Тютюнник Сергей

Непримиримые (сборник)

Сергей Тютюнник

Непримиримые (сборник)

Обломок вавилонской башни

I

На шестнадцатилетнюю дочь полковника Иллариона Чихории наваливается любовь. С первого сентября в ее классе появляется «новенький». Это высокий смуглый юноша с сильным телом. Он жил в Южной Осетии, успел повоевать с грузинами за независимость своего края, но обрел лишь судьбу беженца и независимый, гордый взгляд на сверстников. Он смотрит на них холодными глазами из-под пышных ресниц и приподнимает левую тонкую бровь. В эти глаза и высокую бровь влюбляется большинство девочек класса. Мальчишки ходят за «новеньким», как жеребята за маткой, пытаясь вкусить молока мужества и боевого опыта.

Шестнадцатилетняя Светлана Чихория часами вертится перед зеркалом и вздыхает о тенистых ресницах юноши-осетина, прячущих холодный огонь глаз. Критически оценив свою внешность, Светлана огорчается и запирается в своей комнате читать книжку про любовь.

Ее отец – полковник Илларион Чихория – лежит в постели на животе и кряхтит от боли. От осенней сырости у него обострился радикулит. Жена Иллариона Чихории, потускневшая русская женщина, втирает мужу в поясницу лечебную мазь. Сын – Георгий Чихория – сидит посреди комнаты и рассказывает родителям о своей поездке в Дагестан.

Из роты, где Георгий служит командиром первого взвода, дезертировал солдат. Офицеры высчитали, что тот удрал домой, под Махачкалу. За беглецом послали старшего лейтенанта Чихорию. Георгий поехал в Дагестан за свой счет, в гражданке, старательно скрывая в дороге свою принадлежность к армии, потому что добираться из Владикавказа до Махачкалы пришлось через взбунтовавшуюся Чечню и раскаленный страстями междоусобного 92-го Грозный. Солдата в часть он вернул, но денег от начальника финансовой службы полка не получил. И зарплату, и командировочные начфин пообещал не раньше чем через месяц. Дома Чихорию-младшего ждут жена-армянка и двухлетняя дочь. Им почти нечего есть. Семья дезертира нагрузила сына и его командира в дорогу продуктами, но Георгий постеснялся брать что-либо съестное домой, пользовался гостинцами только в пути.

После командировки старшему лейтенанту Чихории дали день отдыха, и вот он – у родителей, в старой трехкомнатной квартире посреди Владикавказа, продрогшего от ранних холодов осени.

Георгий рассказывает о своих делах скупо, подбирая слова, стараясь не расстроить мать. Мать вздыхает, все-таки расстраивается и, шаркая тапочками на сухоньких ногах, идет на кухню разогревать в духовке крупный речной песок из буйного Терека. Раскаленный песок она сыплет в холщовый мешочек и прикладывает к мужниной болячке. Грузное тело полковника Иллариона Чихории вздрагивает от ожога, он черным огненным глазом стреляет в супругу:

– Надя, осторожнее – печет!

– Ларик, потерпи, иначе месяц проваляешься тут! Неужели нравится ходить на четвереньках?

Иллариону Чихории не нравится ходить на четвереньках и не нравится болеть. Он чувствует себя в полной зависимости от своей послушной, воспитанной в кавказских традициях жены. Жена начинает командовать им, муж-грузин начинает страдать.

Но это полбеды. К страданиям морально-физическим добавились еще и морально-политические. По высочайшему приказу военное училище, где он преподает тактику и где учился его сын, закрывают и расформировывают.

– Такая учебно-материальная база! – с мягким грузинским акцентом говорит Чихория-старший. – Единственное у нас училище, где более-менее прилично готовили пехотных офицеров к действиям в горах! И все это – под нож! О чем они там, в Москве, думают?

Разве так можно? Что, войн в горах больше никогда не будет?!

Этот Кавказ – как пороховая бочка. Тут больше сотни народов и национальностей. И каждый нож за пазухой держит, норовит соседа зарезать и себе что-нибудь урвать.

Чихория-младший слушает молча, вздыхает и выходит на лестницу покурить. Ему обидно за училище, за армию и за страну, но не так, как отцу. Георгий надел погоны в смутное перестроечное время и более привычен к военной неразберихе и головотяпству последних лет. Чихория-старший со своими устоявшимися житейскими принципами болезненно воспринимает новости. Он впервые не знает, как прокормить семью: училищу, как и мотострелковому полку, где служит сын, уже третий месяц не дают денежного довольствия.

– Генерал Соколов из своего кабинета почти не выходит, на утреннем разводе боится офицерам в глаза смотреть. – Илларион Чихория качает крупной головой, когда-то укрытой жесткими черными кудрями, а теперь серой от седины. – Вот невезучий генерал! Командовал дивизией в Грозном – начался в прошлом году этот чеченский мятеж, сумасшедший Дудаев неизвестно откуда появился и неизвестно что затеял. В другие времена только дай приказ – разнесли бы к чертовой матери этот Грозный вместе с бандитами. А так – целую дивизию растащили, фактически – разгромили… Сколько оружия там оставили – ужас!

Жена Иллариона, шаркая тапочками, уходит на кухню готовить чай. Ей страшно слушать разговоры про оружие и мятеж. Женское сердце чует войну.

– И что, разве Соколов в этом виноват?! – продолжает Чихория-старший, глядя в стену перед собой и морщась от жгучего песка на пояснице. – Только назначили его начальником училища – опять беда!.. Я сокращения не боюсь: пенсию, слава богу, заслужил. Но ведь жалко, обидно – такое училище, такой преподавательский состав разогнать – разве это не вредительство?! Эх, нету Сталина! Иосиф Виссарионович быстро бы порядок навел.

Чихория-старший кряхтит и утыкается взглядом в картину на стене – подарок сослуживцев к юбилею их свадьбы с Надей: Святой Георгий в серебряном кафтане на белом коне летит над кавказскими холмами и пронзает серую мглу горящими очами.

Сын слушает отца, молчит и думает о генерале Соколове, придавленном обломками страны. «В другие времена Соколов, наверное, застрелился бы», – предполагает он.

За окном темнеет. В комнате включают свет. Чихории-младшему пора возвращаться к жене и дочери. Он накормлен, мать дает ему немного денег, жареных котлет и пару банок с консервированными помидорами и огурцами. Из комнаты выходит проститься с братом сестренка, влюбленная в одноклассника. У нее в серых (от матери) глазах – девичий густой туман. Ее мало волнуют безденежье в семье, смута в стране и растерянность в армии.

II

На улице моросит дождь. Георгий Чихория направляется домой.

На маршрутном автобусе он доезжает до окраины Владикавказа и шагает к военному городку, где живет и служит. Идти ему километра два. Справа и слева от дороги – пустырь, поросший кустарником. Этот отрезок пути офицеры называют «мертвой зоной», потому что здесь уже не ходит городской транспорт. Считается, что военный городок – это автономный поселок, а совсем не Владикавказ. Георгий шагает по растерзанному шоссе. Под его ногами шуршит выбитый из асфальта щебень. В правой руке Чихория несет матерчатую сумку с провизией.

Он идет из Владикавказа, как Наполеон из Москвы. За его спиной занимается пожар междоусобной войны. Чихория этого не знает. Георгий прокручивает в памяти разговор с отцом, думает о деньгах и представляет, как жена Майя сейчас нажарит картошки и они, несмотря на все сложности бытия, весело съедят ее с котлетами и солеными помидорами. Холодный октябрьский ветер треплет полу его офицерской шинели. Над головой Георгия, в чернильной вышине, ползут грязные матрасы облаков. Они закрывают луну и звезды. Моросит дождь.

Чихория из-за темноты и увлеченности своими мыслями не видит притаившихся в придорожном кустарнике молодых людей. Им от пятнадцати до восемнадцати лет. Их шестеро. Они из соседнего поселка, населенного преимущественно ингушами. Все следят за Георгием и даже во тьме узнают в нем офицера. У Чихории резкая отмашка левой рукой и четкий строевой шаг. Щебень ритмично шуршит под его ногами.

Шестеро юнцов вырываются из укрытия и атакуют ночного пешехода. Они набрасываются на него молча, как голодные волки в зимней степи. Чихория, услышав топот дюжины молодых ног, едва успевает обернуться и поставить на обочину авоську с продуктами, чтобы отбить первый удар. Но ударов много. Георгий поначалу не чувствует боли, отмахивается руками и ногами. Жесткая шинель, как железная труба, сковывает его движения. Чихорию окружают, бьют сзади. У Георгия вспыхивают перед глазами звезды. Он падает. Его месят ногами и топчут. Тело его безжизненно вздрагивает от ударов.

– Шакал! – устало и зло говорит кто-то из юнцов и сплевывает на поверженного в грязь офицера густым кровавым плевком.

Вслед за ним по очереди сплевывают на Чихорию все нападавшие, затем подходят к авоське, пинают ее ногами, слышат звон, достают банки и бьют их об асфальт. Завершив свою трудную работу, юные победители растворяются в темноте.

Чихория долго лежит без сознания. Потом выныривает из обморока. Прислушивается к голосам своего измочаленного тела.

Это гул гибнущего Вавилона. «Подъем!» – лениво командует себе Георгий и начинает медленно, по частям, сгруппировывать свой рассыпанный организм, словно детский конструктор. Встает, пошатываясь. Ищет сбитую в бою фуражку. Натыкается на разбитые хрустящие осколки стекла и раздавленные грязными молодыми копытами котлеты. Скрипит зубами. Кровь начинает бурлить в его помятом теле. Взгляд мутнеет от наплывших слез. Находит фуражку, липкую от грязи. Оглядывается вокруг, пытаясь определить, где находится и куда идти дальше, и медленно, с клокочущим сердцем под заплеванной шинелью, хромает к военному городку, который тускло светится впереди. Внутри Георгия разливается желчь мести.

Чихория бредет в медицинский батальон. Солдат на контрольно-пропускном пункте долгим взглядом провожает измазанного грязью и кровью офицера, не спросив документы и цель прибытия. Дежурная молоденькая медсестра вскакивает из-за стола:

– Божечки, что с вами?! Подождите минуточку, я сейчас врача позову, – и вылетает в коридор. Георгий стоит посреди кабинета, стараясь расстегнуть пуговицы шинели непослушными разбитыми руками. Они трясутся, искромсанная кожа воспламеняется. У Чихории горит лицо, огонь злобы бушует в голове, обида сдавливает горло. Он ищет зеркало и находит его за спиной, возле двери.

Свое отражение не кажется ему таким жутким, как он предполагал после удивленных взглядов солдата с КПП и дежурной медсестры. Конечно, шинель и фуражка безнадежно грязные. Ссадины на щеках и скулах, засохшая кровь под носом, опухшая верхняя губа… Завтра все это будет выглядеть страшнее.

Георгий обнажает зубы. Зубы, красивые и белые, пока не выдают привычку хозяина к курению. Чихория без страха открывает ими бутылки. Но внутренняя часть одного коренного зуба откололась от удара, и язык теперь цепляется за острый край скола.

Тонкий, с горбинкой, унаследованный от отца грузинский нос чуть сдвинут со своей оси. Георгий ощупывает двумя пальцами хрящи. Похрустывает. Ясно – сломали. Но, в общем, лицо не изуродовано. Все раны в конце концов сойдут. А что нос кривой – так с лица воду не пить. И без кривизны нос выдавал национальное происхождение своего хозяина. «Чего стыдиться? – думает Чихория. – Кривой нос, как и шрамы, украшают мужчину…»

– Ну, где тут раненый? – с шумом распахнув дверь, в приемный покой врывается дежурный врач в белом халате, за ним – медсестра.

Георгий оборачивается. Коренастый, с широкими азиатскими скулами и сросшимися бровями, врач оглядывает Чихорию с головы до ног.

– Что случилось? – Он держит руки в карманах халата.

– Из города возвращался. Пацаны лет семнадцати, с ингушского поселка, толпой налетели. Недалеко отсюда – в «мертвой зоне».

– Просто так, ни за что?

– Просто так.

– Вот сволочи! Пора этих ингушских сопляков стрелять. Как считаешь?..

Георгий молчит. Злоба и обида есть, но стрелять Чихории не хочется. Эти пацаны одинаковы и у ингушей, и у осетин, и у русских, думает он.

– Раздевайся, и в процедурную! – приказывает врач и поворачивается к сестре: – Помоги ему.

Георгий снимает шинель. Левой рукой двигать больно, в боку что-то колет, он осторожничает.

– У вас тут кровь и проволока торчит какая-то, – девушка трогает пальцами продырявленную ткань. – Раздевайтесь полностью до пояса…

– Заостренная велосипедная спица, – врач говорит резко и громко. – Видно, воткнули сзади, прокололи шинель и китель, мышцу спины пробили, а затем вытащить не смогли и сломали. Или ты сам крутанулся в момент удара и сломал. Может быть заражение. – Кисти у врача волосатые, пальцы короткие и сильные.

По коже Георгия бегут мурашки. Сидеть голому до пояса в процедурной холодно. Октябрь заканчивается, но отопительный сезон еще не начался.

– Могли убить, сволочи. Я этих ингушат знаю еще по Казахстану, – декламирует врач. – Такой спицей человека запросто насквозь можно прошить. Моя бы воля, ввел бы вооруженное патрулирование и разрешил бы расстреливать на месте таких гадов. Как считаешь?

Георгий молчит, щупая языком острый край разбитого зуба. Он думает подговорить офицеров и устроить засаду на обидчиков.

Лучше брать их на «живца»: кто-то один гуляет в «мертвой зоне» и вызывает огонь на себя. А затем, когда нарисуются ингушские дьяволята, появится и «летучий офицерский отряд». Дело верное.

– Ты уже четвертый за эту неделю, – продолжает говорить врач. – Налетают толпой и бьют просто так: то ли для забавы, то ли чтоб унизить офицера. При этом ничего не забирают – ни денег, ни документов. Может, оружие хотят заполучить?.. У тебя все в целости? Проверял?

– Проверял. – Георгий поеживается. – Ничего не взяли. Жалко только сумку с продуктами. Родители кое-какую провизию передали. А то жить не на что. Не платят третий месяц.

– Никому не платят. Сам лапу сосу второй месяц. Пора забастовку устраивать. Как считаешь? – спрашивает, не требуя ответа, решительный врач.

Георгий молчит.

– Сейчас потерпи, я дренаж раны сделаю. Будет больно, – командует медик.

Георгий сжимает зубы, глубоко втягивает в себя прохладный воздух, аж густой от запаха медикаментов, и невольно вздрагивает от боли, будто в него втыкают раскаленный штырь…

– Ну, все. Свободен! – Врач выбрасывает в мусорное ведро использованный тампон. – Сейчас зайди к Вале, к дежурной, она запишет все, что нужно.

– Я вам шинель немножко почистила, – говорит медсестра.

Георгий благодарит и одевается, медленно и осторожно из-за боли в боку. Медсестра аккуратно, детским почерком записывает в журнал его данные, вычитывая их из удостоверения личности, и повторяет вслух, чтоб Георгий поправил, если будет неточность:

– Так… Поступил 30 октября 1992 года, в 23.00… Старший лейтенант Чихория Георгий Илларионович, 1968 года рождения, командир взвода войсковой части, – и начинает листать удостоверение в поисках номера.

Георгий называет пять цифр, подходит к зеркалу и оценивающе оглядывает себя – стройного чернобрового офицера с измазанным йодом побитым лицом. «Ну, вот, – думает, – теперь можно и домой идти. Не так сильно Майя с дочкой перепугаются. А то ввалился бы в квартиру окровавленный…»

– Сестра, а вы мне какую-нибудь бумагу дадите, чтоб освобождение от службы хоть ненадолго? А то мне завтра на «подъем» к шести утра… Ну, и чтоб не подумали, будто у меня «асфальтная болезнь» или по пьяному делу в драку ввязался. Рожа-то вся расписана.

– Какую-нибудь бумажку? – задумывается девушка.

– Вы же знаете, как у нас бывает. Без бумажки – ты букашка, а с бумажкой – человек.

– Ну, сейчас с дежурным врачом что-нибудь придумаем. Хотя все равно ваше командование узнает. Мы о таких случаях сразу докладываем. Так что сильно не переживайте.

– Ладно, тогда спасибо! Спокойного дежурства!

– И дай вам бог здоровья! Больше не ввязывайтесь никуда. Сразу убегайте. А то стыдитесь в форме при офицерских погонах убегать, вот и получаете.

Георгий молчит, хотя собирался что-то ответить, и выходит на улицу, где на КПП дежурный солдат чихает от простуды, звякая штык-ножом.

Чихория идет к своему ротному командиру – старшему лейтенанту Иванченко, чтобы доложить о происшествии и отпроситься со службы на несколько дней – раны зализать. Вечно взлохмаченный Сашка Иванченко с сигаретой в зубах слушает рассказ Георгия на лестничной площадке, морщится, глядя на лицо своего взводного, и кивает. Русые волосы его торчат в разные стороны.

– Нужно проучить этих сук, – цедит он слова вместе с сигаретным дымом. – Может быть, и на «живца» стоит попробовать…

Чихория бредет домой, размышляя, стал бы он стрелять в этих сопливых ингушей, если бы они попались ему на прицел, или нет.

Вряд ли, думает Георгий, но носы начистил бы. Злоба его еще не испарилась из побитого тела.

Майя, открыв дверь и увидев кривой нос и побуревшие раны на лице мужа, закрывает ладонью рот, чтоб не вырвался крик.

III

Под утро, в темноте, Георгий просыпается от странных звуков – сухого потрескивания, словно где-то далеко стреляют.

Прислушивается, но в роту к «подъему» не идет. Лежит в постели с открытыми глазами и вспоминает вчерашнюю драку. Сердце его вздувается от пробуждающейся злости.

– Шакалы! – вырывается у него шепотом.

– Что? – вскидывает заспанное бледное лицо Майя.

– Спи! Это я так, про себя.

Ворочаются оба и затихают. В углу на своей кровати сопит двухлетняя Тамара. Из-под одеяла торчит ее розовая ладошка…

Доспать семейству Чихория не дает перепуганный посыльный:

– Вас вызывают, товарищ старший лейтенант!

– Я же вчера предупредил ротного?! – возмущенно удивляется Георгий.

– Там «тревога», весь полк «на ушах», в городе и поселках стреляют, – задыхается от волнения и бега солдат и вытирает со лба пот.

Чихория идет одеваться и про себя ругается…

На общеполковой развод он опаздывает. Втихаря пробирается к строю своей роты и втирается на место рядом с ротным – старшим лейтенантом Иванченко.

– Что случилось? – шепчет Чихория.

Сашка поворачивает к Георгию широко распахнутые глаза:

– Слушай! – и кивает взлохмаченной головой, прикрытой линялой офицерской кепкой, в сторону командира полка, стоящего посреди плаца. За спиной командира шеренга его заместителей и начальник штаба. Среди них – подполковник Чахкиев, ингуш, заместитель комполка по тылу.

Над военным городком ползут сердитые тучи, грозясь дождем.

– …Ингушские экстремисты в течение ночи и сегодняшнего утра под лозунгом борьбы за создание Ингушской республики предприняли попытку вооруженного захвата Владикавказа и некоторых сел и поселков республики. Есть человеческие жертвы. – Командир делает паузу, и суховатое потрескивание отдаленных выстрелов становится слышнее. – Местные органы внутренних дел пытаются контролировать ситуацию. На окраинах Владикавказа и во многих населенных пунктах Пригородного района идут бои с ингушскими боевиками…

Голос у командира глухой, но полк стоит не шелохнувшись, и каждое слово прочно оседает в молодых похолодевших головах. Все смотрят на мертвенно бледного Чахкиева, уважаемого за порядочность и деловитость.

– Руководство Северной Осетии обратилось за помощью к правительству России и к Министерству обороны. Нами получен приказ: немедленно взять под охрану важные народно-хозяйственные и административные объекты города и республики…

Опять пауза. Командир опускает голову, делает три шага вдоль строя и возвращается на прежнюю точку, вместе со всеми слушая эхо далекой автоматной очереди.

– …Я получил указание командира дивизии усилить караулы и выставить охрану у жилого городка для защиты семей военнослужащих – ваших жен и детей, товарищи офицеры!

Чихория смотрит на Иванченко. У того играют желваки и пульсирует висок.

– …Всех отозвать из отпусков и увольнений! В город никому не выезжать, включая членов семей! Каждому подразделению будет поставлена боевая задача по охране и обороне народно-хозяйственных или военных объектов…

Опять пауза. Холодный ветер треплет полу шинели командира полка. Заместитель по тылу Чахкиев стоит за его спиной с опущенной головой.

– …Разрешено применять оружие на поражение. Но – подчеркиваю – только в случае непосредственной опасности для жизни личного состава либо угрозы захвата или разрушения вверенного для охраны объекта. Желательно, конечно, избегать излишнего кровопролития…

Чихория сжимает кулаки, сердце его под жесткой шинелью распухает и уже не помещается в груди. Комполка продолжает свою речь глухим голосом, перебивая отдаленную пальбу:

– …По приказу командира дивизии тем подразделениям, которые будут охранять отдаленные от полка объекты, придаются военные врачи из медицинского батальона. Командирам всех степеней обеспечить личный состав, убывающий на эти объекты, сухим пайком на трое суток, максимумом боеприпасов и средствами связи…

На крышу казармы падает шальная пуля. Трескается лист шифера. Командир полка удивленно смотрит в раздувшееся от воды небо. Нет, это еще не дождь и не град, понимает он.

– Разойдись! – кричит. – Комбатам и командирам отдельных рот зайти в штаб полка!

– Это война, Саня, – тихо говорит Георгий, обращаясь к Иванченко.

– Хрен его знает, – ротный смотрит стеклянными глазами.

– Саня, Дудаев поддержит ингушей, – Чихория хватает своего командира за рукав. – Тут будет полная жопа огурцов!

– Жора, – Иванченко вздыхает, – я думаю, кому-то нужно, чтоб в драку ввязался Дудаев и появился повод для похода на Грозный.

Чихория цепенеет. Ротный выступает перед топчущимися в нерешительности и испуге солдатами и командует идти в казарму.

Георгий на ходу достает из кармана сигареты. Никто не обращает внимания на его разбитое лицо. Смотрят на крышу казармы, куда упала шальная уставшая пуля.

IV

Толстомордый «Урал» с высокими бортами без тента ползет по разбитой дороге и пукает от натуги. В кузове сидят шестеро солдат в грязных ватных куртках. Среди них – Рамазанов, которого недавно после побега вернул в часть Чихория. Солдаты молчат, дрожа от волнения и воюя в душе со своим страхом. В кабине между водителем и Георгием сидит капитан Джаканов – медик, пользовавший Чихорию вчера вечером после драки. В узких азиатских глазах капитана бегают испуганные мышки зрачков.

– У вас что, даже бронетранспортеров нету? Как можно на грузовиках воевать? – перекрикивая рев «Урала», спрашивает медик.

– Нету, – отвечает Георгий. – У нас в дивизии почти все мотострелковые батальоны на «Уралах». Есть, правда, некоторые подразделения на БМП и БТР, но в основном – грузовики.

– Кошмар какой-то! Как считаешь? Конец двадцатого века, а у нас – в одной из самых мощных армий мира – бронетехники нет. Хорошо хоть, что не на телегах едем! – Капитан старается перевести эмоции страха в возмущение.

– Если и дальше так будут снабжать горючим, как сейчас, то скоро станем ездить и на телегах, – с кривой улыбкой говорит Чихория. – А ты не знал, что у нас по штату «Уралы»?

– Откуда? Я в медицинской академии изучал штатную структуру полка только на базе боевых машин пехоты и бронетранспортеров. Никому и в голову не приходило, что где-то их нет, – перекрикивает гул мотора капитан.

– А здесь давно служишь? – втягивается в разговор Чихория.

– Сколько б ни служил – что я знаю в своем медбате, кроме побитых морд, грибка на ногах и вывихнутых конечностей? Иногда, правда, аппендициты еще бывают… В любом случае у больных не спрашиваю, на чем они на учения ездят – на телегах или на БМП.

– Что ж ты хочешь? Этот Северо-Кавказский военный округ лет пятьдесят называли санаторно-курортным. Так аббревиатуру расшифровывали – СКВО. Здесь самое «страшное» вооружение было. Говорят, Т-34 только недавно заменили. Никто не думал, что округ может стать приграничным, а тем более воюющим.

Капитан испуганно глядит на Чихорию:

– Ты думаешь, он уже воюющий? Так считаешь?

– А ты решил, что воевать можно только с каким-нибудь иноземным супостатом типа американцев, немцев или турок и обязательно ядерными ракетами?

Капитан нервно закуривает и поглядывает на водителя, который не может сдержать улыбки, слушая разговор офицеров.

– Ты быстрей не можешь ехать? – злится на солдата Джаканов.

– Ползешь как черепаха!

Чихория улыбается и поворачивается к боковому окну. Машина едет мимо притихших дачных поселков. Холодный ветер качает голые ветки спящих деревьев и тряпки на гнилых оградах.

– Вон она, подстанция, – говорит медик, вглядываясь вперед. – А если ее уже заняли боевики? Как считаешь?

Чихория внутренне напрягается.

– Отбивать будем! – говорит резко, замораживая капитана холодом грядущего…

Четыре работника подстанции с охотничьими ружьями выходят на дорогу. К капитану обращается седовласый:

– Спасибо, что приехали. Давно вас ждем! Утром здесь была машина без номеров, «жигуленок». Мы ее отогнали…

Медик кивает на Чихорию:

– Он старший группы. Я всего лишь врач.

Седовласый с удивлением разглядывает молодого офицера с побитым лицом и наполняется недоверием.

– Несмотря на низшее звание, командую тут я, – говорит Георгий и трогает пальцами сдвинутый с места нос.

– Не обижайтесь, – продолжает седовласый, – но к вечеру пойдем домой. У нас семьи. Завтра кто-нибудь из наших обязательно будет. В каптерке кое-какие продукты, поешьте, если проголодаетесь…

Чихория обходит огороженную сеткой-рабицей подстанцию. С одной стороны к ней прилепилась незаконченная пристройка в два этажа с еще не вставленными окнами и дверями.

– Тут и будем располагаться, – показывает рукой Георгий на пристройку. – Она повыше старого здания, и стекол нет.

Джаканов внимательно следит за Чихорией, нервно курит и все время поправляет тяжелую сумку с медицинским реквизитом, перекинутую через плечо.

Георгий строит солдат и внимательно смотрит всем в глаза. У дезертира Рамазанова затравленный взгляд. Остальные тоже боятся, но хорохорятся.

– Трое – на крышу: пулеметчик, снайпер и ты, Козлов. Я, капитан и вы двое – на втором этаже. На виду не торчать, с оружием обращаться осторожно, а то друг друга с испугу перестреляете. Смотреть в оба: нападение может быть с любой стороны и в любую минуту. Водитель и Рамазанов – отдыхающая смена, находитесь в старом здании. Вопросы есть?

– Пожрать бы, – говорит плечистый сержант с пулеметом.

– Кушать по двое в подсобке старого здания. Там можно консервы разогреть и чай приготовить, да и вообще отогреться. Но на крыше чтобы как минимум два человека все время оставались. А ты, – обращается к водителю, – машину загони в пределы ограды. Мало ли что…

Поднимаются по засыпанной строительным мусором лестнице на второй этаж пристройки, затем на крышу. Обзор отсюда хороший.

Внизу расстилается огромный пустырь, поросший голым кустарником.

Вдали сквозь жидкую поросль просвечивает дорога.

– Если будут атаковать, то оттуда, – Чихория показывает на дорогу и пустырь. – Со стороны города вряд ли пойдут…

Капитан-медик до конца не верит в серьезность происходящего и с тоской посматривает на Георгия.

– Вот тут тебе и представится возможность пострелять в ингушей, – с иронией говорит ему Чихория, помня о решительных речах Джаканова в медбате, когда тот обрабатывал ему раны после драки.

– Ты не смейся, – мнется капитан и опускает свои азиатские глаза. – Я в Казахстане вырос, в маленьком поселке. Рядом село было – жили ингуши и чеченцы, высланные из этих краев. Так все угоны автомобилей и даже велосипедов – их рук дело. Все драки на дискотеках они затевали. Скот угоняли у чабанов. Причем налетают кучей на одного и бьют, грабят. К ним даже милиция боялась ездить на разборки.

– Ну, вот тут им и отомстишь за нанесенные тебе в молодости обиды, – вздыхает Чихория, закуривает и с крыши спускается на второй этаж.

– Радиостанцию здесь установи! – приказывает солдату. – Аккумуляторы в порядке? Проверял?

– Вроде пашут. Щас проверю.

– Странный ты человек, – качает головой врач и поправляет сумку на плече. – У самого нос под глазом, а говоришь так, будто сочувствуешь ингушам. Так считать?

– Да разве дело в ингушах? – Георгий наваливается грудью на подоконник, сплевывает с высоты второго этажа и следит за полетом слюны. – Все люди одинаковы. Есть плохие, есть хорошие.

Я так думаю, вся эта каша заварилась, чтобы Дудаева выманить из берлоги и втянуть в войну. Так сказать, одним махом покончить со всей этой националистической смутой.

Это была мысль Иванченко. Но Чихория с ней согласился и усвоил.

– Что-то я сомневаюсь, – приваливается плечом к неоштукатуренной стене врач. – Кому сейчас серьезная война нужна? И так в стране бардак. А потом, разве можно здесь что-нибудь разобрать, в этом многонациональном хаосе? Как считаешь?

Георгий молчит, щупая языком разрушенный зуб.

– Знаешь легенду о вавилонской башне? – спрашивает Джаканов. – Задумали люди когда-то построить башню, чтоб до небес была и до Бога доставала. Высокую построили. Но Бог рассердился, что с ним люди хотят уравняться, и смешал их языки. Тогда строители перестали понимать друг друга, перессорились, начались междоусобицы. В общем, башня рухнула и передавила многих строителей.

– Это ты на социализм намекаешь и «мудрую ленинскую национальную политику»? – поднимает побитое лицо Георгий.

– Ни на что я не намекаю. Просто говорю, что этот Кавказ – как развалившаяся вавилонская башня. Все тут намешано – и народы, и языки, и вера, и экономические интересы. Никто тут не разберется так, чтоб все остались довольны. Только сила способна держать всех в узде. А силы у России пока нет. Или уже нет. В свое время еще можно было что-то сделать, но момент упустили. Как считаешь?

– И теперь нас будут бить по морде, – иронично поддерживает его тон Георгий. – Как вот меня, а мы будем кровавыми соплями утираться.

– Да я же тебе поэтому и говорил еще вчера, что такие выпады надо душить в зародыше. Не грех вначале двух-трех расстрелять, чтобы потом две-три тысячи не умирали от национальной резни. Как считаешь?

– Ну вот тебе и карты в руки! – Чихория щупает свой грузинский нос. – Сейчас постреляешь и предотвратишь большую кавказскую войну.

– Надо будет – постреляю, – огрызается капитан и поправляет сумку с красным крестом.

– Ну, а я пойду огневые позиции проверю и людей проинструктирую, пока ты будешь к стрельбе готовиться, – и показывает капитану спину с болтающимся на ней автоматом.

В углу солдат копошится возле радиостанции. Джаканов снимает с плеча сумку и ковыряется в ней, ничего не видя перед собой и не зная, что делать. Начинается дождь. Противный осенний дождь.

– Товарищ старший лейтенант, промокнем же насквозь здесь, на крыше, – ноет плечистый сержант. – Может, мы спустимся на второй этаж, пересидим? А чуть что – мы, как штык, наверху.

– Ладно, – поеживается от холода Чихория и, еще раз оглянув местность, спускается вниз вместе с солдатами.

– Ну-ка выйди на связь с «Сосной»! – говорит радисту. – Я начальству доложу, что мы к отражению «супостата» готовы.

Джаканов вздрагивает от слов Чихории и поворачивает степное свое лицо к оконному проему, где вуаль дождя затемняет мир.

Солдаты садятся у стен на корточки.

V

Сырая осенняя ночь наваливается на подстанцию и съедает паутинку проводов над пустырем.

– Курить только на втором этаже, где-нибудь в закутке! – инструктирует Чихория солдат. – На крыше и в окнах – чтоб ни одного огонька! А то нас тут в момент вычислят!

Все пялятся на влажный мрак и изредка переговариваются шепотом. Долго ничего не происходит, и тревога в душах убаюкивается. Далеко за пустырем дырявят темноту огоньки фар, доносится урчание двигателя, и снова тишина и ночная темень.

– И что, мы тут трое суток сидеть будем? Как считаешь? – не выдерживает скуки медик.

– Сколько надо, столько и будем сидеть, – вздыхает Чихория, прислушиваясь к вспыхнувшей где-то далеко перестрелке.

Он смотрит на светящиеся стрелки своих командирских часов, меняет караул. Из старого здания подстанции приходит Рамазанов с напарником, а двое солдат – автоматчик со второго этажа и Козлов с крыши – уходят в каптерку погреться и поспать.

– А мы с тобой спать вообще, что ли, не будем? – интересуется капитан.

– Я буду дежурить, сколько смогу. А ты иди отдыхай, – говорит, зевая и поеживаясь, Чихория. – Когда станет невмоготу, я тебя разбужу. Сменишь меня. Кто-то из офицеров постоянно должен быть здесь.

Ветер шумит в мокром кустарнике. Слышны осторожные шаги медика на темной лестнице. И совсем пока не слышен полет пули из снайперской винтовки. Хлопок выстрела ударяет в уши уже после того, как свинцовый плевок попадает чуть ниже сигареты, закуренной водителем на крыше в нарушение приказа Чихории.

– Товарищ старший лейтенант! – орет растерянный сержант. – Савчука в шею ранило!

Георгий бежит на крышу и подползает к солдату. Водитель сучит ногами, в его горле булькает кровь, в окостеневших губах продолжает дымить сигарета.

– Я же вам говорил – не курить, придурки! – зло шепчет Георгий. – Смотрите в оба, откуда бьет, гасите его, суку!

Он тащит раненого вниз, на второй этаж, как мешок с картошкой.

– Капитан, где ты? Помоги! – зовет Чихория, надрываясь от тяжести и спотыкаясь в темноте.

Водитель хрипит. Георгий укладывает его возле стены, выглядывает в окно и снова зовет:

– Джаканов, где ты?

Над головой Чихории пролетает пуля и чмокается с бетонной стеной.

– Ух, блин! – удивляется Георгий и приседает. – Огонь! Что вы все, попримерзали?!

Солдаты клацают оружейными предохранителями и затворами и, не глядя, выпускают по пустырю сумасшедшую свинцовую свору.

– Прекратить! – орет после долгого грохота Чихория, испугавшись перерасхода патронов, и осторожно выглядывает в окно.

Ни зги не видать. Он выставляет свой автомат с ночным прицелом и всматривается через окуляр в зеленую светящуюся муть.

– Стреляют только те, у кого ночные прицелы! – командует Георгий.

Под стеной клокочет горлом водитель.

– Джаканов, блядь! – орет Чихория и, не дождавшись ответа, командует: – Рамазанов, найди капитана и приведи сюда!

Рамазанов отрывается от стены и направляется к лестнице. Две пули – от короткой автоматной очереди и снайперской винтовки – хлопаются в его сырую ватную куртку. Солдат с грохотом падает и царапает судорожными руками цементный пол. На крыше сержант включает свой пулемет, заглушая стон Рамазанова и мат Чихории.

Георгий ползет к солдату и ощупывает его ватник. Ладонь вляпывается в кровавое болото.

– Живой, земляк? Живой? – шепчет взводный.

– Больно, – скрежещет зубами Рамазанов.

– Где же эта падла Джаканов? – шипит Георгий и ползет к лестнице.

Капитан сидит на корточках в углу площадки между вторым и первым этажами, обхватив голову руками. Чихория натыкается на него в темноте.

– Ты что, ранен? – спрашивает Чихория, чувствуя, как дрожит Джаканов.

– Да. Нет… – задыхаясь, отвечает медик.

– Да или нет?! – Георгий начинает понимать, что капитан не мог быть ранен – пули сюда не долетают. Взводного бьет ток злости. – Вставай, сука! Там люди без тебя подыхают! – кричит Чихория и пинает, пинает, пинает сапогами окаменевшее, скрюченное страхом тело Джаканова.

– Не могу! – истерично шепчет капитан. – Не могу! Не могу!

– Вставай, падаль! – месит его ногами Георгий. – Вставай!

На лестнице внизу слышны шаги. Это из подсобки прорвалась отдыхавшая смена. Чихория останавливается, перестает бить медика, забирает его сумку и идет к раненым. С крыши пустырь поливает огнем пулеметчик. Изредка хлопает снайперская винтовка.

Георгий расставляет прибывших на подмогу солдат у окон и на карачках ползет к раненым. Что делать с пробитой шеей, он не знает и просто переворачивает водителя лицом вниз, чтоб не захлебнулся кровью. На Рамазанове разрывает куртку и затыкает сочащиеся дырки в груди кусками бинта и ваты.

– Потерпи, братан! – шепчет взводный. – Я к тебе в Дагестан еще на свадьбу приеду.

– Больно! – надрывно стонет солдат и царапает ногтями бетонный пол.

С пустыря с шипением взлетает осветительная ракета, повисает над подстанцией, и тут же по стенам пристройки цокают пули. По полу ползет прямоугольник света от окна. Подбородок водителя стоит в черной лужице крови. У Рамазанова сверкают оскаленные белые зубы.

– Не высовываться! – кричит Георгий и направляется к лестнице на крышу.

– Сколько их там, засек? – спрашивает у сержанта, чувствуя, что лег в лужу и вода подбирается к телу.

– Трое, – отвечает пулеметчик, не отрываясь от ночного прицела. – Снайпер вон там, за деревом, автоматчик – вон там, в прогалине, и еще один где-то тут недалеко ракету пустил. Но наверняка уже сменил позицию.

– Ну, это еще не все, – размышляет вслух Георгий. – Еще может сидеть без звука кто-нибудь, чтоб прикрывать их отход и перемещения. Да и на случай нашей контратаки, если решим прочесывать.

– А мы что, будем пустырь чесать? – удивленно смотрит на командира сержант, пытаясь поймать его взгляд, но взводный не отлипает от окуляра своего «ночника».

– Нет, ничего чесать мы не будем, – успокаивает пулеметчика Георгий и ползет к снайперу на другой конец крыши.

– Откуда они взялись? – не может прийти в себя солдат.

– На машине, видать, подъехали. Помнишь, фары светились пару часов назад? – говорит Чихория.

– Долго они нас, гады, выпасали, – вздыхает снайпер.

– Профессионалы. Наверняка воевали в Абхазии. Слишком уж грамотно работают. И стреляют – не то что вы, замудонцы, – вздыхает Георгий и вспоминает о раненых. – Учили вас, учили…

– Что «учили»?! – шепотом возмущается снайпер. – Лично я полгода то боксы для техники строю, то казарму ремонтирую. Винтовку в руках пятый раз в жизни держу!

– Ладно! – обрывает жалобы взводный. – Держишь, вот и держи! Твое дело хоть приблизительно в цель стрелять. Ты их видишь?

– Двоих видел.

– Не попал, конечно? – скорее утверждает, чем спрашивает Георгий.

– Попадешь тут…

– Ладно, хоть наблюдение веди хорошо. У нас на всех только три ночных прицела. Один у тебя. Гордись и отработай!

– Понятно. Как там наш раненый?

– Раненых уже двое. Рамазанов две пули в грудь схлопотал, – вздыхает Чихория. – Боюсь, не выживет…

– Ё-мое! – отрывается от «ночника» снайпер.

– И врач, собака, в шоке! – взводный кривится и сплевывает.

– Как – в шоке? – не понимает солдат.

– В шоке – как в жопе! – не сдерживается Георгий и слушает отдаленную перестрелку: где-то возле города воюют.

– Дай-ка мне винтовку, попробую достать хоть одного гада, – подвигается он к солдату.

Долго всматривается в безжизненные кусты, ждет, что качнется ветка или шевельнется ствол оружия. Но все мертво. Лишь эхо далекой пальбы да тяжелое дыхание солдата рядом тревожат ухо Чихории – напоминают, что мир вне зеленого прицельного круга живет и дышит.

У Георгия начинает слезиться глаз. Взводный готов уже отдать винтовку снайперу, но час его настает. Он замечает движение. Это взмахи чьей-то руки. Чихория прицеливается в то место, где к руке должно быть приделано тело врага. Он плавно нажимает на спусковой крючок, и приклад сильно толкает его в плечо отдачей выстрела. Георгий старается высмотреть результаты своего огня, но бетонную стену над ним начинают грызть пули автоматной очереди из кустарника. Свинцовая стайка пролетает над ним, вздыбливая легким сквознячком волосы на голове. Чихория прижимается к сырому бетону и лежит в раздумье: «Попал, не попал?» Темное влажное небо вспарывает осветительная ракета. Шипит и пенится в вышине, мертвенным светом озаряя сверкающую лужами крышу. Два автомата из кустарника поливают пристройку подстанции. Солдаты прижимаются к стенам, как к женщинам, отдавая холодному бетону тепло своих дрожащих тел.

– Сволочи! – шепчет Чихория врагу и ползет к дыре, ведущей на второй этаж, где захлебываются кровью его подчиненные.

Ракета умирает в черной пасти неба. Автоматы в кустах умолкают. Взводный в темноте окликает радиста:

– Дай мне Сосну! Доложить нужно.

Радист ковыряется в углу возле своего железного ящика, чтоб растормошить начальство радиоволной.

– Сосна? – Георгий старается говорить потише, чтоб не слышали атакующие, но внятно, чтоб разобрал абонент. – Докладывает Третий. Заняли объект в назначенный срок. Час назад подверглись нападению неизвестной вооруженной группы. У них снайперская винтовка и два автомата. Другие огневые средства пока себя не обнаруживали. Держим оборону. Объект под нашим контролем. У нас двое раненых. Оба тяжело. Один в шею, другой в грудь. Нужна срочная эвакуация…

Чихория прижимает к голове наушник, Сосна спрашивает, нельзя ли оказать помощь раненым на месте, ведь со взводом находится профессиональный врач. Взводный мнется, не зная, что ответить. Душа не пускает рассказать правду про медика.

«Стучать» на Джаканова Георгий не хочет.

– От него мало проку, – говорит он Сосне. – Ранения очень тяжелые…

Сосна, поразмыслив секунду-другую, отвечает, что сейчас послать за ранеными некого, пусть врач делает все возможное: «Продержитесь до утра».

– Есть продержаться до утра! – сдерживая эмоции, говорит Георгий и бросает микрофон с наушником на пол.

– Больно! – ворочает жерновами челюстей Рамазанов, кроша свои красивые зубы. – Больно!

Взводный на карачках ползет через всю комнату, мимо измученного страданиями Рамазанова, к лестнице. Добравшись до окаменевшего капитана-медика, толкает его скрюченное от шока тело.

– Джаканов, браток, я тебя умоляю – помоги ребятам! Помрут.

Джаканов всхлипывает.

– Я тебя понимаю, – Георгий садится рядом с ним на корточки. – У меня тоже жена и дети, родители старые и больные в городе. Даже не знаю, что с ними. Но я же не расплавился, держусь. А бойцы тем более.

