Жан-Кристоф Гранже

ЧЕРНАЯ ЛИНИЯ

Контакт

1

Заросли бамбука.

Благодаря им он нашел тропинку в шелестящем море зелени и добрался сюда. Растения подсказывали ему путь, — нашептывали ему, как следует поступать. Так было всегда. В Камбодже. В Таиланде. И здесь, в Малайзии. Листья касались его лица, звали его, подавали ему сигнал…

Но сейчас эти друзья обернулись врагами.

Сейчас они поймали его в ловушку. Он не знал, как это случилось, но бамбуковые стебли приблизились, сомкнулись, превратились в герметичную камеру.

Он попытался просунуть пальцы в дверную щель. Невозможно. Он стал царапать пол, чтобы раздвинуть доски. Напрасно. Он поднял глаза и не увидел на потолке ничего, кроме тщательно пригнанных пальмовых листьев. Сколько же времени он не дышал? Минуту? Две минуты?

Кругом было жарко, как в парилке. Пот тек по его лицу. Он сосредоточился на стене: каждая щель была заполнена волокнами ротанга. Если ему удастся распутать одну из этих нитей, может быть, сюда проникнет воздух. Он попытался сделать это двумя пальцами — бесполезно. Через несколько секунд он принялся царапать стену, ломая ногти. Он с бешенством ударил по стене и упал на колени. Он сдохнет. Он, мастер апноэ, сдохнет в этой хижине из-за нехватки кислорода.

Тогда он вспомнил о настоящей угрозе. Он бросил взгляд через плечо: к нему тянулись темные полосы — медленно, тяжело, как потеки гудрона. Кровь. Она вот-вот настигнет его, поглотит, удушит…

Он со стоном вжался в стену. Чем больше движений он совершал, тем сильнее ощущал, как в нем нарастает желание сделать вдох, — нехватка воздуха терзала его легкие, поднималась к горлу, словно пропитанный ядом комок.

Он опустился на четвереньки и пополз вдоль стены, надеясь найти хоть маленький зазор между ней и полом. Так он прополз немного, словно животное, а потом снова обернулся. Кровь была всего в нескольких сантиметрах. Он взвыл, прижавшись спиной к стене, вдавив пятки в пол, отчаянно пытаясь отодвинуться.

Под нажимом его спины стена поддалась. В камеру белой струей хлынула смесь пыли и соломы. Чьи-то руки оторвали его от пола. Он услышал голоса, крики, приказы на малайском языке. Он увидел перед собой пальмы, серый песок пляжа, ярко-синее море. Он вдохнул полной грудью. В воздухе пахло рыбой. В его мозгу вспыхнули два слова: Папан, Китайское море…

Чьи-то руки уносили его, какие-то люди заглядывали в хижину. Удары кулаков, уколы гарпунов.

Он безразлично сносил все. Он думал только об одном: теперь, когда его освободили, он хочет увидеть ее.

Источник крови.

Обитательницу полумрака.

Он посмотрел в сторону сорванной двери. В глубине хижины к позорному столбу была привязана обнаженная молодая женщина. Десятки ран покрывали ее тело — бедра, руки, торс, лицо. Из ее тела выпустили кровь. Его вспороли, искололи, изрезали, чтобы кровь изливалась на землю медленным и непрерывным потоком.

В этот момент он понял истину: эта мерзость была делом его рук. Ни крики, ни удары, сыпавшиеся на его лицо, не мешали ему сознавать ужасающую реальность.

Это он убийца.

Тот, кто учинил эту резню.

Он отвел глаза. Озлобленная толпа рыбаков спускалась к пляжу, волоча его за собой.

Сквозь слезы он увидел веревку, качавшуюся на ветке дерева.

2

(Специальный репортаж)

СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА В ТРОПИКАХ?

7 февраля 2003 года. Одиннадцать часов утра по местному времени. В Папане, маленькой деревушке на юго-восточном побережье Малайзии, в этот день все идет, как обычно. На дороге, тянущейся вдоль широкого песчаного пляжа, можно увидеть туристов, торговцев, моряков. Внезапно раздаются крики. Под пальмами появляются возбужденные рыбаки. Некоторые из них вооружены: палки, гарпуны, крючья…

Они бегут по кромке пляжа и поднимаются в лес на склоне холма. В их глазах читается ненависть. Их лица пышут яростью, жаждой убийства. Вскоре они достигают еще одного холма, где обычные джунгли переходят в бамбуковую рощу. Тут они сдерживают себя, идут молча. Они только что обнаружили то, что искали: замаскированную крышу хижины. В полной тишине они приближаются. Дверь закрыта. Без малейшего колебания они всаживают свои гарпуны в стену и выламывают дверь.

То, что они видят, похоже на ад. Мужчина, mat salleh (белый), обнаженный до пояса, в состоянии транса скорчился возле порога. В глубине хижины к столбу привязана женщина. Ее тело — одна сплошная рана. У ее ног лежит орудие преступления: нож ныряльщика.

