– Чего ты видишь, олух! Не на нее же надо целиться!

Самсонов повернул голову:

– А куда? – и гнал БТР дальше.

– Стой, идиот! Тормози! – ротный стал засовывать свою ногу под руль, к педалям, сбил в сторону сапог Самсонова, промазал по тормозной педали и надавил на акселератор.

Бронетранспортер прыгнул вперед, выскочил на холм и тут же провалился вниз, уткнувшись мордой в стенку ямы.

– Назад! Давай назад! – заорал ротный. – Мы в землянку въехали!

Самсонов непослушной рукой включил заднюю передачу и вытащил БТР из провала. Фары высветили месиво из досок, брезента, земли…

Из люков офицеры вылетели пулями, подбежали к измочаленной землянке. Рядом уже стоял растерянный часовой.

– Мудак! – рыкнул Самсонову ротный. – Мы ж людей подавили!.. Если хоть один труп будет – я тебя своими руками убью! – Он бросился с солдатами разгребать землю и поломанные доски.

Василий молча трезвел, не в силах двинуться с места. В свете фар видно было, как дрожат его руки.

Через несколько минут ротный с часовым и солдатом-водителем вытащили окровавленное тело, затем второе…

Раздавленных в землянке ребят бережно положили сверху – на спину бронетранспортера – и, стараясь не трясти, повезли в госпиталь, расположенный неподалеку… За рулем теперь был солдат – штатный водитель.

Рев двигателя заглушал слабые стоны. Ротный сидел на броне, рядом со своими бойцами, так нелепо пострадавшими, и шепотом, никому не слышным, просил ребят не умирать. Самсонов внутри БТРа, прижав ладони к вискам, размеренно качался на сиденье…

Только при ярком свете ламп приемного отделения госпиталя он увидел во всех красках тела солдат. От сгустков крови Василия затошнило, и он метнулся в темноту – подальше от сотворенного им ужаса.

Опорожнял себя долго и мучительно, упав на четвереньки. Когда стало чуть легче, качаясь от еще не выветрившегося спирта и потрясения, направился обратно, но не сделал и пяти шагов. Возле приемного отделения стояли два штабных «уазика» и несколько старших офицеров. Перед ними – ротный навытяжку.

«Дежурный врач, наверное, сообщил», – похолодел Самсонов. И не двинулся с места. Из пятна света перед приемным отделением его в темноте не видели.

Кричали, матерились и размахивали руками офицеры недолго. Забрав ротного с собой, начальство укатило в штаб. Бронетранспортер увязался за «уазиком».

Самсонов остался один. Только теперь он понял, что главный груз вины потащит ротный. Это его солдаты, его пост, его БТР. А он, начпрод, никому не нужен. И может здесь, в темноте, стоять долго, стоять вечно. Невидимый. И неслышимый. И никто о нем не спросит… «А солдат-водитель! – накрыло Василия. – Как я буду смотреть ему в глаза? А всем остальным, всему батальону…»

Еще полупьяный, деревенеющий от страха, Самсонов подошел к крыльцу приемного отделения.

– Ну что там? – спросил у дежурного врача, вышедшего покурить. Тот брезгливо поморщился, уловив струю перегара, и отвернулся.

– Жить будут? – не отставал Василий.

Врач смерил его длинную фигуру и наконец заговорил:

– Ты чего сбежал?.. Испугался?

Самсонов опустил глаза. Врач бросил окурок.

– Выживут или нет – это один Бог знает. – Развернулся к начпроду спиной, направляясь к двери госпитального барака, сделал несколько шагов, приостановился и повернул к Василию злые глаза: – А вот выживешь ли ты – сомнительно. Ротный просил передать, что если трибунал тебя не достанет, то он точно убьет.

У Самсонова ослабели ноги. Он присел у стенки модуля, чтобы переждать, пока успокоится беснующееся сердце. Но оно не успокаивалось… Василий поднялся и на ватных ногах пошел в темноту ночи, про себя благодаря врача за подсказку. «Все правильно, – думал он. – Моя жизнь – под сомнением. Я убил двух солдат. А ротный убьет меня… Все правильно – вся моя жизнь сомнительна. Только зачем стараться ротному?» Когда яркие огни госпиталя остались позади, Самсонов достал из кобуры пистолет.