Чихория закуривает.

– Я никому не скажу, что ты испугался. Дело житейское, с кем не бывает. Но мужики ведь к утру дойдут, кровью истекут. Нам с тобой отвечать. Приедут их родители, как мы с тобой будем в глаза матерям смотреть? Они же нас разорвут от горя. А?

Георгий замолкает, прислушивается к стонам Рамазанова и шепоту солдат у амбразур. Стрельбы нет.

– Дай курнуть, – поднимает голову Джаканов, забыв, что у самого есть в кармане курево.

Чихория сует в его трясущуюся руку недокуренный бычок.

Капитан затягивается шкворчащей сигаретой, и Георгий видит его мокрое лицо с запухшими глазами.

– Пойдем, дорогой! – берет под руку капитана и тащит. – Поднимайся! Соберись! Ребята тебя ждут, надеются…

Джаканов распрямляет затекшие ноги, хрустя суставами, и идет за взводным, цепко держа в кулаке мокрый край его бушлата…

Пока медик возится возле раненых, включается за пустырем движок «жигуля». Георгий старается высмотреть свет фар. Но машина, захлопав дверцами, уходит вдаль без огней. Урчание мотора растворяется в треске далекой перестрелки…

– Посветите мне! – просит медик, и Чихория начинает жечь спички над восковыми перекошенными лицами раненых солдат.

Мелкий дождь шуршит на крыше, заставляя пулеметчика и снайпера дрожать от холода. Но стылые их тела не тронуты пулями.

Солдаты понимают это и не жалуются. Впереди длинная дождливая ночь.

Раненых перетаскивают в подсобку старого здания, и Джаканов при электрическом свете до утра колдует над ними, пачкаясь чужой кровью.

Чихория до рассвета бегает со своего поста к врачу, интересуясь состоянием солдат.

– Джаканов, родной, не дай мужикам помереть! Я тебя в задницу поцелую, если выживут, – говорит он уже забывшему страх медику и снова уходит в пристройку…

Утром еще моросит, когда на смену Чихории и его людям приезжает на грузовике лейтенант Сергей Невестин со своим куцым вторым взводом.

У Невестина красивое молодое лицо и полный юношеского боевого азарта взгляд. Он видит, как в кузов грузят раненых солдат, и бледнеет:

– Живы?

– Живы, слава Богу и врачу, – говорит Георгий и трет усталые, красные глаза.

– Обслуживающий персонал подстанции есть? – спрашивает Невестин.

– Пока нет. Возможно, и не будет. Но там все на автоматике работает.

Георгий рассказывает Сергею о ночном бое и учит, как правильно обороняться.

Оба офицера бродят по пустырю в поисках следов нападавших.

Находят пустые гильзы и кусок окровавленного бинта. Они видят кровь врага. Георгий понимает, что это итог его выстрела из снайперской винтовки, и радуется своей меткости. Он впервые в жизни пролил чужую кровь. В бою. Георгий не думает об этом долго и остро. Он устал…

VI

В кузов «Урала» лезут продрогшие за ночь солдаты взвода Чихории с почерневшим от стрельбы оружием. Джаканов направляется к кабине, берется за ручку дверцы, но Невестин окликает его:

– Товарищ капитан, вам просили передать приказ – оставаться здесь с нашим взводом!

Врач поворачивает к офицерам удивленное лицо, вздыхает и опускает плечи. Он долго смотрит себе под ноги. Затем достает из кармана авторучку и блокнот, вырывает оттуда лист и садится на подножку машины, пристроившись писать.

Чихория и Невестин наблюдают за ним молча.

– Георгий! – зовет взводного Джаканов. – Эту бумажку передашь вместе с ранеными нашим ребятам в медбате. Здесь написано, что я им делал, и перечислены препараты, в которых я сейчас нуждаюсь. Пусть передадут мне при первой же возможности… Мало ли что тут еще будет.

Чихория берет листок и обнимает врача, прижавшись своим побитым, заросшим щетиной лицом к гладкой азиатской щеке капитана.

– Джаканов, спасибо тебе! – Голос Георгия дрожит. – Я всем расскажу, какой ты молодец.

– Да ладно! – вздыхает медик. – Извини, что я сдрейфил вначале.

Он поворачивается к Невестину, делает к нему пару шагов и протягивает руку:

– Ну что, будем знакомиться? Я Джаканов, из медбата…

Чихория садится за руль, хлопает дверцей и запускает двигатель. Водитель с перевязанной шеей лежит в кузове, смотрит в сочащееся влагой небо и начинает засыпать. В его раскрытый рот падают мелкие капельки дождя…

Чихория рулит к медбату. В кузове раненые, уставшие от боли, стонут в беспамятстве. Черный дым пожаров стелется над крышами поселков. Воют и скулят во дворах недобитые собаки. Георгий не слышит этого звериного плача. «Урал» с запотевшим от дождинок лобовым стеклом глушит своим ревом все живое. Только автоматная трескотня царапает слух.

Возле КПП своей части он притормаживает. Перед воротами огромная толпа осетин – мужчин и женщин – с горящими глазами.

Они машут кулаками и требуют оружия. Заплаканные, онемевшие дети сидят у матерей на руках, сгорбившись от рева людей. Осатаневший от диалога с народом майор Савинов, заместитель командира полка по воспитательной работе, стоит на горбатой спине бронетранспортера и, воздев руки к простуженному небу, хрипит:

– Братья и сестры! Мы не можем вам дать оружие!.. Мы сделаем все возможное, чтобы защитить вас и ваших детей от ингушских экстремистов!.. Наши офицеры и солдаты…

Объяснения его тонут в гуле. Две сотни распахнутых темных ртов обстреливают Савинова. Высохшая, как мертвое дерево, женщина в черном платке взбирается к нему по борту бронетранспортера. Чихория пришпоривает своего железного коня и едет в медбат…

– Старлей, золотой мой! – говорит Георгию хирург с воспаленными от бессонной ночи глазами. – Что я с ними буду делать?! У нас ни врачей нет, ни места в палатах. Операционная загружена под завязку. Гони своих ребят сразу в гарнизонный госпиталь!

Он становится на колесо и заглядывает в кузов. Продрогшие солдаты сидят на скамейках, держа над ранеными тяжелое от небесной влаги фиолетовое одеяло, конфискованное на подстанции.

– У тебя тут места полно. Возьми еще несколько человек! Я распоряжусь, чтоб раненых сюда загрузили.

– Я не имею права… – начал было Чихория, но вспоминает, что через толпу у ворот в полк все равно не прорваться. – Ладно. Несите людей сюда!

– Мы мигом! – Врач, пошатываясь от усталости, идет в хирургический корпус.

Выезжая из военного городка, Георгий оглядывается на свой дом. Он на окраине. Возле подъезда стоит танк с закрытыми люками. Окна в доме целы. Чихория облегченно вздыхает.

«Урал» мчится по шоссе, прижимаясь к обочине. Навстречу с дымом и свистом летят боевые машины пехоты, кроша гусеницами асфальт.

– Господи! Что тут творится? – спрашивает он нового пассажира – молодого русоголового прапорщика из медбата, сопровождающего раненых.

– Кударцы, – отвечает сосед с печальными глазами, выдыхая едкий дым «Примы». – Вы не гоните так, товарищ старший лейтенант, не дрова везете…

– Какие еще кударцы? – удивляется Чихория, сбавляя скорость.

– Кударцы – южные осетины. Ополчение из Цхинвала. За два с половиной часа через перевалы пришли. Опытные боевики. С грузинами воевали, – и косится на грузинский нос Георгия.

– Звиздежь! Не может быть, – качает головой Чихория. – Это же почти двести километров, да через гору, да на гусеницах!..

– Мало того, они шли ночью. – Прапорщик выбрасывает окурок в окно.

– Тем более звиздежь, – говорит Чихория. – Ты же военный человек: должен понимать, что такого быть не может.

– По чем купил – по тому и продаю… Не верите – как хотите. Но они уже вчера утром тут были. Сутки воюют… А вы что, ничего не знаете?

– Я подстанцию охранял. Не в курсе.

– Ясно… Так вот, говорят, кударцы и наши десантники ингушей из города выбили. Теперь в поселках бои идут.

– А десантники откуда взялись?

– Ясно, откуда – с неба… А вам кто облицовку отрихтовал? – спрашивает прапорщик, рассматривая побитое лицо офицера.

– «Враги народа», – без долгих объяснений отвечает Георгий.

– Понятно. – Сосед отворачивается, чтобы спрятать улыбку.

Из госпиталя Чихория едет к родителям по затаившемуся городу. Только бронетранспортеры да грузовики с вооруженными людьми шныряют по вымершим улицам. Сырой воздух тяжел от дыма пожарищ – горят ингушские дома. Сердце Георгия бухтит от волнения…

Двое солдат и прапорщиков из медбата остаются сторожить разгоряченный беготней «Урал». Остальные поднимаются со своим взводным в квартиру. Они молча наблюдают, как мать при виде измочаленного лица сына мужественно сдерживает крик и не падает в обморок. Она ведет солдат на кухню, кормит их домашними пирогами и ставит чайник.

Георгий, не раздеваясь, усаживается рядом с постелью скошенного радикулитом отца. Мать, обеспечив работой голодные солдатские рты, приходит слушать сына. Светлана подпирает стену уже сформировавшимися женскими плечами и смотрит на брата. В школе отменены занятия, и она скучает по мальчику-кударцу. Но сейчас любовь отодвигается на второй план. Она вместе с родителями слушает, как ингуши расписали лицо Георгию и воткнули в бок спицу. Чихория-младший рассказывает, что сторожил подстанцию, но о ночном бое не говорит. Рассказ его короток и скуп на прилагательные и ругательства. Тем не менее мать плачет выцветшими глазами и сморкается. Отец насмерть душит подушку сильными руками и мотает головой. Светлана поднимает покатые плечи и слабеет в коленках.

– Боже, какие сволочи! – вздыхает мать. – Кто бы мог подумать! Десятилетия жили в мире и согласии. И вот, пожалуйста… В ночь с 30 на 31 октября (когда ты ушел от нас домой) почти все ингуши, живущие во Владикавказе, покинули свои дома и квартиры, – говорит Чихория-старший. – Видно, акция была тщательно спланирована… На здании университета сидели снайперы. Еле выкурили оттуда…

– Гарик, что тут вчера творилось! – вступает в разговор мать. – Ингуши стреляли, как на охоте. Женщины, дети, старые люди… Кто на мушку попался, в того и били. Рассказывают про одного ингуша: тридцать лет прожил в дружбе с соседями-осетинами, вместе водку пили, праздники отмечали, дома строить друг другу помогали, а утром 31-го числа пришел с винтовкой и всю семью осетин, с которой тридцать лет дружил, в заложники увел. Вот какая подлость. Тридцать лет злобу таил!..

Георгий слушает и медленно закипает. Кровь в нем начинает бурлить. На кухне солдаты чавкают и сгребают нехитрую снедь, позабыв о национальных распрях.

– Наши ребята с кафедры ко мне вчера вечером заходили, – включается Илларион Чихория. – Говорят, Москва среагировала мгновенно. В Моздоке высадилась дивизия внутренних войск, в Беслане – десантники… Как вмазали этим бандитам – летели вверх тормашками из города, как шведы под Полтавой… А местные власти растерялись. Если бы не кударцы – ополчение из Южной Осетии – и несколько здешних отрядов самообороны, ингуши бы город взяли. Это как пить дать. Не знаю, что бы тогда было…

– Гарик, ингуши беременным женщинам животы вспарывали и неродившихся детей выбрасывали. Огрубленные головы осетин на заборы вешали. Ужас, что творилось! – причитает мать.

– Правда, говорят, русских не трогали. Утром 31 октября в поселках люди проснулись, а у них на воротах мелом написано: «русские». Эти дворы не грабили, жильцов не убивали и в заложники не брали, – вносит новую ноту в разговор полковник Чихория. – То есть ингуши работали по четкому плану. Это не стихия. Тут другое…

Георгий вскакивает со стула и начинает ходить взад-вперед по комнате, держа двумя пальцами сдвинутый со своей оси нос.

– И что интересно: чуть ли не в один день все ингуши с ближнего, дальнего зарубежья, из Сибири, Дальнего Востока съехались. Руслан Аушев уже в Назрани сидит… – говорит Чихория-старший. – Десантники колонной в один поселок входят, а по ним из гранатометов как влупят! Две машины сожгли, майор-комбат, пара младших офицеров, десяток солдат погибли. Генералу Чиндарову (он десантниками командует) когда об этом доложили, он Аушеву позвонил и сказал: если хоть один выстрел с ингушской стороны еще будет, то его десантники сметут с лица земли весь населенный пункт, откуда будет вестись прицельный огонь. И сразу все сопротивление стихло.

– А кударцы какие молодцы!.. – встревает Светлана. Семья смотрит на нее. Семья понимает, откуда ветер дует. А ветер дует от влюбленности в одноклассника-кударца. Светлана краснеет под взглядами трех пар глаз и опускает голову.

– Кто молодец, – включается Илларион Чихория, – так это наши курсанты. Как они грамотно построили оборону к югу от города! Конечно, руководил полковник Зайченко. Даже ни одного раненого на нашей стороне! Зато боевиков накрошили, как салата на свадьбу… И такое училище разгонять собираются… Преступники!..

– А Дудаев как на все это реагирует? – подает, наконец, голос Георгий.

– А что Дудаев… Пока неизвестно, – вздыхает отец. – Наш генерал Соколов, говорят, тоже по этому поводу переживает. Обиду на Джохара держит.

– Может, эта резня специально кем-то спровоцирована, чтоб выманить Дудаева из Грозного, втянуть в военную разборку и затем ввести войска в Чечню? – спрашивает Георгий, остановившись посреди комнаты.

Отец с трудом поворачивает к нему заросшее серой щетиной лицо. Мать поднимает на сына выцветшие заплаканные глаза. Сестра передергивает плечами. Солдаты, напившись чаю с пирогами, хотят курить, но не хотят уходить из теплой кухни, насыщенной вкусными запахами.

– Не знаю, сынок. Такие времена, что не отличишь хитрости от глупости, а подлости от добра… Вот смотри: приняли в Москве закон о реабилитации репрессированных при Сталине народов (вроде бы хорошее дело сделали), а что началось!.. Это же надо, чтоб одни народы полностью реабилитировать, другие народы надо с земли сгонять и дома отнимать. Кто ж на это пойдет? Получается, что этим законом только спровоцировали национальные распри…

Разборки в Чечне, вооруженное выступление ингушей и прочее – это все следствие или чьей-то подлости, или глупости. А простым людям, в том числе и армии, теперь приходится страдать. Ведь кому-то нужно гасить эти пожары… Вон, глянь в окно – сколько дыма! Ингушские дома горят. А в поселках что творится вокруг города?!

– Сынок! – сжимает сухие руки мать. – Мы всей правды не знаем и, может, не узнаем никогда. Поменьше думай об этом, поменьше разговоры разговаривай. Лишь бы эта война в большую не переросла. А ты старайся ни на кого зла не держать: ни на ингушей, ни на чеченцев. Еще не известно, кто прав, кто виноват, по какой причине эта резня началась. И ингушам досталось на свою долю мук, что и говорить…

– Ну, как же не злиться, мама?! – вспыхивает Георгий. – Морду всю и мне, и другим офицерам расписали под хохлому, за что – я их, что ли, выселял полвека назад? Спицу в бок сунули, чуть не убили – за что?! И потом, сколько можно обиды копить. У всех народов было горе, но никто ведь не озлобился так, как ингуши и чеченцы! Это уже, видно, такая национальная черта у них…

– Гарик! – хрустит костяшками пальцев мать. – Какая еще национальная черта! Не говори об этом, прошу! У тебя отец грузин, мать русская, жена армянка, у сестры кавалер – кударец… Тебе грех про какие-то национальные черты говорить!.. Бандиты – они у всех народов бандиты. Время просто сейчас такое – бандитское…

– Я никогда не думал о том, что у меня жена – армянка, – задумывается Георгий. – То есть я знал, что она армянка, но всерьез, как сейчас, не думал… Слава богу, мы с Арменией не воюем….

– А еще лучше, что не воюем с Грузией, – вставляет отец.

Повисает молчание. Георгий вскидывается:

– Кстати, как там Майины родители?

– Нормально. Живы-здоровы. Мы созванивались, – отвечает мать. – Жалко, что у тебя нет телефона. Как было бы хорошо! А то сидим здесь, переживаем… Как Майя, как дочка? Ты не сказал.

– Не знаю, не успел домой зайти.

– Как это не успел? – вскидывает белесые брови мать, а отец поднимает от подушки голову.

Георгий молчит. Он не хочет говорить о раненых, о спешке.

Рассказать – означает признаться родителям, что для него война уже началась, что он уже пролил чью-то кровь.

Выходят солдаты из кухни, благодарят хозяев за угощение.

– Да, ребята, смените там охрану, – спохватывается Георгий, – пусть тоже чаю попьют и перекусят.

Чихория-младший смотрит на картину художника-осетина. Святой Георгий в серебряном кафтане на белом жеребце летит над зелеными холмами Кавказа, пронзая серую мглу огненными очами. Чихория-младший любит эту картину. Сослуживцы отца подарили ее родителям на юбилей свадьбы.

– Не могу я, мам, теперь равнодушно думать и говорить об ингушах, – говорит Георгий, подавляя в себе желание рассказать о ночном бое и двух тяжелораненых солдатах. – И потом, ты же сама говорила, какие зверства и подлости они творили.

– Мало ли что я говорила, – вздыхает мать. – А как подумаю, что каждый народ сейчас свои обиды начнет лелеять и воевать с соседями за «справедливость», – страшно становится. Как бы хуже не было…

Хлопает дверь. Входят два солдата, охранявшие «Урал».

Переминаются с ноги на ногу в грязных сапогах. Мать семенит на кухню кормить их и гремит посудой.

– Гарик! – кричит сыну. – Иди тоже перекусить с ребятами! А то не евши национальные вопросы решать – последнее дело.

Георгий прислушивается к урчанию в пустом животе и еще раз вскидывает взгляд на картину. Ему кажется, что Святой Георгий летит на своем коне карать ингушских бандитов. Чихория-младший начинает гордиться, что отстоял ночью подстанцию, а главное – не раскололся на хвастовство родителям. Он идет на кухню, где его солдаты, не поднимая глаз на своего взводного, молотят пироги и обжигаются чаем. Георгий садится за стол и протягивает руку к тарелке. Замечает, что пальцы в засохшей крови – испачкался, когда таскал раненых. Он вскакивает и бросается к раковине – смыть. Мать не понимает нервозности сына и осаживает его:

– Гарик, не суетись. Чего ты нервничаешь?

Георгий смотрит на руки солдат. Они тоже не вымыты. Но мать не обращает внимания: думает – обычная грязь…

Чихория-старший отправляет дочку в свою комнату, ждет несколько минут и зовет к себе сына. Георгий с полным ртом подходит к постели. Мать суетится на кухне.

– Сынок, – тихо говорит отец, – не сегодня завтра будет ввод войск в Чечню…

Георгий перестает жевать и стоит с полуоткрытым ртом.

– Ребята наши из училища сказали, – продолжает полковник, глядя сыну в черные распахнутые глаза, – что армия будет отрезать от Чечни районы, преимущественно населенные ингушами, для создания Ингушской республики… Смотри там, осторожнее. Неизвестно, как среагирует Дудаев. Возможна война…

Георгий на ватных ногах возвращается на кухню и садится за стол. Есть больше не может. Ему хочется рассказать отцу все: про ночной бой, про Джаканова, про раненых, про то, что война для него уже началась… «Только разволнуются старики», – понимает Чихория-младший и поэтому молчит.

– Живее, мужики! – сердито подгоняет солдат. – И так засиделись тут.

У солдат изо ртов летят крошки. «Как дети», – думает Георгий. «Как дети», – думает мать.

– Да куда же вы летите?! – Она прижимает руки к высохшей груди и морщит лицо, готовясь заплакать. – Побудьте хоть часок! Когда же я тебя, Гарик, еще увижу?!

– Все, мам, пора. – И Георгий идет прощаться с родней.

Солдаты бухают сапогами, спускаясь по лестнице. Георгий чмокает мать в мокрую щеку и бежит следом.

Холодный, сизый от пожаров ветер гонит по улице янтарные листья и гудящую машину «Скорой помощи». Улучшения погоды не предвидится, и дым не поднимается в небо, а ползет по дворам и сочится в кабину «Урала», где старший лейтенант Чихория давит ногой на газ и нервно курит. Ему, видно, мало дыма горящего Отечества…

У военного городка стоит врытая в землю боевая машина пехоты, по обе стороны от нее – окопы. Над брустверами, как черепахи, двигаются солдатские каски. Где-то под ними – замурзанные солдатские лица. Георгий представляет себе выражение глаз.

Он проскакивает на «Урале» мимо блокпоста и тормозит у своего дома, спрятав машину за танк, у подъезда. Окна в доме целы, значит, танк не сделал ни одного выстрела. Чихория взлетает на свой этаж и стучит в дверь…

Пока Майя висит на его шее и дрожит от плача, Георгий смотрит на чемоданы, выставленные в коридор.

– Ты куда собралась? – спрашивает, наконец, у жены, чуть успокоившейся.

– Ну как же? А вдруг эвакуация… Городок обстреливали.

– Что-то я не заметил, – удивляется Георгий.

– В наш дом не попало, а в соседнем, который ближе к поселку, у многих стекла побило. Правда, все живы, но сейчас холодно, и жильцы по соседям разбрелись. Да и вообще женщины с детьми кучкуются у кого-нибудь в квартире и сидят скопом по пять-шесть семей, чтоб не страшно. Мужиков ведь нет.

– Как дочка? – спрашивает Георгий, все еще стоя в коридоре.

– Спит. Что ей? Каши наелась, куклу под голову и сопит в две дырки. Ты почему не проходишь?

– Майя, некогда. Я и так уже полдня мотаюсь, еще в полку не был. Чувствую, фитилей в задницу получу…

– Где мотаешься? – Майя вытирает глаза кулачками.

– Раненых возил, – неосторожно признается Георгий.

– Каких раненых? – замирает жена. Ее настежь открытые большие глаза сверкают влагой.

– Ну, в общем, зацепило там пару солдат…

– Ой, Гарик, я боюсь! – всхлипывает Майя и опять повисает на шее мужа.

– Только не канючь, пожалуйста! Все будет нормально, – раздражается Георгий. – Я был в городе, у своих стариков. Они сказали, что с твоими созванивались. Тебе привет. У них все хорошо…

Он стоит в обнимку с Майей несколько секунд и, похлопав жену по худенькой спине, говорит:

– Значит, так. Я в полку. К окнам не подходи – вдруг какая-нибудь пуля-дура! За Тамаркой смотри! Я побежал, – и стучит сапогами по ступеням.

– А поесть?! – кричит в распахнутую дверь Майя.

– Я поел дома! – доносится с лестницы.

– Дома… – повторяет тихо Майя. – А я где? – и закрывает дверь.

VII

Всклокоченный Сашка Иванченко в оружейной комнате копошится над патронными ящиками.

– Наконец-то! – вскидывает он лохматую голову, увидев Чихорию и его солдат. – Где ты лазишь? Мы уже тут подумали, что вы в плену или «пали смертью храбрых».

– Раненых в госпиталь возил, – оправдывается перед ротным Георгий.

– Оружие все на месте? – наседает Иванченко.

– Все.

– Кто ранен? – доходит, наконец, до Сашки.

– Рамазанов и водитель.

– От блин! Этот Рамазанов!.. – сердится Иванченко.

– У него серьезное ранение – две пули в грудь. Как бы концы не отдал, – объясняет Чихория.

– Только этого не хватало. Пол-Дагестана родни с кинжалами съедется на разборки. – Сашка устало садится на ящик с патронами. – Ставьте оружие в пирамиды! – командует столпившимся у дверей солдатам.

– Какая тут обстановка? – переводит стрелки разговора Георгий.

– Обстановка военного психоза! Не знаешь, какая обстановка! – бурчит ротный. – Без конца звонки, построения и совещания…

– А кого ж тут строить, если все на охране объектов? – удивляется Чихория.

– Во-первых, не все. А во-вторых, к вечеру весь полк будет в сборе.

– А взвод Невестина? Он же на подстанции! – поднимает брови Георгий.

– Кончилась охрана объектов. Всех наших меняют внутренние войска и милиция. Взвод Невестина и все прочие скоро будут тут. Короче, общий, а затем – «труба трубит, откинут полог и где-то слышен сабель звон…»

– Не понял? – опять вскидывает брови Чихория.

– Щас поймешь, – Сашка показывает глазами на солдат, бряцающих автоматами у шкафов. – Так! – привлекает ротный к себе внимание подчиненных. – Всем привести себя в порядок и приготовиться к построению на обед! Сразу после обеда – чистка оружия в течение получаса. Затем – все на отрывку окопов! Понятно?!

– Понятно! – гудят солдаты и вытекают из оружейной комнаты.

– Короче, – вполголоса говорит Иванченко, когда ружейка пустеет. – Как я тебе и говорил, идем на Чечню.

– Когда? – не удивляется Георгий и трогает двумя пальцами свой дрейфующий грузинский нос.

– А хрен его знает! Дана команда – ждать команду, а пока будем окопы рыть вокруг городка. – Сашка вздыхает и лезет в карман за сигаретами. – Это жопа, – задумчиво добавляет он.

– Никакая не жопа, – тоже достает сигареты Чихория. – В принципе это правильно. С этим чечено-ингушским кодлом надо кончать. Иначе никогда покоя не будет. – И смотрит сквозь стену вдаль, где Святой Георгий летит на белом коне карать врагов…

После обеда, выгнув к плачущим тучам горбы мокрых спин, солдаты машут лопатами. Замешенная с камнями глинистая земля чавкает под сапогами. Траншеи, как черви, ползут вдоль границы военного городка.

Сквозь черные деревья виден поселок, где живут в основном ингуши. Над деревьями кружит воронье. Птицы мечутся в сером воздухе, оглушенные стрельбой. Сизый дым липнет к их крыльям. В поселке ревут моторы, захлебываются лаем собаки, грохочут взрывы гранат и трещат автоматные очереди. Чихория смотрит сквозь черные деревья, раздутые осенними ветрами. Он угадывает, что творится в поселке. Там творится нечто страшное. Георгий хочет побывать там, но приказано рыть окопы и никуда не вмешиваться.

Взвод лейтенанта Невестина, замененный внутренними войсками, вернулся с подстанции, и Сергей стоит рядом с Георгием, следя за мечущимися в небе воронами. Его солдаты тоже роют окопы.

– Там какой-то ужас, – говорит бледный Невестин.

Чихория вздыхает и пытается распутать шевелящийся клубок сомнений. Клубок ворочается внутри тела и бередит нутро.

Невестин, с юным красивым лицом, смотрит на поселок, напрягая слух. Солдаты машут лопатами. На брустверы окопов тяжело падают мокрые комья земли.

– Там кто-то идет, – говорит Сергей.

– Где? – поднимает голову Георгий.

– Вон там, – показывает рукой Невестин.

Сквозь черные деревья видны люди. Их человек десять. Они быстро приближаются. Вскоре их уже можно различить. Это женщины и дети. Они почти бегут, иногда оглядываются назад. Детвора держится за юбки матерей, чтоб не отстать. Чихория и Невестин замечают, что за первой группой идет другая, а дальше и третья.

Издали они выглядят, как раздробленная колонна похоронной процессии.

Солдаты перестают копать и, опершись на черенки лопат, смотрят на приближающихся людей. Оба офицера стоят на выросшем бруствере окопов и напрягаются. Сжимаются какие-то пружины внутри их тел. Все молчат, глядя, как накатывается на окопы угрюмая, безмолвная, темная волна людей.

К остолбеневшему Невестину подбегает женщина без возраста в черном платье и с младенцем на руках, закутанным в синее грязное одеяльце. Она резко бросает куль со своим ребенком на грудь офицеру. Невестин невольно подхватывает на руки сверток и, выкатив глаза, смотрит в перекошенное злобой лицо матери.

– Держи! – кричит женщина, брызгая слюной в окаменевшего от неожиданности офицера. – Вы, русские, этого хотели, и вы это получили!

Посиневшие губы ее пляшут. Оскаленный рот сверкает золотыми фиксами. Она показывает нервной рукой на дымящийся поселок и кричит в лицо Невестину:

– Это не осетины убили моего сына! Это вы, гяуры, русские свиньи, его убили! Без вас бы этой резни не было! Без вас ни один осетин не вошел бы в дом ингуша! Вот теперь и держи подарок от ингушского народа!

Женщина снизу вверх тычет кулаком в посеревшие губы Невестина. Она не может его ударить: мешает куль с ребенком и расстояние до лица офицера – тот стоит на высоком бруствере и почти на голову возвышается над разъяренной матерью. Но тычки выводят Сергея из равновесия. Он поскальзывается на мокрой глине и падает на спину – в окоп. Чтобы не разбиться, инстинктивно разжимает руки и роняет сверток с малышом.

Вскрикивает женщина. Глухой стон прокатывается в толпе ее соплеменников. Бросаются солдаты на помощь. Невестин копошится в окопе, лихорадочно заворачивая в развернувшееся одеяльце не издавшего ни единого звука синего ребенка. Он не понимает, что ребенок мертв. Чихория это понимает. Он в оцепенении наблюдает вся сцену, не зная, что делать.

Остервеневшая мать кидается в траншею и вырывает из рук офицера свое мертвое дитя. Они прижимает его к груди и сползает спиной по стенке окопа вниз. Плечи ее вздрагивают от рыданий.

Невестин смотрит остановившимися глазами на притихших ингушей.

– Вы ее простите! – подходит к Чихории пожилая женщина. – Она с ума сошла от горя. Мужа убили, дом сожгли, а дитя в дыму задохнулось.

Георгий смотрит в слезящиеся глаза ингушки и спускается с бруствера ей навстречу.

– Я вижу, вы не русский. – Голос у женщины начинает дрожать, она закидывает руку назад и выводит из-за спины девочку лет пяти, одетую только в легкое платьице. – Вы нас поймете… Нас там убивают. Наших мужей, детей, дочерей! – Голос ее ломается, и из горла рвется сдавленный крик: – Спасите нас! Спасите детей наших! Они же ни в чем не виноваты!

Девочка, не выпуская из окаменевших кулачков длинную и просторную бабушкину юбку, дрожит и смотрит на Чихорию совершенно сухими большими глазами. Личико ее старо, как людское горе. Георгий не может оторвать взгляда от этого повзрослевшего детского лица и начинает снимать с себя ватную куртку.

– Укройся! – говорит он ребенку, шарахнувшемуся к бабушкиной ноге.

И только после этого поднимается над окопами бабий вой и плач.

– Давай беги за Иванченко, за замполитом!.. Кого из начальства увидишь – всех сюда! – кричит солдату оглохший, придавленный чужой бедой Чихория и начинает шарить по карманам в поисках курева, забыв, что сигареты – в куртке на окоченевших плечиках ингушской девочки…

Близится вечер. Мелкий осенний дождь сыплется на непокрытую голову ребенка, студит загоревшее красивое лицо Невестина, летит в распахнутые в крике и плаче рты спасшихся ингушей, на измазанную глиной сгорбленную над мертвым сыном спину женщины в окопе…

– Братья и сестры! – хрипит в гудящую толпу ингушей замполит полка майор Савинов, как хрипел с утра на другой стороне военного городка в толпу осетин. – Мы уважаем ингушский народ! Мы вас не дадим в обиду! Вы все будете эвакуированы на наш полигон, под охрану воинов Российской армии! Никто вас там не тронет! Но вести полк в бой на ваш поселок мы не имеем права. Борьба с бандитами возложена на милицию и внутренние войска!..

Над головами сбившихся в кучу людей взлетает гул недовольства. Проклятия милиции и осетинам повисают в сыром воздухе.

– У армии другие задачи! Наш полк, как и другие армейские части, тоже получил приказ! – задыхается в крике высохший от забот Савинов. – Мы должны этот приказ выполнить и потому не сможем защищать ваш поселок от бандитов!.. Сейчас подъедут наши машины! Вы погрузитесь в кузова и поедете на полигон! Там будет крыша над головой, там вас и покормят из полевых кухонь! Это все, что мы можем для вас сделать!..

Взлохмаченный Иванченко, измученный совещаниями и подготовкой к маршу на Чечню, курит со своими офицерами в стороне. Пожилая ингушка с выбившейся из-под платка серой прядью волос подходит к ротному и цепляется за его руку. Пятилетняя внучка, укрытая бушлатом Чихории, по-прежнему держится за юбку бабушки и смотрит большими черными глазами на изуродованное лицо Георгия.

– Товарищи офицеры! – всхлипывает ингушка. – Я знаю: ваше начальство может не разрешить вам это сделать, но умоляю – сходите в поселок и принесите нашим детям одежду и еду!

– Мы не сможем, мы не успеем, – бурчит Иванченко и вырывает свою руку.

– Офицер! Ты не русский, ты меня поймешь, – кидается к Чихории и прилипает к нему ингушка. – Мы достанем денег, мы после заплатим! – Она сползает по телу Георгия и опускается на колени в замешанное ногами сырое тесто земли. – Спасите, кого сможете! Там раненые есть, дети, старые люди!

– Я русский, – отвечает Чихория. – Но я вас понимаю. Встаньте!

– Входите в любой ингушский дом, – стонет ингушка. – Никто вас не осудит. В любой дом входите: там все соседи – русские и осетины – наших людей в подвалах прячут от бандюг и кударцев. Выведите ингушей, а то их всех поубивают! – захлебывается старуха. – На коленях прошу: спасите ингушей, спасите наших детей! Принесите хотя бы одежду и еду тем, кто оттуда вырвался!

Чихория поднимает женщину. Она качается от горя на ослабевших ногах.

– Не волнуйтесь. Сделаем, что сможем, – и смотрит на одетую в его бушлат девочку.

Иванченко рядом скрипит зубами и поглядывает на кричащего майора Савинова, осунувшегося за сутки до неузнаваемости.

До полуночи Чихория с солдатами, кланяясь пулям, бродит по чужим дворам, где одуревшие псы таскают в зубах кишки из развороченных человеческих тел. Взвод ищет по подвалам поселка укрывшихся ингушей и выводит их в полк. Из дымящихся, пропахших гарью домов взвод таскает одеяла, куртки и еду. Вой собак и свист свинца сопровождают Георгия и его подчиненных. Чужие слезы и стенания, чужие кровь и проклятия сопровождают солдат.

Измученные спасательной работой, до тошноты наглядевшись трупов, только глухой ночью добираются они до казармы, где ошалелый от предвоенного психоза Иванченко готовит роту к маршу на Чечню – отрезать от нее куски кукурузных полей и бывшие казачьи станицы для создания Ингушской республики.

VIII

Невыспавшиеся, с красными глазами и щетиной на лицах, со смятением в душах выступают наутро в путь солдаты и офицеры.

Колонна машин петляет по изнасилованной дороге. На перекрестках ее встречают и провожают посты военных и полувоенных людей в затасканных бронежилетах: внутренние войска, десантники, милиция, «народное ополчение»… Разбитое шоссе перегорожено железобетонными блоками. Грязные бронетранспортеры и боевые машины пехоты на обочинах покоятся в ямах, замышленных как окопы для техники. Костры дымятся под откосами. Шелудивые бродячие псы роются в пустых консервных банках.

В головной машине едет командир роты старший лейтенант Сашка Иванченко. Он держит на коленях заряженный автомат и готов к любым неожиданностям. Запруженная местными жителями дорога за Назранью не становится неожиданностью. Толстомордый «Урал» мягко, как в масло, въезжает в скопище людей и тормозит.

– Оккупанты, убирайтесь в свою Россию! – кричат ингуши и чеченцы высунувшемуся из окна Иванченко.

– Не пустим! – орут юноши с озорными глазами.

Чихория сидит в кабине второй машины и наблюдает за кипящей толпой. По грузовикам с солдатами летят первые камни.

– Разойдись! – орет Иванченко, открывает дверцу машины и клацает предохранителем автомата.

К ротному подскакивает шустрый мужичонка с горящими быстрыми глазками.

– Люди! Посмотрите: они же все пьяные вдрызг! Посмотрите! – суетится возле грязных сапог Иванченко мужичок, скалится и поправляет свою каракулевую шапку.

И тут Чихория замечает в толпе видеокамеру. Оператор целится объективом в Сашку, налившего злой кровью свои и без того красные от недосыпа глаза. Иванченко замахивается автоматом на провокатора, но Георгий вылетает из кабины и орет над головами гудящей толпы:

– Саня! Видеокамера! Снимают!

Иванченко поворачивает свирепое лицо к Чихории, долго соображает, но через секунду-другую все-таки въезжает в смысл сказанного, ищет глазами видеокамеру и, глубоко дыша, успокаивает себя. Он кладет автомат в кабину и орет, перекрывая галдеж человеческой запруды на дороге:

– Уважаемые ингуши, чеченцы и люди других национальностей! Это колонна Российской армии! Мы не оккупанты и не бандиты, – кричит Иванченко. – Мы движемся по территории России к административной границе будущей Ингушской республики, в создании которой вы должны быть заинтересованы!..

Гомон толпы понемногу утихает. «Чистый комиссар», – ухмыляется про себя Чихория, наблюдая за ротным командиром, который «толкает речь» в расчете на видеокамеру и надеясь, что нe все у дороги – провокаторы.

– Все офицеры пьяные! – суетится в толпе мужичонка в каракулевой шапке, блестя колючими глазками. Он недоволен поведением русского офицера и шныряет между людьми, шепча им что-то в уши.

– Никто тут не пьяный. За моей спиной, – махнул рукой на приостановившиеся машины Иванченко, – в глубине колонны едут военные медики, они подтвердят мои слова…

Чихория поворачивает голову назад – туда, куда показал рукой ротный. Вдоль шоссе, по обочине, едет бронетранспортер.

«Савинов, – догадывается Георгий. – Агитацию в массах проводить… Опоздает», – решает Чихория и закуривает, следя за работой оператора с видеокамерой. «Для кого же и кто это снимает?» – думает он.

– Подобные разговоры, – продолжает Иванченко, возвышаясь на подножке автомобиля над митингующими, и тычет рукой в мужичка в каракулевой шапке, – мы будем расценивать как сознательное препятствие государственной власти!

– Га-га-га! – гогочет в толпе молодежь и скалит порченные наркотическим куревом зубы.

– А теперь, – делает паузу Иванченко, хватанув побольше воздуха в легкие, – кто за создание Ингушской республики – прошу очистить дорогу; кто против Ингушетии – можете стоять на шоссе хоть до посинения – мы все равно пойдем вперед!

«Это тебе не Савинов со своими «братьями и сестрами», – думает о ротном с восхищением Чихория и улыбается, глядя на рассасывающуюся с дороги толпу. Оператор опускает видеокамеру, и Георгий замечает недовольное сюжетом смуглое лицо.

Бронетранспортер тормозит около головной машины, из люка выныривает замполит майор Савинов, похожий худобой на Кощея Бессмертного.

– Что тут случилось? – кричит он Иванченко, интересуясь причиной задержки колонны.

– Уже все нормально! – орет ему ротный. – Политзанятие проводил!

– Ага, – кивает ничего не понявший Савинов и ныряет в люк.

Бронетранспортер становится в голову колонны. Рыча моторами, машины дергаются и начинают ползти дальше – к новой, в Москве рожденной границе между Ингушетией и Чечней.

IX

На окраине станицы – заброшенный полевой аэродром военного училища летчиков. Сюда курсанты приезжали летом на практические занятия. Поэтому постройки на разрушенном аэродроме – легкие, фанерные, рассчитанные на жару. Но сейчас – начало ноября. В окнах трех сохранившихся зданий – ни одного стекла. Двери выбиты, деревянный пол во многих местах сорван. Есть крыши и стены. Полк приютился здесь, потому что это лучше, чем стоять лагерем в чистом поле на пронизывающем холодном ветру и под дождливым небом. Кроме того, в летнем лагере летчиков сохранились забор, контрольно-пропускной пункт (КПП) с кирпичной сторожкой и железными воротами, а вокруг аэродрома во многих местах есть ограда с колючей проволокой.

Устроившись здесь на постой, полк роет окопы вокруг взлетно-посадочной полосы. Недовольные женщины выводят с аэродрома недовольных коров, жующих дожившую до ноября траву.

– Это наша земля! Разъездились тут! – ворчат хозяйки майору Савинову, который оседлал бронетранспортер и ездит вдоль колючей проволоки проверять готовность окопов и поднимать моральный дух измученных, продрогших солдат.

– Не съедим мы вашу землю, не волнуйтесь так! – отгавкивается Савинов от нападок женщин и просит не водить больше скотину на военный объект.

Взвод Чихории вычищает казарму от закаменевшего человеческого дерьма и закрывает оконные и дверные проемы одеялами.

– Тут еще ничего, – говорит пришедший с окопов Невестин, – а вот взвод Панарина посадили на дальнем приводе. Там хибарка – даже без крыши. Без окон, без дверей – полна жопа огурцов… Как они там будут ночевать? – И вздыхает: – Слава богу, дождь кончился.

В казарму входит взлохмаченный Иванченко.

– В 15.00 совещание всех офицеров, – говорит он и уставшими глазами оглядывает помещение, сумеречное из-за закрытых одеялами окон. – Комнату для хранения оружия оборудовал? – спрашивает у Чихории.

– Сделали, – кивает Георгий и ведет ротного показывать работу.

– Вечером заступишь в наряд по КПП, – бурчит Иванченко и чешет лохматый затылок.

– Блин, Саня! Только не это! Я лучше всю ночь посты буду проверять, – просит Чихория. – Меня на КПП местные затрахают.

– Это не я решил, – оправдывается Иванченко. – Кто-то из командования полка твою кандидатуру предложил. Ты – «лицо кавказской национальности», проще будет найти общий язык с местными.

– У меня сейчас не «лицо», а рожа побитая. Кстати, ингушами.

– А ты говори, что пострадал в боях с осетинскими экстремистами. Зауважают.

– На хера мне их уважение?! – И Георгий щупает хрустящий нос…

На совещании командир полка говорит о том, что Джохар Дудаев официально поприветствовал рождение Ингушской республики, что очень рад за братьев-ингушей, но требует отвода российских войск с линии административной границы Ингушетии и Чечни. Граница же эта проходит километрах в пяти отсюда, на другом конце станицы, за перекрестком. Там сейчас стоят десантники. По обе стороны от них гаубичный полк и мотострелковая бригада, не считая «мелких брызг». От личного состава полка в такой обстановке с учетом враждебности местного населения и наплыва беженцев-ингушей из Северной Осетии требуются повышенная бдительность, боевая настороженность и выдержка. Не исключены провокации. В связи с этим приказ: оружие применять только в случае прямой угрозы для жизни военнослужащих. Посты проверять каждые полчаса. Не допускать дезертирства, пьянства и вообще контактов личного состава с местным населением и прочее, и прочее…

Заинструктированные командиром полка и Савиновым до умопомрачения, офицеры выходят на воздух и закуривают. Возле барака, в котором размещается штаб полка, стоит «Волга» с распахнутыми дверцами. В ней сидят станичные милиционеры-ингуши и слушают песни. Песни льются из автомагнитолы. Мужчина тонким голосом поет на русском языке (с акцентом) о героическом вайнахском народе, который героически боролся с русскими захватчиками и, конечно, героически победил.