Рыбаки хватают преступника и волокут его к пляжу. Они уже приготовили виселицу. Именно в этот момент ситуация резко меняется: появляются полицейские из Мерсинга, города, расположенного в десяти километрах к северу от Папана, Получив сигнал от свидетелей, они прибыли на место вовремя, чтобы помешать линчеванию. Человека спасают и сажают в камеру в центральном комиссариате Мерсинга.

Эта невероятная история произошла три дня назад недалеко от границы с Сингапуром. Надо заметить, что она не так необычна, как это, может, кажется на первый взгляд. Случаи самосуда до сих пор нередки в Юго-Восточной Азии. Но на сей раз главной неожиданностью стала личность подозреваемого. Это француз. Его зовут Жак Реверди, и человек он не простой. Бывший спортсмен, пользовавшийся всемирной известностью, в 1977–1984 годах он неоднократно устанавливал мировые рекорды по глубоководному погружению без акваланга в категориях «без границ» и «постоянный вес».

С середины восьмидесятых он ушел из большого спорта и уже более пятнадцати лет живет в Юго-Восточной Азии. Сейчас ему сорок девять лет, он работает тренером по дайвингу и разъезжает между Малайзией, Таиландом и Камбоджей. По свидетельствам знакомых с ним людей, это улыбчивый и приветливый, но в то же время одинокий человек, предпочитающий жизнь в стиле Робинзона Крузо в отдаленных бухтах. Что же произошло седьмого февраля 2003 года? Каким образом в хижине, где он жил уже несколько месяцев, оказался труп молодой женщины? И почему малайские рыбаки готовы были немедленно расправиться с ним?

В 1997 году Жака Реверди уже задерживали в Камбодже за убийство молодой немецкой туристки Линды Кройц. За недостаточностью улик его отпустили. Но это дело получило громкую огласку в Юго-Восточной Азии, и когда он обосновался в Папане, местные жители узнали его. И постоянно наблюдали за ним. Когда люди заметили, что он приглашает в свою хижину датчанку по имени Пернилла Мозенсен, их мгновенно охватили беспокойство и страх. В течение нескольких дней молодая европейка не показывалась в деревне. Этого было достаточно, чтобы возникли подозрения и разыгралось воображение…

Согласно первым сообщениям, врачи Клинического госпиталя в Джохор-Бахру насчитали на теле Перниллы Мозенсен двадцать семь ран, нанесенных «холодным режущим и колющим оружием». Раны покрывали ее конечности, лицо, горло — и область половых органов. На пресс-конференции девятого февраля эксперты отмечали «патологическую жестокость».

Журналисты в Малайзии уже говорят об «амоке», убийственном безумии магического происхождения, поражающем людей в этих краях.

Проведя ночь в Мерсинге, Реверди был переведен в психиатрическую клинику в Ипохе, самый известный центр такого рода в Малайзии. С момента задержания он не произнес ни слова: судя по всему, он пребывает в шоке. По словам медиков, такое посттравматическое оцепенение не должно продлиться долго. Сознается ли он в содеянном, когда придет в себя? Или, наоборот, будет пытаться снять с себя вину?

Мы, сотрудники «Сыщика», дали себе слово, что прольем свет на это дело. На следующий день после ареста Жака Реверди мы отправились в Куала-Лумпур, где намереваемся пройти по его следам. Наша команда надеется понять, действительно ли человек превратил этот изумрудно-бирюзовый рай в территорию охоты. Мы хотим проследить его маршрут и выяснить, не было ли на его пути других смертей…

В данный момент мы уже имеем информацию из эксклюзивных источников, дающих понять, что разоблачения только начинаются. Уже в следующем номере вы узнаете гораздо больше о том, что скрывалось за обликом этого зловещего «короля волн».

Марк Дюпейра, специальный корреспондент «Сыщика» в Куала-Лумпуре

3

Прочитав последние строки своей статьи, Марк Дюпейра улыбнулся.

«Команда», которую он упомянул, состояла из него одного, а «путешествие» не вывело его за пределы Девятого округа. Что касается «эксклюзивных источников», то за них сошли несколько звонков в агентство «Франс Пресс» в Куала-Лумпуре и малайские ежедневные издания. Вот уж действительно, было бы из-за чего перья ломать! Он открыл свою электронную почту, написал несколько строчек главному редактору, Бергенсу, и прикрепил к этому тексту свою статью. Потом подключил ноутбук к первой попавшейся телефонной розетке и отправил письмо.

Глядя на уведомление об отправке сообщения, появившееся на экране, он погрузился в размышления. Все эти мелкие погрешности против истины были самым обычным делом. «Сыщик» никогда не отличался особой щепетильностью. Однако Бергенс потребует большего: его журнал, специализирующийся на чрезвычайных происшествиях, обязан намного опережать другие издания. Так что Марк, скорее всего, не успел вскочить в отходящий поезд…

Он потянулся и вгляделся в окружающий его золотистый полумрак: кожаные кресла и начищенная медь. Уже много лет назад Марк облюбовал в качестве своей штаб-квартиры бар роскошного отеля возле площади Сен-Жорж. Он выбрал это место, потому что оно находилось в нескольких сотнях метров от его офиса, он обожал царившую в нем атмосферу английского паба, где запах кофе мешался с дымом сигар, куда приходили звезды, чтобы спокойно ответить на вопросы интервьюеров.