В груди его что-то происходило. Нечто разбухшее, чужое, агрессивное било молотом нутро, словно хотело проломить ребра и выбраться наружу. Самсонов должен был это остановить. Он приставил к пульсирующему месту ствол и нажал на спуск…

На звук выстрела выбежали сердитый дежурный врач и медсестра. Длинное тело непутевого лейтенанта отправилось прямиком в операционную, вслед за раздавленными им же солдатами. Их всех и оперировали почти одновременно.

– В каком-то сантиметре от сердца пуля прошла, – докладывал в штаб дивизии измученный ночными происшествиями военный медик. – Конечно, выживет. Рано ему помирать. Молодой, здоровый…
До самого утра ждал врач новых происшествий. Но ничего больше в его сумасшедшее дежурство не произошло.
Самсонов выздоравливал тихо и незаметно, почти не участвуя в общественной жизни многоместной палаты. У противоположной от него стены лежали вытащенные с того света врачами оба солдата, пострадавшие от ночного наезда.

Однажды их приехал проведать ротный. Войдя в палату, бегло посмотрел на всех раненых, задержавшись на Самсонове, и понес гостинцы своим ребятам. Он шутил и подбадривал солдат, не оборачиваясь к начпроду, но чувствуя затылком его жаждущий взгляд. К Василию он так и не подошел, отчего у Самсонова случилось сердцебиение, и он закрыл глаза, стараясь ни о чем больше не думать, чтобы в груди стихло. Но не стихло. Пришлось в конце концов вызвать медсестру.

Такой бури под ребрами больше не случалось. Кровь текла по венам медленно, а душа сочилась в плохо устроенный мир через дырку в груди.

Через три дня Самсонова перевели в другую палату. Перебираться туда ему помогала молоденькая медсестра с тонким носиком, на котором с трудом держались большие очки. Василий еле двигал ногами, и девушка придерживала его за талию, положив одну руку себе на плечо.

– Это я попросила врача, чтоб вас перевели, – тихонько, вкрадчиво говорила она равнодушному лейтенанту. – А то вы лежите в одной палате с теми ребятами и волнуетесь, потом спасай опять ваше сердце…

Василий посмотрел на ее птичье лицо и ничего не ответил.

– Через пару дней, в следующее мое дежурство, я вас на прогулку поведу. Хотите? – и глянула в пустые глаза Самсонова.

Прогулка состоялась. Очкастенькая сестра, опять повесив себе на плечо лейтенанта, без умолку рассказывала, как в детстве училась в музыкальной школе играть на аккордеоне и какой это был тяжелый инструмент для хрупкой маленькой девочки.

– А ведь приходилось таскать его на занятия. Так что не волнуйтесь, нести на себе раненого мне совсем не тяжело. Не глядите, что я такая худенькая. Я с малолетства к тяжестям привыкла…

Сестра тараторила, что нужно поправляться, что самое страшное осталось позади. Главное, что все живы и еще повоюют.

– А правда, что на старом месте службы вы устроили в полку оранжерею и аквариум? – не умолкала девчонка. – Из-за этого вас профессором Паганелем стали называть?.. – И остановилась передохнуть.

Самсонов тупо слушал ее тарахтение и не включался в разговор. Но на него в упор смотрели очки в пластмассовой оправе, и он долго сосредоточивался, чтобы кивнуть и выдавить из себя: «Правда».

– А когда вы выздоровеете, дадите мне каких-нибудь семян, чтобы я посадила здесь свой огород или в вазонах что-то выросло? А? – И опять направила на Василия требовательные очки. – А то здесь… так скучно, – и вздохнула, отвернувшись.

Самсонов, устремив взгляд поверх белой шапочки медсестры, посмотрел вдаль, где мчалась боевая машина пехоты, поднимая за собой стену пыли. Она быстро приближалась к госпиталю.

Василий наклонил голову, снял с юного лица очки и впервые с интересом посмотрел в безоружные близорукие глаза.

– Я вам обязательно привезу семян, – сказал он и снова поднял голову, глядя поверх белой шапочки на затормозившую БМП. С борта машины спрыгнул на землю коренастый офицер, снял шлемофон и сверкнул на солнце потной лысиной.

– Я и не думал, что семена кому-то понадобятся, – продолжал медленно говорить Самсонов поверх обескураженной сестры.
Он все еще держал в руке чужие очки и завороженно смотрел на приближающегося майора Ползикова в нимбе сияющей лысины. Матвеич нес ворох подарков от полка и широкую улыбку на сером от пыли лице. И Самсонов вдруг почувствовал, что дырка в его груди заросла.

Content

Тютюнник Сергей Лейтенант Паганель

Сергей Тютюнник Лейтенант Паганель