– Что это вы там слушаете? – спрашивает у притихших милиционеров Иванченко, наклонившись к машине.

– Это наши народные вайнахские песни, – с затаенной гордостью отвечает щупленький милиционерчик. – Вайнахи – это чеченцы и ингуши. Мы – два народа, братья.

– А если Дудаев пойдет войной на Ингушетию, что вы будете делать?

– Этого не может быть! – выскакивает из машины милиционерчик.

– Почему? – подначивает его Иванченко. – Ингушетия создается на территории Чечни, да еще с помощью Российской армии. С какой стати Дудаев будет радоваться, что у него такой кусок земли оттяпали? – Офицеры у крыльца улыбаются, и Сашка чувствует это спиной.

– Дудаев рождение Ингушской республики только приветствует! – не сдается милиционерчик.

Но Иванченко загоняет его в угол:

– Ну, тогда закономерно возникает вопрос: почему же он сам раньше не выделил ингушам земли для «свободной и независимой Ингушетии» и не ратовал за создание республики? Территории чеченской пожалел или властью делиться не захотел?

Сашкин противник, судорожно глотнув воздуха, кидается в машину и захлопывает дверь.

Чихория, внимательно следивший за диалогом, отводит Иванченко в сторону:

– Саня, не связывайся ты с ними. И так все на нервах. На хер тебе лишние проблемы?

– Жора, но ты пойми: это же вызов. Выделили им при штабе комнату для «опорного пункта правопорядка» и «более тесного взаимодействия с местными органами власти», а они в «Волге» развалились и гоняют нам песняка про героический вайнахский народ, который сто пятьдесят лет русских бьет! А мы это все должны безмолвно проглатывать? Усраться и не жить! Этим ментам замызганным вон на КПП стоять надо и разгонять всю шваль, которая перед воротами торчит и бойцов напрягает!

Чихория вздыхает. Он согласен с ротным. Через два часа ему заступать на КПП и следить за четким пропускным режимом. Но возле ворот толпа местных и гул голосов, а над забором постоянно торчат головы то ли просто любопытных, то ли полупрофессиональных наблюдателей.

После заступления в наряд Георгия и его солдат ситуация не меняется. Чихорию обступают со всех сторон дети, юноши и зрелые мужчины и все сразу говорят о своем. Кто предлагает водку, кто просит продать патроны или гранаты, кто зовет в гости, кто жалуется на зверства осетин и подыгрывающую им армию… Через час дежурства у Чихории начинает гудеть голова. От недосыпа, от усталости, от нервозности последних дней.

После наступления сумерек зажигается желтый фонарь на столбе. К КПП подъезжает грузовой «КамАЗ». Из кабины на землю спрыгивает водитель с автоматом в руке. Георгий напрягается.

У водителя широкое открытое лицо, густые усы и улыбка. Ему лет тридцать пять.

– Я Костоев, – протягивает он Чихории шершавую шоферскую ручищу, – из местного отряда самообороны. Вот мое удостоверение. И отряд, и оружие зарегистрированы в милиции. Мы помогаем местной администрации поддерживать порядок в станице.

Георгий, пожав водительскую натруженную ладонь, внимательно рассматривает удостоверение в желтом свете фонаря. И фотография владельца, и запись об оружии, и печать – все есть в «корочках».

– Автомат в милиции, что ли, выдали? – интересуется он у Костоева.

– Нет, – еще шире улыбается шофер. – На базаре в Грозном купил, а потом зарегистрировал.

– И много вас в «отряде самообороны»?

– Восемь человек, – прячет удостоверение в карман черной кожаной куртки.

Толпящиеся у КПП люди притихают и слушают разговор офицера с Костоевым. Солдаты у ворот настороженно следят за развитием событий.

– А сюда зачем приехал? – спрашивает Георгий и щупает свой похрустывающий грузинский нос.

– Вам помогать. Мало ли что тут может произойти. И провокации могут быть.

Костоев говорит спокойно. От него веет уверенностью и надежностью.

– Вам-то чего бояться провокаций? – удивляется Чихория.

– Как чего? – поднимает брови водитель. – Для нас сейчас главное: создание своей республики, определение границ, выборы руководства… Не дай бог какая-нибудь заваруха тут начнется – ничего не будет: ни республики, ни власти, ни порядка. Мне, простому человеку, война и неразбериха ни к чему.

– Раз ты такой сознательный, то разгони эту толпу, – просит Георгий. – Все-таки здесь военный объект. Наши люди все на нервах. Кто-нибудь пальнет сдуру или с перепугу – и пошло-поехало. А мне ссориться с вашими не хочется. И так все обозлены и накручены.

Костоев круто поворачивается и на чужом для Георгия языке выстреливает несколько фраз. Первыми нехотя расходятся дети, за ними – юноши. Мужчины продолжают топтаться у ворот.

– Мы с напарником в машине будем. До утра. Чуть что – зови, – улыбается в усы Костоев и пружинисто несет свое большое тело к «КамАЗу».

Чихория закуривает. К нему подходит щуплый, интеллигентного вида человек в сером драповом пальто и тоже закуривает.

– Я смотрю, вы – не русский? – спрашивает он, ощупывая тусклыми глазами побитое грузинское лицо Георгия.

– Полурусский. Отец – грузин, мать – русская. А что?

– Ничего. Я просто так спросил.

Помолчав немного, интеллигент робко предлагает:

– Вы, наверное, измучились из-за этого «вооруженного конфликта»? Я хочу вас домой пригласить. У меня можно поесть, выпить, отдохнуть. Не бойтесь, тут ничего без вас страшного не произойдет. – И человек в сером пальто, с серым невыразительным лицом затягивается дымом.

Курит он неумело. Видно, недавно начал, понимает Георгий и смотрит, как его солдаты стреляют сигареты у ингушей.

– Я не могу по гостям ходить. У меня служба, – рвет Чихория тонкую нить разговора.

– Понимаете, – мнется интеллигент, и тусклые глаза его на миг вспыхивают, – я хотел, чтобы вы увидали, какая у меня дома обстановка… Восемь родственников… С маленькими детьми… Еле убежали из Осетии… Почти голые… В такой холод.

Он вздыхает и с трудом проталкивает слюну в горло.

– У меня вот здесь, – мужчина трет рукой шею и грудь в вырезе серого пальто, – все болит и горит. Это ужас, что случилось! – и опускает тусклые глаза. – Люди бежали фактически от геноцида. Шли через перевал. А там обрывы, снег в горах… Ослабевшие и раненые падали в пропасть. Дети гибли на глазах у матерей… Вы этого не представляете себе…

– Представляю, – говорит Чихория резко. – Я спасал ингушей в поселке рядом с нашим полком. У нас на полигоне сейчас почти сотня беженцев. Мы их кормим и охраняем.

Интеллигент вынимает из кармана пальто сложенную вчетверо газету.

– Это «Сердало» («Зеркало») – ингушская газета. Она печатается в Грозном. Я ее нештатный сотрудник. А вообще работаю учителем… Это последний номер газеты перед началом «вооруженного конфликта», как теперь говорят.

Георгий видит на первой странице шесть крупных портретов в черных рамках. На фотографиях – юноши и девушки.

– Почитайте, – предлагает учитель, – здесь написано, как их убили милиционеры-осетины. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения. У ингушей тоже есть свои провокаторы и экстремисты. Вот они и воспользовались возмущением людей.

– Не хочу я этого читать, – машет рукой Чихория. – Я уже устал от ваших разборок. Осетины точно так же, как и вы сейчас, рассказывали о зверствах ингушей. Ингуши из поселка рассказывали мне о зверствах осетин. Кое-что я видел своими глазами. Я думаю, и те, и другие виноваты. За что и страдают. Но отдуваться за вас нам, военным, приходится. Еще неизвестно, что Дудаев придумает. Все-таки треть территории у него отрезали под будущую Ингушетию.

Но интеллигент не отступает. Он садится на корточки у обшарпанной стены КПП и цитирует нелестные строки Лермонтова об осетинах, рассказывает офицеру об ингушах. Он говорит, как мужественно сражались они за царя Николая II, как прорывали немецкую непреодолимую оборону в Первую мировую войну, как Серго Орджоникидзе в одних кальсонах примчался верхом из Владикавказа (занятого «белыми») к ингушам, и как ингуши помогали ему устанавливать советскую власть на Северном Кавказе, и как затем жестоко обошлась с ними эта советская власть, как агитировал Ельцин ингушей в Назрани голосовать за него на президентских выборах 91-го года…

– Как ни выслуживались перед Россией ингуши, она их в конце концов всегда предавала… Раньше ингуши были высокие, красивые, сильные, – вздыхает учитель, – а теперь выродились. Вот я, например, – маленький, худой… Порода исчезла… Я писал об этом в «Сердало».

Чихория устает слушать нештатного сотрудника газеты. Его рассказ напоминает Георгию анекдот про «белую и пушистую» лягушку. Но собеседник, глядя тусклыми глазами куда-то сквозь толщу лет, все говорит о былой славе своих соплеменников и жестокой истории. Он говорил бы еще долго, но где-то рядом грохочет выстрел.

Из «КамАЗа» выпрыгивает Костоев и мчится куда-то вдоль забора, за ним из кабины вываливается напарник и тоже бежит в темень ночи. Чихория ныряет в дверь сторожки. Оказавшись за воротами, прислушивается к оживленным голосам у штабного барака.

– Сходи узнай, что там случилось! – приказывает солдату и снова выходит на улицу.

Через пять минут возвращается посыльный и говорит, что из-за забора кто-то выстрелил из охотничьего ружья, но в часового не попал, дробь ударила в угол радиостанции. Через полчаса возвращается Костоев и говорит, что он с напарником повязал «стрелка» и отвел в милицию. Утром с ним будут разбираться.

– Местный наш, дурак. Напился с горя (у него много родственников у осетин в заложниках) и решил военным «отомстить» за свои обиды. Хорошо, что никого не убил, – говорит водитель. – Его тут у нас не уважают. Пьяница.

– Хорошо, что наши в ответ не стреляли, а то выкосили бы всех, кто за забором торчит, – сердится Чихория.

– Не дай бог, – качает головой Костоев и возвращается к машине.

Глубокой ночью еще стреляют. Где-то на аэродроме. К тому времени интеллигент, сгорбив плечи, уходит домой. Он уходит к своей заплаканной, воющей от горя и злобы родне. Но Чихорию не оставляют в покое. Мужчины в нелепых шляпах и кожаных куртках, одетые будто в униформу, рассказывают офицеру, что приехали издалека (из Красноярска, Читы, Магадана, Челябинска, Кокчетава…). Приехали, узнав о горе ингушского народа, изгнанного из Осетии, из своих домов, со «своей» земли. Своим военным умом Георгий делает вывод, что все они съехались почти одновременно, отправившись в путь загодя, после взрыва какого-то трубопровода. «Неужели все было спланировано?» – не верит себе Чихория и приваливается спиной к облупившейся стене КПП. Ноги его гудят от усталости. Сесть негде. Он приперт к стене психологическим прессом ингушей, и ему некуда деться.

– Зачем вы вмешались? – буравят Чихорию вопросами и упреками. – Мы бы этих осетинских собак сами передушили. Вы только все испортили… Вы даже оставленные нами дома грабили. Вас люди видели, как вы узлы с добром таскали в полк.

– Мы таскали их по просьбе жителей этих домов. Они сейчас под нашей охраной, в полку. Не надо наводить тень на плетень, – отбивается от нападок Георгий.

Приходит Сергей Невестин, уводит Георгия за ворота, рассказывает, как проверял посты на аэродроме.

– Бойцы в окопах по колени в болоте, холод собачий, а они спят! Вот идиоты. В третьей роте ингуши солдата в доску напоили… Но, с другой стороны, замучились все до невозможности… – вздыхает Невестин.

– Иду к постам, а над головой, в дерево – пуля. Шмяк! Смачно так, сочно… Я даже и не понял: пугают или специально в голову целились? Машина проезжает по дороге рядом с «колючкой», из окна – «та-да-дах», очередь в нашу сторону, – и растворяется в темноте… А ты тут как?

– Замучили они меня, – качает головой Георгий. – Психическая инквизиция. Все сочувствие из меня выбили. После этой истории в поселке я ингушей пожалел, но теперь вся жалость выветрилась.

– Ты раньше осетинам сочувствовал, – говорит Сергей.

– Я уже им всем по очереди сочувствовал, потом всех по очереди осуждал, а теперь такая каша в голове, что уже знать ничего не хочу. Отключиться бы…

– Еще те два народца… – роняет Невестин и закуривает. – И здесь ведь предстоит служить. Поговаривают, место постоянной дислокации полка сюда перенесут.

– Я тут долго не выдержу, – крутит головой Георгий.

– Жора, два взводных из второго батальона рапорта написали на увольнение из армии.

– Ну и что? – не удивляется Чихория.

– Я тоже хочу написать, – опускает глаза Сергей. – Может быть, и ты со мной?

Георгий вскидывает брови от удивления и долго молчит. Затем, покопавшись в себе, признается:

– Вообще-то это выход. И хочется, и колется…

– Завтра утром я пишу рапорт. Лучше давай сделаем это вдвоем, – предлагает Невестин, вскинув красивое бледное лицо.

– Я подумаю, – бурчит Георгий и возвращается на улицу к нелепым шляпам и кожаным курткам ингушей. Он слушает их рассказы до рассвета, молчит и курит… Утром на КПП приходят женщина «в возрасте» и пожилой мужчина (конечно, в шляпе и кожаной куртке).

Женщина представляется Чихории начальницей местного радио, а мужчина – каким-то замом главы местной администрации. Они – к командованию полка. В ожидании пропуска редакторша кривит губы и рассматривает ссадины на лице Чихории.

– Уезжали бы вы отсюда, – говорит она Георгию. – Из-за вас нам, русским, теперь тут житья не будет.

– Что вы говорите?! – возмущается ее спутник-ингуш. – Что о нас могут подумать?!

Чихория не успевает ответить. Приходит посыльный с разрешением пропустить гостей к командиру.

Через полчаса они выходят вместе с Савиновым. Полковой «комиссар» идет на радиоузел с обращением к местным жителям, который хочет объяснять то, что и самому не очень понятно.

Чихория дожидается смены наряда и пишет рапорт вместе с Невестиным, требуя увольнения из армии.

– У вас что, крыша поехала, мужики?! – чешет лохматую голову Иванченко…

Перед обедом на совещании в тесной комнате штабного барака командир полка с воспаленными от недосыпа глазами трясет рукой с зажатыми в ней листками.

– Девять офицеров рапорта написали! – широкие ноздри командира раздуваются. – Считайте, что девять изменников в наших рядах! В такую минуту! Когда полк выполняет боевую задачу!..

Тонкая кожа на черепе измотанного Савинова ходуном ходит.

– Они будут уволены! – кричит он. – Но только после того, как полк выполнит приказ! Если эти офицеры думают, что, подав нам свои бумажные фитюльки, они уже могут быть свободны – это глубокое заблуждение. Покинут полк – предстанут перед военным трибуналом. Судить будем. А пока… – Поворачивает Савинов высохшее лицо к командиру: – Владимир Иванович, именно роту Иванченко поставим на границе вместо десантников? Там оба командира взвода рапорта подали. Третьего взводного там нет, сержант на офицерской должности. Я чувствую, был бы офицер, и тот рапорт написал бы.

– Разбегутся с границы, – говорит командир и двигает нервными ноздрями. – Я им не верю.

– Никто никуда не разбежится, – высовывается Сашка Иванченко. – Мои люди на подстанции кровь проливали. Двое раненых. Ингушей из-под огня выводили. Никто не струсил. А эта вся политическая неразбериха действует на солдат и офицеров разлагающе. Мои взводные морально подавлены. Их понять можно.

– Правильно! – бурчит кто-то, не поднимая головы.

– Что правильно?! – вскидывается Савинов. – Что правильно?! Вы Родине присягали стойко переносить все тяготы и лишения!..

– Было бы ради чего! – осмелел еще кто-то из ротных. – Нам тут в рожу плюют, по ночам стреляют, Россию и армию проклинают, а мы не смеем ответить. Все провокаций боимся. Еще и помогаем.

– А вы хотите тут большую кавказскую войну развернуть, убивать всех, кто вам лишнее слово скажет? – поднимается с места командир. – Такого не будет! Любой ценой нужно удержать мир. Хватит крови! И с одной, и с другой стороны толпы обиженных и обозленных людей. Все напичкано оружием. Тут одной спички достаточно, чтоб грохнуло, как в пороховом погребе… Да, херовая в стране политика! Херовая власть! И я не боюсь это говорить вам открыто. Но если и мы с вами, армия, расклеимся, то тогда Россия рухнет, как рухнул Советский Союз! Это всем понятно?!

Офицеры слушают молча, глубоко вздыхая и скрипя зубами.

Командир ждет несколько секунд, осматривая немытые, со слипшимися волосами, склоненные головы своих подчиненных.

– Раз всем понятно и вопросов больше нет, повторяю: на провокации не реагировать! Языки свои шустрые засуньте и терпите! Так надо! Оружие применять только в крайнем случае, когда явная угроза для жизни личного состава! И только в этом случае и ни в каком другом!

Командир замолкает, переводит дух и ищет глазами Иванченко.

– А твоя рота, раз она такая смелая, как ты говоришь… Согласен с «комиссаром» – пойдет на границу менять десантников! Посидите в открытом поле, чтоб служба медом не казалась. Понял?

– Понял, – вскакивает с места Сашка.

– А теперь всем приятная новость! – успокаивается командир, скользя взглядом по грязным головам офицеров. – Мой зам по тылу подполковник Чахкиев сейчас разворачивает за казармой полевую баню. Всем помыть личный состав! А то уже до вшей недалеко. Да и самим помыться!

Дверь внезапно распахивается. Все поворачиваются. Посыльный с КПП с перепуганными глазами кричит, глядя на командира:

– Перед воротами митинг! Ингуши орут, что какая-то военная машина стукнула «Волгу» на перекрестке и удрала! Целая толпа сюда рвется!

– Блядь! Только этого не хватало! – падает на стул командир…

X

– «На границе тучи ходят хмуро», – мурлычет песню Иванченко, прощаясь с десантниками. – Где же тут проходит эта самая граница?

Капитан-крепыш с голубым шевроном на рукаве жмет ему руку:

– Где стоишь, там и граница. На дудаевцев внимания не обращайте. Они обычно подъезжают на «уазиках», поматюгаются в наш адрес и уезжают… В общем, держись, пехота!..

Десантники оставляют роте Иванченко перегороженное железобетонными блоками шоссе, окопы для солдат и для техники и глубокие влажные ямы под палатки. Целый день солдаты и офицеры обустраиваются: застилают деревянными лагами глинистую жижу в ямах, устанавливают в палатках печки-буржуйки, режут в земле ступеньки, стелят матрасы на ящики из-под снарядов.

– Поскольку из-за передислокации помыться рота не смогла, завтра сделаем так, – говорит Иванченко своим офицерам. – Будем ездить повзводно. Вы поочередно со своими людьми, я – с третьим взводом. Я с Чахкиевым и командиром договорился. Сделают нам баньку. А то уже сами себе воняем…

Днем, пока работали, холода не чувствовали, но ночью ветер достает всех. Часовые стучат зубами и прыгают для согрева в окопах, чавкая мокрой глиной. В палатках – не намного лучше.

Ночь высасывает тепло от буржуек и треплет выцветший брезент крыши.

– Водки бы сейчас! – мечтательно говорит Иванченко и выходит в темень проверять посты.

– Дня за три мы тут околеем окончательно, – шепчет застывшими губами Невестин и укрывается с головой грязно-синим одеялом.

Чихория лежит в темноте и вспоминает картину, где Святой Георгий летит на белом коне в серебряном кафтане, не ведая холода.

Захотелось домой – к жене и дочке.

– Серега! – зовет он Невестина. – Ты почему не женишься?

– Я берегу свою будущую жену от тягот замужества за ванькой-взводным, – ворчит из-под одеяла Невестин. – Уволюсь из армии – тогда и женюсь. Не хочу, чтоб моя семья всю жизнь на чемоданах жила.

– Может, ты и прав. Просто мне батя помог и с местом службы, и с квартирой. А так таскал бы Майю с дочкой из конца в конец страны, по сопкам и тундрам. Жалко их.

– Взводным и даже ротным командирам нужно специальным верховным приказом запретить жениться. Как когда-то при царе было. Семья и наша служба – две вещи несовместные, как селедка и шампанское, – говорит Сергей из-под одеяла.

– А я привык женатым, – вздыхает Георгий. – Щас скучаю.

– Поэтому и нельзя военному жениться, что скука наваливается и на офицера, и на семью, – подытоживает Невестин и ворочается от холода. – Скука – помеха службе.

Георгий не спорит, молчит и скучает в одиночку…

Наутро, после приготовленного на кострах завтрака, первым в баню едет взвод Чихории, затем в лагерь полка отправляется команда Невестина. Глядя на вернувшихся розовощеких, посвежевших солдат, Иванченко выстреливает тут же сочиненную частушку:

– Но не было воды нигде.

Мы не могли помыть муде.

Зато теперь помыли.

– И ожили!

– Спасибо Чахкиеву! – говорит Чихория. – Даже белье поменял.

– Да… – задумчиво говорит Иванченко. – Толковый он мужик. Но теперь, после этой осетино-ингушской разборки, его карьере крышка. Пусть радуется, что хоть до подполковника дотянул. Ингушам теперь ходу в армии не будет.

– Как говорил мой отец, – вспоминает вдруг Георгий, – «Радуйся, сынок, что с Грузией не воюем».

Иванченко долго смотрит на Чихорию и все-таки решает высказаться:

– Такая жизнь пошла, Жора, что ничего исключить нельзя. Может, и правильно, что ты рапорт написал на увольнение. Хотя… есть время передумать и изменить решение.

Ответа ротный не ждет, а сразу переходит к распоряжениям перед отъездом в лагерь полка:

– Остаешься за меня. Не расслабляйтесь тут! Я постараюсь пузырь водки привезти. Как говорил Суворов: «После бани – займи, но выпей!» Тем более колотун такой, что коньки откинем ночью. Боюсь, как бы после бани люди не попростужались… Распорядись, чтобы из лесополосы дров натаскали. Пусть костры жгут и греются. – И ротный залезает в кабину урчащего «Урала»…

Три «уазика» подкатывают к позициям роты почти сразу после отъезда Иванченко. Будто следили. Машины, на высокой скорости вылетев из-за лесополосы, тормозят на пашне, скользя остановившимися колесами по влажной глине. Распахиваются двери и бородачи в камуфляже и черных беретах с автоматами рассыпаются вокруг машин.

– Стоять, старлей! – кричит Чихории рослый боевик в темных очках. – Кто дернется – продырявим на месте!.. Оружие сложить в кучу!

Распаренные, расслабившиеся солдаты, открыв рты, смотрят на бородачей и в черные зрачки автоматных стволов.

– Кто не понял? – нервно кричит боевик. Чихория смотрит на среднюю машину. Рядом с водителем он видит хищный профиль Джохара Дудаева и его горящий глаз. Георгий не отрывает взгляда от бывшего генерала. А тот поворачивает к нему лицо и кривит в улыбке тонкие усы. Пока Чихория замагничен, к нему приближается командир боевиков.

– Я сказал: оружие в кучу! – цедит он сквозь зубы. Георгий, наконец, отрывает взгляд от Дудаева и переводит на темные очки, не в силах соображать.

– Руки вверх! – звучит вдруг тонкий голос Невестина, втихаря выбравшегося из палатки с автоматом в руках. В Невестина стреляют от бедра, вгоняя пулю в живот. Чихория вздрагивает от выстрела и тут же получает прикладом в лицо…

– Передай своему начальству, – доносится до его замутившегося сознания, – что чеченцы не потерпят здесь свинячьей русской армии! Пусть отводят войска! Иначе мы вас, засранных вояк, опозорим на весь мир. Понял?!

Георгий лежит на сырой земле, видя над собой сквозь туман темные очки… Когда он поднимается, три «уазика» вместе с боевиками и оружием роты уже уходят вдаль. Невестин стонет и корчится от боли у палатки. Растерянные солдаты, не зная, что делать, топчутся возле него, как стреноженные кони…

Через полчаса ошалевший Иванченко, перетаскивая в машину Невестина, бормочет:

– Позор! Ешь-твою-вошь! На час отлучился!

– Радуйся, что отлучился. Теперь все шишки полетят на меня, – равнодушно говорит Георгий, загружая в кузов стонущего Сергея.

– Какой радуйся?! Какие шишки?! Позор на весь свет! – Глаза Иванченко лезут из орбит. – Отмудохали, как сопливых пацанов, да еще оружие забрали!.. Жора, сука, как ты мог клювом прощелкать три машины?!

– Они не по шоссе шли, а по пашне. Из-за лесополосы подкрались, – мямлит Чихория, размазывая ладонью кровь под носом. – Дудаев в машине сидел, я и растерялся.

– Растерялся! Дудаев! – хлопает себя ладонями по коленкам Сашка. – Ну и хули?! Надо было вмазать из всех стволов, чтоб вдребезги полетели!.. Манда ты, Жора!

– Инструкция не позволяла. А вдруг – провокация? – сердито бурчит Георгий. – Угрозы для жизни людей не было.

– А это что?! – тычет пальцем в кузов на Невестина Иванченко. – Не угроза?!

– Саня, хватит орать, ну тебя в задницу! – машет рукой Чихория. – Езжай быстрее в полк и докладывай. И Серегу спасешь, и с нами быстрее все определится…

– Чего тут определяться?! Трибунал нам с тобой однозначный! И позор по гроб жизни!

Георгий садится на землю и опускает голову. Иванченко, задыхаясь от злости, садится в кабину и с силой лязгает дверцей.

Пока водитель запускает двигатель, Сашка выскакивает из кабины и подходит к Чихории:

– Жора, поклянись, что не застрелишься!

Георгий обхватывает голову руками, медленно раскачивается всем телом и молчит.

– Поклянись дочкой, что не застрелишься! – повторяет на крике Иванченко.

– Клянусь, – наконец выдавливает из себя Чихория и добавляет уже равнодушно: – Да и стреляться не из чего. Они все автоматы забрали.

– А пистолет? – вспоминает Сашка. – Дай сюда пистолет!

Георгий не двигается.

– Дай сюда пистолет, я сказал!

Иванченко наклоняется и сам достает «макарова» из кобуры своего взводного.

– Вот так будет спокойнее, – и снова лезет в машину. Чихория продолжает сидеть на сырой земле, и Сашка, оглядываясь назад из кабины, долго видит его сгорбленную спину…

XI

Роту убирают с позиций в этот же день. Возвращают десантников. В Москву летят доклады об успешном налете Джохара Дудаева и его «гвардейцев» на подразделение федеральных войск.

Досада и ругань царят в генеральских и правительственных кабинетах. В плевках и матюгах уезжает рота Иванченко во Владикавказ. В ожидании разбирательства ее прячут подальше от людских глаз – на полигон, для охраны беженцев-ингушей, до сих поp не эвакуированных…

Чихория вспоминает генерала Соколова и его судьбу, сравнивает со своей и долго не оставляет мысль о самоубийстве.

Но за ним зорко следит Иванченко, а дома Майя не дает ему даже в ванной остаться одному, чтоб вены не порезал.

– Гарик, что ты переживаешь? – журчит ее голос. – Ну, уволят тебя из армии. Ну и что? Жизнь спокойней будет. Может, это и к лучшему… Нет худа без добра. Вон даже нос тебе прикладом выправили. Операция теперь не нужна, – улыбается жена. – Тут, в городке, никто тебя не осуждает. Ведь все простые офицеры и их жены понимают, в каких условиях вы оказались. Каждый мог, да и может еще попасть в подобную ситуацию. Плюнь и разотри!

Георгий равнодушно слушает Майю, смотрит на играющую в кубики двухлетнюю Тамару и вспоминает свою клятву дочкой, данную Иванченко на границе с Чечней. Душа его ноет, и сердце тонет в крови. Святой Георгий в серебряном кафтане на белом коне летит над ним, презренным, и Чихория теперь стыдится своего имени…

У въезда на полигон митингует сотня осетин, у которых родные – в заложниках у ингушей. Железные прутья и палки в руках.

– Вы укрываете не беженцев, а бандитов! Они убивали наших женщин, стариков и детей! – кричат ожесточенные люди. – Они всех осетин, которые жили в Чечне, обратили в рабов! Они забавляются и торгуют нашими сестрами, как тварями!

Перед закрытыми воротами стоят солдаты. Но на них напирают, оттесняя к железным створкам. На шум прибегает Чихория и кричит:

– Люди, опомнитесь! Тут точно такие же несчастные женщины, старики и дети, как и ваши соплеменники на «той стороне»!..

Юркий парень в дутой болоньевой куртке с наркотическим блеском в глазах подскакивает к Георгию и тычет в него потной рукой.

– Посмотрите! Он же не русский, он – грузин! Эти подлые грузины убивали наших собратьев в Южной Осетии и тут нам житья не дают! Бейте его, люди! – кричит с пафосом.

Толпа закипает и наваливается на Чихорию. Юркий парень достает из дутой куртки приготовленную для ингушей заостренную спицу и сует ее под ребра офицеру, нанизывая на свой кавказский шампур измученное сердце Георгия. Чихория оседает на землю, цепляясь слабеющими руками за одежды бурлящих вокруг людей.

– Убили! – кричит женщина, следя за потухающими глазами офицера, и народ расступается…

Через две минуты старший лейтенант Чихория умирает.

Через два часа его больной отец, полковник Чихория, вскакивает на ноги и тут же падает от инсульта.

Через два дня в шестнадцатилетнем сердце сестры Георгия – Светланы Чихория – умирает любовь к однокласснику-осетину.

Через две недели с холодных вершин Кавказа в долины сползает зима.

Через два месяца Иванченко и поправившийся Невестин увольняются из армии.
Через два года в Чечне начинается война.

Привет от Эдипа

I

Ночью мне приснился ангел. Странный ангел с неясными чертами бледного лица. Он был одет в белый хитон. Но вместо крыльев за спиной – генеральские огромные погоны. Это могло бы вызвать улыбку, если бы не жуткое остервенение, с которым ангел вламывался в мое окно. Оцепенев, мы с отцом сидели во мраке комнаты, а посланник небес раз за разом чуть удалялся для разгона и вновь стремительно бился в стекло, пытаясь ворваться в квартиру. От досады бледное лицо его перекосилось…

Я проснулся от грохота своего сердца. Короткая июньская ночь уже вылиняла в ожидании рассвета. К полудню я забыл о страшном сне. А вспомнил только через три месяца – в конце сентября.

Недели за две до этого наш шеф собрал редколлегию.

– Вы знаете, что в одном из субъектов Российской Федерации здесь, на Северном Кавказе, грядут выборы президента республики. Одним из основных претендентов является генерал армии Тугаев, бывший заместитель министра обороны, недавно снятый со своего поста за темные дела. Мы – газета военного округа и по закону не должны вмешиваться в политику. Но, думаю, и в стороне от этого события оставаться нельзя, – и редактор посмотрел в мою сторону, поскольку я – начальник отдела общественных проблем.

Между бровей у шефа нарисовалась вертикальная морщина. Значит, дело серьезное.

– Тугаева мы все прекрасно знаем. Сволочь высокой пробы, – начинаю я, поглядывая на притихших коллег. – Он в Чечне боевикам и вертолеты продавал, и «Грады»… Да и сейчас в предвыборной борьбе на бандитов опирается. Чеченские полевые командиры и местные ваххабиты ездят по русскоязычным районам и запугивают людей, чтоб голосовали за Тугаева. За ним стоят мусульманские экстремистские организации. Это новый Джохар Дудаев. Он начнет гражданскую войну. Будет вторая Чечня.

– Откуда вы знаете? – вставляет вечно сомневающийся замредактора.

– Собкоры из центральных газет рассказывали, – пытаюсь рассеять его сомнения, хотя информацию мне подкинули знакомые ребята из спецслужб. – Тугаев на встречах с избирателями говорит, что Россия – банкрот, фактически ее больше не существует, ориентироваться нужно на Турцию, Международный исламский банк и так далее. В общем, позиция ясная как божий день. Считаю, по Тугаеву нужно нанести точечный удар.

– Вот ты и наноси, – вставляет редактор. – Ты у нас рулишь общественными проблемами, околополитические дела – твоя сфера. Пиши!

– У Тугаева связи в Минобороны и Генштабе. К тому же он до сих пор в кадрах: то ли советник, то ли инспектор, – осторожно говорит замредактора, глядя в стол и теребя авторучку. – Нас раздавят за антитугаевскую публикацию.

– Ну, раздавят не нас, а лично меня, – вздыхает редактор и трет наморщенный лоб.

Повисает тишина. Редколлегия скрипит стульями и прокашливается.

– Цену Тугаеву знает весь округ. Тут все офицеры Чечню прошли. Подавляющее большинство этого иуду терпеть не может, – говорит шеф, посматривая на свои телефоны. – То же самое и в Москве… Нельзя нам молчать.

– Да, да, – закивало несколько человек.

– Не бойтесь. Все фитили я отгребу. Пиши, Андрей, – взгляд в мою сторону. – Вопросов нет?.. Свободны! – И закурил…

За три дня я перелопатил центральные газеты и Интернет с компроматом на Тугаева, перечитал все публикации про незаконные дома и дачи, про торговлю оружием, про коммерческую деятельность самого генерала и его семьи и выдал на стол шефу убойную статью «Иуда в лампасах».

Редактор выкурил три сигареты, пока читал, и поднял на меня глаза, полные тревоги.

– Это ужас, – сказал он тихо. – Волосы дыбом встают… Может, поставишь псевдоним?

– Да мой псевдоним знают не меньше чем фамилию. Да и стиль знают. Специалисты в предвыборном штабе вычислят это запросто. Ты о себе лучше подумай…

– Ну, не знаю, – вздыхает шеф и делает морщину меж бровей. – Если нас не убьют, все остальное – ерунда.

– Да ладно, – машу рукой. – Мы с тобой и так в числе злейших врагов чеченского народа. Не убили же, как видишь… Вот снять тебя могут.

– Своих я не боюсь. Отбрешусь как-нибудь. Статью надо давать. Но для начала ты свяжись с конкурентами Тугаева по предвыборной борьбе, пусть закупят дополнительный тираж для республики.

– С кем конкретно связаться? – спрашиваю. – Там пять человек в «забеге» участвуют.

– С кем хочешь. Главное, чтобы побольше народа узнало, кто есть ху…

Через несколько дней в кипящую выборами республику ушло 100 тысяч экземпляров нашей газеты со статьей «Иуда в лампасах», и телефоны у шефа раскалились. Он сидел в кресле, как на пороховой бочке. А еще через пять дней после выхода номера позвонил Казарин. Это было в конце сентября. Но впервые Казарин возник из небытия три месяца до того – еще в июне…

II

Пять лет назад в автокатастрофе погибла моя жена, и теперь меня считают опытным в похоронных делах. Это заблуждение. Пять лет назад я был в полуобморочном состоянии и почти ничего не помню. Тем не менее редактор вызвал меня, исходя из этих заблуждений. К нему приехал однокашник из Москвы и попросил помочь поставить памятник на могиле бабушки. Бабушка давно лежит на нашем городском кладбище под сгнившим крестом и терзает душу однокашника моего шефа.

Я вошел в кабинет главного, еще не зная причины вызова, и вытаращил глаза от удивления.

– Узнаешь? – улыбнулся мне шеф.

– Саня! Казарин! – Мы сцепились в объятиях.

Я помнил его по училищу. Наш факультет военной журналистики был небольшой – всего человек двести курсантов. Даже спустя многие годы мы узнаем друг друга и кидаемся в объятия, как родные.

– Понимаешь, Андрей, я тут подгадал к вам командировочку, – упал в кресло Казарин, и усы его обвисли.

Он рассказывал про заросшую сорняком бабушку и одинокую тетку, доживающую век в развалившемся доме в Нахаловке – трущобном районе Ростова-на-Дону. А я слушал и вспоминал, как он совершал вечерний туалет в нашей училищной казарме.

Мы жили на одном этаже – наш первый курс и его третий. Я стоял дневальным у тумбочки, а Саша Казарин – абсолютно голый, если не считать резиновых тапочек-вьетнамок, медленно шел с полотенцем в руке в умывальник, шокируя бледной задницей одуревших от военной дисциплины тонкошеих первокурсников.

Он мылся долго и тщательно, окатывая себя холодной водой. После отбоя я со шваброй гонял по умывальнику мыльные волны в водосток, а Сашка, не прикрывая гениталий, курил у окна и глядел на меня, суетящегося с тряпкой, мудрыми серыми глазами.

– Понимаешь, Андрюша, – дым сочился сквозь его искупанные золотистые усы, – я старый геморройщик и должен следить за своим телом, а то девушки любить не будут.

Я стыдился поднять голову от швабры, видя только его длинные сильные ноги. Казарин был старше меня. В училище он поступил уже после солдатской службы и двух курсов какого-то института. Он прожил на свете лет двадцать пять и по-мужски был красив. Высокое тело без капли лишнего жира, с узкими бедрами и широкой грудью венчала русая голова с гусарскими усами. Нос у него был изумительный – длинный и тонкий, с чуткими ноздрями. Усы скрадывали его чрезмерность.

Казарин лукавил по поводу девушек. Он знал, что нравится женщинам. А мы знали, что они любили его до самозабвения. Даже училищные почтенные дамы с кафедр русской литературы и иностранных языков млели и задыхались под сенью его носа и усов. Казаринский мягкий голос обволакивал их теплой прозрачной паутиной, и неудивительно, что по литературам и языкам Сашка был отличником.

Теперь он сидел напротив меня полковником, пресс-секретарем одного из замов министра обороны России, почти таким же красивым, как в курсантскую пору, и развивал кладбищенскую тему. Он говорил о любимой бабушке, нищей тетке, грозном Боге и безбожных ценах на надгробные памятники…

Несмотря на то что оба полковника – Казарин и мой главный редактор – были однокурсниками и вроде бы друзьями, мой шеф взвалил Сашку с его могильными проблемами целиком на меня. Я его понимал. Зачем ему возиться с Казариным, если у меня связи на кладбище и трехкомнатная квартира, в которой я живу только с отцом. Имею возможность принять коллегу по полной программе войскового товарищества.

Я поволок Сашку домой. Мы накупили вкусной еды и питья, угостили моего батю и тут же отправили старика спать, чтоб не мешал. Я порылся в старом блокноте, нашел телефон Володи, который делал памятник моей жене, объяснил финансовую ситуацию и договорился о встрече наутро. Пока Сашка вымывал в ванной свое любимое нестареющее тело, я вызвонил Татьяну и Ольгу – родных сестер, абсолютно непохожих внешне. Работали они только со знакомыми, проверенными клиентами и примчались ко мне через сорок минут. Мы оккупировали кухню.

– Какой полковник! – подняла тонкие брови Татьяна и, тряхнув крашеными медными волосами, села Сашке на колени.

– На Леонида Якубовича похож, который колесо крутит по телику, – улыбнулась блондинка Ольга. – Только покрасивше будешь.

– Мне уже говорили. – Из Сашкиных глаз потекло масло низменных желаний, и он обнял длинными руками угнездившиеся на его коленях женские бедра.

– Ребята, новый еврейский анекдот! – вскинула разрумянившееся лицо Татьяна, не выпуская из тонких пальцев казаринский ус. – Прилетает Бог к фараону и спрашивает: «Заповедь хочешь?» – «Какую?» – спрашивает фараон. «Ну, например, не убий!..» – «О чем ты говоришь?! – махнул рукой фараон. – Я войну веду. А ты – не убий!..» Полетел Бог к царю Соломону: «Заповедь хочешь?» – «Какую?» – «Ну, например, не прелюбодействуй!..» – «У меня только официальных жен в гареме – 300 голов! – отвечает Соломон. – А ты говоришь – не прелюбодействуй…» Полетел Бог к Моисею: «Заповедь хочешь?» – «Почем?» – спрашивает Моисей. «Даром», – удивился Бог. «Ну, тогда давай десяток».

Я хихикнул, а Казарин печально улыбнулся:

– Это богохульный анекдот. Не рассказывай его больше, Танечка.

– Какой же он богохульный, – округлила карие глаза Татьяна, – если смеяться надо не над Богом, а над Моисеем?!

– Все равно, – скис Сашка, – дело не столько в Моисее, сколько в Святом Писании. Заповеди – это ведь очень серьезно все… И вообще…

Казарин оглядел всех потускневшими серыми глазами и признался:

– Я ведь увольняюсь из армии, ребята. И ухожу в православную газету.

– Да ты что! – отяжелела моя нижняя челюсть.

– И в рясе будешь ходить? – радостно передернула покатыми плечами Ольга, и золотой крестик на ее груди зашевелился.

– Без рясы. Может быть, даже в форме полковника. Дело ведь не в этом, а в Боге, в богодержавии…

– Саня, я тебя прошу: хватит на сегодня и про Бога, и про душу, а тем более про… державие всякое!..

– Да, господин полковник, – оживилась Танька и чмокнула сочными губами казаринскую щеку. – В Святом Писании сказано, что уныние есть грех. Давайте я лучше про мужа в командировке расскажу.

– Давай! – Сашка расцвел от поцелуя и поднял на девушку замаслившиеся глаза. – А может быть, сначала выпьем чего-нибудь?

– Мы не курим и не пьем и здоровыми помрем, – выстрелила автоматной очередью Танька.

– Но это не значит, что у нас нет пороков! – Голубые глаза Ольги вспыхнули бесовским огнем.

– Какой ужас! – забормотал Казарин, скользя ладонью по Танькиной коленке и облизывая губы, как кот. – Чувствую, что вы и меня вовлечете в грех.

– Скорей бы, – вздохнул я и пошел к плите делать кофе. Мне надоели эти блядские игры, я переживал за отца, который в своей угловой комнате наверняка ворочался на матрасе, боясь сходить в туалет, чтоб не засветиться в черных семейных трусах перед дамами. А ведь еще предстоит стон дивана, бабьи визги и водные процедуры в ванной. Отцовская территория граничит и с моей спальней, и с ванной.

– Вы на сколько, девочки? – спросил, не поворачиваясь от плиты. – Уже пол-одиннадцатого.

– Как скажете, – Танька заелозила кормой на Сашкиных коленях.

– То есть вы можете искушать нас хоть всю ночь? – радостно стал шевелить усами Казарин.

– Хоть неделю, – грациозно двинула плечами Ольга, и голубые глаза ее расширились.

– За неделю у меня денег не хватит, – среагировал я почти раздраженно.

– Вы дадите анекдот рассказать или нет?! – закапризничала медноволосая Танька.

– Дадим! – Я поставил на стол дымящиеся чашки.

Анекдот вызвал всеобщий смех, и Сашка, прослезившись от веселья и счастья, вздохнул:

– Господи, девочки, как с вами хорошо!

– Будет еще лучше, – с томной игривостью сказала Ольга и стиснула ухоженными руками свои груди, прикрытые белой блузкой.

– Вы обе прекрасны! – Казарин обнял Танькины бедра, глядя при этом на Ольгин бюст.