Существовала и более глубокая причина такого выбора: он не мог работать в одиночестве. Еще в студенческие, даже в школьные годы он писал сочинения, устроившись в уголке переполненного кафе, среди шума, под облаками пара, вырывавшегося из кофеварок. Эта атмосфера помогала ему преодолеть страх перед писанием. И перед самим собой. Марк побаивался одиночества. Пустого дома, куда может пробраться незнакомец, замысливший убийство. Внезапно его пробрал холод; словно озноб пробежал по телу. Ему сорок четыре года, а он никак не расстанется с мальчишескими страхами.

— Будете еще что-то заказывать?

Официант в белой куртке обратился к нему снисходительно, окинув недовольным взглядом документы, разложенные на двух столах.

— Это бар, мсье, а не библиотека.

Марк порылся в кармане, но нашел там всего несколько монет. Официант добавил с иронией:

— Может быть, кофе? И стакан воды?

— И стакан воды. Обязательно.

Официант отошел. Марк посмотрел на лежащие на ладони монетки евроцентов. Они слабо поблескивали под лампами, красноречиво свидетельствуя о его финансовой ситуации. Он провел в уме ревизию своих личных ресурсов и не выявил ничего. Ни в банке, ни в загашнике. Как он дошел до такого? Он, еще лет десять назад один из самых высокооплачиваемых парижских репортеров?

Он поставил одну монету ребром на стол и щелчком закрутил ее. Верчение навело его на мысль о волшебном фонаре, который мог бы показать его жизнь в виде фильма. Как назвать этот фильм? Подумав несколько секунд, он сделал выбор: «История наваждения».

Преступного наваждения.

А между тем все началось с невинности.

С фортепьяно. Подростком Марк испытывал твердую уверенность: его существование будет расписано как по нотам. Занятия музыкой в лицее. Парижская консерватория. Концерты и записи пластинок. Но, будучи пианистом, Марк в то же время стремился быть и прагматиком. Он отвергал любой пафос, любые романтические отклонения. Играя «Гольдберг-вариации» Иоганна Себастьяна Баха, он никогда не пользовался педалью, подчеркивая механический, математический характер музыки, ее контрапункты. Исполняя Шопена, он старался не преувеличивать «рубато» левой руки, из-за которого отрывок мог начать раскачиваться, словно старая лодка, зачерпнувшая воды. А когда дело доходило до Рахманинова, ему нравилось выделять напряженную, прямолинейную дуольную мелодию на фоне триолей аккомпанемента.

Тогда под его пальцами рождалась уверенность. Он не предвидел ни единой фальшивой ноты в своей судьбе. И тем не менее она прозвучала. С разрушительной жестокостью, весной 1975 года. Смерть д'Амико, ближайшего друга, с которым он делил свои лучшие лицейские годы, превратила его существование в хаос. Впрочем, сознание Марка отказалось воспринимать случившееся. Он впал в кому и пришел в себя только через шесть дней. Очнувшись, он ничего не помнил. Ни как нашли тело, ни часы, предшествовавшие этому.

Очень быстро он осознал, что происшествие не просто потрясло его. Последствия драмы были не явными, но ужасными. Его восприятие музыки изменилось. Теперь он испытывал к роялю болезненную неприязнь, отвращение, мешавшее ему — нет, не играть, а вкладывать душу в исполнение. Внутренний надлом все усиливался. И образовавшаяся расщелина поглощала все надежды. Консерватория, конкурсы, концерты… Он ничего не сказал ни родителям, ни психиатру, наблюдавшему его с момента потери сознания. Кое-как он сдал экзамен на степень бакалавра музыки. Но какой-то механизм в нем сломался. Он больше не мог надеяться, что будет отличаться от других виртуозов, сможет внести что-то новое в великую историю исполнительского искусства. За неимением лучшего, он выбрал литературу и поступил в Сорбонну.

Он учился в магистратуре, когда умерли его родители. Один за другим. Оба от рака. Марк, еще не опомнившийся от собственной травмы, наблюдал за этой трагедией отстраненно. По правде говоря, он никогда не испытывал особенной привязанности к двум фармацевтам из Нантера, не понимавшим его амбиций. Мысль о родителях неизменно вызывала у него ассоциацию с пачкой денег, схваченной двумя пластмассовыми скрепками. Ничего общего с его мечтами музыканта-бессребреника. Кроме того, у Марка имелась сестра, воспитанная в тех же мелкобуржуазных традициях, которая и поспешила взять аптеку в свои руки. Передача эстафеты, передача денег.

Марк дописал свою диссертацию на соискание степени магистра «Апулей или метаморфозы глагола», потом начал искать работу. Он как следует поработал, составляя свое резюме. Он казался самому себе потерпевшим кораблекрушение, рассылающим по морю бутылки — только не с записками, а с броскими этикетками внутри. Кому в современном профессиональном мире мог быть нужен специалист по неоплатонизму? Он перебрал все области, где могло бы пригодиться его перо: журналистику, рекламу, издательское дело… Все они оставляли его глубоко равнодушным: он по-прежнему страдал от своей раны. От разлуки с фортепьяно.