– Так ты хочешь сразу с двумя? – сообразила своим развращенным умом Татьяна.

– А можно? – радостно засуетился под ней Сашка.

– Почему бы и нет? – Ольга подняла руки и погрузила их в тяжелую волну своих натуральных светлых волос.

– Папа спит? – повернулась ко мне Татьяна.

– Надеюсь, – ответил я уже на пути в комнату за халатами для девочек. В моем доме четыре халата, накопленных за безобразную вдовью жизнь специально для таких гостей.

Сашка уводит сестер в спальню, держа их за талии, а я остаюсь курить на кухне.

– Свет не включайте! – крикнул им вдогон. – У меня штор нет. Не делайте из спальни телевизор для соседей!

Вскоре Ольга вернулась в распахнутом халате, покачивая молодой грудью. Приблизив к моему лицу свои расширенные зрачки, она аккуратно вынула из моего рта сигарету и мягко поместила на ее место свой пухлый пальчик с бледно-розовым ногтем.

– Я там оказалась лишней. – Ольга коротко лизнула кончик моего славянского круглого носа.

Из комнаты послышались Танькины вздохи.

Я капитулировал под напором инстинктов. Мы пошли с Ольгой в зал, спотыкаясь и цепляясь руками за изгибы наших тел.

Через полчаса мы встретились с Сашкой на кухне и закурили. Из ванной доносился визг довольных сестер и шум воды.

– Они правда родные сестры? – спросил разомлевший Казарин.

Я кивнул в ответ, думая про отца, который наверняка скрипит зубами в своей комнате от шумного купания разыгравшихся кобылиц.

– Есть еще и третья сестра. Она работает учительницей и замужем. Но тоже иногда участвует в «движении».

– В каком движении? – не соображает Казарин.

– В сексуально-революционном.

Сашка изумленно покачал головой и раздавил окурок.

III

Утром сестры исчезают, разгрузив мой бумажник. Я сижу на кухне с сигаретой перед чашкой кофе и жду своей очереди в ванную. Казарин долго моет любимое тело. Наконец он вырастает передо мной, благоухающий одеколоном.

– Старичок, все было прекрасно. Я никогда не чувствовал себя так хорошо. Кстати, Ольга оказалась лучше Тани…

В этот момент с бидоном молока входит отец.

– Ты бы совесть поимел! – говорит он зло, и холодный взгляд его стальных глаз замораживает меня. – Перед соседями стыдно. Всю ночь то диваном об стену грохали, то в ванной визжали. Ты что, не знаешь, какая тут звукоизоляция?! Я очей не сомкнул. Если ты не прекратишь эти разгулы, я уеду от тебя! Или купи мне квартиру!

Сашка выскальзывает из кухни. Меня из холода бросает в жар. Я не могу двинуться с места и выслушиваю отцовские гневные тирады по поводу своего образа жизни, про бесконечную смену баб, с которыми он уже устал раскланиваться по утрам на кухне, про водку и сигареты, на которые уходит куча денег, про консьержек в подъезде и соседку, перед которыми ему стыдно…

– Тебя полгорода знает, в газетах и телевизоре мелькаешь. И все в курсе, что ты на потаскух состояние угрохал. Ты год назад машину «девятку» продал. Где деньги? Я уже давно был бы с квартирой и не мучился тут… У тебя кроме двух диванов и моей старой кровати ничего нет. Даже окна голые – ни одной занавески. Я раздеться боюсь, чтоб соседей из дома напротив не испугать стриптизом… И запомни: лучше иметь одну бабу, чем сотню – дешевле обходится! – гудит отец и пронзает меня шпагой взгляда. – Ублажаешь тут этого хлыща московского… Думаешь, он тебя в полковники выведет? Фигу! Я его вижу насквозь!..

Разгромленный и поверженный, я ретируюсь в ванную и бреюсь до крови.

По дороге в редакцию Сашка молчит, видя мои остекленевшие глаза и парализованные челюсти.

– Извини, старик, – говорю Казарину, – но я не могу сейчас с тобой по делам ездить. Володя в курсе твоих проблем. Я там действительно не нужен. Он спец по могилам и все сделает, как надо.

Сдав его редактору, принимаюсь задымлять свой кабинет сигаретами и ходить из угла в угол. Казарин с шефом, загрузив в «уазик» ящик тушенки для нищей тети из Нахаловки, поехали сначала на кладбище к могильщику Володе ставить дешевый памятник на одичавший бабушкин погост…

Работать я не могу. Грудь давит стыд перед Казариным за выпад отца, стыд перед отцом за собственную развращенность, и одновременно в душе вскипает, как волна, «ярость благородная». До обеда я намотал по кабинету километров десять. Я думал об отце. Я вспоминал его стальной замораживающий взгляд. Точно такой же, как в пору его развода с матерью.

Я учился тогда в седьмом классе. Сестра еще и в школу не ходила. Отец выносил из хаты ковры. Он перебирался к библиотекарше из нашего поселкового техникума не сам по себе, а с домашним скарбом. Мать пыталась протестовать, но улетела в угол после удара кулаком. Отец хотел добавить, но я преградил дорогу. Он остолбенел от неожиданности. Ударить меня не посмел. Только смотрел в глаза таким же вот стальным взглядом, как сегодня утром, от которого каменеют, словно от взора Горгоны медузы.

После черной ругани и развода отец с матерью все же слепились вновь. Батя был заместителем директора птицефабрики и испугался нагоняя по партийной линии и увольнения. С его возвращением в дом вернулся и достаток. Но не мир. В состоянии «холодной войны» родители прожили еще пятнадцать лет. Только когда их дети выучились, обзавелись своими семьями и нарожали внуков, внутреннее их противостояние дошло до крайности. Батя втихаря выписался из хаты и уехал в родные края, на Восточную Украину.

Он был уже пенсионером, за шестьдесят лет. Мы с сестрой ошалели от этой новости, которую, захлебываясь от слез, сообщила мать, когда мы съехались в отпуск. Она ненавидела отца и жалела его. Я не жалел. Единственная тема, которая нас с отцом объединяла все эти годы, – футбол. Больше мы не говорили ни о чем. Я даже женился, не сказав ему об этом ни слова. Мать потом сообщила, что отец плакал три дня. Запирался в кладовке и выл. Было слышно. Я страшно удивился его слезам.

После отъезда батя скитался по каким-то одиноким старухам, пять лет не отвечал на мои письма, иногда звонил сестре и жаловался, что никто из родственников и сожительниц не прописывает его, и пару раз грозился подать на меня (сына) в суд, чтобы я платил ему алименты.

Мы встретились два года назад у сестры. Он весь вечер и полночи говорил о нищенской жизни бездомного пенсионера, и я забрал его к себе. По утрам отец ходил за молоком, днем читал коммунистические газеты и общался с соседскими стариками, ругая нынешнюю продажную и воровскую власть, а вечером сообщал мне итоги футбольных матчей.

Мы жили с ним в разных комнатах, смотрели свои телевизоры, читали непохожие книги и лишь изредка встречались на кухне. Мои временные подруги мешали ему беспрепятственно передвигаться по квартире в трусах и раздражали самим фактом своего существования. Потому что привести к себе старушку он не смел. Хотя хотелось. Ему регулярно звонила какая-то. Если я был рядом, они беседовали о лечебных травах…

Я боялся отца. Я носил в себе ужас его звериного взгляда в пору моего отрочества. Он не ударил меня тогда. И теперь мое сыновнее чувство держалось на его тогдашнем недоумении от наглости сына-сопляка да на боязни божьей кары за непочтение к родителю. Я носил в себе страх перед отцом и ненависть к нему за бесконечные измены матери и нам, детям, за волчьи повадки, за отсутствие чувства юмора, за то, что он чужак в нашем общем доме, и за многое другое.

Мне скоро сорок, ему за семьдесят. Он по-прежнему крепок и здоров. Несмотря на руководство птицефабрикой, так и не нажил живота… Мы – два самца в одной клетке. Мы должны были столкнуться. И мы столкнулись. На глазах у Казарина, черт бы его побрал.

Своей утренней атакой отец включил цепную реакцию. Теперь взрыв был неминуем. Сердце мое бесновалось под ребрами. Голову туманили испарения из подогретого болота злобы. Я рванул домой. Я влетел к нему в комнату и пнул ногой кровать. Отец проснулся и хотел встать.

– Лежать! – рявкнул я. – Слушай сюда!

Я был страшен. Из моего рта летел огонь. Отец по-стариковски пукнул от ужаса, язык его одеревенел, и он что-то промычал.

– Запомни! – шипел я. – Здесь тебе не птицефабрика, и ты тут не самый главный петух. Так что не смей кукарекать, тем более при постороннем человеке. Дали тебе конуру – живи и не высовывайся. Я тебе не мешал трахаться со всем поселком, теперь ты мне не мешай. Я не забыл, как ты, обложив меня конфетами и печеньем, Настю-кладовщицу дрючил в соседней комнате, почти у меня на глазах. Мне было всего пять лет, но я все помню!

– Не было этого! – простонал отец, и седые волосы его взлетели.

– Я у тебя не спрашиваю! – ору, заглушая в себе сыновний страх. – Я помню, как Людка, твоя секретарша, забыла в нашей детской свою юбку, потому что была дурная мода у баб носить одновременно и брюки, и юбки. Мать на ту пору привыкла к твоим фортелям и откровенно смеялась. А я не привык. Я этого тоже тебе не забуду!

– Я тебе про баб сказал, потому что консьержки в подъезде уже жаловались, что днем и ночью к тебе девки ездят. Потом обворуют, а их обвинят, – опять попытался встать отец.

– Лежать и слушать, я сказал! – кричу. – Мне плевать на твоих старух. И запомни: гораздо проще содержать сто баб, а не одну, как ты говоришь. Если бы у меня была одна баба, ты тут и месяца бы не удержался. Она бы тебя мигом выжила. Ты семьдесят лет с гаком прожил, а так и не понял, что урон нашей семье нанесла не сотня твоих случайных потаскух, а одна-единственная библиотекарша, к которой ты полхаты перетаскал. Так что живи и радуйся, что я ни на ком еще не женился!

– Сынок, успокойся, а то сердце сорвешь! – взмолился раздавленный отец. – Не кричи. Я уеду скоро. Я не буду тебе мешать. Купи мне билет, я уеду. – И глаза его затуманились.

Этим он меня срезал. Я, как проколотый воздушный шар, испустил дух и вылетел из дома.

По дороге в редакцию я купил бутылку водки. Казарин с редактором уже вернулись. Они облагодетельствовали одинокую Сашкину тетку и поставили на могиле бабушки хороший, но дешевый памятник. Казарин рассыпался передо мной в благодарностях за помощь. Я почти не слышал этого. Внутри меня гудело эхо минувшего боя. Я заманил Сашку к себе в кабинет и разлил по стаканам водку.

– Не расстраивайся, – сказал Казарин, вытирая усы, – у всех мужиков с отцами напряги бывают. Видимо, Зигмунд Фрейд прав. Тут Эдипов комплекс.

– Эдип – это который мифический герой и отца убил, сам того не зная? – напрягаю память.

– Да, – кивает Сашка, – и женился на своей матери. А когда узнал правду, проколол себе глаза.

– Иди ты со своим Эдипом знаешь куда?! – вскочил я со стула.

– Знаю, – спокойно ответил Сашка и перекрестился: – Прости нас грешных, Господи!

Вечером Казарин уехал, обещая принять меня в Москве, как положено. Но почему-то направился в Минеральные Воды. Мы с редактором провожали его на вокзале и оба молча отметили этот странный факт.

– А почему ты на юг едешь, а не домой – в столицу? – не постеснялся спросить мой шеф.

– Да так. Дела… – уклонился от ответа Сашка.

– Темнит что-то Санек, – подытожил позже редактор.

Я был убежден, что не увижу Казарина еще лет десять. Домой после провожаний я пришел поздно ночью. Пьяный и отупевший от самоедства…

Целую неделю мы умудрялись с отцом не встречаться даже на кухне. Я терзался, вспоминая его молящий взгляд и фразу: «Успокойся, сынок, а то сердце сорвешь…» Надо было просить прощения и каяться, но мешали упрямство и гордыня.

IV

– Андрей, что вы наделали? – орал в трубку Сашка. – Как вы могли? Тут на каждом столбе, на каждой секции забора, на общественных туалетах висят страницы из вашей газеты со статьей про «Иуду»…

– Откуда ты звонишь? – опешил я.

– Из предвыборного штаба Тугаева, – хрипел в трубе Казарин.

– А что ты там делаешь? – удивляюсь.

– Как что? Я же был у него пресс-секретарем до увольнения из армии. Мы с ним душа в душу…

– Так ты же собирался уходить в православную газету, а Тугаев – скрытый исламский экстремист и просто гнида, – начинаю кричать.

– Фильтруй базар, Андрей, тут все прослушивается! – меняет тон Сашка. – У Тугаева мать русская.

– Да мать его за ногу! – срываюсь я.

– Это все очень серьезно, старичок, – не унимается Казарин. – Накат на вас пойдет страшенный. Газета с твоей статьей уже на столе у министра обороны и у начальника Генштаба. В суд на вас подадут как минимум. А наш предвыборный актив просто свирепствует. Я как могу сдерживаю тут всех. Говорю: они отличные ребята, сами не знают, что сделали. Видимо, под чьим-то давлением…

– Какое, к черту, давление, Саня? – улыбаюсь зло. – У нас своя четкая позиция…

– Старичок, может, вас просто купили? – стреляет в лоб Сашка.

– Ты думай, что говоришь! – закипает во мне возмущение.

– Андрей, ты даже не представляешь, что тут творится! Такая грязь, такой ужас! Да еще вы со своим «Иудой»! Удар ниже пояса. Чтоб военная газета и так полоснула по генералу! Нам старики-ветераны звонят и возмущаются: «Хотели за Тугаева голосовать, а он, оказывается, проходимец!» Республика просто наводнена вашей газетой… Прошу тебя: больше ничего не публикуйте! Вы нас на дно пустите.

– Саня, хватит, я понял. Ты приедешь?

– Да, буду послезавтра. Встречай. Надо тетку проведать и надпись посмотреть на памятнике бабушке – Володя обещал доделать. Заодно поговорим. Привет шефу и девочкам-сестрам. Очень хотелось бы их увидеть, – уходит от политики Казарин, и я внутренне размягчаюсь: выборы выборами, а дружба дружбой.

– Девочек увидишь. Жду. Обнимаю.

Редактор сидит рядом и слушает наш разговор.

– Я тебе не говорил, но теперь скажу, – переводит дух шеф. – Утром звонил какой-то баран с кавказским акцентом, представился «патриотом республики» и сказал, чтоб ты гроб себе заказывал. Будь осторожен!

– Реакция естественная, – улыбаюсь. – Но ты понял, что наша торпеда утопила Тугаева?

– Не говори «гоп», – вздыхает редактор. – Я вот жду торпед в свои борта… Выборы злы, пройдут и козлы…

Казарин приехал, как и обещал. Полдня он рассказывал о предвыборной войне и довел нас до нервного истощения. Визит к тетке и на кладбище наметили на завтра.

– С отцом помирился? – спросил Сашка, когда мы расстались с шефом и я повез его домой.

– Нет, – признаюсь. – После того раздора в июне так и не общаемся. «Дай червонец; купи молока; что приготовить на ужин…» – вот и все разговоры. Никак не созрею до извинения.

– Баб водишь? – закидывает удочку Казарин. Ему до лампочки мои отношения с батей. Он думает о ласках для своего любимого тела.

– Понятно, – улыбаюсь я. – Гормон играет и зовет. Не волнуйся, сестер я предупредил. В девять часов подъедут. Но у Ольги, которая тебе полюбилась, критические дни. Будет третья сестра, которая замужняя учительница.

– Да ты что! – вскидывает брови Сашка и разглаживает усы. – Будет свежачок! И Танечка анекдотчица-богохульница?..

Мы входим в квартиру и видим спину удаляющегося отца. Казарин не успевает даже поздороваться.

– Вот так всегда при моем появлении в хате, – шепчу Сашке.

– Ничего, я думаю, все рассосется, – миролюбиво говорит Казарин и снимает туфли…

В сентябре в девять часов уже темно, и я не включаю свет, когда нахожусь в комнате не один. Из девятиэтажки напротив прекрасный обзор, а штор на моих холостяцких окнах нет. Не хочется потешать соседей живой порнографией. Однако Наташка-учительница в горизонтальном положении работает редко, еще реже с военными. Я, наверное, единственный офицер среди ее клиентов. Поэтому она всегда интересуется звездочками, эмблемками, званиями, шевронами и прочей армейской мишурой. Пока я суетился на кухне, она напялила мой китель и фуражку и, включив свет в спальне, стала смотреться в окно, как в зеркало. Женщины любят примерки.

Снайпер, видимо, сидел на крыше девятиэтажки напротив. Он увидел человека в фуражке, непохожего на Казарина, и выстрелил. Пуля попала Наталье в голову, сорвала фуражку, и светлые волосы ее рассыпались, выдавая в мишени женщину. Стрелок понял, что ошибся. Но на звук разбитого стекла и грохот падающего тела среагировал отец. Его комната с той же стороны квартиры, что и моя спальня. Он вскочил с постели и включил свет. Тут-то подрастерявшийся снайпер и понял, кто его настоящая цель. Мы с батей похожи. У нас почти одинаковые фигуры. Стрелок знал квартиру и знал Казарина. Ему и в голову не могло прийти, что я живу с отцом. Он всадил ему пулю в спину, и старик грохнулся на пол всей мощью своего тела.

– Саня, сука! Ты что, сказал своим абрекам, куда едешь?! – закричал я, стоя на четвереньках. – Выруби свет везде! Тебя не тронут!

Танька визжала возле трупа сестры, а мы поползли к дергающемуся в предсмертных конвульсиях отцу.

– Я дал только телефон, старик! Только телефон! – полз за мной Казарин. – В предвыборном штабе должны были знать, где я. Ведь второй тур, напряг борьбы – дикий….

– Да они следили за тобой, идиот!

У отца летела кровавая пена изо рта. Я приподнял его седую голову с мертвеющими глазами и прошептал безответное: «Прости, батя!» – Выключи свет здесь! – ору Казарину. – Снайпер же все видит!

Санька тянется к выключателю, и я вижу, как трясется его рука.

– По телефону можно узнать адрес. Ты что, ребенок, что ли! – кричу на растерянного Казарина. – Каждый твой визит – кладбищенские проблемы! Ты как из могилы являешься!

– Я и подумать не мог, старичок, что до этого дойдет, – оправдывается Сашка.

– Да я еще за прошлые дела занесен в списки врагов Чечни. Они же все у тебя в предвыборном штабе окопались, козел ты московский!

Я приглаживаю растрепанную отцовскую седину и матерюсь.

– Живой? – спрашивает дрожащим голосом Казарин про батю.

– Все. Готов, – чувствую я упокоившееся родительское тело.

Из соседней комнаты слышится Танькин вой, и я вспоминаю ее анекдот про Господни заповеди и приснившегося ангела.

– Вот прилетит ко мне Бог и предложит одну заповедь из десяти: «Чти отца своего!..» – говорю с надрывом Казарину. – Что я отвечу Богу?!

Сашкин силуэт угадывается в темноте, и даже в сумерках видно, что его бьет нервный колотун. Он молчит в недоумении, думая, что я подвинулся рассудком.

– Что я Богу скажу?! – повторяю на крике.

Но Казарин меня не понимает.

Непримиримые

Двухтысячное войско под началом подполковника Балакина, одного из лучших полковых командиров Объединенной группировки федеральных войск на Кавказе, в распластанном на пологих холмах предгорной Чечни поселке обложило отряд Шамиля Караева, состоявший из семидесяти человек. Шамиль уже вторую войну водил за нос федералов и вот попался.

Два дагестанца-двухгодичника через мощный громкоговоритель, установленный на бронетранспортере, кричали Шамилю и его людям, чтобы сдавались. Они кричали на арабском и чеченском языках. Двухгодичники истекали потом в тесном от агитационной аппаратуры бэтээре, читали Шамилю через свой матюгальник куски из Корана о смирении, говорили, что в Российской армии уважают мусульман, и обещали амнистию добровольно сложившим оружие. Громкоговоритель заглушал рев элегантных штурмовиков в высоком и сказочном небе…

Шамиль, вторую войну гоняемый по лесам и ущельям, не поверил призывам дагестанцев. И войско Балакина принялось перепахивать огороды артиллерией и колоть поселок самолетными пике. Шамиль с сельским людом ушел в подвалы, но бомбы, черными каплями срывающиеся с молниеносных штурмовиков, многих доставали и в глубине.

– Не поверил, – сказал Балакин про Шамиля и закурил. – Эти два барана-толмача опять что-то насвистели про Коран и мусульман. – Балакин понял лишь два слова в чужом языке переводчиков.

Подполковник сидел на плоской крыше высокого дома, где выбрал себе командный пункт. И сказал все это Балакин офицеру-воспитателю из штаба группировки Постникову, по чьему ведомству числились переводчики и громкоговоритель. Постников как старший здесь «политработник» следил за укреплением морально-боевого духа своих войск и разложением неприятеля. Он следил за этими процессами с КП Балакина и кивал всему, что тот говорил. Постников чутким нюхом давно уже уловил определенные веяния в тягучей кадровой атмосфере и понял, что Балакин скоро уйдет на повышение. А Балакин, поглядывая на «комиссара» через красивые солнцезащитные очки итальянской штамповки, покусывал сигарету и думал: «Вот так, гад, всю жизнь и киваешь. Выкивал уже подполковничьи погоны, выкиваешь и полковничьи». А Постников кивал и думал: «Вот такая банда, как у этого Шамиля, тебе как раз и нужна. Да еще на равнине, а не в горах. Легкая победа, умелый доклад наверх о результатах операции и – вперед, на генеральскую должность».

– Перекур, – скомандовал, покуривая, Балакин состоявшим при нем артиллерийскому начальнику и авиационному посреднику.

На плоскую крышу кирпичного дома сели два диких голубя. Из пыльных садов выползла тишина, но два дагестанца-двухгодичника загнали ее обратно, снова врубив свой матюгальник. Цитатами из Корана они стали уговаривать Шамиля сдаться и пощадить людей, огороды и скотину.

– Что они свистят про Коран, – зло покусывал сигарету Балакин. – Ты ему скажи, что нам самим эта война до задницы, что мы хотим домой к женам и детям, что мы им не враги и худого не сделаем… А они долдонят «коран-мусульман», «коран-мусульман». Да я бы назло не вышел, если бы мне, окруженному, читали что-нибудь из устава. Хоть из боевого, хоть из ооновского.

Балакин говорил это вслух как бы дагестанцам-двухгодичникам. Но, прячась за темными очками, глаза косил на Постникова. По мнению Балакина, именно «комиссар» должен был научить переводчиков правильной агитации в бандитских массах.

«Политработник» заиграл желваками, стараясь не смотреть на Балакина своими водянистыми глазами.

– Хрен кто выйдет, – вынул Балакин сигарету из зубов и плюнул изящным хлестким плевком.

«Комиссар» из-за присутствия на «капэ» зрителей – десятка офицеров – после короткой борьбы внутри себя нокаутировал сомнения и рванулся в атаку за честь мундира:

– Кабы агитаторы тут могли банды в плен брать – не хера было бы войска сюда вводить, – выцедил меж зубов тягуче.

– Ну а коль не могут, – так же тягуче, но веселей сказал Балакин, – не хера было сюда таких агитаторов брать.

Постников захватил горячего летнего воздуха в легкие, но выдохнул не в том темпе, на который сам рассчитывал, – легко выдохнул, потому что увидел силуэт человека, бредущего от пропыленных, взятых в кольцо садов.

– Кстати, вон уже кто-то сдается.

Балакин освободил от итальянских очков глаза и поднял к мохнатым бровям бинокль. От поселка шел кто-то в серо-голубой одежде.

– Нашелся один дурак. Да и тот крестьянин, – хмыкнул он, но «комиссар» уловил в его голосе нотку сожаления. Этот единственный сдающийся человек рушил стройную систему балакинских обвинений в адрес агитаторов.

На крыше дома все насторожились: перспективный командир Балакин, взвинтившийся Постников, хитрец артиллерийский начальник, списанный на землю по гипертонии авиационный посредник с сиреневыми щеками, красавец-усач офицер связи, хамовитые солдаты из комендантской «придворной» роты и несколько душевно смятенных чеченцев, среди которых серым светлым пиджаком выделялся промосковски настроенный председатель местной власти (остальные чеченцы были одеты в однотонную милицейскую форму и представляли батальон местных ополченцев, приданных русским «для поддержки штанов», как говорил Горский – начальник артиллерии).

Глава администрации района час назад поставил свою подпись в журнале артиллерийского начальника против тех цифр, которые обозначали цели для длинноносых гаубиц. Цифры эти заменяли собой кирпичный поселок, усыхающие его огороды, больных глистами коров, замученных нуждой и войной сельчан и, конечно же, гордого Шамиля и его боевиков, готовых смертью встретить Балакина с его солдатами и примкнувших к ним чеченцев.

Глава администрации, бывший при СССР главным механиком автобазы, надеялся, что из его души вынут занозу – эту вечную тревогу из-за отряда непокорного Шамиля. И он расписался в журнале шефа балакинской артиллерии против цифр, обозначавших координаты целей. А артиллерийский начальник, бабник и хитрец, преферансист и пушкарь милостью божьей, показал подпись руководителя местной власти Балакину и вполголоса, стараясь меньше шевелить губами, сказал:

– Пусть теперь тявкают, что мы, мол, мирных жителей мочим…

– !! – подняв на лоб очки, Балакин взглядом одобрил согласование с местной властью огня по поселку.

Глава администрации свой выбор сделал уже давно, когда вместе со своими людьми, руки которых еще не отмылись от машинного масла, при Доку Завгаеве разогнал местную мафию, рулившую районом, и в суете Первой чеченской войны расстрелял главаря – владельца высокого дома, на крыше которого теперь разместился «капэ» Балакина и где стоял сейчас в ожидании результатов боя он сам – новый глава администрации района в светло-сером пиджаке. Теперь он настороженно вглядывался в фигуру того, кто шел сдаваться, молясь своему сильному Богу и выпрашивая у него, чтоб сдался мирный житель, а не человек Шамиля. Если Шамиль начнет сдаваться, то с пленными предстоят хлопоты. Их нужно будет охранять, везти в тюрьму, судить и все это время опасаться их побега или амнистии, освободиться же им обязательно помогут, и шамилевцы опять начнут перетряхивать район и его окрестности… Нет, лучше уж пусть Шамиль упрямится и огрызается огнем. И тогда авиация и артиллерия русских оглушат его, а пехота добьет. И это будет правильно.

Но картину портили упрямые и тупые поселковые. «Почему они не выходят из кольца? – думал глава. – Ведь их же никто не тронет. От бомб и снарядов именно они больше всех пострадают, а потом будут еще сильнее ненавидеть и меня, и русских…» Председатель всматривался в человека, бредущего со стороны селения, надеясь, что за ним потянутся остальные.

Хамовитые солдаты из комендантского «придворного» взвода рассупонили на сдавшемся одежду в поисках ножа или гранаты. Но тот был пуст от оружия.

– Веди его сюда! – крикнул Балакин с крыши, и солдаты повели пленника, направив ему в спину автоматы и резко покрикивая.

– Может, переводчиков позвать? – осторожно спросил Постников, прищурив водянистые глаза.

– Не надо, тут твоих переводчиков, – дернул скулой Балакин и, повернувшись всем телом к чеченцам, сказал:

– Переведите, ребята!

И те гурьбой, включая молчаливого офицера из Федеральной службы безопасности, подошли к Балакину.

Сдавшийся был мужчина лет под тридцать, с карими глазами, большими и красивыми, с тонким прямым носом и молодой жидкой бородкой, и если бы не коротко стриженная голова, сильно смахивал бы на Иисуса Христа с русской иконы. Серо-голубая одежда пленника оказалась вблизи просто голубой джинсовой парой, но грязной и забрызганной мелкими капельками высохшей крови, как перья у обезглавленной курицы, брошенной в пыль судорожно хлопать крыльями и фонтанировать струей из обрубка шеи.

– Где Шамиль? – спросил Балакин.

– Я ничего не знаю. Я простой крестьянин, я не араб! – залепетал в ответ на русском сдавшийся. – Я не воюю против федералов.

– Почему в крови? Ранен? – не смягчался Балакин.

– Бомба разорвала жену, от нее ничего не осталось, только кровавая пыль… – И чеченец вдруг начал плакать, стыдясь своего плача и стараясь улыбаться белозубым сухим ртом, и речь его от такой душевной работы получалась медленной.

Балакин не знал, что спросить дальше. Все молчали. Дикие голуби снова сели на крышу дома и заворковали. Авиационный посредник чуть в стороне шепнул шефу артиллерии про пленного:

– Все брешет. Никакой он не крестьянин. Точно: араб натурализовавшийся. Глянь, как он одет и какое у него лицо нежное – как с иконы.

– Черт их тут разберет, – вздохнул артиллерийский начальник.

Пленник вытер ладонями глаза и робко что-то сказал по-чеченски.

– Что он говорит? – спросил Балакин.

– Воды просит, – перевел офицер ФСБ.

– Чего? – скривился Балакин.

– Воды просит, – повторил офицер.

Балакин со злостью плюнул и развернулся к упрямому онемевшему поселку.

– От сучары! – протяжно сказал он вслед своему взгляду и, повернувшись к ополченцам, поставил точку допросу: – Уберите его отсюда!

И те пошли поить пленника водой из фляг, согретых жестоким солнцем.

– Горский! – обернулся Балакин к артиллерийскому начальнику. – Начинай!

«Комиссар» Постников вздохнул и грустно посмотрел на Балакина и Горского.

– Как скажете, – развел руки шеф артиллерии, посмотрел на затвердевшего «комиссара» и тут же пожалел, что так отозвался на приказ Балакина.

Балакин засек странные переглядывания Постникова с Горским и молниеносно возмутился:

– Ты что?! – Очки не скрывали сдвинутых мохнатых бровей.

– Да нет, – заменжевался Горский, – мы всегда готовы…

– Горский! – не отступал Балакин. – Что с тобой?!

Постников хмыкнул, кривя бледные губы.

– Все нормально, товарищ подполковник! – У шефа артиллерии забегали глаза. – Через минутку начнем, – и он схватил телефонную трубку.

Балакин долго смотрел на него, потом оглянулся на Постникова, уставившегося в одну точку, выбранную где-то в поселке, и достал сигарету. «Переглядываются они, – думал зло, – политики хреновы… гуманисты… Тут своих беречь надо, а не чужих считать…» И, обернувшись опять к Горскому, металлически отчеканил:

– Работать так, чтоб пехота свободно могла войти в поселок. А то вы умеете – землю поковыряли, каблуками щелкнули, и капец – цели, мол, подавлены. А мы потом «двухсотых» по всей России возим!

Затянулся дымом, выдохнул, сбросил пар и вспомнил про авиацию.

– А вы, товарищ подполковник, чего ждете? – спросил у авиационного посредника. – Поднимайте своих! Что мы здесь, до ночи будем этого Шамиля высиживать?!

Высоким голосом запел снаряд, вздрогнул от удара поселок, и прозрачный железный огонь слизал кривое деревце, торчавшее возле крайнего сарая, густо побитого оспой пулеметных очередей.

Глава местной власти заиграл желваками, морщины на его темном лице обозначились четче, и хищный нос заострился. Он возбужденно зашагал по крыше дома, согнав диких голубей. Из поселка побежали люди. Женщины волокли за собой детей, мужчины – тюки и сумки. Бывший главный механик мысленно возблагодарил Аллаха за то, что тот услышал его молитвы и внушил сельчанам мудрость. Особист тут же побежал с крыши вниз, чтобы организовать работу фильтропункта и отсеять боевиков, которые могли попытаться выйти, смешавшись с мирными жителями. И над всеми ними летели равнодушные снаряды, прессованным воздухом разгоняя птиц. Горский огня не прекращал.
– Ну-ка, соедини меня с пехотой, – сказал Балакин усатому красавцу-связисту, – хватит ей загорать.
…Через три часа постоянно сидевший на связи Балакин наконец услышал то, что хотел. Командир пехотинцев доложил, что окружены в доме остатки банды, и Шамиль, кажись, там.

– «Кажись» или точно там?! – прорывался сквозь треск эфира Балакин.

– Что, Шамиля взяли? – сухо поинтересовался Постников.

– Пока нет, – так же сухо ответил Балакин.

– Ну что ж, я поеду туда, – как бы размышляя вслух и тем самым не роняя свою персону, испросил разрешения «комиссар» у Балакина.

И получалось, что он первым из штабных ринулся в бой, да еще со своими агитаторами, а вот он, Балакин, торчит без пользы на КП, пока пехота истекает кровью, выцарапывая из норы Шамиля – гордость «чеченского сопротивления».

Выдержав паузу и заручившись молчаливым согласием Балакина, Постников живо спустился с крыши и пошел к бронетранспортеру своих переводчиков. А Балакин, уязвленный инициативой «политработника», стал лихорадочно думать над планом ответного шага, чтобы взять реванш.

– Как там дела? – сдерживая волнение, спросил глава местной власти, боясь, что не всю банду перебьют, и сухое его тело напряглось под серым пиджаком.

– Скоро закончим, – ответил Балакин, сдерживая неприязнь к чеченцу за то, что загребает жар чужими руками, но все же, не сдержавшись, брякнул: – Ваши-то «милиционеры» что-то не шибко в атаки ходят…

– Наши люди «по-вашему» воевать не хотят, – съязвил чеченец, – плюс боятся нажить кровников, к тому же чувствуют недоверие к себе с вашей стороны.

Балакин продолжать разговор не стал. Он вдруг вспомнил о пленном.

– Где этот человек? – спросил Балакин у вернувшегося особиста, незаметного и ничем не выделявшегося гражданской одеждой. В бой он не рвался и проторчал всю атаку на крыше дома.

– Это родственник Шамиля, – спокойно, уважая себя, ответил особист, – мы хотим с ним поработать.
А Балакину Бог или черт подсказал, что к Шамилю надо бы ехать с пленником.

– Приведите его ко мне, – твердо гнул свое Балакин, – у меня люди гибнут в бою. Пусть дорогу показывает. Он поселок знает наверняка.

…Тревожно улыбавшегося пленного Балакин посадил в бронетранспортер комендантского взвода, сам сел рядом с водителем и рванул к окруженному дому, где изредка постреливали. Бой продолжался только здесь. Вокруг шумно дышали раненые коровы, стонали приваленные стенами овцы да выли женщины в подвалах, стиснув привыкших к смерти молчаливых детей. Поселок вонял сгоревшей взрывчаткой. На мертвых боевиков, валявшихся тут и там на улицах, медленно оседала взбаламученная бомбами пыль.

Бронетранспортер Балакина, с христоподобным пленником внутри, тормознул возле дома, подпираемого мокрыми спинами уставшей пехоты. Над догоревшими крышами поселка летали мусульманские призывы агитаторов. Но Шамиль сдаваться не хотел. Он укрылся в доме с несколькими оставшимися в живых людьми и выставил в окна пулеметы.

– Можно, конечно, подогнать танк и разнести эту халабуду вдребезги пополам, – докладывал обстановку раскрасневшийся от беготни по поселку комбат, как бы испрашивая одобрения начальника на такой финал операции.

– Нет, этот вариант не подходит, – закрутил головой Балакин. – Тут же Шамиль! Его во всем мире знают, вторую войну за нос всех водит. Его живым надо брать.

– Живых только в кино берут, – рискнул вольничать комбат, немногим моложе Балакина, с седеющей головой и кривым носом, раздавленным в драке в пору жениховства.

Балакин задумался, глядя в пролом стены на кирпичный нестарый дом, покорябанный осколками и пулями. Дом с выбитыми окнами стоял посреди двора. От его стен отскакивали и кружились по округе усиленные аппаратурой надрывные призывы к боевикам сдаваться. И Балакин не выдержал. Подойдя к агитационному бронетранспортеру с задраенными люками, он нетерпеливо постучал кулаком по броне и этим вызвал наружу сидящего рядом с водителем «комиссара». Водянистые глаза Постникова уставились на Балакина в ожидании чего-нибудь военно-опасного. Но Балакин рявкнул:

– Хватит звиздеть! – Дождался молчания агитационки, шумно подышал и, уже чуть успокоившись, добавил: – Эти твои исламисты, ей-богу, только мешают. Я тебя прошу!.. – И ушел к комбату додумывать план пленения Шамиля, заставив Постникова выбраться из бронетранспортера и ходить взад-вперед среди сидящей на земле равнодушной к победе пехоты.

– А у него, кстати, гранатометы есть? – спросил Балакин у комбата.

– Не видели. Вроде уже нет.

– Тогда делаем так: бомбить до основания хату не будем, подгоним пару танков вплотную к дому, к самым окнам, чтоб закрыть его пулеметам сектор обстрела, и под прикрытием брони оцепляем дом. Много народу туда не гони. А то сейчас, как бараны, стадом пойдут. Там человек десяти вот так хватит, – чиркнул себя рукой по горлу Балакин и добавил: – Я тоже пойду… Что-то охота мне самому этого Шамиля взять.

– Да вы что, товарищ полковник, – вытаращил глаза комбат. – Вам жить надоело?

– Не выступай! – осадил его Балакин. – Скажи лучше бойцу, чтобы привел сюда чеченца – он в моем бэтээре сидит.

– Какого еще чеченца? Бандита, что ли? – удивился комбат.

– Сам не знаю. – Балакин достал сигарету. – Говорит, что мирный, но не похож что-то на мирного. В общем, сомнительная личность.

– А что вы с ним хотите делать?

– Что-нибудь придумаю, – пыхнул дымом Балакин и стал подгонять комбата: – Давай-давай, не стой: вызывай танки, назначай группу захвата…

– Понял, – кивнул комбат и ушел, оставив Балакина готовить к делу взятый у комендантских солдат автомат со складывающимся прикладом. Комбат пошел озадачивать танкистов и определять группу захвата, но по ходу завернул к бродившему в душевном расстройстве Постникову и сообщил, что Балакин собирается самолично брать Шамиля.

– Я его останавливать не имею права, – вглядывался кривоносый комбат в мутные глаза «комиссара», – но вы-то на него влияние имеете. Не дай бог что случится, я же крайним окажусь! Зачем мне это надо, да и вам тоже – трястись за его жизнь? Я вам точно говорю: еще под трибунал загремим…

– Ладно, не дрейфь, комбат, – отрубил Постников, огорченный смелостью Балакина. – Силой его не удержишь.

– Ну хоть скажите ему что-нибудь, – удивился комбат позиции Постникова. – Ведь так хорошо все идет: у нас ни одного трупа, только четверо раненых, и Шамиля этого наверняка спеленаем… Балакину-то зачем туда лезть?
– Я с ним поговорю, – пообещал «комиссар», и чуть успокоенный комбат пошел вытаскивать пленного чеченца из балакинского бэтээра.
Тем временем на крыше дома глава администрации от нетерпения подозвал молчаливого офицера ФСБ и отослал на фильтропункт, где отсеивали боевиков от мирного народа, что делалось с помощью подсказок тайного осведомителя из местных. Незаметный офицер Федеральной службы безопасности незаметно ушел и незаметно же вернулся.

– Двоих взяли, но это пешки, – доложил он.

Бывший главный механик, привыкший руководить суровыми водилами, прошелся по плоской крыше и спросил:

– Они местные?

– Нет.

– А тот молодой чеченец, что вышел из поселка первым? Он кто? – снова спросил глава.

– Он местный. – Офицер ФСБ не был разговорчивым и не баловал главу деталями.

– Может, он как-нибудь связан с Шамилем? – Глава никогда не мог угадать настроение этого офицера.

– Говорят, он его родственник, но точных сведений нет, – равнодушно ответил тот.

– Так зачем же вы его отпустили?!

– А мы его не отпускали. Пленного взял Балакин. А Балакин его на волю не отправит… Я знаю Балакина. Балакин его убьет.

Глава района долго глядел в тусклые глаза фээсбэшника и, не достав дна, быстро зашагал к лестнице, спеша к окруженному дому. Он широко шагал длинными худыми ногами, а в кармане его серого пиджака лежал пистолет системы Макарова, и глава для уверенности гладил его рукой. Впереди урчала боевая техника, и высоко в небе шевелилась пыль от сломанных танками кирпичных заборов. Бывший главмех шел на грохот и пыль, не зная, чего именно хочет в конце своего пути.

Постников точно знал, чего он хочет и чего не хочет. Укушенный в сердце решительностью Балакина, он стал отговаривать его от участия в штурме окруженного дома:

– Ну что вы как пацан, Николай Григорьевич! Не дай бог что случится, и меня, и комбата затаскают… Я уж про жену и детей не говорю…

…Балакин, спрятав в карман солнцезащитные очки, молча набивал автоматный магазин патронами, россыпью лежавшими перед ним на расстеленной солдатской куртке, и поглядывал на иконоподобного чеченца. Тот сидел на корточках под стеной с закрытыми глазами.

«Горский, хитрюга, точно потом раззвонит по всем штабам, – подумал Постников. – И руководству как бы невзначай скажет: мол, лично Балакин Шамиля взял. Вот и выгорит Коле не только должность, но и орден…» Ротный капитан, матерый прапорщик и десяток солдат готовились к атаке, выслушивая указания комбата. Комбат, как наседка, кружил над сидящими бойцами и время от времени повторял прапорщику:

– Иван, смотри за Балакиным. Это не просто приказ, а моя к тебе сердечная просьба. Его убьют – я тебя сам застрелю.

Говорил комбат спокойно, вполголоса, и танки, фонтанируя плотным дымом, глушили его речь и ломали каменные заборы.

– Все. Пошли, ребята! – кивнув на танки, сказал комбат, и группа захвата встала с земли, поправляя каски на вспотевших головах.

Танки протиснулись во двор, подплыли к дому и загородили окна. Гранатометов у Шамиля не осталось. По броне цокали пули, путались меж стен и бортов, грызли от злости цемент и железо.

Таясь за броней, пехота облепила дом, и ротный капитан кинул в щель окна наступательную гранату, от которой больше грохота, чем смерти. Наученный войной солдат бросил «эфку» под деревянную дверь, и дверь выбило взрывом. Балакин побежал к пролому, толкая перед собой пленного чеченца. Тот сопротивлялся слабо, лишь однажды обернув к Балакину большие Иисусовы очи. Балакин толкнул его в дымный коридор – из-за плеча выпустил наугад длинную очередь, засек темный силуэт падающего врага и снова толкнул заложника вперед. В серой глубине застучал пулемет, нашпиговав пленника острым свинцом. Он рухнул на спину, не издав ни звука, и джинса его стала набухать кровью.

Оголенный, открытый смерти Балакин, не получив ни единой пули, увидел черный зрачок пулеметного ствола, направленного прямо на него, почувствовал ледяной укол в сердце и стал падать на пол от ужаса смерти. Он падал почему-то медленно, видел черный зрачок стоящего на полу пулемета, который моргал быстрым пламенем, видел зеленую шапочку над стволом и ударившую вдруг откуда-то сбоку по этой шапочке ногу в пыльном военном ботинке. Балакин не слышал полета пуль над головой и поначалу не слышал даже окриков Ивана, матерого прапорщика, приставленного комбатом для продления жизни начальству. Иван среагировал на просьбу комбата и отключил пулеметчика, который теперь распластался на полу, потеряв от удара восприятие мира.