Случилось чудо. Ему пришел положительный ответ из провинции. Скромная газетенка в Ниме, но главное заключалось в другом: ему собирались платить за написанное! Он целиком отдался новой работе. Он полюбил юг Франции и обнаружил, что все яркие клише, относившиеся к этому региону, соответствуют действительности. Солнце, золото равнин, пастельные тона цветущей лаванды или розмарина. Подобно тому, как белье пропитывается ароматом от маленького саше из сухих трав, положенного в ящик, он проникался новыми ощущениями от окружающего. Он вдыхал запахи; приглушенная, потаенная мягкость достигала самых глубин его существа.

Шли годы. Он добился успеха, стал больше зарабатывать. Он продал сестре принадлежавшую ему долю родительской аптеки и купил дом в окрестностях Соммьера. Там у него сложился круг друзей, круг привычек, круг «невест». В тридцать лет он уже ощущал себя стопроцентно «местным». Драма с д'Амико казалась такой далекой, литературная работа занимала всю его жизнь, и теперь, разумеется, он вынашивал проект романа. Каждое утро он просыпался пораньше, чтобы поработать над «шедевром». Но самое главное, терзания почти оставили его. Он по-прежнему посещал психотерапевта в Ниме, и кошмары отступали. Красное, то красное, что временами заполняло все уголки его мозга, размылось настолько, что казалось, вот-вот растворится в сиянии утреннего света.

Незаметно для него самого новый яд начал отравлять его жизнь: рутина. Обыденность, сужая свои концентрические кольца, грозила задушить его. С каждым днем он увязал в ней все глубже. Он стал просыпаться позже — только-только к утренней «летучке». По вечерам он включал телевизор, оправдывая себя тем, что весь день «вкалывал как проклятый». Мало-помалу мелкие, но вполне насущные заботы профессиональной жизни возобладали над мечтами о писательской славе. Он привык больше есть, располнел, полюбил бездельничать. Он даже начал снова играть на рояле, но исключительно забавы ради.

И тогда он встретил ее.

Вначале он ее попросту не заметил. Так бывает при психологических тестах, когда испытуемому дают «неправильные» игральные карты — красный пиковый туз, черную бубновую десятку, а он не замечает этого и принимает их за обычные карты. Марк воспринял Софи как часть окружающего мира и не сумел заметить ее «особость».

Она была «неправильной» картой, вот и все.

Он познакомился с ней в Сеньоне, в природном парке Люберона, на открытии археологического заповедника. Там в меловом гроте нашли окаменевшие останки доисторических животных. В тот день Софи заговорила с ним: она отвечала за связи с общественностью в фонде, финансировавшем мероприятие. Он ее не заметил. Красная дама треф. Черная дама червей. Ей пришлось проявить настойчивость, пригласить его несколько раз на другие предприятия, финансировавшиеся ее фондом, чтобы он наконец понял.

Софи в точности соответствовала его идеалу женщины.

Именно ее образ всегда витал в его подсознании. Тайная мечта, которую он не осмеливался конкретизировать, опасаясь, как бы она не исчезла при соприкосновении с его мыслями. Даже сегодня он не мог бы описать ее. Высокая, темноволосая, четкая и призрачная одновременно. Он помнил только идеальную уравновешенность. Совершенную грацию. Он всегда думал (а теперь получил подтверждение своим мыслям), что ни цвет волос, ни оттенок и фактура кожи не играют никакой роли. Значение имеет только гармония целого. Чистота линий, четкость рисунка. Подобно чуду мелодии, которую можно сыграть на любом инструменте, не потеряв при этом выраженных в ней чувств.

Невозможно сказать, что покорило его: ее ум или ее личность, потому что все, абсолютно все в ней — ее замечания, ее решения, ее поведение — было пронизано все той же невыразимой грацией. Он не слушал ее: он парил. Он не любил ее: он ей поклонялся. У него осталось лишь одно желание: жить возле нее, следовать за этой красотой до конца, подобно паломнику, идущему к своей святыне. Он хотел видеть, как у нее появятся морщинки, он хотел приручить ее красоту, не пытаясь ни понять ее, ни познать ее тайну. Он просто надеялся приобщиться к ее истории, как священник приобщается к вере через молитвы, не пытаясь проникнуть в промысл Божий.

Он кинулся работать с удвоенной энергией. Уже два года он был корреспондентом крупного парижского фотоагентства. Как только в его регионе назревало «событие», способное приобрести общенациональное значение, он сразу предупреждал центральный офис, и к нему высылали фотографа. Благодаря этой работе он свел знакомство с лучшими фотомастерами. Людьми, которые постоянно путешествовали, которые жили в ином масштабе реальности. Теперь Марк предложил им сотрудничество — пресловутый тандем журналиста и фотографа — на международной арене.

Ему оказали доверие. Он стал ездить, писать на самые разные темы. Народы далеких стран, безумные миллиардеры, войны между преступными группировками: ему подходило все. С одним условием: глянцевая бумага должна гарантировать новизну, нечто невероятное, выброс адреналина. Он получал все больше. И все больше рисковал. Он продал дом в Соммьере и вернулся в Париж. Конечно, Софи поехала с ним — впрочем, все это было ему предначертано судьбой. Как ни странно, он нуждался в командировках, чтобы приблизиться к ней, чтобы добавить огня в их повседневную жизнь, чтобы возвысить их близость. Перед ее красотой ему оставалось только стать героем. Равновесие прежде всего.