– Вы живы, товарищ подполковник? – Иван осторожно пошел по коридору, наступая толстыми подошвами на теплые гильзы.

Солдаты, наполнив дом, собирали оружие, поглядывая на забрызганные кровью тела. К Балакину вернулись звуки, и он четко услышал скрип и звон гильз под ногами прапорщика и гулкие удары своего сердца.

– Вы живы? – присел к нему Иван.

– Вроде, – равнодушно, чужим голосом ответил Балакин, пытаясь поднять свое онемевшее тело. Левый рукав его куртки испачкался в крови убитого чеченца.

– Нигде не зацепило вас? – переживал Иван, ощупывая плечи и руки Балакина.

– Нигде, – сухими губами произнес Балакин и выплыл во двор.

Он зашел в тень и присел у стены так, чтоб видно было всех выходящих из дома. Вокруг него по взмаху руки прапорщика Ивана завертелся сержант-санинструктор с перевязочным пакетом.

– Ты что, сынок? – устало спросил Балакин.

– У вас рука… – сержант кивнул на бурый балакинский рукав.
– Сынок, иди к едрени-матери, своих вон «ремонтируй». У меня все нормально.
В затихший двор вошли председатель и «комиссар». Они вошли нерешительно, опасаясь на всякий случай шального выстрела. Но никто не стрелял. Танкисты выползли поверх брони и заглядывали в окна. Пехотинцы стали вытаскивать из дома побитых осколками и пулями людей. Балакин трясущимися пальцами прикуривал сигарету в тени и наблюдал вынос тел.

– Ну что, Николай Григорьевич? – спросил Постников.

– А ничего, – ответил Балакин.

– Никак зацепило вас? – поинтересовался «комиссар».

– Испачкался.

– А пленный где? – встрял председатель.

– Щас вынесут, – долго посмотрев на него снизу вверх, но как бы сверху вниз, ответил Балакин.

Вынесли сначала оружие, потом четыре сочащихся кровью тела и напоследок вывели оглушенного пулеметчика в американском оливковом камуфляже. Из уха и одной ноздри его ползли бордовые струйки.

Глава администрации подошел к этому невысокому, но от худобы казавшемуся длинным бородатому человеку лет пятидесяти и громко, на весь двор, сказал:

– Это Шамиль!

Сказал без испуга и робости. Сказал с распухающим торжеством в груди. «Это Шамиль», – сказал районный глава, и все солдаты потянулись во двор, чтобы посмотреть на живого Шамиля, легендарного и жестокого. Два дагестанца-двухгодичника стали пробиваться сквозь толпу победившей пехоты, чтоб дотронуться рукой до Шамиля, гордости чеченских боевиков. Он шесть лет никому не проигрывал и никому не кланялся, включая арабов, за что те не давали Шамилю ни денег, ни оружия. И он держал при себе небольшой отряд, не имея возможности нарастить силы и полагаясь только на трофеи. Его уважали и противники, и союзники, и поэтому Шамиля никто не предавал. Он сам попался.

От наплыва врагов Шамиль стал трезветь после удара и буравить лица окружавших его людей алмазными сверлами серых глаз. Веснушчатый солдат толкнул его в спину, направляя к Балакину, и Шамиль пошел, покачиваясь от злости за поражение и плен. Он остановился против сидящего в холодке Балакина и прожег его взглядом. Балакину неловко стало за сидячее свое состояние, и он поднялся.

– Я Балакин, старший здесь командир.

Шамиль разжал безгубый рот – черную яму, окруженную седеющей бородой, и все услышали надтреснутый его голос:

– Я Шамиль. И ты меня знаешь…

– Мы считали тебя серьезным противником, уважали за воинское мужество, но теперь ты в плену и подчиняешься мне, – с достоинством произнес Балакин. Балакин любил маршала Жукова и теперь не просто подражал ему, но с каждой секундой наполнялся ответственностью за авторитет отечественной полководческой школы. Балакин стал стыдиться столпившихся, как баранье стадо, бойцов своего войска, резанул комбата недовольным взглядом и проворчал:

– Наведи порядок здесь, комбат! Что они вылупились, как идиоты, боевика живого не видели?!

– Разойдись! Проверить оружие! – рявкнул комбат, и военный народ, включая двухгодичников, засуетился, расходясь со двора с нежеланием.

– Тебя еще будут допрашивать, – продолжил Балакин, – а пока ответь: сколько людей у тебя было на момент окружения и где они сейчас?

Шамиль, выслушав вопрос, молча развернулся к лежащим в ряд четырем телам и всмотрелся. Тут и Балакин, и глава местной администрации, и комбат, и «комиссар», и веснушчатый солдат-конвоир, и еще кто-то тоже стали рассматривать облепленные мухами, дырявые в нескольких местах тела погибших. Один из них еще дышал, но жить ему оставалось недолго, и это все понимали.

Шамиль, показав рукой на троих, сказал, что они – его люди, а тот, что в голубой джинсовой одежде, в отряде не состоял.

– Мы думали, это твой родственник, – слегка пожалел о случившемся Балакин.

Шамиль помолчал, вытер кровь, сочащуюся из уха и ноздри, чмыхнул носом и, не меняя тона, произнес:

– Это не родственник. Это мой сын…

Сознание Балакина заволокло туманом. Он ощущал это физически и стремился преодолеть его плотность. Он молчал, трудился умом и думал, что Шамилю жить нельзя и что он умрет непобежденным.

«Джинсовый» сын лежал с пулями в груди, а Балакин слушал сухой, как протокол, рассказ Шамиля и глядел на бледное лицо убитого, похожее на лицо Иисуса Христа с русской иконы. Но божественного знамения Балакин в этом не видел, а только думал, что это черт знает что и Бога на свете нет.

– Я не хотел, чтобы он воевал, – проскрипел горлом Шамиль. – Он учился в Махачкале. Осенью бросил. Боялся, что его из-за меня арестуют. Приехал сюда. Я отвез его в этот поселок. Поселил у дальней родни. Вместе с женой. Я хотел, чтобы он пережил войну. Я сам заставил его выйти из окруженного поселка, чтоб не попал под бомбу.

Берег сына Шамиль, охранял от пули и людской молвы, от кровников и российских спецслужб… И не уберег…

– Вы напрасно его убили, – заключил свой короткий рассказ Шамиль и прострелил взглядом растерянного Балакина: – Он ничего плохого вам не сделал.

– Мы его не убивали, – напористо стал оправдываться Балакин. – Ты сам его убил. В нем пули из твоего пулемета.

– Нет, – крутил головой Шамиль, – это ты, командир, убил моего сына. И Аллах тебя покарает.

И Балакин постыдился под сенью светлого образа маршала Жукова спорить дальше. Он отвел взгляд от бронепробивающих глаз Шамиля и посмотрел на мертвого юношу, бывшего студента, облепленного мухами. Мысль о Боге и черте не уходила. Балакин достал из кармана свои очки, но не надел. А Шамиль, потерявший в жизни все, вдруг рванулся из круга офицеров, ударил кулаком в лицо зазевавшегося на допрос солдата-конвоира, вырвал у него автомат, передернул затвор…

Пока Шамиль спорил с судьбой, выдирая у веснушчатого бойца автомат, и передергивал затвор, все офицеры стояли молча, растерявшись от наглости пленника, и лишь глядели удивленно на Шамиля. Только чеченец – глава администрации – выхватил из кармана пиджака пистолет системы Макарова и сдвинул флажок предохранителя…

Шамиль вырвал автомат у зазевавшегося солдата, разбив ему нос, и сыпанул очередь в сторону Балакина. Но тот стоял в глубине круга, и все пули достались «комиссару» Постникову, который стоял с краю, а значит, ближе всех к Шамилю…

Глава администрации вытянул длинную свою руку с пистолетом и выстрелил в Шамиля, свалив его на землю пулей в грудь. Шамиль упал на солдата-конвоира, и тот, оправившись от удара в лицо, стал шустренько выбираться из-под рухнувшего на него тела. Солдат выбрался, выхватил из ослабевших рук Шамиля автомат, вытер кровь под расквашенным носом и выпустил очередь в живот Шамилю из своего беспокойного оружия. Перепрыгнув через мгновенно умершего «комиссара», комбат подлетел к солдату и, схватив его за куртку, затряс, обрывая пуговицы:

– Солдат! Я тебя убью! Фамилия? Фамилия твоя как?!

– Прекратить! Прекратить, епвашумать! – заорал Балакин, позеленев лицом, и хрястнул о сухую закаменевшую землю свои итальянские очки.

Комбат бросил тормошить солдата и повернулся к задыхающемуся Балакину.

– Разойдись! – на пределе закричал Балакин и, потратив все свои силы, стал медленно оседать на землю.
Никто не расходился. Никто не двинулся с места. Никто не проронил ни слова. Лишь два выстрела донеслись издали. Это тихий офицер ФСБ под шумок расстрелял двух отсеянных на фильтропункте таджиков-наемников. И два диких голубя, прошелестев крыльями, унесли в клювах их души. И пришла тишина…

Лейтенант Паганель

– Слышали: наш Паганель застрелился? – сообщил в столовой во время обеда молодой капитан – замполит батальона.

– Да ты что?! – изумился майор Ползиков, отложил ложку и стал вытирать пот с прогрессирующей лысины. – Я так и знал, что этим кончится. Жалко парня.

– Он не застрелился. Только попытался, – внес поправку капитан из полкового медпункта. – Его должны под суд отдать за какое-то преступление.

– Именно поэтому он и застрелился, – настаивал на своем капитан-замполит. – Натворил каких-то дел там, на новом месте, а суда и тюрьмы испугался. Вот и пустил себе пулю в лоб.

– А какой здесь еще может быть суд?! – возмутился лысеющий майор Ползиков. – И так в этом Афгане сидим, будто в зоне, не знаем, как выбраться. Сотни своих людей уже положили да еще судить тут друг друга будем!

– А что, по-вашему, здесь судить не за что? – заспорил молодой замполит. – Кое по кому тюрьма плачет…

– Особенно по Паганелю! – не сдавался Ползиков. – Тоже, нашел преступника! «Вооружен и о-о-очень опасен»!

Офицеры, услышавшие этот разговор, перестали хлебать постный борщ и подняли головы от тарелок. В столовой стало тихо. Только ветер за жестяными стенами выл.

Юный лейтенант Вася Самсонов имел расклешенный и приплюснутый нос, кудрявую черноволосую голову на гибком, как шланг, теле, нежные девичьи щеки, которые он брил раз в два дня, и веру в то, что, по большому счету, все люди – братья. Вера его происходила от размеренной, лишенной драматизма жизни за забором военного училища, где читали Куприна и Пикуля, говорили об офицерской чести и изучали тыловое хозяйство полка.

Отец Васи – полковник, прослуживший по интендантской части всю свою офицерскую жизнь, твердой рукой направил сына по той же линии, надеясь оградить его этим от превратностей судьбы. Но опека продолжалась недолго. Папа вышел в запас, по причине чего не успел спасти свое чадо от Афганистана. К тому же Вася не торопился сообщать бате о своем отъезде в Афган. Открылся только в день посвящения в офицеры, когда распределение по округам уже состоялось. Папа наглотался таблеток от давления, пообещал ничего пока не говорить матери и в последний раз проявил служебное рвение: растормошил всех старых друзей и выхлопотал сыну капитанскую должность в относительно безопасном афганском гарнизоне.

Попав на войну, Самсонов-младший растерялся. Опыта состояния в офицерстве он не имел, людям верил, тыловое хозяйство полка знал в основном по книжкам и схемам. Его подчиненные – заматерелые прапорщики, – почти не таясь, дурили своего юного начальника. Полк, и без того не сытый, сразу почувствовал перемены. Солдаты и офицеры стали жаловаться на скудный рацион.

Командир полка подполковник Зыков сначала ругал только своего заместителя по тылу – бывшего ротного командира Кабисова, бравшего от жизни все, что можно. Потом принялся за прапорщиков, которые вкупе с Кабисовым потихоньку распродавали полковой паек и посуду местным дуканщикам. На молодого лейтенанта не очень наседал. Понимал, что тот по неопытности не может пока справиться с прокормом полка. Но однажды его отношение к Самсонову изменилось. Случилось это в приезд из Москвы старого маршала.

Маршал в Отечественную командовал армией, в 1942-м удержал немца на одном из направлений, в 1953-м с группой товарищей арестовал и расстрелял Берию и за эти заслуги стал одним из многочисленных заместителей министра обороны. Пользовался бы маршал всеармейской и всенародной любовью, кабы не пребывал на военном Олимпе настолько неприлично долго, что впал в состояние маразма. Десятилетиями разъезжал он по войскам для острастки, то есть инспекции, и в конце концов потерял всякое понимание – для чего он это делает. Не боевая заслуженная слава его теперь сопровождала, а рой анекдотов.

При маршале неотлучно находились врач и полковник-адъютант, которые непрестанно следили за температурой угасающего маршальского тела, подогреваемого электрическим жилетом. Полковник подзаряжал карманные аккумуляторы, водил бывшего полководца в туалет и собственноручно расстегивал ему ширинку. Бессильные руки маршала обычно скрыты были под белой буркой, которую он порой не снимал даже летом. Но в Афганистан старый военачальник приехал на исходе короткой дождливой зимы. Нестерпимая азиатская жара тоже была губительна для маршала.

Командир полка Зыков вызвал к себе зама по тылу Кабисова и начпрода Самсонова и, разгладив ухоженную полоску усов а-ля штабс-капитан Овечкин из фильмов о «неуловимых мстителях», стрельнул в подчиненных убийственной фразой:

– К нам летит маршал. – Командир сделал паузу, чтобы закурить и дать возможность Кабисову и Самсонову осознать значимость события, как осознали нечто подобное жители уездного городка, узнав, что к ним едет ревизор.

– По всей видимости, маршал ночевать не будет, – продолжил Зыков, – но гостиницу подготовь (взгляд на Кабисова). И кормежка… Чтоб стол был на высшем уровне (взгляд на Самсонова)! Причем так… Продумайте два варианта обеда: один – в «греческом» зале в столовой, другой – в гостинице. Мало ли, как там свита распределится. Если нужно съездить в Союз за харчами – вперед. Возьмите бэтээры для охраны… В общем, как говорил Никита Хрущев: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Кабисов с Самсоновым собрались уходить, но командир хмыкнул с кривой усмешкой и завершил инструктаж:

– Да, слушай (Кабисову), в нашем штабном туалете или перегородку между отделениями нужно сломать, или новый сортир построить. Маршал, говорят, не расставаясь с адъютантом даже по нужде ходит. В штабном вдвоем не развернуться. Не в общий же они пойдут, в компанию к солдатам…

За продуктами в Союз поехал Вася Самсонов. До границы было сотни полторы километров, поэтому на грузовике в сопровождении бронетранспортеров он обернулся быстро, закупив по какой-то хитрой финансовой статье полковых расходов и кур, и коньяк, и пиво…

Маршал со свитой прилетел на вертолете. Ходил по полку, подметая пыль белой буркой, наброшенной поверх шинели. Говорил бледным голосом нечто незначительное. Расслышать его могли не все, и адъютант-полковник иногда дублировал сказанное стариком для тех, кто не уловил слабые колебания воздуха из маршальских уст.

Визит протекал тихо и безобидно, но маршал вдруг заметил палатки, в которых размещался один батальон, и упрекнул командира, что вот, мол, у вас люди живут еще в палатках, а в других полках уже давно перешли на модули (фанерные бараки), значит, в тех полках, получается, больше о личном составе заботятся, и еще что-то такое пробормотал. И как-то добродушно маршал все это высказал. Зыков поначалу и всерьез-то не воспринял. А с почтением стал объяснять деду, что да, мол, есть еще палатки, но к весне по плану должны подвезти стройматериалы, и тогда, дескать… Но маршал проворковал, что полк – рядом с границей Союза и должен бы уже давно подвезти эти самые стройматериалы. Зыков, все глубже закапываясь, принялся разжевывать старику, что, мол, скорость постройки модулей зависит не от близости границы, а от близости штаба дивизии и стройорганизации при ней, которые все распределяют и планируют… Стоявший рядом командир дивизии стал тыкать кулаком в бок Зыкову, но тот распалился и никак не мог остановиться.

Маршал, сидя на подставленном адъютантом раскладном стульчике, поднял на комполка выцветшие, мутноватые глаза и внимательно посмотрел. Зыков тут же умолк. Увидел и налитые кровью лица комдива и командарма. Стал мысленно рисовать себе цепочку докладов и выводов начальства по поводу инспектирования его полка. Представил, как в высоких штабах сформируется и утвердится мнение о том, что в его полку нет заботы о людях и служба организована из рук вон плохо… И не будет ему, командиру, ни полковничьих погон, ни ордена, ни славы, ни карьеры, а то, может, и с должности снимут. В общем, потухли глаза Зыкова.

У маршала после разговора вокруг палаток пропала охота торчать в этом полку, но врач подсказал, что нужно перекусить, и делегация двинулась в офицерскую столовую, где в «греческом» зале было накрыто для высоких гостей. Маршал нырнул под жестяную крышу столовой, на которую ветер пригоршнями бросал песок, и присел у стола, заваленного салатами, рыбой и жареными курами, задравшими румяные ножки меж бутылок с водкой и коньяком. Сели и остальные, не смея ни к чему прикасаться первее маршала. А тот посидел, покрутил головой, пошарил глазами по столу и спрашивает:

– А молочного ничего нет?

Зыков – зырк на Кабисова. Тот, надув от испуга глаза, покрутил головой.

– К сожалению, нет, товарищ маршал, – холодея, ответил комполка, – как-то не подумали…

– Ну, я тогда пойду. Мне тут есть нечего. Здоровье, знаете… – и встал. За ним остальные.

Вышли из столовой – и к вертолету. Командарм пальнул взглядом в Зыкова, как во врага народа. Комдив с побелевшими губами прошипел:

– Ну, Коля, песец к тебе пришел!

Маршала бережно втащили в брюхо вертолета и улетели, засыпав песком и пылью провожающих, то есть командира полка и его заместителей.

Зыков, проводив взглядом стрекочущий вертолет, тут же набросился на Кабисова:

– Мудак ты! – и, раздувая ноздри, рванул в столовую, где в растерянности бродил около остывающих блюд Васька Самсонов, вспотевший от грядущего.

Кипящий комполка влетел в «греческий зал», хватанул за ногу жареную курицу и – хрясь ею Ваську по бледному лицу. Курица – в куски, теплый жир сверкнул на Васькиной нежной щеке. У Зыкова рука тоже в жире, он – зырк – по столу в поисках салфетки. Нет салфетки. Опять начпрод недоглядел! А у Зыкова и платка в кармане не оказалось. Хоть об штаны руку вытирай! И пока Самсонов приходил в себя после столкновения с курицей, Зыков с расстройства – хрясь! – Ваську жирной ладонью по блестящей щеке. Васька налился клокочущей кровью, выпучил глаза и взвился:

– Вы что?! – Хвать командира за горло. – Вы что?! – завизжал дико. – Вы что?! – И, выставив рога растрепанных кудрей, стал пихать задыхающегося Зыкова в угол, но вовремя подоспевший Кабисов повис мускулистым телом на одной руке, а за другую ухватился замполит полка. Самсонов брызгал слюной и конвульсивно дергался, словно только что обезглавленная курица.

– Сопли подбери! – остывая в испуге за свою репутацию, выдохнул полузадушенный комполка, массируя шею, и бросил офицерам: – Успокойте этого идиота!
Хлопнув дверью, Зыков ушел к себе и с начальником штаба стал пить коньяк, припасенный для высоких гостей. А замполит с Кабисовым затекшими руками долго еще удерживали взбесившегося лейтенанта, пока тот не устал дергаться и не свалился на стул. Ему водки налили, он молча выпил и сверкающими от наплывшей влаги глазами все смотрел вдаль, сквозь уговаривающих его Кабисова и замполита. Он смотрел за забор своего училища, где читали Куприна и Пикуля и офицеры обращались друг к другу по имени-отчеству. А рядом Кабисов и замполит что-то бубнили, пили, ели и подливали Ваське, пока тот не завял. Потом проводили его до офицерского модуля и долго курили недалеко от его комнаты, чтобы видеть и слышать происходящее. Но ничего не происходило.
И стал Зыков Ваську ломать. Однажды при обходе офицерского модуля в комнате, где жил начпрод, комполка увидел горшки с цветами и кактусами.

– Это что за оранжерея? – спросил он назад, за свою спину, где стояли замы и офицеры штаба полка.

– Лейтенант Самсонов… ботанику разводит, – подсказали с тихой радостью в ожидании спектакля.

– Это в боевой обстановке! Полк полуголодный, прапорюги воруют, тушенку дуканщикам продают, а он цветочки разводит, кактусов понаставил!..

Побелевшими от возмущения глазами комполка поискал Самсонова и, не найдя его за своей спиной, выстрелил из себя тугую связку матюков и вышел в коридор, протаранив не успевшую рассосаться свиту.

Фитиль был зажжен, и взрыв казался неизбежен. Но Самсонова не нашли, он уехал в штаб дивизии с какими-то продовольственными документами, и взрывная волна накрыла не вовремя подвернувшегося прапорщика – начальника столовой: ему вначале была обещана должность старшего техника роты, чтоб от мазута вовек не отмылся, затем выход в боевой рейд с чудом живой полковой разведкой и, наконец, тюрьма за воровство.

Конфуза перед маршалом и стычки в столовой командир Самсонову не простил. После маршальского заезда начальство долбало Зыкова за каждую мелочь, а он срывал зло на Ваське, благо полуголодный полк это приветствовал. Один из патронов в зыковской обойме придирок – требование присутствовать начпроду на каждом «приеме пищи» в офицерской столовой и поощрение подколок и ругани в адрес Самсонова. И стало так:

– Вася, почему мухи в компоте?! – кричал кто-нибудь покрасневшему от волнения начпроду.

– Опять консервы? – ворчал другой.

– Мы тебя самого скоро сожрем! – грозил третий.

Но обычно все заканчивалось вмешательством зампотеха – старого майора-трудяги Ползикова:

– Ну что вы пацана клюете?! – И стихало.

За перегородкой, в «греческом зале», где находились столы командира и его замов, все это слышали. Начальство улыбалось, и кто-нибудь, качнув головой, говорил:

– Х-х-эт, Паганель!..
Это было недалеко от истины. Длинной нескладной фигурой Самсонов напоминал актера Черкасова, сыгравшего роль Паганеля в старом фильме о детях капитана Гранта. К тому же Паганель в романе Жюля Верна был чудаковатым ученым, занимавшимся ботаникой и зоологией. А Василий волею судьбы тоже столкнулся с естественной наукой, правда, только в практической плоскости.

Съездив с колонной машин несколько раз в Союз на продовольственные склады, Самсонов понял, что вряд ли сможет обеспечить свой полк овощами и фруктами. Тогда Василий решил накупить разных семян и устроить рядом со столовой огород: посеять огурцы, редис, перец, лук… Дело это ему нравилось. Заодно привез Самсонов и семена цветов. Цветы и кактусы в комнате барака выжили, а то, что Самсонов посеял в прикухонную землю, сгорело к чертовой матери под солнцем и вымело из земли раскаленным ветром. Никто, кроме Василия, огород не поливал – одному лень, другой забыл…

Однако Самсонов не сразу сдался. Не жалея личных денег, он скупал семена и снова попытался устроить огород. Но опять все пошло прахом. И Васькина душа заныла по ночам. И от ботанических неудач, и от командирских придирок. Он уже трижды проклял себя, судьбу и папину протекцию, что завели его в этот полк и столкнули с маршалом и Зыковым. Кабисов, слегка сочувствуя Василию, учил: ты, мол, прогнись, обозначь покорность, это поможет… Но Самсонов ударился в работу, пытаясь наладить продовольственное дело в полку: метался между складами, столовыми, прикухонным хозяйством и кабинетами начальства и даже не заметил, что перед офицерским модулем построили фонтан, то есть выложили из камня и скрепили цементом кольцо, посередине из камня же сделали горку и налили воды. Унылый полковой пейзаж оживился. Возле «фонтана» народ стал кучковаться, как в парке культуры и отдыха в выходные дни. Офицеры курили, беседовали, смеялись и глядели на теплую воду, видя в ней прохладное взморье.

Самсонов порадовался. Ему приятно было прохаживаться возле «фонтана», смотреть на людей и слушать их мечтательные разговоры про пляжи, рыбалку, жен и детей. И Василий вдохновился на очередную затею. Из ближайшей командировки в Союз он привез в бочке четырех карасей размером с ладонь и выпустил их в «фонтан».

Полдня полк висел над водой. Караси радовали прожаренных войной и солнцем вояк, как цирк – детей. Василий порхал вокруг «фонтана» и краснел от похвалы.

– Вот молодец! Где достал рыбу? – спрашивали.

– Из Каракумского канала, – искрился Вася.

– А там что – водится?

– Да там вот такие белые амуры! – по-рыбацки разводил руки Самсонов.

– Ты смотри! – удивлялись такому факту офицеры и снова повисали над водой, следя за ленивыми карасями.

После обеда появился Зыков. Он подошел к «фонтану», пристально осмотрел собравшихся, давая понять, что службой надо заниматься, а не «байки травить», и только потом заглянул в воду.

– Это что за зоопарк? – спросил, изогнув тонкую полоску усов.

– Карасики… Самсонов из Туркмении привез, – подсказали из толпы.

– Где Самсонов? – стал крутить головой командир.

– Я тут, – высунулся начпрод.

– А огурцы и лук ты из Туркмении привез? – Зыков уперся взглядом в бледнеющего Василия. – Или только аквариум?

– Не было на складе…

– Значит, так, Паганель ты наш! – не дал ему объясниться командир. – Не хера полк в цирк превращать! Ты начальник продслужбы, а не юный натуралист, и деньги тебе государство платит за организацию питания полка согласно установленным нормам! И нечего народ тут забавлять и отвлекать от службы!

Офицеры потихоньку стали рассасываться.

– В третьем батальоне, – продолжал разнос Зыков, – вчера кобре зубы выломали и за хвост ее таскают, баб в санчасти перепугали!.. Хватит игрушек! Сегодня на ужин, Самсонов, зажаришь этих карасей и лично принесешь! Понял?!

Василий молчал.

– Я спрашиваю: понял? – распалился Зыков.

– Понял, – начпрод чувствовал, что по нему проехал танк…

Четырех карасей повар зажарил, и Василий мужественно понес тарелку с рыбой от кухни через всю офицерскую столовую за перегородку в «греческий зал», к начальству. Командир заметил, как дрожали руки у Самсонова, и пожалел Ваську. Пожалел и о том, что сказал у «фонтана». Перед офицерами было теперь неловко. Опять конфуз, и опять при участии этого пацана-начпрода…

Поставив тарелку на стол, Василий с гипсовым лицом вышел в общий зал. Все офицеры полка ели молча. Никто не подначивал начпрода. Самсонов стоял, как обелиск, буравил глазами стены и думал про то, что командир – хам и быдло. Душа у Василия затвердела, в горячей голове пробудилось желание позорной смерти Зыкова где-нибудь не в бою…

Ужин закончился. Все ушли. Василий, сам не зная почему, заглянул за перегородку к начальству. Четыре жареных карася лежали на тарелке нетронутыми.

У Самсонова по ногам пошел зуд. Он сел. Не отрываясь, смотрел на остывшую рыбу, и нутро его размякло. Вот, думал он, идиотизм. Мучился – доставал бочку для воды, тащил ее с рыбой две сотни километров, половину карасей угробил. Надеялся даже прудовое хозяйство завести, а не только ради развлечения. На весь полк рыбы, конечно, не напасешься, но для раненых и офицеров со временем можно было бы сделать. Что тут наивного? Дак нет, пришел дурак, поиздевался и есть даже не стал. Даром караси погибли. Теперь еще и на помойку выкинут, жадным мухам на съедение…

Сидел Васька, думал все эти мысли и стал потихоньку есть карасей. Не пропадать же им, в самом деле. Хоть какая-то польза. И съел.

Съев, заглянул Василий на кухню и увидел прапорщика – начальника столовой, у которого сизые глазки бегали, как мышки.

– Степаныч, – требовательно, каким-то чужим голосом обратился к нему Самсонов, – мы с вами уж сколько служим, а так ни разу и не посидели по-товарищески. Я знаю, вы самогонку гоните – тащите-ка пузырь сюда!

– Да откуда вы взяли про самогон? – с невинным видом и юркими глазками стал отрицать прапорщик факт самогоноварения.

– Степаныч, только не надо… – Самсонов скривился.

Прапорщик принес бутылку вонючей самогонки и осушил ее с начпродом быстро, совсем не по-товарищески, а словно выполняя воинское упражнение: делай раз – налили, делай два – выпили, делай три – закусили. Разговор не клеился. Васька деревенел головой и стекленел глазами. Сидели недолго, расстались легко.

Самсонов направился к бараку. Душа его горела. Свинцовый взгляд командира, теплая вода «фонтана», блестящая чешуя карасей, их молчаливые дергающиеся рты в момент кровавой резни на кухонном столе, шкварчание сковородки, молчание офицеров в столовой – все это прыгало перед глазами и туманило голову.

Васька влетел в свою комнату, схватил горшок с кактусом и направился к модулю, где жили командир и замы. Окна у Зыкова горели, и Самсонов нетвердой рукой запустил в стекло горшок. Зазвенело, посыпалось, всколыхнулось внутри.

Командир выглянул не сразу. Видно, опешил или подумал, что напали «духи». Затем показался в пустом окне и рявкнул:

– Что за еханый бабай?

– Не кричите, товарищ подполковник! – решительно ответил окаменевший Васька. – Это я, Самсонов, после хорошего ужина хотел пожелать вам спокойной ночи.

– Нажрался, гнида! – распухал от гнева Зыков.

На улицу выскочили замполит, Кабисов и начальник штаба, сидевшие в гостях у командира.

– Так точно, товарищ подполковник. Карасей помянул. Разрешите идти отдыхать?

– Молокосос! Придурок! Вон отсюда! Проспишься – завтра поговорим!

– Может, часового приставить к нему? – спросил начштаба. – Еще натворит чего-нибудь…

Тут подоспели два капитана – соседи Самсонова по комнате – медик и молодой замполит батальона.

– Мы присмотрим за ним, товарищ подполковник, – обратились они к командиру.

Зыков махнул рукой:

– Идите вы все!..

Самсонов спал не раздеваясь, наполняя самогонным духом комнату, и в его желудке сгорали карасики, распаляя начпродовы сны.

Замполит полка и Кабисов долго курили на улице недалеко от окна Самсонова и обсуждали варианты понижения его в должности (ведь лейтенант – на капитанской): с полком не справляется, нужно переводить на отдельный батальон, на должность рангом ниже. К тому же с командиром нелады, и это главное. Дойдет до общедивизионного скандала, а то и на всю 40-ю армию прогреметь можно. А для достойного «развода без претензий» требуется хорошо организованное партсобрание, где товарищи заклеймили бы начпрода позором и ходатайствовали перед вышестоящим командованием… В общем, Кабисов с замполитом курили и наблюдали за окном с одной раскрытой створкой, занавешенной марлей, где в глубине комнаты спал чудаковатый лейтенант по прозвищу Паганель. Боялись, что еще что-либо произойдет. Но ничего не происходило.

Полковой партийный народ стал собираться в штабном классе тактики. По первому вопросу – претворять в жизнь решения какого-то очередного партийного форума, по второму – клевать начпрода за плохую работу и личное пьянство с дебошем.

Жара, пот, вонь, на стенах – плакаты с образцами вражеских вооружений.

«На учете… какие предложения… кто «за»… президиум… списком… докладчик просит… слово имеет… приступаем ко второму вопросу… заслушать товарища Самсонова… как докатился до такой жизни… люди недовольны пищей… пьянствуете, разбили окно… что скажете в оправдание?..» Василий, еще в училище вступивший в партию, как вступают в совершеннолетие, вышел вперед, сказал: «Товарищи!», побледнел и запнулся. И многие стали его жалеть, даже один член рабочего президиума.

– Не хочу оправдываться, – стал оправдываться Самсонов, – но я шесть раз колонну гонял в Союз на окружные склады. Может, кто был – знает. Там женщина, как мукой припудренная, и туркмен – замначальника мне еще ни разу без волокиты ничего не дали. Я прошу: отпустите там зелени, овощей и прочее по заявке. А она мне – привезешь дубленку, и никаких проблем. Я в другой раз к этому туркмену – замначальника: мясная тушенка нужна, мол, картошка… А он мне – привези магнитофон-двухкассетник, я тебе, мол, не только все дам, но даже сам загружу со своими ребятами. Что я должен, ходить по полку побираться, на вшивую дубленку и двухкассетник деньги собирать у офицеров? – отстрочил Василий пулеметом и снова запнулся.

Тишина, терзаемая изредка оконными мухами, ползла над потными головами.

– Вот сучары, – прошептал кто-то так, что все услышали.

– Я там щас кому-то пошепчу! – вытянул шею замполит.

– А че, правильно, – стал задираться зампотех третьего батальона почти лысый майор Ползиков. – Кому война, а кому мать родна.

Начпрод разрумянился, смотрел в угол, собирал мысли в кучу. Длинная и худая паганелевская фигура простреливалась десятками пар глаз.

– Я уже говорил командиру разведроты, – снова включился обвиняемый Василий. – Зачем захваченное у «духов» добро – магнитофоны там, шмотки – сдавать непонятно куда или сжигать, как после майского рейда? Отдайте мне, я на склады отвезу в Союз, и с продуктами не будет проблем.

В трех местах класса хихикнули. Секретарь парткома из президиума поглядел на каменные челюсти командира полка, постучал ручкой по столу и сдвинул брови:

– Тише, товарищи! Не на базаре!

Командир разведроты рявкнул начпроду через головы сидящих впереди:

– Может, тебе еще и пленных сдавать?!

– Ты бы этим кладовщикам, сынок, вместо дубленок по паре гранат в задницу воткнул, – опять высказался главный технарь третьего батальона майор Ползиков.

– Матвеич, шо за разговоры?! – снова скрутил шею замполит полка.

– А че, правильно, – вспыхнул Матвеич. – Крысы тыловые! Сидят там, морды наели, воруют тоннами, а мы говном давимся!

Командир полка оглянулся с первого ряда. Секретарь парткома вскочил и металлическим голосом оглушил Матвеича:

– Товарищ Ползиков! Видимо, следующее персональное дело будет ваше. Не в первый раз вы грубо ведете себя на собрании. А собрание, между прочим, – это школа воспитания.

Это уже касалось всех. Собрание притихло, буравя мыслью партийную формулу о собрании. Забытый на минуту Самсонов смотрел в угол. Пунцовые щеки блестели от пота. Мысли спотыкались одна об другую.

Встал заместитель командира по тылу, бывший ротный, польстившийся когда-то на прелести тыловой службы, майор Кабисов – мускулистый, коротконогий, – твердо посмотрел на рабочий президиум с секретарем парткома посередине и кашлянул:

– Товарищи, тут есть и моя вина как непосредственного начальника. Он парень молодой, неопытный. Может, где-то упустил я, недоглядел. Нужно помочь ему встать на ноги, вносить свой вклад… Во многих случаях это недоработка не его лично и даже не моя, а всего нашего коллектива…

– Ты-то сам лучше, что ли? – шептался в углу Матвеич с командиром разведроты, имея в виду Кабисова. – Тесто для хлеба второй год в бетономешалке крутят, никак пекарню не привезут. Холодильников нет, мясо тухнет, консервы взрываются от жары… Вот, блин, Рассея! При Сталине небось первым под расстрел пошел бы. Вот тогда и был бы порядок…

Секретарь парткома ледяным взглядом заморозил шептунов. Замполит опять оглянулся и вытянул шею.

– Почему пьете, почему дебоширите, товарищ Самсонов? – подал, наконец, голос Зыков, уставший от говорильни и всего этого собрания.

Его вопросом как бы закончилась первая часть персонального дела и как бы началась вторая.

– Я вообще-то не пью и в тот день пьяным оказался случайно, – оправдывался Васька под смешки публики. – Просто такое у меня получилось душевное состояние.

– Ваше душевное состояние полбарака видело, – пальнул с места замполит полка. – И слышало. Своими вазонами чуть модуль вдребезги не разнес. Думали, обстрел начался…

Наматывали начпродовы жилы на командирский палец заранее подготовленные выступающие, топтались по грешной душе Василия, вытирали об него ноги…

– В общем, напился до свинского состояния, учинил дебош, потерял облик офицера-коммуниста, – заканчивал разборки секретарь парткома. – Предлагаю «строгий выговор с занесением в учетную карточку», а также ходатайствовать перед вышестоящим командованием о переводе на должность с меньшим объемом работы.

Встал Матвеич Ползиков – вечно недобритый, с седой щетиной на щеках и лысеющей голове, – крякнул, прочищая глотку, и заговорил осторожно:

– Во-первых, собрание вряд ли может ходатайствовать о должностных перемещениях. Во-вторых, не надо делать из нас глухих и слепых, понимаешь, дурачков. Тут вот никто об этом не говорит почему-то. А я, понимаешь, не могу равнодушно слушать. Все ведь знают, что было накануне: Вася карасиков в «фонтан» пустил, а их приказали зажарить. Это, я скажу, не по-офицерски, не по-мужицки, в конце концов… Мы же, понимаешь, не железные, – и перевел дух.

Вскочил замполит полка – человек не высокий и не низкий, не брюнет и не блондин, не худой и не толстый, а один черт знает какой. Не дал Ползикову договорить.

– Товарищи! Все ясно: тут, грубо говоря, камень в огород (не камень, а вазон, и не в огород, а в окно – комментировали в дальнем углу) Николая Андреича (взгляд и кивок в сторону командира полка). Надо расставить все точки… Командир про карасиков сказал полушутя. Тут, кстати, есть свидетели (кивок в сторону «обработанных» свидетелей). А Самсонов не понял. Кстати, кто карасей съел? – и хитро посмотрел на Ваську.

Пауза. Молчание. Мухи поют на стекле.

– Я. – Василий вспомнил бегающие глазки своего подчиненного прапорщика и чуть не взорвался от душевного давления.

Замполит улыбнулся и сел. Ползиков вытер пот со лба. По залу пробежал легкий шум. Встал секретарь парткома:

– Итак, больше предложений не поступало…

«Кто «за»… единогласно… справки, замечания, объявления».

– Так как же со складами будет? – опять вскочил Ползиков.

– С какими складами? – переспросил замполит. – Которые в Союзе? Что ты их – хочешь к партийной ответственности привлечь? – хмыкнул и сманеврировал: – Ты, Матвеич, лучше воздушными фильтрами для боевых машин займись. Все в пыли и песке. А то склады, так сказать, взялся перетряхивать…

После собрания, вырвавшись из духотищи, закурили, поплевали, похлопали Ваську по мокрой от пота спине.

– Не дрейфь, выговор – не триппер, с ним жить можно… Ну, переведут тебя в батальон на старлеевскую должность, ну и что? Ты еще молодой…

– А справедливость? – допытывался Василий. – Это все разве справедливо?

– Что? – выдохнув большое облако дыма, плотно уперся в него отцовским взглядом Ползиков.

– Как что? – удивился Самсонов. – Ну, партсобрание, понижение в должности…

– Тьфу! Ты, сынок, точно по фазе сдвинутый, как тот Паганель, – смерил длинную фигуру начпрода Матвеич. – А война эта, а прибацанный маршал, а жизнь наша – справедливы?.. Хотя, – он бросил окурок на землю и расквасил его пыльным ботинком, – мне тоже это все не нравится. Видно, такой же дурак, как и ты…

Василий пошел к себе в модуль, открыл окно и стал выбрасывать горшки с цветами. Темная живая земля рассыпалась по мертвому песку, горшки разбивались, ломая слабые позвоночники стеблей.

– Никому это не надо. Никому, – шептал он зло.

– Что ты делаешь, придурок? – пытались остановить Василия соседи-капитаны.

– Не трожь, не твое! – рявкнул Самсонов, когда капитан-медик хотел вырвать из его рук очередной горшок.

Пришел Ползиков, посмотрел, как Васька злость и обиду на цветах вымещает, и отозвал в сторону медика:

– Пусть разрядится. Но вы, мужики, за ним посмотрите. Еще застрелится, к чертовой матери. Он хлопец порывистый…

– Никому это все не надо, – устало сказал Самсонов, завершив свою разрушительную работу. – Никому, – и упал на кровать лицом вниз.
Капитаны долго не спали, ожидая от Василия еще какого-нибудь происшествия. Но ничего больше не произошло.
– Тебя за что в должности понизили – за пьянку? – Командир роты сильной рукой с обломанными ногтями обнял бутылку с остатками спирта. – Ведь был на капитанской в полку?

– А-а, долго рассказывать, – буркнул захмелевший начпрод и взялся за стакан. – Но не думай, что я и там так же «квасил», как здесь.

Выпили со знанием дела: прежде чем опрокинуть в рот спирт, хлебнули немного воды. Проглотив горючее, залили его минералкой.

– Ну, все! – встал из-за стола ротный. – Мне сейчас посты проверять.

Самсонов, качнувшись длинным и худым телом, тоже поднялся.

– Слушай, я с тобой поеду. Спать что-то неохота.

Когда подошли к бронетранспортеру, Василий зажегся:

– Дай я за руль сяду. Давно не катался.

Ротный, с размягченной спиртом душой, колебался недолго. Солдата-водителя посадили сзади, к пулемету. Самсонов тронулся неуверенно.

– Сцепление не дергай. Плавнее. И мягко – газ, – ротный советовал лениво, устало (если бы не проверка постов, разбросанных вокруг батальона, он бы уже с удовольствием завалился спать).

Бронетранспортер наконец ровно загудел и двинулся к воротам. Колючая проволока ограждения осталась позади, и БТР набрал скорость, разрезая покорябанным железным носом сухой воздух ночной пустыни. Фары выхватывали из темноты песчаные холмы со следами колес и гусениц…

Проверили уже две «точки». Боевые машины были в порядке, часовые на местах, экипажи спали в землянках…

– Куда ты рулишь? Левее бери, – напрягся вдруг ротный. – Башню над капониром не видишь, что ли?

– Вижу, – огрызнулся Василий, не снижая скорости.

– Чего ты видишь, олух! Не на нее же надо целиться!

Самсонов повернул голову:

– А куда? – и гнал БТР дальше.

– Стой, идиот! Тормози! – ротный стал засовывать свою ногу под руль, к педалям, сбил в сторону сапог Самсонова, промазал по тормозной педали и надавил на акселератор.

Бронетранспортер прыгнул вперед, выскочил на холм и тут же провалился вниз, уткнувшись мордой в стенку ямы.

– Назад! Давай назад! – заорал ротный. – Мы в землянку въехали!

Самсонов непослушной рукой включил заднюю передачу и вытащил БТР из провала. Фары высветили месиво из досок, брезента, земли…

Из люков офицеры вылетели пулями, подбежали к измочаленной землянке. Рядом уже стоял растерянный часовой.