В конце 1992 года Марк работал над важным репортажем о сицилийской мафии. Ему предстояло побывать в нескольких городах: в Палермо, Мессине, Агридженто. Он уговорил Софи присоединиться к нему в конце поездки в Катании, у подножия Этны.

Именно там, в городе у вулкана, повторилась драма.

Софи пропала четырнадцатого ноября 1992 года. Он никогда не забудет эту дату. Женщину-божество, Пифию поглотил тот же цвет, что и д'Амико. Красный. Во всяком случае, так ему казалось, потому что он ничего не помнил. Когда он нашел ее тело, он потерял сознание и провалился в сон без сновидений. Все произошло точно так же, как в первый раз. Находка. Шок. Кома.

Он очнулся в клинике. Ему очень осторожно объяснили, что случилось. Прошло два месяца. Его перевезли в Париж. Софи похоронили в ее родном городке, недалеко от Авиньона. Марк больше не мог говорить. Старые призраки оживали вокруг него: его сестра, специалисты по амнезии, психиатр, лечивший его в первый раз. Он слушал их, ел, спал. Но ощущал лишь одно: вкус цемента во рту, как после долгого общения с дантистом. Этот вкус преследовал его, заполнял его целиком, парализовал. Он превращался в каменного истукана. Неспособного ни думать, ни реагировать.

Пришлось ждать две недели, прежде чем он смог встать. Он посмотрелся в зеркало, и ему показалось, что он просто похудел. Его кожа приобрела цвет гипса, а изо рта шел все тот же запах известки.

Спустя месяц его мысли наконец упорядочились. Он понял, что потерял все. Не только Софи, но и последние воспоминания о Софи. Именно эта черная дыра преследовала его, когда он бродил в пижаме по больничным коридорам. Этот разрыв во времени, эта пустота, которая всегда будет с ним и которую нельзя будет ничем заполнить.

Позже он оценил степень метаморфозы, произошедшей с ним самим. Со смертью д'Амико он утратил вкус к музыке. На сей раз он утратил вкус к жизни, к будущему, к какой бы то ни было деятельности. Он лег в специальную клинику, заплатив за лечение деньгами от продажи дома в Соммьере. Шли месяцы. Глядя в зеркало, Марк отмечал, что все худеет и худеет. Мертвенно-бледное лицо, выступающие скулы. Он становился нематериальным — он утрачивал вес в мире, ждавшем его за стенами клиники.

Впрочем, ему удалось найти новый путь: цинизм.

Оправиться от смерти Софи — это означало оправиться от самого худшего. Итак, он снова займется своим делом, но уже без малейшей щепетильности, без малейших иллюзий. Он будет работать ради денег. Он достаточно изучил мир средств массовой информации и прекрасно понимал, что по-настоящему прибыльной может быть лишь одна тема: подробности жизни знаменитостей. В то утро он улыбнулся своему отражению в зеркале, своим едва заметным усикам, которые отпустил, чтобы немного оживить свое лицо аскета.

Поскольку надежды у него уже не оставалось, он решил пожинать плоды своего отчаяния.

Он станет папарацци.

Журналист не мог опуститься ниже. Папарацци — это самое дно. Никаких принципов, никаких ценностей; дозволено все, что может принести деньги. В то же время эта работа требовала напряжения, адреналина, хитроумных расследований. Более того: приходилось прятаться, маскироваться, обманывать. Не говоря уже о более реальном риске: в этой профессии уже нельзя было обойтись без «мордобоя», без уничтожения материала. Этого он и хотел. Он не фотограф, но ему не будет равных в проведении расследований.

Он — охотник за скальпами.

Через несколько лет он стал одним из лучших в своей профессии. Иными словами, одним из худших. Разгребатель дерьма, лжец, интриган. Он скатился в некую непонятную среду — в этом болоте он мыл свое золото. Он общался с проститутками высокого полета, с запутавшимися в долгах легавыми, с полусветскими информаторами — со всей швалью, барахтавшейся в сточных канавах высшего общества. Он научился подмазывать консьержей, шоферов, врачей. Он стал специалистом по копанию в помойках, а также по проникновению на вечеринки для избранных.

Вскоре его прозвали «взломщиком». Он мастерски выкрадывал семейные фотографии людей, по той или иной причине оказавшихся на авансцене общественной жизни. Родители ошеломлены популярностью, свалившейся на их ребенка? Он приходит к ним, улыбающийся, приветливый, и украдкой прихватывает фотографии с каминной полки. Отец и мать не могут оправиться от убийства маленькой дочки? Он выражает сочувствие, но, пользуясь общим отчаянием, успевает порыться в обувной коробке, где хранится семейный архив.