– Мудак! – рыкнул Самсонову ротный. – Мы ж людей подавили!.. Если хоть один труп будет – я тебя своими руками убью! – Он бросился с солдатами разгребать землю и поломанные доски.

Василий молча трезвел, не в силах двинуться с места. В свете фар видно было, как дрожат его руки.

Через несколько минут ротный с часовым и солдатом-водителем вытащили окровавленное тело, затем второе…

Раздавленных в землянке ребят бережно положили сверху – на спину бронетранспортера – и, стараясь не трясти, повезли в госпиталь, расположенный неподалеку… За рулем теперь был солдат – штатный водитель.

Рев двигателя заглушал слабые стоны. Ротный сидел на броне, рядом со своими бойцами, так нелепо пострадавшими, и шепотом, никому не слышным, просил ребят не умирать. Самсонов внутри БТРа, прижав ладони к вискам, размеренно качался на сиденье…

Только при ярком свете ламп приемного отделения госпиталя он увидел во всех красках тела солдат. От сгустков крови Василия затошнило, и он метнулся в темноту – подальше от сотворенного им ужаса.

Опорожнял себя долго и мучительно, упав на четвереньки. Когда стало чуть легче, качаясь от еще не выветрившегося спирта и потрясения, направился обратно, но не сделал и пяти шагов. Возле приемного отделения стояли два штабных «уазика» и несколько старших офицеров. Перед ними – ротный навытяжку.

«Дежурный врач, наверное, сообщил», – похолодел Самсонов. И не двинулся с места. Из пятна света перед приемным отделением его в темноте не видели.

Кричали, матерились и размахивали руками офицеры недолго. Забрав ротного с собой, начальство укатило в штаб. Бронетранспортер увязался за «уазиком».

Самсонов остался один. Только теперь он понял, что главный груз вины потащит ротный. Это его солдаты, его пост, его БТР. А он, начпрод, никому не нужен. И может здесь, в темноте, стоять долго, стоять вечно. Невидимый. И неслышимый. И никто о нем не спросит… «А солдат-водитель! – накрыло Василия. – Как я буду смотреть ему в глаза? А всем остальным, всему батальону…»

Еще полупьяный, деревенеющий от страха, Самсонов подошел к крыльцу приемного отделения.

– Ну что там? – спросил у дежурного врача, вышедшего покурить. Тот брезгливо поморщился, уловив струю перегара, и отвернулся.

– Жить будут? – не отставал Василий.

Врач смерил его длинную фигуру и наконец заговорил:

– Ты чего сбежал?.. Испугался?

Самсонов опустил глаза. Врач бросил окурок.

– Выживут или нет – это один Бог знает. – Развернулся к начпроду спиной, направляясь к двери госпитального барака, сделал несколько шагов, приостановился и повернул к Василию злые глаза: – А вот выживешь ли ты – сомнительно. Ротный просил передать, что если трибунал тебя не достанет, то он точно убьет.

У Самсонова ослабели ноги. Он присел у стенки модуля, чтобы переждать, пока успокоится беснующееся сердце. Но оно не успокаивалось… Василий поднялся и на ватных ногах пошел в темноту ночи, про себя благодаря врача за подсказку. «Все правильно, – думал он. – Моя жизнь – под сомнением. Я убил двух солдат. А ротный убьет меня… Все правильно – вся моя жизнь сомнительна. Только зачем стараться ротному?» Когда яркие огни госпиталя остались позади, Самсонов достал из кобуры пистолет.

В груди его что-то происходило. Нечто разбухшее, чужое, агрессивное било молотом нутро, словно хотело проломить ребра и выбраться наружу. Самсонов должен был это остановить. Он приставил к пульсирующему месту ствол и нажал на спуск…

На звук выстрела выбежали сердитый дежурный врач и медсестра. Длинное тело непутевого лейтенанта отправилось прямиком в операционную, вслед за раздавленными им же солдатами. Их всех и оперировали почти одновременно.

– В каком-то сантиметре от сердца пуля прошла, – докладывал в штаб дивизии измученный ночными происшествиями военный медик. – Конечно, выживет. Рано ему помирать. Молодой, здоровый…
До самого утра ждал врач новых происшествий. Но ничего больше в его сумасшедшее дежурство не произошло.
Самсонов выздоравливал тихо и незаметно, почти не участвуя в общественной жизни многоместной палаты. У противоположной от него стены лежали вытащенные с того света врачами оба солдата, пострадавшие от ночного наезда.

Однажды их приехал проведать ротный. Войдя в палату, бегло посмотрел на всех раненых, задержавшись на Самсонове, и понес гостинцы своим ребятам. Он шутил и подбадривал солдат, не оборачиваясь к начпроду, но чувствуя затылком его жаждущий взгляд. К Василию он так и не подошел, отчего у Самсонова случилось сердцебиение, и он закрыл глаза, стараясь ни о чем больше не думать, чтобы в груди стихло. Но не стихло. Пришлось в конце концов вызвать медсестру.

Такой бури под ребрами больше не случалось. Кровь текла по венам медленно, а душа сочилась в плохо устроенный мир через дырку в груди.

Через три дня Самсонова перевели в другую палату. Перебираться туда ему помогала молоденькая медсестра с тонким носиком, на котором с трудом держались большие очки. Василий еле двигал ногами, и девушка придерживала его за талию, положив одну руку себе на плечо.

– Это я попросила врача, чтоб вас перевели, – тихонько, вкрадчиво говорила она равнодушному лейтенанту. – А то вы лежите в одной палате с теми ребятами и волнуетесь, потом спасай опять ваше сердце…

Василий посмотрел на ее птичье лицо и ничего не ответил.

– Через пару дней, в следующее мое дежурство, я вас на прогулку поведу. Хотите? – и глянула в пустые глаза Самсонова.

Прогулка состоялась. Очкастенькая сестра, опять повесив себе на плечо лейтенанта, без умолку рассказывала, как в детстве училась в музыкальной школе играть на аккордеоне и какой это был тяжелый инструмент для хрупкой маленькой девочки.

– А ведь приходилось таскать его на занятия. Так что не волнуйтесь, нести на себе раненого мне совсем не тяжело. Не глядите, что я такая худенькая. Я с малолетства к тяжестям привыкла…

Сестра тараторила, что нужно поправляться, что самое страшное осталось позади. Главное, что все живы и еще повоюют.

– А правда, что на старом месте службы вы устроили в полку оранжерею и аквариум? – не умолкала девчонка. – Из-за этого вас профессором Паганелем стали называть?.. – И остановилась передохнуть.

Самсонов тупо слушал ее тарахтение и не включался в разговор. Но на него в упор смотрели очки в пластмассовой оправе, и он долго сосредоточивался, чтобы кивнуть и выдавить из себя: «Правда».

– А когда вы выздоровеете, дадите мне каких-нибудь семян, чтобы я посадила здесь свой огород или в вазонах что-то выросло? А? – И опять направила на Василия требовательные очки. – А то здесь… так скучно, – и вздохнула, отвернувшись.

Самсонов, устремив взгляд поверх белой шапочки медсестры, посмотрел вдаль, где мчалась боевая машина пехоты, поднимая за собой стену пыли. Она быстро приближалась к госпиталю.

Василий наклонил голову, снял с юного лица очки и впервые с интересом посмотрел в безоружные близорукие глаза.

– Я вам обязательно привезу семян, – сказал он и снова поднял голову, глядя поверх белой шапочки на затормозившую БМП. С борта машины спрыгнул на землю коренастый офицер, снял шлемофон и сверкнул на солнце потной лысиной.

– Я и не думал, что семена кому-то понадобятся, – продолжал медленно говорить Самсонов поверх обескураженной сестры.
Он все еще держал в руке чужие очки и завороженно смотрел на приближающегося майора Ползикова в нимбе сияющей лысины. Матвеич нес ворох подарков от полка и широкую улыбку на сером от пыли лице. И Самсонов вдруг почувствовал, что дырка в его груди заросла.

Зараза

Полки стонали от поноса.

– Засранцы! – ревел на совещании генерал. – Батальон с дизентерией в госпиталь уложили!..

Командир и замполит самого больного полка, поднятые с кресел начальником, наливались соком позора. Повинные их головы румянились от жары и стыда, и пот сверкал в их жидких волосах.

– Шо, трудно было организовать бачки с кипяченой водой и мыло с пантацитом?! – кричал генерал, расстреливая с трибуны вопросами командира и замполита полка.

Снаряды его фраз разбивались о лбы стоящих посреди клубного зала офицеров. В их горячие затылки сыпалась картечь взглядов всех присутствующих. Сотня человек – от лейтенанта до полковника – с привычным напряжением следила за генеральским разносом.

За стенами солдатского клуба на пыльной голой земле сидел сдуревший от жары июль. По палаткам безмолвно бродила дизентерия, хватая бойцов за истончившиеся кишки и высасывая из них кровь. Мухи радостно пели и путались в ее грязных волосах. Хилый саженец-госпиталь только-только начал пускать побеги инфекционных отделений. Падая от усталости, медики дезинфицировали все, что могли. Но могли они немного. После санитарных рейдов оставались туалеты, залитые дезраствором, губительным для всякой летающей мелкоты природы. Засыпанные хлоркой сортиры и мертвая мошкара обозначали мужественный путь медиков. Однако на смену погибшим мухам с бесчисленных помоек слетались новые стаи, и дизентерия хохотала гнилым ртом в спину усталым санитарам.

В госпитале солдаты из рабочих команд, как пауки, плели колючую ограду, строили новые фанерные бараки и рыли выгребные ямы. Стройка стучала молотками и визжала пилами. В госпитале было тесно. Еще дрожали на ветру вылинявшими боками палатки. Прокуренные медсестры спали на матрасах без простыней и спиртом отгоняли от себя тиф. В палатках и коридорах лечебных модулей на полу и двухъярусных кроватях с урчащими животами валялся цвет Вооруженных сил – действующая на Юге армия.

Солдат Сергей Панин состоял в этой армии, лежал в коридоре на матрасе и скрипел животом. Он тихо радовался, что лежит в госпитале, а не воюет далеко в горах со своей ротой, стыдился этой радости и стрелял чинарики у богатых на сигареты курцов. Богатых было очень мало. Бедных – очень много. Они не равны были в тени под узким козырьком курилки. Они равны были лишь в туалете – длинном дощатом сарае, принадлежавшем одновременно сразу двум отделениям – дизентерийному и гепатитному – и вследствие этого разделенном на две половины дырявой перегородкой.

Панину страшно хотелось курить, невыносимо хотелось. Но его рота воевала в горах уже неделю, никто к Панину не заходил и сигарет не приносил. От недостатка дыма он грыз ногти. Пришлось унизительно выклянчивать чинарики у солдат-«стариков». Многие оставляли ему бычки с высокомерием кладовщиков и долгим презрительным взглядом наблюдали лихорадочные затяжки молодого бойца.

Стальные глаза Панина под крутым козырьком бровей поблескивали затаенной злостью. Ноздри помятого в детстве носа раздувались. Панин болел обкусанной унижениями душой. Но курить хотелось сильно, и он терпел, обдирая легкие бракованным табаком московской фабрики «Дукат», думая, что отравит и усыпит им больную душу. Но душа его не спала, раненная дизентерией, которую Панин получил сознательно. Он понял, что его сослуживец Мишка Симонов болен, видел его частые забеги в туалет и специально пару раз попил из его кружки и втихаря доел за ним кусок хлеба, чтоб влететь наверняка. И даже если бы командир и замполит полка каждому солдату закипятили бочку воды с пантацитом – обеззараживающими таблетками, Панин все равно бы заразился. Он ел бы с помойки, чтобы попасть в госпиталь и не идти на войну. И напрасно комдив поднимал кровяное давление себе и офицерам. Панин хотел влететь с поносом, и влетел. Теперь он ходил в сортир кровью и страдал душой.

Мучился Панин животом, мучился молодым, захлебывающимся сердцем. Но панинская гордость с перебитыми ногами еще куда-то ползла. Были дни, когда Сергей совсем не тяготился службой в действующей армии. Он дрался с солдатами-«дедами», когда те пытались его оседлать. Пока ему везло в боевых рейдах, он смотрел на войну с любопытством. Пули барахтались в песке вокруг его худого тела, вызывая в Панине лишь интерес кинозрителя. Панин еще не знал войны, не знал, что он в ней – мишень. Поэтому он гордился собой. А гордому человеку мучительно сознавать, что он трус. Панин не сразу узнал, что боится смерти. Но когда узнал, понял, что скоро по-страшному умрет.

В тот раз Панину опять повезло. Не повезло его роте. Полгода фортуна дула ей в паруса, уводя от смерти. Полгода рота петляла меж минных полей и засад. А через полгода налетела на банду и, оставив боевикам одну подбитую БМП, еле унесла ноги. Вызвали вертолеты, разогнали «духов» и стали искать своих. И нашли. Пять человек аккуратно лежали под скалой без голов.

Они были еще молоды – ребята из панинской роты, они были везунчиками и не знали, где искать головы своих товарищей. Они обшарили все вокруг и нашли лишь внутренности. И тогда командир догадался. Он расстегнул куртки на телах убитых и нашел там головы своих солдат, спрятанные в выпотрошенные животы. Как зачарованный смотрел с почерневшим лицом на это Панин, потому что только красота и мерзость могут так притягивать человеческий взгляд. Оглушенный ужасом, Панин стал блевать. Он блевал долго и трудно, выворачивая наружу свою молодую душу, выкидывая из себя любопытство к войне и пацанячий азарт.

В этот час он стал трусом. Панин теперь боялся смерти и по ночам видел свою отрезанную голову с прямыми бесцветными волосами в своем же пустом животе. Он не опорожнился до конца от гордости и лишь через муку внутри души смог заразиться дизентерией. Теперь он лежал в бараке, худел от кровавого поноса и стрелял бычки у солдат-«стариков».

Лежать ему предстояло еще дней десять. И Панин знал, что после госпиталя обратно пойдет на войну. С тихой завистью смотрел он за колючую проволоку, разделявшую дизентерийное и гепатитное отделения. Три раза в неделю на той стороне перед длинным бараком строили желтоглазых больных (в военной форме, а не в госпитальных робах), сажали в кузов автомобиля и везли на аэродром, чтоб отправить лечиться на «большую землю», в глубь России. Слышались оттуда резкие команды офицеров, хохот уезжающих почти домой солдат и шум грузовика.

Панин хотел к ним. Но хлипкий забор у него в душе еще стоял. Панин не сразу решился его повалить и идти к гепатитчикам.

Идея крутилась вокруг него, как надоедливая муха, но он ее не отгонял. И однажды Панин все же прокрался за дырявую перегородку в туалет гепатитчиков и охрипшим тихим голосом оглушил завявшего от болезни желтушника:

– Братан, дай мочи полбанки, очень тебя прошу!..

Гепатитчик обнажил желтые склеры глаз и задрожал подбородком. Он понял, зачем нужна была Панину его бурая от хвори моча. Он знал про этот вариант дезертирства: желающий заболеть желтухой и уехать в тыл на лечение выпивает мочу больного гепатитом, и заражение тяжелой формой обеспечено.

Панин стоял перед желтушником на ватных своих ногах и тараторил:

– Только не говори никому, не говори никому…

Желтушник с приспущенными штанами держал в руке стеклянную банку с теплой своей мочой, собранной для анализа, и понемногу приходил в себя. Он перестал дрожать подбородком и налился злостью.

– Может, тебе еще в рот насрать?.. На, сука! – взвизгнул он, задыхаясь, и брызнул мочой в дергающееся панинское лицо. – Драпануть решил, гад?! – кричал он в спину убегающему Панину, натягивая штаны…

Панин утерся и залег на свой матрас в коридоре. Его трясло весь вечер. Ночью он плакал, уснув ненадолго лишь под утро. Стыд, происходивший от остатков гордости, бурно тек по его жилам, смешавшись с адреналином. Два дня Панин ждал, что за ним придут. Два дня чувствовал на лице теплую солдатскую мочу, горел душой и боялся военного трибунала. Два дня вспоминал свою веселую молодящуюся мать, которая после развода с отцом пошла работать дежурной в общежитие иностранных студентов…

Сергею было тогда четырнадцать лет. Мать со скандалом (сын-подросток не хотел ехать с «малявками») отправила его за город в летний детский лагерь. Сергей там сумел подраться с местными ребятами, и ему сломали переносицу. Назревал «разбор полетов» у лагерного начальства, и Панин этим же вечером сбежал домой. Он вошел в квартиру, открыв дверь своим ключом, и поэтому никого не спугнул. В комнате был включен свет. Два голых вспотевших негра, упершись коленями в стертый ковер на полу, раскачивали пьяную панинскую мать, пихая в нее свои черные блестящие поршни с двух сторон. Сергей задохнулся от неожиданности. Негры перестали двигать мать. Она повернула лицо и убрала со лба упавшую прядь крашеных волос.

– Сбежал из лагеря, скотина? – процедила устало.

Сергей пулей вылетел из квартиры. Всю ночь до лагеря он шел пешком. Раскаленная голова его к утру остыла, и он догадался, откуда у матери на нищенскую зарплату дорогая косметика, красивые шмотки и вообще достаток в доме после ухода отца. С поразившим лагерное начальство равнодушием пережил он разборку драки и угрозу попасть в детскую комнату милиции. С таким же равнодушием он вернулся домой, когда кончилась путевка.

С тех пор до самого призыва Сергея в армию мать предупреждала его о визите очередных своих друзей, и он уходил из дома до глубокой ночи. В его душе не было ни ненависти, ни презрения. В его груди проросли зерна стыда и смирения. Письма домой с фронта он писал два раза в месяц, словно отправлял некую естественную надобность. О том, что заболел дизентерией, Сергей матери не сообщил. Не потому, что щадил ее нервы – просто установленный им самим срок для письма еще не пришел…

После выписки из госпиталя Панин вернулся в роту отупевшим и молчаливым. Жизнь еще тлела в нем. Через неделю он вместе со всеми пошел в рейд. После долгого марша на боевых машинах он отпросился у командира на пару минут.

– Что-то опять живот прихватило, – сказал Панин.

Он пошел в развалины дома. Вынул из гранаты предохранительную чеку, старательно засунул себе за пазуху разогретый на жаре ребристый корпус включенной «лимонки» и присел, готовый к прыжку в бездну покоя. Граната вырвала панинское измученное болезнью и душой нутро, и командир полка с замполитом снова выслушивали от генерала ругань. После начальственного разноса они вечерком написали матери Панина, что сын ее пал смертью храбрых в неравном бою, и что вечная память, и что Родина не забудет, и прочее, и прочее – все как полагается.

Через месяц командир полка и замполит получили письмо от матери Панина, в котором она грозилась вывести командование полка на чистую воду, поскольку офицеры – воры и подлецы. Сын ей писал, что купил в военторге импортные дорогие кроссовки, а прапорщик, который привез гроб и вещи сына, кроссовки не доставил и ничего про них не знает. «Я напишу об этом вопиющем случае министру обороны и в прокуратуру», – заключала письмо мать солдата Панина. Прочитав его, командир матюкнулся, а замполит сказал: «Вот зараза» – и тяжело вздохнул.

История, которой не могло быть

Один лейтенант, свесив ноги в люк, сидел на броне бэтээра. Бэтээр ехал по пыльной дороге и наехал на мину. Мина оторвала от бэтээра колесо «с мясом», подкинула высоко в лысое небо лейтенанта и там, в лысом и горячем небе, достала его небольшим пластмассовым осколочком. Таким рыженьким, оплавленным осколочком. Холостое тело лейтенанта. Прямо в промежность. Лейтенант упал с неба в пыль, как ангел, и стал напускать в штаны кровь.

В госпитале врач, крепко держа лейтенанта за пульс, сказал ему, не стесняясь гарцующей по палате краснолицей медсестры:

– Парень, – сказал ему врач, крепко держа лейтенанта за руку и глядя лейтенанту в глаза, – мы должны тебе кое-что отрезать. Или ногу по самый живот, или все мужское хозяйство. Выбирай…

Вот так сказал врач лейтенанту, крепко держа его за пульс и прижав этот пульс к матрацу, чтоб он не вырвался вместе с запрыгавшей рукой. Медсестра гарцевала по палате и прятала от лейтенанта красное свое лицо, чтоб он не видел ее идиотскую улыбку. А лейтенант видел ее идиотскую улыбку и бился в руке врача, как птица, и стал выбирать.

– Дурак, что тут выбирать, – стрельнула медсестра. – Режь ногу!

Лейтенант выбирал долго. Он осторожно ходил на костылях по гравийным дорожкам госпиталя и выбирал. А медсестра, встретив стеснительного лейтенанта, улыбалась:

– Выбрал? Режь ногу, дурак!

Эту историю мне рассказали раненые в госпитале. И я спросил у врачей, что выбрал тот лейтенант. Врачи про лейтенанта ничего не знали и, когда я рассказал, засмеялись.

– Такого не могло быть, – сказали врачи, – альтернативы такой не могло быть…

И я подумал, что это хорошо, раз такого не могло быть. Но потом мне стало жалко, что такого не могло быть. Мне стало жалко, что такая история могла пропасть. И поэтому я рассказываю вам историю, которой не могло быть: «Один лейтенант, свесив ноги в люк, сидел на броне бэтээра…»

Дорога

Шестнадцать обшарпанных машин шуршали по шоссе на юг. Машины были зеленые, а дорога – серая и бетонная. Дорогу прилепили на сухую и горбатую землю Афганистана русские в 1962 году. Премьер Дауд щупал бетонную спину дороги холеной рукой, оттопыривал нижнюю губу и утвердительно кивал каракулевой феской: «Принято, слава Аллаху! Поехали!» И поехал прибирать власть к своим холеным рукам, оттирая соперников от равнодушного короля.

Гордый, но нищий Афганистан стал выползать из Средневековья. Топографы рисовали на новых картах страны подкову, дугой обращенную на юг, а концами упирающуюся в границу СССР. Экономисты считали, во сколько обошлась трансафганская магистраль, а русские строители дороги выкладывали из раскаленного на солнцепеке камня могилу. Погибла супружеская пара. Инженеры. Дома – двое детей. С гор пришел сель. С селем пришла смерть.

Минуло двадцать лет. Мимо выложенной из камня могилы шестнадцать обшарпанных машин шуршали по шоссе на юг…

Операция

Увязнув длинными ногами в своей куцей полуденной тени, пастух стоял на обочине и держал руку шлагбаумом. Шестнадцать обшарпанных машин, шедших на юг, остановились. Колонна захлопала высокими дверцами «КамАЗов» и зарычала выхлопными трубами.

– Чего тебе, отец? – Старший колонны подтянул вымокшие от пота штаны, отлепив их от мускулистых ляжек.

– Дуст! Дуст! [1]  – Мягко клеил обе ладони к груди старик и тряс прокаленной спутанной бородой.

Старший кивнул: «Давай дальше» – и постучал по своим часам:

– Цигель-цигель-ай-лю-лю! – Он вел колонну на юг и спешил. Колонна чадила выхлопными трубами. К старику и старшему подошел замполит. Вылез из кабины и я.

Пастух показал черной рукой на холм. Пастух вонял бараном и тащил старшего и замполита на этот холм. Старший и замполит пошли за ним. Я увязался следом. Старик широко шагал калошами на босу ногу и резал воздух просторными серыми штанами.

На обратном склоне холма сидел мальчик лет семи. Он испуганно блестел глазами, грязными руками сжимая правую коленку. Босая его ступня багрово раздулась и матово отсвечивала гнойником. На взбухший этот вулкан села муха. Спина ее играла тремя цветами спектра. Мальчик отогнал муху, и она взлетела с ревом бомбардировщика дальнего действия.

Рядом бродили равнодушные овцы, уткнувшись мордами в выжженную землю. На чужаков в военной форме с запахом солярки и металла обратила внимание только овчарка с обрубленными ушами и опухшими сосками. Она глухо зарычала, не открывая пасть. Шерсть ее была бежевой. Вокруг овчарки копошились четверо щенков – такого же бежевого цвета, но с вкраплениями черных пятен. Собачье семейство быстро определило, что овцам ничего не грозит, и побрело вдоль края отары подальше от чужих глаз. Мы проводили выводок взглядом и подошли к маленькому пастушонку.

– Та-а-ак, – сказал замполит и посмотрел на старика.

Тот ухватил его за рукав каменными пальцами и затараторил на угловатом фарси, просяще заглядывая в глаза.

– Щас сделаем операцию, – сказал замполит старшему.

– Как это ты сделаешь ему операцию? Монтировкой? – спросил старший.

– Отверткой, – подсказал я, улыбаясь.

– Найду чем, – ответил замполит и пошел к колонне.

Мальчик испуганно хлопал ресницами и отгонял муху.

Замполит обошел колонну и собрал весь имевшийся в наличии одеколон. На склоне холма лежала груда «Консулов», «Гусаров», «Командоров», «Спартакусов». Рядом стояли раскрытый рыжий портфель замполита, автомобильная аптечка и два здоровых, как жеребцы, водителя – Сашуньчик Червяков и Игорь Акимов. Они лили замполиту на руки одеколон из капиллярных горлышек.

– Теперь сюда! – показал замполит благоухающей рукой на ногу пастушка.

Сашуньчик Червяков, прозванный Сашуньчиком за детские губы, стеснительные глаза и нецелованность тамбовскими девицами, свернул белую голову московско-парижскому «Консулу» и вылил на грязную распухшую ногу афганского пастушка благовонный продукт международного сотрудничества. Замполит носовым платком смывал многодневную грязь. Мальчонка, стиснув зубы, дышал шумно и часто, как щенок в жару. Потомок московского таксиста рыжий и конопатый Игорь Акимов накручивал вату на спички. Старший колонны, старик и я молчали в ароматном чаду. Пустыня пахла парикмахерской. Овцы подняли морды, втягивая носами неведомый дух. Из ложбинки вынырнула овчарка. За ней ковыляли щенки.

Замполит достал из портфеля бритвенное лезвие «Нева» и вымыл его лосьоном. Пастушок сверкал глазами по сторонам.

– Я готов! – сказал замполит.

– Ты что же, лжехирург, собираешься резать этим? – спросил я.

– Этим собираюсь, Лже-Симонов. Садись ему на ногу! А ты на случай чего держи старика! – сказал замполит старшему.

Сашуньчик Червяков и Игорь Акимов до побеления пальцев прижали худые руки пастушонка к земле. Тот заплакал. Тихо и обреченно. Когда я удобно и осторожно уселся на левую, здоровую, ногу мальчика, у старика затряслась борода.

– Та-а-ак! – сказал старший и закурил.

– Э-э-эх! Цапала-царапала-корежила-рвала! – выпалил замполит, стиснул рукой налитую, вздрагивающую ступню, задержал дыхание, как перед выстрелом, и лезвие плавно легло на зеленую вершину нарыва.

Я силился, но не выдержал – зажмурил глаза. Старший бросил окурок, схватил старика за костлявые плечи, оторвал его от земли и резко развернул спиной к «операционной». Черное лезвие с хрустом вспороло нарыв. Мальчонка дернулся всем телом и заверещал. В стороне зарычала бежевая овчарка. Сквозь парфюмерную завесу прорвался запах гнили.

Афганчонок лежал без сознания. Замполит проодеколоненной ватой на спичках ковырялся в развороченной ноге и отгонял трехцветную муху. Потом в рану влили полбутылки лосьона. Ногу перебинтовали. Замполит вытер со лба пот и закурил.

Я сказал: «Фу-тты!» Рыжий водитель Акимов отшлепал по щекам пастушонка. У старика-афганца тряслись каменные руки. Старший колонны сказал: «А если загноится?» Замполит затянулся сигаретой: «Не загноится. На них все, как на собаках, заживает. Сроду с медикаментами дела не имеют – организм для лечения идеальный».

Сашуньчик Червяков принес банку голландского напитка «Зизи» и влил его в побелевшие губы пастушка. Тот отрыгивал газ и захлебывался. Сашуньчик выбросил пустую банку и с высоты своего баскетбольного роста посмотрел на пастушонка застенчивыми тамбовскими глазами.

– Ташакор [2] , – простонал пастушонок, задрав голову с мокрыми глазами к Сашуньчику Червякову.

– Будет жить, – сказал замполит.

Старик-афганец запылил калошами ловить овцу в благодарность.

Перепуганная животина блеяла, копытца ее дергались.

– Не-е-е, – завертел головой замполит. – У нас в армии медицина бесплатная.

Старик не понимал. Мальчик размазывал по грязной щеке слезу и шмыгал носом.

– Мы взяток овцами не берем, – пустился в объяснения замполит и добавил, обернувшись к нам: – Да и отара небось не его.

Старик не понимал. Изжеванное тяжелой судьбой лицо его было напряжено. Каменные руки все еще сжимали одуревшую овцу.

– Баранами не берем, – не успокаивался замполит. – Берем борзыми щенками.

И жестом стал объяснять, что хотел бы взять собачонку.

… Бежевого щенка с черной лапкой упаковали в рыжий портфель замполита. Отпустив овцу, старый пастух удерживал теперь овчарку. Она скалила зубы и рвалась из цепких объятий спасать детеныша.

– Все, ребята, по коням! – рявкнул старший, и мы двинулись к машинам.

«КамАЗы» загрохотали двигателями и тронулись.

Пастушок выполз на холм. Белела перевязанная нога.

Шестнадцать обшарпанных машин шли на юг мимо вылинявшей чалмы старика, мимо обиженно рычащей овчарки, мимо груды пустых одеколонных бутылок, мимо сломанного лезвия «Нева». Каменная от труда и безводья рука старого афганца прощально торчала в густом облаке сгоревшей солярки…

Опухшее азиатское солнце заглядывало в кабину с ароматными руками замполита, где черная лапка щенка дрожала и топала по вытертому сиденью. Скулеж собачонки тонул в грохоте мотора.

«Святой»

Кишлак назывался Яхчаль. Этот кишлак не просто сожгли, а сожгли к чертовой матери, потому что не сжечь его было невозможно.

В первый раз его сожгли душманы. Отряд никого не карал и никого не вербовал, ему просто нужны были продукты. Кишлачный люд плакал, отражая слезами розовое пламя. Высушенные солнцем и бедностью старики цеплялись костлявыми пальцами за грязную шерсть угоняемых овец. Душманы били стариков по рукам палками.

В первый раз Яхчаль легко зализал раны. Люди залепили на стенах дыры от автоматных очередей, соскребли гарь и подмазали дома глиной. Из тайников достали остатки зерна. Но через две недели душманы вернулись. Они устроили засаду в придорожных домах Яхчаля и обстреляли колонну русских военных машин. Артиллерийская батарея капитана Шуваева, стоявшая в восьми километрах севернее кишлака, открыла огонь слишком поздно.

В длинный кузов грузового «Мерседеса» душманы успели погрузить отобранных у дехкан коз и овец. Отряд успел уйти из-под огня без потерь. Зато один снаряд артиллеристов Шуваева прилетел во двор к безгрешному пуштунскому семейству и побил почти всех.

После этого люди ушли из Яхчаля. Они ушли на десять километров к северу – в город, который славился старой, интересной для туристов крепостью, полноводными каналами, в которых копошились красные, как пожар, караси, и публичным домом, укомплектованным француженками и филиппинками. Однако незадолго до событий в Яхчали авторитетная группировка моджахедов эвакуировала француженок и филиппинок вместе с парфюмерией, приземистыми небьющимися стаканами и расчетными книгами.

Рядом с городом, у моста через широкую бурную реку, врылась в землю на бугристом берегу батарея капитана Вити Шуваева, которая сожгла уже и без того мертвый Яхчаль в третий раз. Артиллеристы сделали это вкупе со службой госбезопасности провинции. Акцию затеял Марк Бессмертный – начальник службы ГБ (местные жители называли ее – ХАД).

Начальник ХАД приехал в Яхчаль еще после второго погрома. Он ходил по кишлаку и вздыхал. Отвздыхав, как принято, он приказал Яхчаль заминировать. Всем было ясно, что кишлак – удобное место для устройства засад против военных автоколонн, беспрерывно шныряющих по шоссе. Марк Бессмертный, нашпиговав Яхчаль минами и расставив наблюдателей, договорился с Шуваевым насчет «огонька» и не прогадал. Через пару дней пришли душманы, и трудяга «Мерседес» взлетел на воздух. Артиллеристы Шуваева после сигнала открыли сумасшедшую пальбу. Над кишлаком выросла гора поднятой в небо пыли. Начальник ХАД, услышав грохот, послал гонца за своим водителем и объявил тревогу хадовской роте. Но в кишлак он опоздал. Пока добирался, душманы унесли с собой и трупы, и раненых, и исковерканное оружие. И все же начальник ХАД радовался. Он все высчитал верно.

В честь общей победы на батарее был устроен петушиный бой. Хадовские солдаты вместе с пушкарями Шуваева столпились вокруг площадки, на которой два рыжих петуха долбили друг друга клювами, и радостно ревели от восторга. В честь гостей Шуваев организовал уху из серебристой рыбешки маринки, выловленной в мутной реке. Уху истребляли на воздухе, и поэтому легкий ветер унес ее запах далеко в пустыню, где обессиленные душманы в тени оазиса перевязывали друг другу раны.

Шуваев сидел за столом рядом с начальником ХАД, скуластым жилистым человеком лет тридцати, с пронзительным взглядом карих глаз. Уху хлебали вначале молча. Съев полтарелки, Витя спросил:

– Как Яхчаль, Марк?

– Все унесли. – Марк говорил по-русски с сильным акцентом. – Даже патрона нет. Только «Мерседес». Совсем плохой.

Никто из наших артиллеристов не знал, как на самом деле зовут начальника ХАД. Шуваев по собственной прихоти называл его Марк Бессмертный, против чего тот не возражал. Бессмертным – по той же причине, по которой душманы называли начальника ХАД Святым.

Душманы убивали начальника службы безопасности провинции четырежды. В последний раз в него стреляли почти в упор. Мощная, как гарпун, пуля от старого английского карабина попала в пряжку солдатского ремня, подаренного Марку Витей Шуваевым. Пуля срикошетила, ушла в сторону, вывернула Марку полбока и, не растратив свои силы, прогрызла землю и умерла где-то в глубине. Марк, отброшенный выстрелом метра на два, рухнул, как старый тополь, и его легкие свободные одежды потемнели от крови.

В лагере моджахедов неистово благодарили Аллаха за смерть, ниспосланную на голову начальника ХАД. Автор удачного выстрела сидел на корточках и, еле сдерживая радость, обстоятельно рассказывал командиру о том, как начальник ХАД летел от удара английской пули. Сидевшие вокруг моджахеды одобрительно кивали. А в советском военном госпитале шелковыми нитками пришивали Марку оторванный бок. Марк кряхтел, скрипел крепкими белыми зубами и грыз простыню.

В госпитале он пробыл недолго, и осведомители вскоре передали в банду, что начальник ХАД жив. Моджахеды недоумевали. Их командир в первую минуту ярости хотел расстрелять обманщика, несколько дней назад рассказывавшего о том, что начальник ХАД убит, но за того вступились – многие видели, как рухнул после выстрела Марк и как почернели от крови его белые одежды. Перепуганный душман, округлив глаза, ползал на коленях перед командиром, хватал его за огрубевшие от грязи штаны и кричал, что вернет деньги, полученные за «смерть» начальника ХАД. В его голове кипел котел и разум был расплавлен. Он стал орать, что после такого выстрела выжить мог только святой. Командир стал бить его по лицу, сминая хрящи переносицы и размазывая по развороченным губам зеленый жеваный наркотик чарс. Слова о том, что начальник ХАД – святой, повисли в воздухе, как ядовитое облако. Вдохнули и отравились все. Командир перестал бить стрелка и сел на землю.

Так начальник службы безопасности провинции удостоился звания святого. С тех пор в него не стреляли, считая это дело не только бессмысленным, но и грешным.

…Хадовский джип почти въезжал в город, когда его остановили. На обочине стояли четыре человека. Все с автоматами и напряженными лицами.

Марк вылез из машины без суеты и успел заметить, что у водителя лицо посерело, а руки затряслись. Под сиденьем у солдата лежал автомат, но Марк понял, что тот не в состоянии незаметно вытащить оружие и отстреляться. В те несколько секунд, пока вылезал из машины, Марк думал только об одном – как бы поумнее противопоставить единственный пистолет, гнездившийся у него под рубахой за солдатским ремнем (подарок Шуваева), четырем душманским стволам.

Моджахеды не ожидали встретить здесь начальника службы безопасности и одеревенели, увидев выбирающегося из крытого джипа Марка. Они смотрели на него распахнутыми глазами, и хорошо были видны их желтоватые белки.

Марк протянул руку и равнодушно положил ее на автомат стоящего ближе других молодого парня. Остальные трое развернулись и побежали, цепко держа в руках снятое с предохранителей оружие. Марк мягко вынул из рук душмана автомат и закричал бегущим, чтобы они остановились. Он прокричал два раза. Но от него убегали быстро, почему-то никуда не сворачивая с дороги.

Марк стиснул красивые зубы и дал очень длинную сплошную очередь. Пустые горячие гильзы вылетали из автомата и бились в грудь стоящего рядом душмана.

Мертвые какое-то время еще бежали по инерции, а потом спотыкались и падали лицами в окаменевший, укатанный колесами грунт. Марк опустил дымящееся оружие и повернулся к парализованному от страха моджахеду. Тот стоял с каменным лицом и в шоке, не отрывая взгляда, смотрел на начальника ХАД. Он совсем не слышал, что ему говорит Марк. А Марк спрашивал почти на крике:

– Вы ночью зарезали троих моих людей?!

Книга

Капитан Шуваев украл книгу. Не мог не украсть. К Вите Шуваеву я приехал в качестве корреспондента дивизионной газеты, чтобы написать, как сначала душманы, а затем и наши артиллеристы сожгли кишлак Яхчаль. В помятом саквояже я возил книгу. Книга была библиотечная, серая, полурассыпавшаяся – «Офицеры и джентльмены» Ивлина Во. Витя Шуваев попросил почитать на ночь. Когда я уезжал, Витя сказал, что книга потерялась.

– Кто-то, видно, взял почитать и не вернул. – От легкого стыда он смотрел не в глаза, а блуждал своим артиллерийским взглядом по ландшафту за моей спиной.

Шуваев был офицером, но не был джентльменом. «Офицеры и джентльмены» лежали у Шуваева под подушкой.

Я выслушал Витю молча, все понял, подумал и махнул рукой.

В артиллерийской батарее Шуваева, одиноко стоящей у моста через реку, было всего девять книжек. В близкой перспективе офицеры и солдаты могли выучить их наизусть. После моего отъезда бомбардиры Шуваева ринулись на приступ громоздкого английского юмора Ивлина Во.

Два дня Шуваева тихо грызла совесть. Два дня меня грызла заведующая библиотекой.

«Черт с ним, с корреспондентом! – сказал себе Шуваев на третий день. – Из гонорара заплатит».

– Черт с ней, с книгой! – сказал я заведующей. – Из гонорара заплачу…

Снимается фильм

Говард был кинооператором, смотрел на мир глазами профессионала, и поэтому мир его был прямоугольным, как кадр, с очень четким изображением.

…Говард часто менял свое место в колонне. Забегал вперед, чтобы снять поступательное, сосредоточенное движение каравана. Становился сбоку, чтобы никому не мешать, и держал камеру неподвижно. В объективе проплывало шестнадцать человек с ишаком посредине колонны. Снял спину последнего: на ней косо висел автомат. Камера работала безмолвно, не то что старые жужжащие аппараты.

На сигарету Говарду упала с носа капля мутного пота. Он посмотрел на солнце. Солнце было хорошее, висело над головой, в объектив не заглядывало. Полдень. Говард не любил пользоваться светофильтрами, но при таком солнце, как в Афганистане, без них – никуда.

«Итак, движение. Ноги – крупный план. Драные калоши, коричневые пятки, сбитые копытца ишака, пятна тени… Теперь руки. Руки грубые, сухие, узловатые, в ссадинах, с черными ногтями. Та-а-ак… Что у нас в руках?» Говард скользил японской линзой по каравану, выискивая старый английский карабин. Камера проехалась по автоматической винтовке «М-16» американского производства, по ручному израильскому пулемету, дальше – винтовка непонятного происхождения, русский автомат Калашникова…

«Китайский гранатомет. Иероглиф крупным планом. Здесь комментатор, наверное, скажет: «Им помогает весь мир!» Ага: вот этот длинный, как посох римского папы, карабин. Крупный план – рука. Сухая рука, жилистая. Пиджак, перетянутый патронными лентами. Теперь лицо. Господи, ну и рожа у него! Рожа бандитская. Такой роже конгресс не даст ни шиша, ни одного цента».

Говард опустил камеру и заспешил к командиру. Как умел, жестами стал объяснять, чтобы «вот этот бородатый» отдал карабин «вот этому», и показал рукой на молодого парня в коричневой линялой курточке с китайским гранатометом за спиной. «На время!» – кричал Говард и тряс перед командиром своей камерой.

«Боже! Ну почему мне не дали переводчика?!» Говарда в конце концов поняли, и «доблестные моджахеды» поменялись оружием.

«Итак, еще раз. Старый английский карабин. Это будет навевать мысли об английских кампаниях в Афганистане. Карабин в костистой руке пуштуна. Благородная бедность одежды. Крупный план – лицо. Глаза: высокая скорбь, тревога, мужество… Дальше – опять этот чертов ишак. Высохшая голова. Крупный план – такие же полные скорби и мужества глаза. Вздувшаяся вена на щеке. Или у ишаков это место под глазом не так называется? Наверное, щека. Не нос же. Или у них нос – тоже не нос, а морда. Ну, все равно Брент вырежет. А то напрашиваются дурные ассоциации».

– О’кей… – и закурил.

«Брент, конечно, – хамло. Скоро двадцать лет, как я сделал свой первый фильм. А он разговаривает со мной, как с сопливым ассистентом. Пусть бы сам оторвал свою толстую задницу от кресла и побегал с отрядами по пустыням и горам…» Солнце клонилось к закату. Говард был доволен, что оно садилось у него за спиной. Значит, в объектив лучами бить не будет.

«Свет нормальный. Просто блеск, а не свет! Фильтры – долой!» Отряд стал занимать позиции в полуразрушенном кишлаке. Для засады место удобное. Строения – только с одной стороны дороги. На противоположной – открытое поле, перечерченное арыками. Ждали колонну. Здесь была оживленная трасса.

Говарду дали автомат, но он повесил его за спину и почти тут же забыл о существовании оружия. Говард снял два сгоревших дома, запущенный двор, изъеденный червями труп козы, курившего командира в черной чалме… Таймер, включенный еще в момент выхода группы из лагеря, показывал 17 часов 10 минут по местному времени.

Перекурив, Говард снял закладку мин. Между плитами бетонки выковыривали щебень и гудрон, укладывали туда удлиненный взрывной заряд и наклеивали сверху черную изоленту. На ходу из машины – незаметно. Минирование Говард снял полностью. Несколько раз крупным планом взял лица и руки. Лица были спокойны и уравновешенны. Во всем – контролируемая спешка. Лишь у одного минера чуть-чуть подрагивали пальцы, от чего клейкая лента слиплась в двух местах.

После сцены с минированием Говард вставил в камеру новый аккумулятор. Пора было занимать позицию за дувалом кишлака.

Справа от Говарда сидел гранатометчик «благородной бедности», слева – «рожа» с английским карабином.

Ждали недолго. Колонны ходили до наступления темноты. Близился вечер, и они должны были спешить на ночлег. Русский пост находился севернее, в восьми километрах от кишлака. Таймер показывал 17 часов 39 минут…

Колонна шла быстро. И когда первая машина подорвалась, вторая почти уткнулась своей кабиной ей в кузов. Шестнадцать правых указательных пальцев дружно нажали на спусковые крючки. Говард тоже нажал на свой «спуск». Он прилип бровью к видоискателю и взял крупным планом подорвавшийся русский «КамАЗ».

В кадре – горящий кузов, кабина, полуось без колеса (оторвало миной). Водитель, навалившийся грудью на руль… «Хорошая колонна. Машин пятнадцать. Идут отлично: справа налево – все водители видны как на ладони».

Колонна в первый момент тормознула, а затем рванула вперед, обгоняя остановившиеся машины. Повалил густой черный дым. Из колонны почти не отстреливались. Водителям это трудно было делать из-за руля, а пассажирам – из-за водителей. Да и стрелять некуда. Засада замаскирована профессионально – ни черта не видать.

«Это интересно», – сказал себе Говард, когда в его объектив попал русский водитель. Он выпрыгнул из своей кабины и побежал к подорвавшемуся «КамАЗу». Он бежал быстро. Босиком. Штаны его были подвернуты почти до колен. Вдруг после чьего-то выстрела пуля зацепила его босую ногу, у русского обнажилась белая кость, и сорванный кусок кожи, еще держась «на нитке», стал болтаться на бегу.

«Рожа» с карабином начал целиться. Старательно и наверняка.

– Не стреляй! – заорал ему Говард.

«Рожа» повернул свою рожу к кинооператору. В глазах было удивление.

– Не стреляй! – Говард подбежал к нему и, ударив ребром ладони по стволу, присел рядом.

Пропустил Говард немного. Русский добрался до цели. Говард дал крупно: открытая дверца кабины, водитель с окровавленной ногой вытаскивает раненого. Тот, как мешок, валится на него. Хромой пытается подставить плечо. Мимо проносится машина и закрывает видимость… Взвалить раненого на себя не удалось. Он соскользнул и упал на бетон. Русский поднимает его. Мимо проносится машина и закрывает видимость… Хромой берет раненого под мышки и тащит в сторону своего «КамАЗа». «Рожа» с карабином отпихивает Говарда и затем стреляет. У Говарда гудит в левом ухе. Видно, что «рожа» попадает в бок раненому, которого тащит хромой (тело вздрагивает, на рубашке появляется пятно). Крупный план – пятно увеличивается, вырастая книзу. Хромой тащит. Дотащил. В кадре русский (пассажир или офицер), лежащий на сиденье. Он стреляет из автомата, затем помогает хромому. Хромой толкает раненого к себе в кабину. Толкает двумя руками, плечом, стриженой головой. Изнутри кабины помогают. Крупный план – задравшаяся рубашка у хромого, белая спина под ней. Камера идет вниз – босые ноги, затем влево: на бетонке темнеют следы крови. Мимо проносится машина и закрывает видимость… В кадре – захлопнутая дырявая от пуль дверь. «В хромого таки не попали!» Машина медленно начинает двигаться. Очень медленно. «Ну, быстрее!» Поехал. Справа – грудной стон. Говард поворачивает камеру. В кадре – «благородно бледный» гранатометчик с выпученными от нервного напряжения глазами. Он кричит горлом и судорожно заряжает гранатомет. Выстрел. Говард переводит камеру на машину. У машины разваливается переднее колесо. Кабина «КамАЗа» слегка проседает. Хлопает измочаленная резина ската. Машина едет. Быстрее. Еще быстрее. Она последняя в колонне. Говард снимает горящий кузов. В кадр хлопьями летит черный дым. Пустая дорога справа. Вторая подорванная машина. Первая подорванная машина. Крупный план: пустая передняя полуось, пулевые отверстия на дверце. Камера влево. Далеко впереди – ковыляющая русская машина.

«Теперь лица победителей. Злые потные морды. Сверкающие глаза. Оскаленные зубы. Отличные зубы. Для рекламы. Таймер – 17 часов 45 минут. Всего шесть минут! Конец съемки…» Говард получил ногой под ребро. Разграбление русских машин он не снимал. Из кишлака уходили быстро. Русский пост был в восьми километрах севернее…

В монтажной включили свет. Толстый Брент сидел в кресле, как айсберг. От него веяло холодом, и над спинкой кресла видна была лишь верхушка горы – коротко остриженный затылок на больших плечах. Говард сидел сзади и чувствовал, что когда-нибудь разобьется об этот айсберг и утонет, как «Титаник».

– Нормально. Эпизод с русским водителем, конечно, нужно выбросить. А вообще – нормально. – Брент крутанулся в кресле и оказался лицом к лицу с Говардом.

– Я знал, что ты так скажешь, Брент… Но из-за русского меня чуть не убили. И потом, я горжусь тем, что сделал. Мне повезло, и будет жаль…

– Идиот, если мы дадим все, что ты наснимал, гордиться будет вся Красная армия… И не вздыхай. Я добавлю 20 процентов к гонорару.

Месть индейца Джо

Прапорщик Витька Титенко служил в госпитале. Представлялся он начальству всегда скороговоркой: «Прапорщик Титэнко – пишется через «енко»!» Но за глаза его называли иначе. И не Титенко, и не Витька, а вывели среднее арифметическое – «Титька».

Витька был злой на весь свет. Во-первых, жена ему дико изменяла, и об этом говорилось уже в третьем письме, которое он получил от матери. Во-вторых, Наташка, посудомойщица из столовки отказалась крутить с ним любовь даже после его обещания жениться на ней. В-третьих, вчера у него сломался кондиционер, и теперь что «за бортом», что в комнате было плюс 45 по Цельсию. И наконец, прапорщики из соседней комнаты упорно не приглашали его на преферанс.

Из-за стены доносились голоса, звон посуды, слышалась «торговля» за прикуп.

Часа два назад Витька ходил к Федоровне в реанимацию. Федоровне было всего 34 года, но она была вся такая, что ее называли не Света, и даже не Светлана, а Федоровна. Витька сказал ей, что «все бабы – сволочи», что у него полоса невезения, как в песне Высоцкого, только чиря «в неудобном месте» не хватает. Признался, что написал рапорт с просьбой о переводе в пехотный полк, потому что здесь (в госпитале) житья ему нет. А в полку его ждет капитан Егоров. В его роте старшина заболел жутким тифом.

– Помнишь, Федоровна, мы его к самолету везли? Худой, как мумия. Видно, не жилец… Короче, у Егорова вакансия…

Федоровна выслушала молча и открыла шкафчик, чтоб достать ему заначку – пятьдесят граммов спирта.

– Здесь че? Тоска, – продолжал Витька. – А в полку романтика, боевые рейды…

– Разбавлять будешь? – прервала Федоровна.

Витька кивнул.

– Здесь только с тобой, Федоровна, и можно поговорить. Все какие-то слишком умные… Люди в белых халатах… А ты, мол, Титэнко, – хозвзвод: «подай-принеси», – вздохнул прапорщик и выпил.

Скривился, вытер слезы и продолжил:

– «Мы все в белом, а ты, Титэнко, – черная кость»… Слышь, Федоровна?.. Наташка из столовки и та за человека не считает… Ты в курсе?

Витьке после спирта на душе легче не стало, а даже наоборот.

Он вернулся в барак и постучал к соседям-преферансистам. Голоса затихли. Дверь открыл Марат с перепуганным лицом. Увидев Витьку, он скорчил недовольную мину и процедил:

– Ну чево?..

– Ничево… Что смотришь? Я не милицинер… – Слово «милиционер» у Витьки не совсем получилось. «О» куда-то затерялось, и получился «милицинер».

Витька протиснулся в комнату мимо нарочно не двигавшегося с места Марата («Ну, чтоб, значит, дорогу не дать», – понял Витька) и сел на кровать. Марат выдержал в дверях паузу, дожидаясь реакции партнеров по игре. Те молчали. Слышно было, как тасуют карты. Марат сел с глубочайшим вздохом. Витька напрягся, скрипнув матрацем кровати.

Стали сдавать, бросая карты на перевернутую вверх дном зеленую миску. Витька знал, что под миской закусь. В комнате было полутемно. Узкое окошко (на треть занятое кондиционером) прикрыто было фольгой, в которую положено заворачивать трупы, чтобы они быстро не разлагались на солнце.

Миска стояла на табуретке. «А бутылка, наверное, за шкафом», – высчитывал Витька.

В комнате было прохладно. Шелестел кондиционер.

– А у меня кондицинер (опять «О» куда-то вылетело) вчера сдох, – пожаловался Витька на свою судьбу. Однако все молчали, подчеркнуто внимательно изучая свои карты.

– Мизер, – сказал Марат и потянулся к столу за сигаретой.

– Жара щас в комнате… одуренная, – тянул Витька.

Марат поднял прикуп и бросил свои карты на миску.

– Не записывается: чистый. – Он звонко хлопнул в ладоши, потом скользнул взглядом по Витьке и вздохнул. Можно было выпить за мизер, но при Витьке не выпьешь – делиться не хотелось.

– Какой козел такие «кондеры» выпускает?.. Еще знак качества стоит… – бухтел Витька.

Марат не выдержал:

– Слушай, ты, козел, чеши отсюда. Титька-жених!..

У Витьки было такое чувство, будто его двинули по морде здоровенной боксерской перчаткой. Вся голова воспламенилась. Он взлетел с кровати и растерянно посмотрел на молчаливых преферансистов.

– Давай, давай, «многоженец»!.. – Черные глаза Марата лезвиями полосовали налившееся краской Витькино лицо. Витька хлопнул дверью и, задыхаясь, вбежал в свою раскаленную, как домна, комнату. Стена завибрировала от хохота.

«Ах ты гад! – понял Витька. – Вот с кем Наташка по ночам романы крутит! Сам, гад, женат… От гад».

Витька вытащил из-под кровати чемодан. «Я, между прочим, развожусь. И в боевом полку служить буду», – бубнил он себе под нос, зажимая в одной руке ребристый «лимон» оборонительной гранаты Ф-1. Разворошив китайские авторучки, он нашел запал и вставил его в гнездо корпуса.

Дверь преферансистов Витька рванул с силой. Те удивленно на него посмотрели. Витькины глаза горели прожекторами. Одну руку он держал за спиной.

– Смертельный номер! – торжественно-злорадно крикнул Витька. – Сальто мортале! Месть индейца Джо! – Тут он вытянул вперед руку с гранатой, быстро выдернул предохранительную чеку, пантерой подскочил к табуретке, поднял зеленую миску и положил гранату прямо в банку с консервированным плавленым сыром. Миска со звоном накрыла этот натюрморт. Никто даже не дернулся. Витька выскочил в коридор и захлопнул за собой дверь, прижавшись к ней всем телом.

В дверь не ломились. Ровно за две секунды все трое преферансистов одновременно вынесли окно вместе с рамой, кондиционером и фольгой.

Витька открыл дверь в пустую комнату, достал из-под миски гранату и выглянул в образовавшийся на месте окна пролом. Преферансисты лежали на земле лицом вниз, прикрыв головы порезанными стеклом руками. В руках веером торчали карты.

– Ребята! – крикнул Витька. – Не надо писять кругами. Гранатка учебная! – И он, высунув в окно руку, стал подбрасывать на ладони тяжелый корпус «эфки»…

Били его в этой же комнате. Втроем. Марат старался. Витька уползал под кровать, но его вытягивали и били снова. Пока соседи сбежались разнимать драку, Витька даже успел на пару секунд потерять сознание. Федоровна тоже прибежала. Она отвела Витьку в его жаркую комнату и уложила на кровать.

– Дура я, что спирт тебе дала.

Витька уткнулся лицом ей в руку и плакал взахлеб. Со слюной и соплями.

В кино

Каппелевцы перестали идти красиво и рассыпались в цепь. Анка застрочила из пулемета (в роли Анки – актриса Вера Мясникова). Пулемет грохотал, каппелевцы залегли.

Сидор Артемьевич Ковпак со своими партизанами (в роли Ковпака – актер Константин Степанков) смотрел фильм про то, как каппелевцы перестали идти красиво и рассыпались в цепь, а Анка застрочила из пулемета, и каппелевцы залегли. По окраинам партизанского леса грохотали пулеметы, немцы не могли прорваться к штабу и залегли.

В клубе, заполненном солдатами и офицерами (в роли клуба – кирпичный афганский склад для шерсти), я смотрел фильм про то, как Сидор Артемьевич Ковпак со своими партизанами смотрел фильм про то, как каппелевцы перестали идти красиво и рассыпались в цепь, а Анка застрочила из пулемета, и каппелевцы залегли, и как по окраинам партизанского леса грохотали пулеметы, а немцы не могли прорваться к штабу и залегли.

В открытые настежь от духоты ворота клуба было видно, как танкист из боевого охранения методично отрезает трассерами от черного неба один и тот же тонкий кусок с чахлой звездой.

Грохотали пулеметы. По шиферной крыше клуба хлопали одинокие, заблудившиеся душманские пули…

И было совсем непонятно, от грохота каких пулеметов каппелевцы перестали идти красиво и залегли.

«Ехали цыгане…»

С тонкой талией и пышной грудью противотанковая граната прошелестела по горячему воздуху стабилизаторами, как юбкой…

– Е-е-хали-и-и цыга-а-ане!.. – пел дурным голосом Колька Константинов. Он раскачивался на жестком пластиковом сиденье пулеметчика и старался перекричать шум двигателя бтра, широко раскрывая рот, полный гниловатых зубов. – …С яры-мар-ы-ки до-мо-о-ой!..

…Прошелестела по горячему воздуху стабилизаторами, как юбкой, прошила борт шедшего в авангарде колонны бтра, упала на ящики с патронами и так не разродилась кумулятивной струей.

БТР вздрогнул. Колька Константинов молча смотрел на дырку в борту бронетранспортера и тихо мочился в штаны. Водителю посекло осколками стриженый затылок, и черная кровь с трудом ползла по волосам за пыльный воротник. Лицо водителя посерело, как заношенный халат медсестры. Командир бтра сержант Юрка Макаров схватился левой рукой за руль, чтоб машина не улетела с дороги, и, обернувшись к Константинову, закричал:

– Стреляй – гад-сука – убью!

Константинов прилип мокрыми штанами к сиденью и не видел, как наперерез бронетранспортеру к дороге сквозь жидкую рощу бегут три пацана-афганца с поленьями в руках. Колонна входила в «зеленую зону», и серые тополя выстроились вдоль шоссе.

– Паша, тормози! – надрывался Макаров и тряс потерявшего сознание водителя за плечо.

Пацанята бежали быстро, поднимая пыль босыми ногами.

Макаров обернулся к Кольке Константинову. Тот смотрел на него безумными глазами, открыв рот. Руки у Константинова подпрыгивали на коленях. Макаров достал набитый до отказа магазин и со всей силы швырнул его в одуревшего Константинова.

– Стреляй, гад!

Константинов дернулся от удара и стал тыкаться лицом в прицел.

Первый пацаненок был в голубых штанишках. Макаров шептал: «Паша, тормози!» – и лез правой рукой под руль к тормозной педали.

К груди афганчонок бережно прижимал серое круглое полено.

Константинов вжался бровью в прицел. Макаров протиснулся под руль.

Пацанята рассыпались веером. Меж раздолбанных пулеметными очередями пыльных стволов придорожных деревьев мелькали их худосочные фигуры.

Константинов нажал на спуск. Макаров копошился в ногах водителя.

Поверх полена торчала смуглая, «цыганская» голова мальчишки с горящими глазенками. Поверх головы пацаненка летели пули калибра 14,5 миллиметра.

БТР начал тормозить.

Запыхавшийся мальчишка шустренько, без помощи рук, взобрался по откосу на дорогу.

Грязный палец Константинова приклеился к кнопке электроспуска.

Скорость у БТРа была еще приличная.

Афганчонок бережно положил полено на бетонку. БТР ехал. Афганчонок грязненькой ножкой очень аккуратно толкнул полено, и оно покатилось под колеса.

Макаров правой рукой давил на педаль тормоза, а левой намертво держал руль, чтобы машина шла по прямой. Машина шла по прямой. Бревно катилось под колеса.

Афганчонок мелькал пыльными пятками, унося подальше от дороги свои голубые штанишки.

Серое круглое бревно, начиненное взрывчаткой, как вафельная трубочка кремом, закатилось под колеса бронетранспортера.

…Контуженный, Константинов выполз на башню бронетранспортера. Недалеко от дороги лежал афганчонок, сбитый куском вырванного колеса.

Колька, в мокрых штанах, с рассеченным от удара лбом, смотрел дурными глазами, как солдаты, растопырив руки, ловили мальчишек с поленьями, и шептал белыми губами: «Ехали цыгане…» Грохота разгоравшейся перестрелки он не слышал…

Сувенир

Пальба длилась добрых полчаса. Потом по одному, нестройно, стрелять перестали. Оглохшие от грохота, вслушивались в наступившую тишину. Не поднимая голов, высматривали в каменистой долине признаки жизни.

– Все. Ушли, гады! – Капитан Олег Егоров поднялся на полусогнутых ногах, готовый рухнуть на землю в ту же секунду. Но выстрелов не было. – Пошли, посмотрим!

Его люди медленно поднялись, хлопая ладонями по животам и ляжкам – выбивали пыль.

Убитых было четверо. Один из них – старик с роскошной бородой. Пули у него застряли в груди. Он, видимо, замешкался и не успел залечь. Остальные были убиты в голову.

Солдаты собирали оружие, вытряхивали из чужих карманов патроны.

У деда был старый карабин. Егоров с трудом разогнул старику пальцы, окаменело скрюченные на винтовке. Кроме ремня, на оружии была еще тонкая цепь из легированной стали. Цепь шла от приклада куда-то к поясу. Олег сильно дернул карабин, но цепь не оторвалась. Он разгреб дедовы азиатские одежды и крикнул:

– Эй, корреспондент! Иди сюда, что-то покажу!

Я подошел к нему и вытаращил глаза. Цепь от карабина уходила старику прямо в тело, в правый худой и дряблый бок. Я смотрел долго, завороженно, не двигаясь. Подошли и остальные.

Егоров достал нож и стал ковырять деду бок. У меня потемнело в глазах, и к горлу подкатилась тошнота. Остальные смотрели молча и с любопытством.

Цепь заканчивалась кольцом. Кольцо было надето на ребро. Олег оттянул ребро указательным пальцем, а ножом разогнул кольцо.

Отхаркавшись, я вернулся к Егорову. Тот вытирал цепь от крови носовым платком.

– Слушай, Олег, подари цепь на память, – попросил я капитана.

– Подарю. Если не будешь «полоскать» меня в своей газете. Я как-то прочитал: «Огонь!» – прозвучала команда, и мишени, истекая кровью, уползли в горы». – Олег произнес это тем идиотским тоном, которым и нужно произносить такие фразы. Солдаты вокруг заулыбались.

…Вернувшись из рейда, я показал цепь своему рыжему суетливому редактору и рассказал, как она мне досталась. «Да ты что?! Серьезно?! Да ты что?!» – тараторил редактор.

Через три дня приехал писатель из Москвы. В редакции пили теплый технический спирт и закусывали «красной рыбой» – килькой в томате. Раскрасневшийся редактор, предварительно пошептавшись со мной в коридоре, говорил:

– Хочу подарить вам на память уникальную вещь… Это цепь, которой душман приковал к себе карабин. А вот это кольцо было на ребре…

– Да-а… Как говорил Киплинг: Запад есть Запад, а Восток есть Восток… Чужой, неведомый мир… Просто ужас, какие они все фанатики, – качал головой писатель. – Покажу друзьям в Москве – ахнут от зависти! – Он разглядывал кольцо, щупал звенья, пробовал цепь на разрыв мягкими ладонями. – Просто умрут от зависти.

Писателя провожали, томительно и усердно договариваясь встретиться в Москве.

– Ты видел, как он?.. Да ты что?! Он обалдел от этой цепи! – говорил редактор, тряся рыжим хохолком. – Слушай, может, ты съездишь к ремонтникам, договоришься?..

Через две недели приехал журналист из центральной газеты. Раскрасневшийся редактор строчил:

– Хочу подарить вам уникальную вещь… Это цепь, которой душман приковал к себе карабин. Вот это кольцо было на ребре…

В шкафу у редактора лежало еще семь таких цепей, сделанных по моей просьбе прапорщиком-умельцем из ремонтного взвода. Цепи, тщательно отполированные, сияли, а на кольце для пущей достоверности было выковыряно что-то вроде арабской вязи.

– Ну, мужики в Москве сдохнут от зависти… – говорил журналист. – Вот уж воистину: им нечего терять, кроме своих цепей…

Дня через три ждали группу московских проверяющих, и я отпросился в рейд с разведротой.

Кобелино

На столах успели раскалиться от жары консервные банки со сливочным маслом. Черные мухи, сдурев от восторга, пикировали в его янтарный сок и умирали в золотой глубине.

В столовую вошел Олег Егоров – командир роты, капитан, крепенький, бритый налысо, с серыми усами. Он сел за стол и оросил свою розовую голову теплым потом.

От раздаточного окна к Егорову устремилась Зинка-официантка, прикрытая одеждой чисто символически. В ее голых руках под пляшущей грудью была тарелка с макаронами «по-флотски», то есть вермишель с нитками тушеного мяса. Завтрак.

– Опять «по-флотски», – буркнул усатым ртом Егоров. – Это вообще интересно воспринимается: морское блюдо в пустыне…

– А ты шашлыков хотел? – ужалила невыспавшаяся Зинка.

– Хотел… и хочу.

– Тада встаньте и пожарте, – подделывая одесский акцент, процитировала Зинка кусок анекдота.

– Но у меня нет мяса, – подыграл ей Олег (и опять же сказал святую правду).

– Тада сидите и не… жвандите, – улыбнулась Зинка, вскинув выщипанную бровь.

– Собаке дай что-нибудь человеческое, – попросил Егоров и достал из кармана полиэтиленовый мешочек.

Зинка выхватила его из капитанских рук и стартовала к окну раздатки.

– Чаю захвати! – крикнул ей в полуголую спину Олег.

Реактивная Зинка принесла в мешочке тушенку и поставила перед Егоровым горячую кружку с бурым чаем, имевшим происхождение от грузинского чай-совхоза. Олег аккуратно выловил из масла мух, стряхнул их на пол и стал макать в банку хлеб. Масло текло по крепким пальцам Егорова. Он смахивал его языком и запивал чаем. Пот омывал короткое капитаново тело, проступал на куртке и штанах темными пятнами, спускался крупными каплями со сверкающей головы, поблескивал в серых усах.

– Что, жарко? – ехидно спросила Зинка. – А я тут, в этом пекле, целый день парюсь.

– Ты и ночью у зама по тылу не мерзнешь, – брякнул Олег.

– А ты завидуешь, что ли, или ревнуешь? – не растерялась Зинка.

– Завидую… и ревную.

– Ну и дурак, – сказала резко. – Ты жену лучше ревнуй!

– До жены далеко, до тебя близко.

– Это тебе только так кажется, – стойко оборонялась Зинка…

Она работала в полку четвертый месяц. Приехала с Украины, оставив дочку у матери. Егоров, по случаю оказавшийся в штабе, после утряски документов у кадровиков привез ее в полк на своей БМП. Зинку определили в столовую официанткой.

Еще в дороге Олег стал бить к ней клинья, истомившись без женского внимания. Быстрая и трепетная Зинка понравилась Егорову. В свою очередь, Зинка поначалу ничего не имела против Олега, носившего на лице печать серьезности и обстоятельности, и однажды уступила егоровскому напору в своей комнате среди бела дня во время долгого обеденного перерыва. Оба они так спешили, будто что-то у кого-то украли. И после каждый про себя чертыхался и стеснялся другого.

Продолжалось это не очень долго. Но такой паузы для шустрой Зинки было достаточно, чтобы разобраться: «Егор» – не «тот» человек, вечно занят со своей ротой, из рейдов не вылезает, хороший (говорят) семьянин и прочее, и прочее, что, с точки зрения женщины, увеличивает количество недостатков и подавляет достоинства.

Пока Олег пошел на второй заход, Зинка уже связала себя с заместителем командира полка по тылу – своим начальником. Она связала себя с ним подарками, культпоходом в кино, а в конце концов и самой главной связкой. Зам по тылу подполковник Бубнов – бывший спортсмен-гиревик, здоровенный бык, постепенно тающий под афганским солнцем, – тут же проверил в роте Егорова учет и сохранность вещевого имущества и обругал Олега и его старшину Титенко. Дал понять, кто есть кто.

Егоров попробовал с Зинкой поговорить серьезно и однажды после ужина схватил за локоть, тормозя стремительный ее бег.

– Ты что, Егорушка, перегрелся? – остудила капитана официантка, и взор ее заледенел. – Любовь прошла, завяли помидоры, сандали жмут, и нам не по пути… Пусти руку! Еще увидят…

Насчет увядшей любви Зинка, конечно же, слегка соврала. А Егоров, конечно же, это знал. Однако отказ зажег в нем некоторые чувства. Знакомый замполит-автомобилист, водивший колонны мимо полка, подарил однажды Олегу щенка. И Егоров, раненный официанткой в сердце, назвал щенка Зиной. Надежда вернуть женское внимание не оставляла пропыленного ротного командира. И периодически, в течение уже второго месяца, Олег постреливал в заданном направлении, прощупывая удалившуюся цель. Он и теперь, в столовой, пустил пробный снаряд.

– Ты, Егорушка, вроде как на баб оголодал? – пошла в лоб Зинка.

– А чего не оголодать?! – не стал вилять Олег. – Я, слава Господу, не деревянный. И не вижу особых причин, препятствующих, например, организации шашлычков…

– А Бубнова не боишься?

– Не боюсь. Боюсь, что ты боишься.

– Я боюсь?! – вспыхнула Зинка. – Чего мне его бояться, я что ему – солдат, жена? Сама себе командир. Так что, Егорушка, сбацай шашлычок, сбацай. А я посмотрю…

Зинка в душе жалела об Олеге. Бубнов был всем хорош для нее. Но однажды в полк приехал какой-то полковник с проверкой. Зина ему понравилась. Он заигрывал с ней во время ужина. А Бубнов видел все и молчал, понимающе улыбаясь. Полковник после обильного угощения жарко дышал Зине в ухо, уговаривая на вечер сходить к нему в «гостиницу», помещавшуюся в одном из крыльев офицерского барака. Но Бубнов и бровью не повел. А ведь Зинка уже прочно состояла при нем как походно-полевая жена.

Этот маневр Бубнова Зине не понравился, и у нее в душе вырос гвоздь на зама по тылу. Зинка к полковнику тогда не пошла, но и с Бубновым три дня почти не разговаривала, цедя сквозь зубы односложные ответы…

– Чего не сбацать шашлычки, сбацать мы можем абсолютно свободно, – еле сдерживая рвущуюся изнутри на поверхность сатисфакцию, забормотал Егоров.

– Ты сначала выживи, – охлаждала его Зинка. – Завтра ведь уходите?

– Уходим, – не успокаивался Олег, прорентгенивая ясными своими глазами тонкую Зинкину тенниску с шевелящимися грудями, и брякнул: – У тебя, Зин, сисечки – как яблочки, прости, боже, мой дурной язык.

– Ой-ой, кобелино! – радостно завозмущалась Зинка. – Аж масло из похотливых глаз течет.

Зинка развернулась к Егорову полуголой спиной и устремилась к окну раздатки. В столовую один за другим потянулись офицеры. Завтрак.

…Олег в карту не смотрел – местность знакомая. Свернули с бетонки в пыль. Пошли через плато к скалам с душманской базой в сердцевине гор. Рота Егорова – впереди, остальные – сзади, на несколько километров растянулись в черном дыму сгоревшей солярки.

Олег, сидя в люке головной машины, смотрел на мертвую землю, стараясь разглядеть следы минирования. Механик-водитель держал высокие обороты. Из эжектора летела гарь.

Внутри БМП задыхалась и чихала Зинка – бежевый щенок с черной лапкой, единственная «девушка» в роте Егорова (по солдатским слухам), получившая имя в честь молниеносной официантки. Пыль забивала ей короткий нос и щекотала горло. Зинка скулила и чмыхала носом. Огрубевшее Олегово сердце вспомнило про невинную собачонку. Егоров спустился в башню, вытащил Зинку наверх и подставил мокрые собачьи глаза горячему ветру. Пыли наверху было меньше. Сзади она стояла стеной, и только по звуку можно было догадаться, что следом идут другие машины.

Далеко впереди показалась большая отара овец. Олег приставил к глазам бинокль и вышел на связь с командирами взводов.

– Вижу кудрявых. Будем атаковать. Пойду от ветра, – проскрипел он в эфире.

Боевая машина Егорова по широкой дуге стала огибать отару, ведя за собой грустный взгляд старого пастуха-пуштуна. Пыль из-под гусениц ядерным грибом вырастала над долиной, накрывая отару. Голодными волками подкрались запорошенные бронированные коробки егоровской роты и заглотили в темные пасти люков обезумевших овец. Пылевое облако закрыло солнце. Потемнело над отарой. Овечий стон поднялся в черное небо.

С бетонки сворачивала колонна основных сил. Опомнившийся пастух на семидесятилетних ногах кинулся гнать отару к кишлаку. Он метался в темноте и крике, понимая, что опоздал. Он плакал и молился на бегу, ударяя длинной палкой по вздрагивающим курдюкам баранов. Но было поздно.

Войска подтягивались к горам.

К вечеру в маленькой ямке пузырилась кровь на разорванном овечьем горле. Механик-водитель машины Егорова кухонным ножом профессионально отделил от мяса шкуру с грязной шерстью.

Капитан сидел на земле и следил за щенком, фланирующим вокруг трофейной овцы. Запах сырой крови будил в собаке зов предков. Олег увидел огонь в ее глазах и, подхватив щенка одной рукой, отнес к машине кормить тушенкой.

– Вот тут тебе Зина из столовки передала, – сказал, глядя в симпатичную морду.

Жгли солярку, жарили мясо, густой дух баранины летал в предгорьях, дразня душманов. Блестели от жира капитанские усы. Рота набивала молодые желудки горячими кусками баранины, готовясь назавтра умереть. Охранение пялилось на молчаливые горы, напичканные минами, замаскированными пулеметами и злыми «духами».

Снарядив патронами ленты, люди Егорова уснули. Их загруженные желудки работали, как котлы, разжигая в молодых головах цветные сны. Солдаты видели обнаженных женщин, которые становились к орудиям и дергали за шнуры. Гаубицы вздрагивали от выстрелов, обдавая розовые женские тела черно-желтыми пороховыми газами, и над всем этим витал крик Егорова:

– Подъем! Артподготовка началась!

После боя домой возвращались не все. В одной из боевых машин егоровской роты наполовину опустело десантное отделение. Солдат, которые здесь раньше сидели, унесли вертолеты. Одного убитого и двух раненых. Теперь в БМП лежала очумелая от жары и грохота овца. Егоров оставил ее про запас.

Колонна возвращалась, а в недалеком кишлаке хозяин пощипанной войсками отары, сидя в тени, смотрел на старого пастуха-пуштуна. Тот уже перестал кричать. Седая борода его была забрызгана розовой пеной. Дедову худую спину измочалили дубинами, и сквозь дыры в одежде чернели струпья.

Егоров, вернувшись в полк, проведал раненых и замариновал баранину у Зины в столовой. Под вечер Олег посадил официантку к себе в боевую машину, сам сел за штурвал и выехал на стрельбище, располагавшееся рядом с полком. Там на костре жарил мясо, потел лысиной и смотрел на женщину и щенка, игравших меж собой на иранском ватном трофейном одеяле, широком и пестром. Официантка отдалась капитану на этом же одеяле. Потом лежала, как остывающая после выстрела гильза, и гладила собачонку. Олег курил в вечернее небо, вспоминая бледное лицо убитого солдата. «Кого на похороны в Союз пошлют?» – думал он.

– Как его зовут? – разнеженно спросила Зинка, положив палец с красным ногтем в слабую пасть щенка.

– Игорь, – выдохнул дым Егоров.

– Как это – Игорь? Обычно называют Дембель, Замена или что-нибудь эдакое, – удивилась Зинка.

– Ты про кого?

– Про щенка, про кого же еще?

– Щенка – Зина, – потеряв бдительность, стрельнул Егоров.

Женщина приподнялась на локте и, пристально посмотрев на лысую егоровскую голову, прошипела зло:

– Ах ты, собака… Сам кобель!

Олег уже преодолел замешательство, сел и, выдохнув табачный дым в Зинкино перекошенное лицо, подчеркнуто спокойно сказал:

– Ну, чего ты пенишься?.. Мне совсем не хочется ругаться. Пойми, у меня один боец подорвался, у двух других кишки в штаны вывалились… А тебя кличка зацепила. Подумаешь!

– Да, подумаешь! – не сдавалась Зинка. – Раз ты так собаку назвал, значит, ты тем самым нас с ней уравнял.

– Я уравнял? – начал закипать Олег. – Ты сама уравняла. Что ты в этом Бубнове нашла? Выгоду? Все же знают, что я тебе нравлюсь. И он знает. Ты думаешь, он к тебе лучше относится, чем я? Ты ему, как матрас – спать мягче. А я, кстати, и собаку люблю, и тебя, дуру.

– А на хер мне твоя любовь?! – вскочила с одеяла Зинка. – Кто ты такой вообще?! Ты есть замызганный командир роты. Ты из рейдов не вылазишь. Тебя завтра убьют – что я буду делать? Вдову из себя корчить? У тебя жена есть – пусть она рыдает. А вот моего Бубнова не убьют. Максимум – гирей ногу придавит. Весь риск. Он не дурак – на рожон не лезет, все по тылам…

Зинка тараторила еще долго, но сгущались сумерки. Капитан высадил официантку на задворках полка, чтоб никто не увидел и не донес.

В каптерке у старшины сидели взводные со старшиной и пили теплый спирт. Прапорщик Титенко доставал «горючее» благодаря старым связям в госпитале, где раньше служил. Егоров присоединился к компании.

– За убиенную грешную душу, – сказал Олег в стакан и опрокинул спирт в горло.

– Хто хоронить поедет? – спросил Титенко.

– Хватает в штабе бездельников. Пусть едут. Если мы каждый раз будем на похороны ездить, воевать будет некому… Или, может, кто хочет? – Олег посмотрел на офицеров.

– Нет, я матерей боюсь, – сказал Касьянов, командир первого взвода.

Пили недолго. Всех клонило в сон. От спирта, от безмерной усталости, от нервотрепки в госпитале и «черном тюльпане», как называли трупарню. Но Егоров ложиться не хотел. «Она же, зараза, сейчас к Бубнову пошла», – бурлила в нем кровь, и Олег направился к командирскому бараку, где жили офицеры управления полка. Подкрался к окну Бубнова, прислушался. Шорох, шепот, жизнь…

– Вот стерва! – скрипнул зубами.

Побрел меж палаток, кусая губы. Шел долго, пока не добрел до боевого охранения.

– Стой. Кто идет?! – лениво крикнул часовой.

– Свои! Егоров!

– Да проверяли нас только что, – обиделся часовой.

– Поговори мне тут! – изобразил гнев ротный. – Как обстановка?

– Тихо, – борясь со сном, ответил солдат и выключил фонарик.

– «Тихо», – передразнил его Егоров. – В тихом омуте черти водятся!.. Смотри челюсти от зевоты не вывихни… Пулемет заряжен?

– Так точно!

Егоров приладился к месту стрелка и ка-а-ак врезал по черному небу длинной очередью! Аж в ушах зазвенело.

– Вам забава, товарищ капитан, а мне завтра полдня чистка оружия, – успел проканючить часовой.

– Ничего, меньше спать будешь. – И ротный опять нажал на спуск.

Под грохот вылетели из землянки два бойца охранения, продирая глаза.

– Что случилось, товарищ капитан?!

– Враг не дремлет! – рявкнул в промежуток между очередями Егоров. И опять загремел пулеметом, добивая ленту.

Зашевелился полк. Всколыхнулся караул. Включились окна в командирском бараке.

– Ага! – зло шепнул Егоров, возвращаясь с позиций. – Я вам покажу ночь любви!

– Что там? – задыхаясь от спешки, крикнул начальник караула.

– Подозрительное движение, – ответил Олег уже в спину убегающему офицеру.

– Егоров, ты? – Голос командира полка.

– Я, товарищ полковник! – и обрадовался, что перебудил всех. По крайней мере, заместители комполка были тут же, включая Бубнова.

– Что случилось?

– Кажется, «духи» шевелятся перед позицией третьей БМП.

– Что там может шевелиться на минном поле? – вставил фразу начальник штаба.

– А кто стрелял? – спросил командир.

– Я стрелял.

– Ну-ка, подойди сюда! – затвердел полковничий голос. – Дыхни!

В темноте не было видно, как побагровело лицо комполка.

– Я ж тебе, Егоров, три часа назад представление к медали подписал! Что ж ты, сукин сын, вытворяешь? – И, повернувшись к начштаба, добавил: – Михалыч, порви представление немедленно. А ты, капитан, завтра после развода ко мне зайдешь.

– Да его не к медали, а к снятию с должности представлять надо, – встрял Бубнов.

– Не ты назначал, не тебе и снимать, – окрысился Олег.

– Молчать, капитан! – рявкнул командир. – Как разговариваешь, сопляк! Шагом марш спать! Завтра «разбор полетов»!

– Есть! – демонстративно щелкнул каблуками Егоров и пошел к палаткам, нервно улыбаясь…

Спустя месяц к медали Олега все же представили. Но посмертно.

Собачонку Зиночку, осиротевшую без Егорова, официантка Зина забрала себе, выпросив у прапорщика Титенко. Тот отдал с легким сердцем, потому что ему хватало забот с солдатами, а тут еще собаки, а Титенко их не любил.

Бубнов, обнаружив, что возле Зины крутится собачонка покойного Егорова, сел в машину, отвез щенка на стрельбище и там пристрелил животину из пистолета. Первая пуля прошла мимо, и Зиночка вздрогнула от грохота и недоумения. Бубнов выстрелил еще раз и разбил симпатичную собачью голову, а своему солдату-водителю велел зарыть трупик. Тот зарыл и потом отвез Бубнова в полк выполнять интернациональный долг.

Солдат все же рассказал потом друзьям, как зам по тылу собачонку убил. Дошло до Титенко, который собак не любил. И Титенко отозвался на такое событие, брякнув принародно:

– Это правильно. На один полк две сучки Зинки – многовато.

Фраза пошла гулять по всей дивизии, за что Титенко после Афганистана уехал служить в Забайкалье, а не на Кубань, как хотел.

Агент

Батарея капитана Шуваева насмерть соревновалась с душманской группой в точности огня. Батарея выставила гаубицы, а душманы – минометы.

Капитан Витя Шуваев волновался за первый снаряд и от волнения неправильно рассчитал цифры прицеливания.

Орудийная обслуга присела за бугорком, заткнула пальцами уши, открыла розовые рты и дернула шнурок. Гаубица подпрыгнула с оглушающим криком вырвавшегося на волю снаряда. Гаубица подпрыгнула, как грузная баба, под ногами которой юркнула мышь.

Орудийная обслуга плевалась песком и резко двигала вверх-вниз челюстями, чтобы клацнули в ушах перепонки и кончился в головах гул. Гаубица, гавкнув, молча и понимающе, как собака, смотрела в небо одиноким глазом ствола, ожидая следующей команды к лаю.

Первый снаряд из-за Витькиного волнения улетел далеко вперед. Шуваев не нашел на горизонте букета вырванной в воздух земли. Шуваев скрипнул зубами от чувства промаха. Витя стал заново пересчитывать всю свою командирскую работу, слыша над головой завывание чужих мин.

Заблудившийся снаряд прилетел во двор к пуштунскому семейству, которое копошилось по хозяйству на теплом ветерке. Снаряд пробил почву двора, лопнул в глубине и выжег большую яму. Осколками порезало людей, и они усохли от убежавшей из них крови. Остались целыми только дряхлый дед и семилетний мальчик.

Они легли в дрейф судьбы, отдав маленькое земельное хозяйство внаем. Они стали пасти чужих баранов и коз, двигаясь за животными по горячей земле. Но мусульманский бог не давал им возможности удалиться от войны и посторонних людей. Однажды мальчик Султан повредил свою ногу занозой. Ступня загноилась, и мальчик потерял ход. Тогда дед остановил на бетонной дороге автомобильную колонну шурави [3] и попросил помощи. Ногу Султану разрезали бритвенным лезвием «Нева», рану промыли одеколоном, перебинтовали, и вскоре мальчик получил две опоры на грунт.

Однако не успел он полностью выздороветь, как шурави в боевых железных машинах налетели на стадо и украли пятерых овец. Хозяева овец избили деда до полусмерти, окончательно нарушив и без того старый организм. Мальчика не калечили, но выгнали пастухов из кишлака, отобрав за потерянную скотину их землю. Дед и внук без имущества пристали к городу, который тысячу лет лежал на правом берегу желтой реки. А на левом (всего лишь года два) грелась под чужим солнцем русская батарея Вити Шуваева.

Дед, с позеленевшей от долгой жизни бородой, никому не был нужен, кроме Аллаха и маленького внука Султана, а вот мальчика взял к себе налитый молодой силой и имеющий торговый успех дуканщик Махмуд. «Махмуд – самый честный и богатый комерсант» – так по-русски было написано на двери его магазинчика. Надпись эту год назад изготовил прапорщик из батареи Шуваева, не знавший правописания слова «коммерсант». Слово это было выбрано Махмудом на альтернативной основе из предложенных трех терминов: были еще «торговец» и «бизнесмен». «Коммерсант» выиграл за счет красоты звучания. Прапорщик с оранжевым заскорузлым лицом выговорил его с прононсом, и Махмуд определился. За работу он отдал русскому гонконговскую золоченую зажигалку с фотографиями голых и мясистых европеек на боках и китайскую авторучку с красной змейкой на черном фоне. В свою очередь, прапорщик обещал Махмуду отовариваться только в его дукане и сюда же водить своих друзей. Правда, уже за отдельную плату – за каждого клиента следовало давать бакшиш, то есть подарок.

Как «комерсант» Махмуд расцвел с приходом в Афганистан шурави. Лет пять назад его мало кто знал в городе. С появлением «иноверцев» он, как молодой волк, вцепился железными челюстями в кусок, который слишком долго обнюхивали авторитетные дуканщики с давно отлаженным бизнесом. Он поджидал на дороге колонны шурави и скупал все, что можно: кровати, лопаты, каски, проволоку, армейские зимние шапки, кальсоны с начесом и негнущиеся ботинки… Он перепродавал их с выгодой для себя в удаленных от шоссе кишлаках и вскоре купил дукан в бойком месте.