Если нужно было сделать «правдивые» снимки, он сотрудничал, в зависимости от темы, с лучшими фотографами, часто зарубежными. Наклевывается по-настоящему горячий сюжет в Монако? Он вызывал альпиниста, способного проникнуть в княжество по прибрежным утесам, минуя таможню. Нужен моментальный снимок обнаженной груди Офелии Уинтер? Он добывал самого ловкого фоторепортера — одного из виртуозов, работавших на Олимпийских играх, сумевшего поймать блестящий кадр на старте стометровки. Снять ночную сцену с высоты в восемь тысяч метров? Это стоило обсудить с фотографом-анималистом, специалистом по ночным съемкам и при этом — гениальным умельцем, придумавшим инфракрасный объектив.

В 1994 году он наконец нашел себе идеального партнера, эффективно работавшего в любом жанре. Венсан Темпани, длинноволосый, вечно возбужденный сквернослов огромного роста, мог сидеть в засаде ночи напролет и делал отличные снимки в любых обстоятельствах. Детина ростом метр девяносто, он мог, в случае необходимости, справиться с любыми телохранителями и нимало не боялся открыто нарушать закон — с ним вдвоем они неоднократно забирались в дома звезд. Рискованно, зато прибыльно.

Одетые в «бомберы» — зеленые куртки английских летчиков, в черные вязаные шапочки, они напоминали солдат элитных подразделений и, по сути дела, проводили настоящие десантные операции. Их повседневная жизнь была бурной, они постоянно находились на взводе. Ветер дул им в паруса. В середине девяностых годов французские журналы ожесточенно конкурировали друг с другом в описаниях светской жизни. «Пари-Матч», «Вуаси», «Гала», «Пуэн де Вю» вели открытую войну за лучшие снимки.

Они заработали целое состояние.

Но Марк вкалывал не ради денег. Он только-только купил себе за наличные однокомнатную квартирку в Девятом округе, но даже не потрудился ее обставить. Он искал другого — забвения. Единственное, чем он гордился, так это тем, что ценой неимоверных усилий заставил отступить свои кошмары и загнал образ Софи в самый далекий уголок сознания. По сути дела, он ничего не уладил. Но все же кое-чего достиг. Он с гордостью носил обличье негодяя.

Марк был из тех, кто выживает.

А те, кто выживает, имеют право на все.

1997-й год. Марк и Венсан метались с острова Мустик в Гштаадт, из поместья Спероне на Корсике во Флориду, в Палм-Бич. Остановиться они не могли: лихорадка погони за знаменитостями достигла своего, апогея. Марк чувствовал, что это не продлится вечно. Ветер изменится, не только для них, но и для всех остальных. Журналы не выдерживали потока нескромных фотографий. А также потока судебных повесток, приходивших следом за каждой публикацией. Знаменитости все чаще устраивали скандалы, выступали с заявлениями в других изданиях. А читатели начинали испытьгеать неловкость от бесконечного подглядывания в скважину. Предел терпимости был уже близок.

Марк представлял себе постепенный отход от дел, затяжное падение. Он не мог предвидеть, что это падение совершится в один миг. Страшный, как нож гильотины.

Таким ножом стала ночь тридцатого августа 1997 года.

Марк никогда не интересовался леди Дианой: слишком большая конкуренция. Он предпочитал работать один, над более сложными, более неожиданными темами. Поэтому он должен был бы узнать о ее смерти, как все остальные, утром тридцать первого, из радио- или телепередачи.

Но нет. Венсан позвонил ему в час ночи.

Марку потребовалось какое-то время, чтобы связать воедино все факты. Группа папарацци преследовала Диану и Доди Аль-Файеда по набережным Сены; авария в туннеле Альма. Венсан был среди фотографов, гнавшихся за «мерседесом». Он говорил по телефону быстро и валил все в одну кучу: тела среди покореженного железа, заблокированный клаксон, гудевший в туннеле, фотографы — одни продолжали снимать, другие пытались помочь пассажирам.

Марк понял, что это немыслимое происшествие знаменует окончание его карьеры — и его благосостояния. Но это в долгосрочной перспективе. А на текущий момент самое главное, что великан снял аварию. К тому же ему удалось удрать, когда остальных задержала полиция. На несколько часов Венсан становился единственным обладателем фотографий на медиарынке. Это целое состояние.

Марк мысленно задал себе вопрос: он мужчина или обыкновенный стервятник? Вместо ответа он услышал собственный ледяной голос:

— Ты снял на цифру?

Они договорились встретиться в редакции одного из крупнейших парижских журналов. Сперва Венсану предстояло срочно напечатать фотографии — он работал с обычной пленкой. Марк приехал в полтретьего. Увидев людей в куртках вокруг просмотрового стола, он понял, что ситуация осложнилась. Диана умирала в клинике «Питье-Сальпетриер». У нее дважды останавливалось сердце: сейчас шла операция.

Марк подошел к столу, на котором поблескивали снимки. Он ожидал увидеть растерзанную плоть, потеки крови на железе, картину чудовищной бойни. А увидел прозрачное, словно светящееся лицо принцессы. У нее немного опухли глаза, капля крови стекала по виску, но ее красота не пострадала. Несмотря на явные следы столкновения, она казалась поразительно юной и свежей. Это был настоящий ангел во плоти, покрытый синяками, ссадинами, кровью, и от этой подлинности сжималось сердце. Самой страшной была другая фотография — без сомнения, последняя фотография Дианы в сознании. Вспышка выхватила ее взгляд, обращенный через заднее окно машины к догонявшим ее фотографам. В этом взгляде Марк прочел истину. Причиной смерти принцессы стала не ошибка водителя, даже не фотографы, гнавшиеся за ней этим вечером. Ей суждено было пасть жертвой долгих лет преследования, когда ее травили, выслеживали, и не только фотографы, но и весь мир. Ее должно было сгубить людское любопытство, та темная сила, что сделала ее средоточием всех взглядов, всех желаний. Погоня, идущая испокон веков. Оборотная сторона желания видеть и знать, вписанного в гены людей.

— Предупреждаю! Это я не продам.

Марк узнал фотографа, сказавшего эти слова: у того в глазах стояли слезы. Значит, именно он сделал снимок «через заднее окно», остальные, где Диана лежала среди обломков, принадлежали Венсану. Марк поискал его взглядом: великан казался испуганным, он переступал с ноги на ногу, сжимая в руке шлем.

Марк оглядел остальных — дежурных журналистов, заведующего фоторедакцией, поднятого среди ночи. В свете, шедшем снизу, от стола, их лица казались бледными, прямо-таки мертвенно-белыми. В этот момент никто из них не произнес ни слова, но они пришли к молчаливому соглашению: никто не будет ни продавать, ни публиковать эти снимки.

В четыре часа пришла новость: Диана умерла.

И тут началась настоящая лихорадка. Беспрестанно звонили мобильники. Со всего мира поступали предложения от редакций. Цены росли. Марк краем глаза наблюдал за Венсаном и несколькими другими фотографами, приехавшими к тому времени с новыми снимками. Они так и стояли в куртках и нерешительно отвечали на звонки, понимая, что нашли золотую жилу. Иногда они смотрели на свои отражения в окнах редакции и, наверное, задавали себе тот же вопрос: я мужчина или стервятник? Марк выскользнул из здания в шесть утра, предварительно договорившись с Венсаном: они не будут ничего продавать.

Марк подходил к своей машине, когда у него зазвонил мобильный. Он узнал голос: его информатор из Управления криминальной полиции. «Диана. Мы ждем свидетельство о смерти. Тебя это интересует?» Марк представил себе бледное тело на операционном столе. Тело, которое он сам несколько лет назад осквернил, толкнув кому-то фотографии, на которых можно было разглядеть признаки целлюлита на бедрах принцессы. На снимках, опубликованных в увеличенном формате, «интересная» область была обведена красным. За этот репортаж на потребу широкой публики Марк положил в карман восемьдесят тысяч франков. Вот в каком мире он жил. Он дал отбой, не ответив.

Спустя час полицейский перезвонил. «Только что получили по факсу свидетельство. Есть результаты анализа крови. Не исключено, что она была беременна. Тебе попрежнему не интересно?» Марк еще поколебался для вида, потом, повинуясь темному желанию достичь дна, сказал: «Жду тебя через тридцать минут в „Золотом солнце“. Бумагу привезу». Кафе «Золотое солнце» было ближайшим от дома тридцать шесть на Набережной Орфевр[1]. Что касается «бумаги», то на встречу с информатором всегда следовало приносить лист стандартного формата для ксерокса: в полиции использовалась бумага с характерными знаками, которая, в случае скандала, могла стать уликой.

Через час он держал в руке копию документа. Еще через два часа он предложил ее редакции одной из крупнейших парижских газет. Бесценное предложение. Но руководство колебалось: ничто не гарантировало подлинность свидетельства о смерти, а последствия могли быть очень и очень серьезными. В это самое время на улицах стали раздаваться требования линчевать папарацци и в целом средства массовой информации, «убившие Диану». Не дав твердого согласия на публикацию, редакция оплатила «гарантию» и подготовила макет — Марк, не выходя из здания, самолично настрочил статью. Но тут произошло неожиданное: секретарши-стенографистки отказались ее перепечатывать. Это уже выходило за всяческие рамки. Подобное восстание в корне изменило ситуацию: газета отказалась от публикации. И решилась на полумеры, В статье дадут намек на возможность беременности, но о воспроизведении свидетельства не может быть и речи.

Марк в бешенстве схватил свое вещественное доказательство и ринулся в редакционный туалет. Там, в одной из кабинок, он сжег документ. И в эту секунду его горло сжалось от отвращения. Нет сомнений: он действительно последняя сволочь. Он смотрел на язычки пламени, извивавшиеся между его пальцами, и давал зарок раз и навсегда покончить с этой работой. Прошло пять лет с тех пор, как он заключил пакт с Дьяволом, и теперь символически сжигал свой зловещий контракт.

Он отправился путешествовать. Почти против собственной воли он вернулся на Сицилию и всего через два дня, даже не отдавая себе в этом отчета, добрался до Катании. Своего рода паломничество, вот только он ничего не мог вспомнить. Бродя по улицам, проложенным в черной вулканической породе, он мучительно пытался вспомнить те несколько часов, которые предшествовали исчезновению Софи. О чем они говорили в последний раз? Несмотря на незатухающую любовь, несмотря на то, что не проходило и дня, чтобы он не думал о ней, он так и не смог воскресить в памяти их последние часы.