С приходом в город, к мосту через реку, артиллеристов шурави и установлением регулярного движения автоколонн торговля стабилизировалась. Упали цены на армейское имущество, поднялись цены на товар дуканщиков: южнокорейскую радиотехнику, гонконговские презервативы, японские зажигалки, тайваньские очки, китайские авторучки, сингапурские джинсы, кабульские дубленки… Махмуд расширил свое дело и мог теперь нанять людей. Раньше он стоял на пыльной обочине трассы и персонально орал грузовикам и бронетранспортерам, калеча язык:

– Эй, шурави! Че есть, че нада?! Калсон есть? Ручка нада? Махмуд – все есть!

И, прячась от командира за кузовом машины, сержант, задыхаясь и дрожа от чувства измены Родине, шептал Махмуду:

– Есть кальсоны, носки, куртка.

– Контрол! – командовал Махмуд, и сержант нервными руками доставал из вещмешка бирюзовое офицерское белье с начесом.

Теперь про куплю-продажу кричали агенты – пацаны, которых он нанимал за проценты от прибыли с проданного товара. Они налетали на остановившиеся машины шурави и визжали одинаковыми ломающимися от возраста голосами:

– Че есть, че нада?! Куртка есть? Гандон, ручка нада? Консерв есть? Очки нада?

Такие коммивояжеры состояли на торговом вооружении у всех богатых дуканщиков. Они конкурировали и дрались между собой за рынок сбыта и покупателя. Они разбивали друг другу маленькие носы и металлическими ногтями выцарапывали наглые глаза. Они подбегали к бэтээрам, становились на цыпочки и тянули вверх грязные руки с полиэтиленовыми пакетами, в которых лопались от полнокровия мандарины, серебрились обертки жевательной резины и поблескивали зажигалки.

– Че есть, че нада?

– Патроны есть! – хохмили солдаты, сидя верхом на бэтээрах.

– Контрол! – заинтересованно требовали проверки товара пацаны, а чуть позже, видя направленные в их нечистые носы автоматные стволы и осознав шутку, выливали на голову шурави по ведру отсортированных русских матюков.

В команду рассыльных торговых агентов попал и мальчик Султан. Он был шустрым и не раз залезал на броню бронетранспортеров, что мог сделать не каждый (солдаты прогоняли слишком настырных). Юркий, как ящерица, с бугристой остриженной головой, Султан наверняка достиг бы победы в купле-продаже, если бы достаточно хорошо знал язык шурави. Но языка он не знал. Хотя выучить его было просто. Наполовину состоящий из мата – эсперанто военного времени, – он мгновенно был усвоен теми, кто часто сталкивался с русскими. Однако короткая жизнь Султана прошла в постороннем от шоссе кишлаке, а после снаряда, пущенного артиллеристом Шуваевым с перелетом цели в мирный кишлак, мальчик с дедом пас скотину в нелюдимой песчаной степи. Он лишь два раза сравнительно долго видел шурави. Когда те резали ему больную ногу и когда воровали овец. Оба свидания не научили Султана языку. И он день за днем проигрывал торговую войну. А однажды проиграл окончательно.

В тот раз он взобрался на борт бронетранспортера, где полулежал в отдыхе сержант Юрка Макаров, начавший лысеть, несмотря на свои двадцать лет от роду. Юрка лениво полулежал, как удав, и лениво курил сигарету «Памир» под солдатским названием «Нищий в горах» (на сигаретной пачке был изображен одинокий путник с котомкой за плечами на фоне горного хребта). Юрка лениво смотрел на город, лениво следил за карабкающимся на борт Султаном и лениво процедил ему вместе с выплывшим изо рта дымом:

– П’шел нах’ отсюда!

– Че есть, че нада? – тарахтел пацан заученный пароль и продолжал лезть наверх.

– Жопа есть, – все так же лениво вытащил из себя звуки Юрка Макаров.

– Шо-о-опа-а? – загипсовался на месте Султан и, выпучив глаза, стал шарить внутри себя в поисках смысла. Но там, внутри, среди товара, который обычно предлагали на продажу колонники, «шопы» не было. Не было ее и среди ругательств. И Султан, не найдя в себе значения сделки, медленно и угрожающе против возможного обмана предложил проверку качества:

– Кантро-о-ол! – и вперил сверкающие глазенки в черный пух на большом лбу Макарова.

Толпа сопливых бизнесменов вокруг бронетранспортера взорвалась издевательским смехом. Толпа знала качество предложенного товара.

Конкуренты стащили Султана за ноги с борта бэтээра, стали щипать черными ногтями и совать в ребра каменные кулачки. Торжествующие и беспощадные, они после ухода колонны гнали Султана до самого дукана и кричали над его шишковатой головой унизительные клички.

«Самому честному и богатому комерсанту» Махмуду рассказали, как в очередной раз опозорился его человек. Улыбались соседи – владельцы процветающих магазинов. Махмуд налился злой кровью и крикнул Султану подойти поближе. Тот подошел, бережно протягивая руку с пакетом непроданных мандаринов. Махмуд вырвал пакет и махнул мускулистой ногой для пинка Султану. Но тот, как ящерица, вильнул в сторону, и хозяин запустил в воздух свою пыльную туфлю без задника. Сделанная из советского офицерского полуботинка, туфля шлепнулась на дорогу. Махмуд скрипнул зубами и направил электрическую дугу взгляда на своего агента. Султан сжался в точку, располагавшуюся где-то в животе, пожалел, что увильнул от удара, поднял туфлю, принес ее в обеих своих ладонях и обул на коричневую ногу хозяина, как хрустальный башмачок Золушке. Махмуд сжал костлявыми пальцами лысую бугристую голову мальчишки, развернул его спиной к себе и влепил-таки пинка. Султан улетел недалеко, приземлился на колени, встал, боязливо оглянулся на хозяина и пошел к деду, который сидел недалеко в тени, как замшелый камень, и наблюдал «расчет и увольнение с работы» своего внука. Султан сел рядом, положил свое лицо на грудь деда и стал дышать его соленым запахом долго и молча.

Нищета сухой рукой схватила их за горло. Дед и внук бродили по городу, живя подаянием. Султан иногда бегал на позиции русских артиллеристов, когда там раздавали лепешки или вареную рыбу. В дни остановок на батарее автоколонн можно было выпросить сахара и печенья. Султана не прогоняли, потому что он много молчал и не матерился. Это отметил и русский повар. Он стал иногда жалеть мальчика. Но жалость не спасала, а дед просил Аллаха покарать Махмуда-коммерсанта.

Аллах услышал. Он внял дедовым молитвам и напустил на Махмуда человека из отряда инженера Бируни, второй год в кровь спорившего с правительством.

– Ты преуспел, Махмуд, – вежливо говорил посланец инженера Бируни. – Война с «неверными» сделала тебя богатым. Бируни желает тебе успеха в делах и надеется, что твоя скромная помощь ему не отразится на торговле.

– Садись, выпей чаю, отдохни, – дрогнул голосом Махмуд и никак не мог остановить свое сердце, которое быстро падало в глубокую пропасть. – Я давно ждал вестей от Бируни…

Бируни требовалась помощь не только деньгами. Инженер недавно получил из Пакистана пару радиостанций и придумал выстроить линию связи: одну станцию оставить, конечно, у себя в отряде, а другую – в городе, в надежном месте, и через нее получать вести об операциях хадовцев – службы безопасности, очень сильной в городе и провинции. При этом связист в городе не должен все время торчать перед воротами хадовского батальона. Для этого дела следовало найти верного, не вызывающего ни у кого подозрений человека. Он предупреждал бы связиста, а уже тот сообщал в отряд.

«Узнают хадовцы, – подумал дуканщик, – они сожгут волосы на моей бедной голове…» Место для радиостанции, конечно, нашли. Махмуд согласился, чтобы на задворках его дукана изредка работал человек Бируни. Дуканный ряд – место оживленное, и никто не удивится новому покупателю. Вычислил Махмуд и того, кто должен был следить за хадовцами, – его бывший торговый агент Султан. Он будет рад любой работе, лишь бы платили. Пацан целый день слоняется по городу, часто бывает и у русских на батарее, а если в нужное время час-другой проторчит перед зданием госбезопасности и воротами подчиненного ему батальона – вряд ли кто примет его за шпиона.

Цепь замкнулась. Теперь Султан, сбегав на батарею за лепешкой или сахаром и увидев прибывшую на ночлег колонну, мчался в дукан и шептал пахнущему дымом ментоловых сигарет связисту про количество автомобилей и груз. Если у шурави бронетранспортеров сопровождения не было, связист волосатыми пальцами давал Султану сигарету, бумажку небольших денег и приказывал подождать на улице. Султан курил в тени магазина и ждал, что его, и как вчера, и как неделю, и месяц назад, позовут и скажут: «Завтра, после утреннего намаза, смотри за хадовцами!» После сеанса связи с инженером Бируни его звали и говорили:

– Завтра, после утреннего намаза, смотри за хадовцами!

Султан кивал, покупал хлеб и шел к деду, довольный пользой своей работы.

– Шурави – наши враги? – спрашивал Султан.

– Шурави убили нашу семью, украли овец, из-за них нас выгнали из кишлака, я стал калекой. Мсти им, – шамкал старик.

– Почему же они лечили меня, когда гнила нога? – говорил внук, жуя хлеб.

– Аллах велик, – не зная, что ответить, сказал дед.

Назавтра на шоссе жгли автоколонну, радиоэфир раскалялся от русского мата и крика. На помощь шурави из ворот хадовского батальона выползали старые и уродливые, как черепахи, бронетранспортеры. А Султан сразу же бежал в дукан.

– Четыре арбы, в каждой по шесть-семь человек! – говорил, брызгая слюной и захлебываясь.

В отряд Бируни летела «депеша» о выходе подкрепления для русских, и агент получал сигарету.

– Колонну шурави жгут, – выдыхая дым маленькой грудью, говорил Султан деду.

– Слава Аллаху!

– Может, убивают как раз тех, кто меня лечил, – пожалел врага мальчик.

– Аллах велик, – старик снова вздохнул.

На батарее ночевали и колонны с бронетранспортерами охранения. И когда Султан говорил об этом прокуренному связисту, уже наперед знал, что назавтра не придется торчать перед хадовскими воротами. Хотя даже охраняемые колонны Бируни обстреливал, особенно те, что везли горючее. Однако обычно Султан не пасся возле батальона ХАД, если машины шурави шли под прикрытием своих бронетранспортеров. В такие дни он шел на батарею и провожал колонну, надеясь получить в подарок пачку печенья или увидеть тех офицеров, что лечили ему больную ногу.

– Эй, афисер, давай бакшиш! – орал он в «спину» пылящим по дороге «КамАЗам».

Он все время ходил на проводы колонн, когда не был занят работой возле квартала службы госбезопасности. И капитан Витя Шуваев, сидя однажды в холодке и наблюдая за пацаненком с шишковатой головой, подумал: «Как он здесь, так обстрела нет. Как его нет, так обстрел есть. Прямо талисман!»

– Езжай спокойно, «талисман» здесь, – говорил Шуваев с того дня начальникам колонн.

А те уезжали, тревожно улыбаясь, и прощально трясли кулаками из кабин: «Но пасаран!» Если «талисмана» не было на проводах колонны, Шуваев говорил офицерам батареи:

– Можете готовить боеприпасы. Сегодня наверняка пальба будет. Если, конечно, по дальности огня достанем.

С начальниками колонны он стал договариваться насчет общей частоты для радиосвязи, а затем ехал к начальнику ХАД провинции, которого прозвали Святым из-за многочисленных, но безуспешных покушений на него.

– Чувствую, сегодня опять в нашем районе обстрел колонны будет. Если что – помоги, – просил Витя.

– Откуда ты взял, что будет обстрел? – спрашивал хадовец.

– В приметы верю.

– Ты верующий? – удивлялся афганец.

– Почти, – вздыхал Шуваев.

Предчувствия Вити три раза подряд попали «в десятку», и начальник службы госбезопасности припер его к стене:

– Что знаешь, выдай секрет?

– Пацан есть, лет семи, голова квадратная, – рассказывал Шуваев.

– У него дед-нищий перед дуканами все время сидит, – продолжил «святой» начальник ХАД.

– Да, кажется…

– Я видел этого мальчика…

Отряд инженера Бируни три раза подряд чуть не спалился на перехвате колонн, и инженер заволновался. «Почему?» – думал он.

Думал и начальник службы госбезопасности. Однажды перед заходом солнца он прошелся вдоль дуканного ряда и чуть задержался возле Махмуда – выкормыша афганской революции и войны.

– Твои дела идут хорошо. Так люди говорят. Это правда? – начал хадовец.

– Аллах и новая власть помогают, – улыбнулся Махмуд.

– Я слышал, у тебя много торговых агентов из детворы? – плел сеть Святой.

– Аллах не обижает, – полез за сигаретами Махмуд.

– А тот мальчик, что часто крутится возле моей «конторы», он что-то продает или покупает? Это ведь твой человек? – спросил Святой и посмотрел дуканщику прямо в сердце через распахнувшиеся зрачки.

Махмуд зажег сигарету, чтобы выиграть время для ответа, и проиграл все.

Начальник ХАД выслушал дуканщика рассеянно, отказался угоститься чаем и сигаретой и, обдумывая, брать их немедленно или понаблюдать, побрел дальше сквозь зазывные крики владельцев магазинов. «Они все против нас», – злился он. И пока злился и брел к своей страшной службе, Махмуда атаковали с тыла. На задворках своего дукана он плакал, хватая к поцелую волосатую руку связиста.

– Бируни очень хочет узнать, почему три раза подряд чуть не засыпались наши люди? – вырывая руки из цепких объятий Махмуда, равнодушно говорил связист.

…Султан спал рядом с дедом на голой земле. Он не успел ни проснуться, ни крикнуть. На голову накинули тряпку, твердая рука зажала рот и нос. Султан встрепенулся, но от тяжелого удара в его мозгу вспыхнули золотые шары.

Он пришел в себя чуть позже. Почувствовал, что руки связаны за спиной, глаза заклеены широкой липкой лентой. Чья-то сильная рука держала его за шею, толкая вперед. Вонь городской улицы осталась позади, Султан дышал сухим и чистым воздухом пустыни, шел навстречу своим страшным мукам, спотыкался о камни и радовался: «Значит, не в ХАД ведут».

Человек, который толкал его в шею, пощупал, как держится на глазах мальчика повязка, и Султан уловил молодым чутким носом запах ментоловых сигарет.

– Так это ты?! – обернул он улыбающийся рот к провожатому и, получив сильный удар в лицо, подавился раскрошенными зубами.

Измена

– Я теперь не верю ни одному ихнему слову, – сказал прапорщик Титенко, мотнув кудрявой черной головой, и стиснул кулак так, что заскрипели короткие пальцы, похожие на латунные гильзы пулеметных патронов.

Этими латунными пальцами прапорщик Титенко неделю назад держал разорванный живот своего ротного командира Егорова, как держат целлофановый мешочек с юркими аквариумными рыбками. Машина тряслась на выбоинах раздолбанной дороги, голова ротного командира, с пыльными усами и посеченной осколками лысиной, раскачивалась на занозливых досках кузова, и эта еще живая голова медленно прорастала на щеках серой щетиной. Прапорщик Титенко латунными руками нежно держал скользкие края разорванного осколками живота, чтобы не уползли розовые внутренности и чтобы не расплескалась жизнь ротного командира, и солнце путалось в казачьих кудрях Титенки, и он матерился шепотом.

«Я не верю ни одному ихнему слову», – сказал прапорщик Титенко и плюнул себе под ноги, а потом тяжело посмотрел на проводника-афганца.

Ротой теперь командовал высокий узколицый лейтенант Касьянов с длинным тонким шрамом на щеке. Лейтенант покраснел за чужой позор и погладил пальцем побелевший от стыда шрам. Касьянов знал про то, что шрам белеет на фоне покрасневших щек и усиливает эффект стыда. Проводник-афганец почувствовал недоброе и занервничал.

«Я не верю ни одному ихнему слову», – сказал прапорщик Титенко и глубоко в душу загнал себе сигаретный дым.

Все курили. Все сидели в засаде. Душной и тоскливой. Такой же тоскливой, какой поначалу была и засада неделю назад. Тогда блокировали в кишлаке банду. Была ночь, и банда хотела выйти из блока. Ротный командир был уверен, что в его сторону банда не пойдет. Он был слишком уверен, и поэтому осколки разрезали его беспечный открытый живот. Его уверенность поддерживала рота афганских солдат.

Банда была уверена в другом. Банда стреляла, и нищий кишлак сиял, как Лас-Вегас. Нищий кишлак, с ободранными халупами и рассыпавшимися дувалами, переливался огнями, как Лас-Вегас, и прапорщик Титенко лежал в его сухом арыке. Два афганских солдата залегли рядом с ним, и прапорщик Титенко с латунными руками без умолку стрелял короткими очередями по вспыхивающим звездам на душманских стволах, хорошо заметным в темноте. Двум афганским солдатам, вывалянным в глине и силком призванным в армию, надоели короткие очереди Титенко. И еще этим солдатам надоел страх, что душманы, отвечая прапорщику, проковыряют толстыми пулями не только стенки арыка, но и их воспаленные головы. Два афганских солдата сунули Титенко в ребра два прохладных ствола своих автоматов и зашипели на него, как две весенних змеи. Прапорщик Титенко бежал от них, сгорая сердцем, пригибаясь от пуль и виляя на ходу. И вот теперь он плюнул и сказал: «Я не верю ни одному ихнему слову…» Афганца-проводника Титенко убил не в спину, а в грудь. Очень хотел в спину. Еле сдержался. Но пересилил себя.

Когда стало ясно, что банда из городского квартала ушла, а проводник все плутал с ротой отмеченного шрамом лейтенанта по округе, что-то объясняя на непонятном фарси, Титенко уже все решил для себя.

Проводник боялся его. Он суетился и заглядывал Титенко в глаза. Стал держаться поближе к Касьянову… Потом Титенко устал бегать по грязным дворам, окликнул идущего впереди проводника и, зажмурившись, выстрелил ему в грудь. Лейтенант покраснел, привалился спиной к стене и обреченно спросил:

– Ну на хера?

– Я не верю ни одному…

Но лейтенант не дал ему закончить. Он поднял на Титенко похолодевшие глаза и сказал:

– Я знаю, что ты не веришь «ни одному ихнему слову». Но я тебя за это отдам под суд. – И лейтенант, погладив побелевший на фоне красной щеки шрам, перевел взгляд на остывающего в луже проводника-афганца.

Титенко широкой ладонью размазал пот по лицу и хитро улыбнулся:

– Я и вам, товарищ лейтенант, не верю… Пошли к машинам, хватит людей морить.

Над желтой водой

Это была сытая батарея. Дух жареных лепешек витал над закопченными стволами гаубиц. Дух дикой ухи плыл над толстыми стволами орудий, и все голодные дети рвались под их узкую тень. Сытость батареи происходила от близости к бетонной дороге и неорганизованной природе. Сытость артиллеристов происходила от щедрых автомобильных колонн и мутной реки. От советских консервов и ленивой желтой реки, ползущей по спинам мелкой рыбы своей.

Голодные дети рвались на сытую батарею, и движение их было неудержимо. Артиллеристы, поснимав ремни, дробили толпу детей на мелкие группы и, только отшлепав поясами по детским задницам, выстраивали какое-то подобие очереди, чтоб накормить всех равномерно, а не только самых наглых. Кормили только небольшие группы, потому что в единстве своем голодные дети страшны разрушительной силой.

Раза два в неделю командир батареи капитан Витя Шуваев выдавал солдату Кольке Константинову ящик гранат и говорил кошке Маньке, регулярно появлявшейся в этот момент:

– Маня, када вы уже нажретеся?

Кошка Манька, самоуверенная и гордая, ничего не отвечала грубому Вите Шуваеву. Кошка Манька, с растрепанной серой шерстью на груди, знала: гранаты выдают – к рыбе. Она становилась на задние лапки и, нетерпеливо повернувшись на них вокруг себя, дожидалась конца инструктажа по мерам безопасности. Инструктаж по мерам безопасности при обращении с гранатами капитан Витя Шуваев проводил с солдатом Колькой Константиновым всегда одинаково. Выдав ящик гранат, он кивал на него плохо бритым подбородком и говорил:

– Сатри! А то задумаешься!..

Больше Витя Шуваев ничего не говорил. «Сатри» означало «смотри», «а то задумаешься» означало предостережение Кольке Константинову, потому что он был человек контуженый, задумчивый и через задумчивость пострадавший. Раньше Константинов служил водителем машины в автороте, и, находясь под машиной во время ремонта, он по задумчивости проглотил торчавший в зубах болт. Через это ему в медсанбате резали середину живота и доставали тот болт. Командир автороты, горячий и взбалмошный, не мог долго терпеть задумчивость Кольки Константинова и договорился с начальством перевести солдата от себя куда-нибудь подальше. Так Колька стал пулеметчиком на бронетранспортере. В первом же бою на трассе, когда сопровождали колонну с грузами, он не смог попасть пулями по афганским пацанам, ставившим мины на дороге. Бронетранспортер подорвался, и Кольку контузило. Его снова перевели в другое хозяйство, на этот раз к артиллеристам.

Батарея Шуваева была очень далеко и от автороты, и вообще от полка. Колька Константинов прибыл туда вместе со своей контузией, задумчивостью, толстым красным шрамом на животе и порчеными зубами. Его определили за повара. Два раза в неделю Колька Константинов брал гранаты и шел на речку вместе с гордой Манькой, чтобы глушить мелкую рыбу маринку.

Батарея стояла на берегу реки в том месте, где при короле находились таможня и мост. Таможни теперь не было, а мост стоял новый, построенный русскими в начале шестидесятых годов. Его и охраняла батарея Шуваева.

Таможню взорвали давно. Глинобитные ее останки долго стояли под солнцем без надобности, окон и крыши. Артиллеристы из автомобильных скатов, снарядных ящиков и камня возродили три небольших здания бывшей таможни и затянули окна целлофаном. Целлофан был не по бедности, а из-за невыносимой для тонкой натуры стекла стрельбы, когда артиллеристы начинали гонять по степи кочующую душманскую банду. От этой стрельбы в стеклах происходило дребезжание, сотрясение и полный развал…

Колька глушил гранатами рыбу, жадная и гордая Манька смотрела на воду с нависшего над берегом камня, а капитан Витя Шуваев глядел на близкий город и думал про то, что даже если бы его батарея выпустила по реке весь свой залп, все равно оглушенной рыбы не хватило бы, чтобы накормить всех голодных людей города. И Витя вспомнил своего маленького сына и жену, вспыхивающую по пустякам и писавшую раз в неделю злые от одиночества письма.

Контуженый солдат Колька Константинов задумчиво глядел на желтую от глины воду и с любопытством слушал глухие взрывы. Это было интересно, требовало размышлений и воображения. Он представлял себе, как тесно гранате в воде, как рвутся в разные стороны ее кусочки, как вода их не пускает, а они пробиваются по ломаной кривой под волнами, а рыба, стиснутая между текущей спокойно и взорванной водой, трещит ребрами и слепнет. Ниже по течению контуженую рыбу вылавливали в густую маскировочную сеть. Колька шел на «таможню» и варил уху. Дети сходились на ее запах. И Манька возле кухни хрустела рыбьими скелетами. Обед.

Из всей голодной оравы детей Константинов выделял маленького мальчика, который почти не ругался русским матом, да и вообще говорил мало и просил молча. Он не плакал, когда у него старшие пацанята отбирали лепешку, а снова подходил к кухне и вопросительно смотрел на Кольку большими глазами. Колька грозил кулаком обидчикам и давал мальчику еще одну лепешку. Тот при Константинове прятал ее на грязный голый живот и бежал сквозь толпу назойливых и вредных детей, поднимая невысокую пыль коричневыми пяточками. Он, как регбист, протискивался сквозь толпу цыплячьим своим телом, прижимая к животу лепешку двумя руками. И если его не догоняли на отрезке пути от батарейской кухни до моста через реку, то дальше уже не преследовали. С моста мальчик оборачивался на батарею и, остановившись на секунду, бежал дальше – кормить кого-то. Если его настигали до моста, то подставляли ногу, и пацаненок стремительно уходил носом в пыль, не имея возможности поддержать себя руками, потому что прижимал ими к животу лепешку. Стиснув зубы и хрустя песком во рту, он цеплялся за расползающуюся лепешку тонкими пальцами, но был слишком слабосильным – лепешку забирали. Тогда он снова шел к кухне и совершенно сухими черными глазами смотрел на повара Кольку Константинова. Константинов тогда жалел его больше остальных, давал что-нибудь из пищи и затем сам провожал до моста.

С капитаном Шуваевым солдат Колька Константинов изредка ездил в город на базар. Там он однажды увидел «своего» пацаненка и узнал, что тот живет под голым небом со старым и костлявым дедом, ночует на улице перед дуканом, а днем их прогоняют, чтобы не мешали торговле дуканщиков.

На голове деда окаменело сидела добела выцветшая чалма, а длинная борода доходила до сердца, которое шевелилось под ребрами. Дед был немощный и не мог твердо двигаться. Колька Константинов видел, как он брел понемножку, потом останавливался на отдых, шумно дышал грудью сквозь истлевшую рубаху и снова начинал переставлять мертвые свои ноги. Пацаненок шел впереди, нетерпеливо оглядывался на неритмичное движение деда и, поводя вокруг большими блестящими глазами, ждал, когда же тот приблизится. Дождавшись, он снова уходил в отрыв, и так все время шли они, дрейфуя по глиняному городу, утонувшему в пыли и военной неразберихе.

Солдат Колька Константинов в те дни, когда батарею атаковали дети (а случалось это с приходом автоколонн с севера), старался задержать пацаненка при себе. Он кормил его, потом садился с ним на берегу мутной речки и немногословно разговаривал про землю и воду, про свою родину, о которой пацаненок совсем ничего не понимал, но делал вид, что понимает, чтобы не отлучили от кухни и чтобы дед не умер с голоду. Контуженый солдат Колька Константинов видел в нем особую, родственную задумчивость и тихо радовался этому, сидя над желтой водой. Он забывал, что стрелял по детям из крупнокалиберного пулемета, но промахнулся. Он не думал даже, что такой пацаненок, как этот, станет минировать дороги. Он чувствовал в нем родственную душу…

Очередную автомобильную колонну сильно обстреляла гуляющая по округе банда, и артиллерийская батарея палила по душманам с остервенением – со стволов осыпалась краска. Колонна еле уползла, отделавшись двумя разбитыми машинами, и на батарею хлынули дети.

Константинов на этот раз не дождался «своего» пацанчика. Он немножко поскучал о нем, потом забыл, потом опять вспомнил. Пацаненка не было еще несколько дней, и Колька, сидя под ночными звездами, подумал: надо бы что-нибудь организовать деду из одежды, чтобы полуголый не ходил. Пацана все равно не оденешь, с него тут же сдерут… Константинов постановил себе сказать про эту мысль Шуваеву и, радуясь благородству своей души, пошел спать мимо тревожных часовых, которые сторожили слегка побитую и оттого обозлившуюся пуще прежнего банду, кочующую по степи.

На следующий день часовые первыми увидели константиновского пацаненка, который медленно и трудно полз к батарее. Долго не могли понять, что же это такое движется со стороны пустыни, но кошка Манька сбегала посмотреть, а затем, размяукавшись, позвала солдата Кольку Константинова. Колька не сразу, а постепенно стал узнавать маленькое разбитое лицо, чужое и одновременно знакомое. Детские большие глаза сухо горели. Был пацаненок голый и весь поцарапанный, ссадины на теле припудрены пылью, колени содраны, а ноги и тощая попка – в крови. Кровь засохла и шелушилась.

Пока солдаты молчали, пацаненок слабо дышал и глядел на Константинова. Потом пришел Шуваев и, развалив всеобщее молчание, сказал:

– «Духи» пацана изнасиловали.

Контуженый Константинов не мог оторвать глаз от черных пятен крови на теле мальчика и стал весь мелко-мелко трястись…

Неизвестно, кто сказал деду. Батарея смотрела, как старик шел через мост, и солдат Колька Константинов тоже смотрел. Дед шел долго, он шел вечно, он шел через весь свет и, придя на батарею мертвыми своими ногами, нагнулся к лежащему на земле ребенку и стал поднимать его истерзанное тело. Оно было тяжело для деда, это цыплячье избитое тело, и солдат Константинов двинулся помочь. Но дед посмотрел на Кольку так, что тот закаменел на месте. Дед не смог поднять пацаненка всего целиком и поволок его ногами по пыли. Коричневые детские пятки чертили на земле кривую борозду, и Колька почему-то понял, что пацаненок уже умер.

Поздно вечером, после хлопот с ужином, Константинов сел под звездами над желтой водой в одиночестве, и ему было колюче внутри себя и хотелось что-нибудь разнести вдребезги. Он пнул ботинком подвернувшуюся кошку Маньку, а потом подошел к гаубице и стал в задумчивости крутить ручки поворотных механизмов, поводя стволом сначала вверх-вниз, а затем вправо-влево. Но капитан Витя Шуваев, услышав крик оскорбленной кошки Маньки, вышел из своей «таможни» в ночь, заметил кланяющийся звездам ствол и влепил повару Константинову подзатыльник.

– Шо ты крутишься?! – спросил он у солдата Кольки Константинова, стрелявшего когда-то по детям и получившего от них мину под колесо.

– Пальнуть охота, – задумчиво ответил солдат Константинов забитым слезами горлом.

Тогда Шуваев, почесав свою русую капитанскую голову, пошел обратно на «таможню» спать, ворча себе под нос так, чтоб Колька тоже слышал:

– Я тебе пальну… Я тебе так пальну…

Гречка

На двадцать четвертом месяце солдатской службы Колька Константинов твердо постановил себе, что если через три недели не уедет в Союз, то умрет с голоду, но гречку есть больше не станет. Через три недели Кольку Константинова вместе с другими увольняемыми в запас должны были отправить самолетом прямо в Ростов. Об этом донесла глубинная разведка в лице штабного писаря. Офицеры из управления полка специально везли его сотню километров от штаба до заброшенной на дальнюю «точку» батареи, чтобы помог составить списки «дембелей» и оформить документы прощания с армией. «Гадом буду, мужики! Улетите сразу домой. Своими ушами слыхал», – хлопнул себя не по ушам, а по груди писарь, при этом выбив из куртки легкую пыль.

Еще три недели, бесконечных и утомительных, Константинову пришлось запихивать в себя осточертевшую кашу, которую организм, переполненный презрением к гречке, никак не желал пропускать внутрь беспрепятственно. Мало того, будучи поваром, Кольке приходилось кормить этой кашей всю батарею. А значит, выслушивать от ребят ругань и угрозы за однообразный паек. Даже здесь, на дальней точке, в отрыве от полка и высокого начальства, где имелась возможность разнообразить солдатское меню речной рыбой, все равно нельзя было избежать консервов Семипалатинского мясокомбината (опять же с гречневой кашей). Строгий комбат запрещал брать овощи и фрукты у местных афганцев – боялся отравлений. Охотиться на диких джейранов в далекой степи тоже опасались. Овец воровать у чабанов – значило испортить отношения с соседями и нажить новых врагов. Получался продовольственный тупик.

Однажды у костра Колька сказал, что из жести тех консервных банок, из которых за два года службы выела гречку их часть, можно выплавить крейсер.

– Небольшой торпедный катерок бы вышел, – поддержал его тогда старшина.

…Писарь – великая сила. Писарь оказался прав. Самолет шел прямо на Ростов. Партия увольняемых, в которую попал Константинов, уехала вовремя. Солдат не умер с голоду.

Когда Константинов оказался дома, мать долго плакала ему в грудь, и Колька дрожал голосом. Когда мать перестала плакать, а сын перестал дрожать голосом, они посмотрели простенькие афганские гостинцы, и мать захотела Кольку покормить. Она посмотрела на Кольку очень хитро. Она зафиксировала хитрость в мокрых своих глазах и полезла на стул, чтоб достать с антресолей давно приготовленный сюрприз. Она неуклюже рвалась к антресолям на отечных синих своих ногах, и Колька кинулся ей помогать, но мать сказала, что он ничего тут не знает, и опять посмотрела хитро с высоты отекших ног, и Колька стал успокаивать свое сердце.

Мать достала целлофановый мешочек с гречкой, триумфально покрутила им над головой у Кольки и стала слезать со стула, задыхаясь и рассказывая: «У нас в Ростове – как всегда – а тут одна женщина прибегает – говорит, девочки, гречку в магазине видела – ну и я же ж – пока доползла – ничего не досталось – я давай реветь – говорю, сын приезжает из Афганистана – одна женщина – дай ей боже здоровья – со мной поделилась – есть еще добрые люди на свете». Колька зажег глаза восторгом и отстучал ладонями на молодом животе соответствующий «такой» минуте ритм.

Пока гречка разбухала в кастрюле, он в ванной долго мыл руки и умывался холодной водой и оттуда разговаривал, чтоб не слышать запаха каши и наконец-то поплескаться без жизненно важной экономии. Мать пару раз беспокойно заглядывала в ванную и видела, что Колька слишком усердно и долго моет руки и не хочет оттуда выходить. Он был в солдатской зеленой рубашке, и мать задумала подсмотреть за ним, когда он будет мыться весь или когда уснет, чтоб увидеть, какое у сына теперь тело, и по шрамам узнать, был ли он раненый.

Сидя за столом, Колька глядел в тарелку, но видел в ней постаревшую за сто лет одиночества мать. Он запихивал в себя горячую, как песок, кашу, соленую от женских слез после унизительных и злых советских очередей. Он видел в тарелке нищенскую материнскую зарплату и не смог одолеть гречку. Колька икнул, вылетел из-за стола, и каша пошла у него ртом и носом. Он рычал над кухонной раковиной, и мать с черным лицом смотрела в его сухую спину. Колька долго рычал, а когда опорожнил себя, бросился к сидящей без звука матери, уткнулся лицом распухшие колени и заплакал. Она стала гладить его по стриженым волосам онемевшей своей рукой и взялась думать, как бы заманить сына к невропатологу, чтоб тот его посмотрел. «Наверно, контуженый», – решила мать про Кольку, чувствуя раздутыми коленями его мокрый нос.

Как мы с дедом умирали

Мальчиком я любил войну. Я любил войну до слез. Я любил играть в войну настолько, что вытаскивал из кладовки вылинявший флаг. Флаг с серпом-молотом и звездочкой, прибитый к крашеной планке. Флаг, предназначенный для вывешивания на стену в дни праздников. Я вытаскивал из кладовки тяжелый этот флаг, перевязывал себе голову бинтом и на бинте акварельной красной краской рисовал пятно от «ранения», чем каждый раз приводил в ужас своего вернувшегося с работы отца.

Пока он работал, я выходил на мороз с флагом и в бинте, держа под мышкой деревянный самодельный автомат, и шел в центр нашего огорода. В центре нашего огорода лежала закаменевшая куча навоза, покрытая льдом. Лед покрывал не навоз, лед покрывал невероятной важности высоту. Это была стратегическая высота, которую мне теперь ни за что не взять. А тогда я атаковал высоту совершенно один и, взяв ее в кровопролитном бою, геройски умирал, водрузив на вершину знамя. Потом я умирал на высоте, когда ее приходилось оборонять от полчищ врага.

Множество раз умирал я на этой высоте, осененный вылинявшим красным знаменем. Знамя мое трепетало на ветру. Знамя рвалось в небо из навоза, и наша соседка, прячась за штору в своем окне, писала на моего вечно работавшего отца анонимки. Она писала про флаг в навозе и про сына-вора, то есть про меня.

У соседки перед окнами росли тюльпаны. Мы, дети, задыхались от любви к чужеземным сказочным этим цветам, и кто-то из нас украл их у соседки, оставив перед окнами лишь зеленые пенечки от стеблей да следы детских сандаликов.

– Дети! – изрекла педагогическим тоном соседка, собрав нас вокруг себя. – Хто признается, шо рвал у меня тюльпаны, тот будет честный и хороший ребенок, и того я похвалю!

Мы все хотели быть честными и хорошими детьми. Но я хотел больше всех. И я признался в том, чего никогда не делал.

– Значить, теперь я позову милицию, и ты сядешь в тюрьму! – приблизившись к детским восторженным глазам и обрызгав слюной, заморозила меня соседка.

С тех пор я стал бояться милиции. Я стал бояться всех людей в форме. Блестящие пуговицы, погоны и фуражки с кокардами заставляли мое сердце трепыхаться и подпрыгивать к горлу.

Единственная дорога, по которой я мог пройти в центр нашего поселка, где был интересный и неизведанный мир, пролегала мимо пожарной части. Пожарники в синей форме вечно чинили черный мотоцикл своего начальника и сушили протершиеся на сгибах до дыр шланги. Я обходил пожарников десятой дорогой, трепеща худым своим телом. Когда я устал бояться и обходить их десятой дорогой, стремясь в центр нашего поселка, я спросил у матери своей, спросил, пряча глаза:

– А пожарники – люди чи милиционеры?

Мать моя, молодая и красивая, хохотала надо мной. А когда я ушел, обцелованный ею, вспомнила жалобу соседки и впервые в жизни выпила валерьянку.

Я хотел быть честным и хорошим мальчиком, но войну я любил больше, чем тюльпаны. Война была загадочна и прекрасна. Она делала добрых людей победителями и быстро решала все споры. Она потрясала красивым оружием и звенела медалями. Она звенела тремя медалями моего деда, а дед мой в собственноручно построенном доме молча курил цигарки и медленно гнил возле печки.

Он начал гнить в заболоченных окопах под Львовом и, закончив войну в Польше, приехал домой инвалидом, привезя осколок в ноге и простуженную, заболоченную кровь в жилах. В холодный длинный дождь он весь покрывался чирьями и лежал на узкой железной кровати возле печки тихо, не ворочаясь на постели и прирастая угасающим телом к затвердевшим от гнилого человеческого сока простыням. И пока дед лежал недвижно и тихо, я, рискуя жизнью, карабкался на высокий дедов шкаф и бряцал там тремя его медалями: «За отвагу», «За освобождение Варшавы» и «За победу над Германией». Я вглядывался в потускневшие эти медали и не видел, как летит на взрывной волне мой молодой дед, раскинув руки, и какой острый осколок сидит в его ноге, не видел, какая мерзкая погода стоит в Польше и как горит Варшава…

Мальчиком я любил оружие больше, чем награды, и обменял все три дедовых медали на деревянную саблю, сделанную, как настоящая. Сабля находилась на вооружении мальчика Жени. Мальчик Женя родился на свет от поляка и на три года раньше меня. У Жени были прямые жирные волосы на голове, красные отроческие прыщики на щеках и мастерски сделанная сабля в кладовой. У меня в кладовой был красный линялый флаг и дедовские медали в кармане. А у него был отец-поляк в нашем поселковом книжном магазине. Он у каждого владельца подписного абонемента воровал по одной книге и так собрал себе большую библиотеку из собраний сочинений. Вместе со всей семьей, включая мальчика Женю, он эмигрировал вскоре в Польшу, которая к тому времени давно заровняла вырытые моим дедом окопы. Потом, наезжая в отпуск в Советский Союз, подросший Женя торговал детскими джинсовыми костюмчиками сиреневого цвета и, видя зависть, рассказывал нам в открытые рты, что Польша – цивилизованная страна, где запросто можно купить модную пластинку поп-музыки, которую в замызганном Союзе сроду не достанешь. Мы поняли, что они успешно жили в освобожденной дедом Польше и рады, что туда уехали. Но перед тем, как они уехали, я успел обменять три дедовых медали на снившуюся мне три ночи подряд мастерски сделанную саблю.

Мои родители ничего не знали, и я был счастлив. Забыв о медалях, мой дед молча лежал в своей гнилой крови, а я со счастьем в глазах умирал под красным знаменем на замерзшей навозной куче и махал на прощание деревянной саблей спасенному лично мною миру.

Я умирал много раз, но не умер. Мой дед умер раз и навсегда. Но я не сразу узнал об этом.

Детский трепет перед формой толкнул меня в армию, и я поступил в военное училище. Одуревшим от счастья курсантом бродил я по военному музею с роскошной панорамой Львовско-Сандомирской операции. В остриженной моей голове мелькнул дед со своим польским осколком. На панораме была намалевана широкая, красивая атака и не было заболоченных окопов с солдатской кровью и мочой, и я не вспомнил про дедову инвалидность от окопной простуды.

Я только-только сдал вступительные экзамены. Приехавшим с поздравлениями моим родителям я рассказал про музей и затребовал деда к себе на следующее воскресенье. Уже не молодая и уже не очень красивая мать моя сказала, что они не хотели меня расстраивать во время вступительных экзаменов. Работавший всю жизнь, как вол, мой отец взмок глазами. Работавший всю жизнь, как вол, и заработавший лишь грыжу, он не знал, что мне будет не жалко деда.

Бедный мой отец! Бедная моя мать! Мне было странно, но не больше. В моей остриженной голове расцветала любовь к оружию и погонам, расцветало презрение к жизни, а чувство долга предполагало высокие думы о Родине, а не о родственниках. Тихая жизнь деда, как и его тихая смерть, не вызвала у меня слез. Я смотрел на своих родителей, не мигая. Больше я не делал ничего.

Я быстро забыл деда. А вспомнил о нем только в Афганистане, когда однажды увидел бледного солдата-сапера с короткими обрубками вместо ног. Его перевязывали в грязной палатке, и кровь стекала в ржавый таз. Такие тазы обычно используют в общественных банях. Приехав в Афганистан по собственному рапорту, с жаждой геройства, я вдруг понял, что не хочу умирать, заливая шайки своей молодой кровью. Я расстался с мыслями о смерти, о прекрасной смерти в хорошую погоду, чисто одетым и с красивым выражением бледнеющего лица.

Да, в Афгане я вспомнил деда. А когда мне вручили медаль «За отвагу», я вспомнил и саблю. Вечером после награждения я пил с другом водку и, напившись, говорил, штампуя слова:

– У всех без исключения детей должно быть очень красивое оружие, чтобы никто не менял на него дедовых медалей!

Друг возражал борьбой за мир и тонкостью детской психологии, а я жалел, что нельзя еще раз освободить Варшаву и победить Германию и, значит, нельзя получить за это медалей и вернуть деду украденные у него когда-то награды.

…И мне захотелось положить свою единственную медаль в пустую коробку на высоком дедовом шкафу. В пьяном бреду я лез на шкаф, скользил и срывался, ломал ногти и разбивал колени. А прыщавый мальчик Женя смеялся надо мной. Потом вдруг я заметил, что ползу по огромной навозной куче, покрытой льдом. А на вершине ее под красным знаменем с деревянной саблей в руке умирает мальчик. Умирает без притворства и надежды на воскресение, умирает навсегда. И холодная медаль жгла мою потную ладонь. И глаза мои были сухи. И голова полна слез.

Примечания

1

Дуст – друг.

2

Ташакор – спасибо.

3

Шурави – советские, русские.

Content

Тютюнник Сергей Непримиримые (сборник)

Сергей Тютюнник Непримиримые (сборник)

Обломок вавилонской башни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Привет от Эдипа

I

II

III

IV

Непримиримые

Лейтенант Паганель

Зараза

История, которой не могло быть

Дорога

Операция

«Святой»

Книга

Снимается фильм

Месть индейца Джо

В кино

«Ехали цыгане…»

Сувенир

Кобелино

Агент

Измена

Над желтой водой

Гречка

Как мы с дедом умирали