На Сицилии он принял новое решение. Подобно преследуемому, который после долгой гонки вдруг резко поворачивается и вступает в схватку со своими преследователями, Марк решил развернуться и сразиться наконец с собственными демонами. В течение пяти лет нервного возбуждения, грязных уловок, выискивания нескромных фотографий он добивался лишь одной цели: спутать карты, скрыть терзавшие его мысли. Настало время уступить этому наваждению.

Этой своей зацикленности на убийстве.

На крови и смерти.

Он предложил свои услуги новому журналу «Сыщик», специализировавшемуся на преступлениях и чрезвычайных происшествиях. Марк не имел опыта подобной работы, но вся его карьера свидетельствовала о способности раскапывать интересные материалы. В сорок лет он начал с нуля. В пятый раз. Побывав пианистом, провинциальным журналистом, известным репортером, папарацци, теперь он переключился на происшествия. Ему поручили вести раздел криминальной хроники. Он проводил целые дни на заседаниях судов, следил за расследованием самых мрачных преступлений, наблюдал за убийцами в клетке для подсудимых. Сведение счетов, гнусные кражи, преступления на почве страсти, кровосмешение, детоубийства. Недостатка в мерзостях не было. Марк испытывал разочарование. Он надеялся, что, оказавшись лицом к лицу с обвиняемыми, сможет найти истину. Древнюю отметину преступления.

То, что он увидел, оказалось еще более страшным: он не увидел ничего. Банальность зла. Более или менее раскаявшихся людей, более или менее разумные лица, на которых неизменно читалась непричастность к совершенным преступлениям. Казалось, что эти человеческие существа, убившие своих детей, зарезавшие своих сожителей, угробившие соседа за несколько евро, стали жертвой неведомой, чужой силы.

Но иногда у Марка складывалось обратное впечатление. Разрушительная сила по-прежнему пульсировала в глубине их сознания. Она коренилась в генах человека, в его примитивном мозгу. И ждала лишь повода, чтобы вырваться наружу.

Шли годы. Через его руки прошли сотни уголовных дел — доведенных до суда и не доведенных. Он знал всех служащих уголовной полиции, судей, адвокатов. И убийц. Он стал своим человеком в курилке на Набережной Орфевр и в комнате для свиданий тюрьмы Френ. Он обедал с лучшими следователями и брал интервью у самых чудовищных убийц. Он искал, наблюдал, выслеживал. Но каждый раз самое главное от него ускользало. Ему не удавалось увидеть лицо Зла.

Но он не отчаивался: после пяти лет работы в «Сыщике» он по-прежнему выжидал случая, «флажка», признания, которое позволило бы ему наконец различить черный свет. Он жил в его отблесках — рано или поздно он настигнет его.

— Может быть, еще кофе?

Официант снова стоял у столика. Марк посмотрел на часы: пять вечера. Подведение личных итогов заняло больше часа. Он потер глаза, как будто вышел из кинотеатра.

— Нет, спасибо. На сегодня хватит.

Официант удостоил его удовлетворенной улыбки, когда увидел, что он собирает свои бумаги и папки. Перед тем, как уйти, Марк зашел в туалет освежиться. Он казался самому себе таким же помятым, как носовой платок девушки, оплакивающей несчастную любовь.

Марк посмотрел на себя в зеркало. Как обычно, он не мог понять, на кого он похож больше всего: на пианиста, выпускника Сорбонны, репортера, папарацци, журналиста-криминалиста? Скорее на мелкого хулигана. Коренастый, с рыжеватыми волосами и усиками, он мог бы сойти за игрока в мини-регби из английской или ирландской команды.

Чтобы придать завершенность своему облику, он тщательно продумал стиль одежды: носил только приталенные твидовые куртки в коричневых и кремовых тонах и белые рубашки с английским воротничком, выпуская их манжеты из рукавов куртки. Он не был уверен, что это именно то, что требуется. В удачные дни он казался себе очень элегантным, очень «британским». В скверные дни ему, напротив, мерещилось, что эти куртки коричнево-шоколадных цветов с оттенком кофе делают его похожим на витрину кондитерской лавки.

Он опустил лицо в холодную воду. Такое погружение в собственную биографию потрясло его. Кем в действительности он стал к сегодняшнему дню? Его полностью захватили поиски. Страсть преступления. Эта мысль вернула его к основной теме дня: к Жаку Реверди.

«Серийный убийца в тропиках», неужели это правда?

Он закрыл воду и откинул со лба волосы.

Настало время поехать и взглянуть в лицо убийцы.

4

Белые и чистые линии.

Безупречно симметричное дзен-пространство.

Приходя сюда, он каждый раз испытывал одно и то же чувство. Эта профессиональная проявочная лаборатория напоминала помещение для медитаций. Вестибюль с белыми стенами, на которых развешаны снимки в черных рамках. Потом коридор с маленькими подвесными светильниками, ведущий в приемную. Там фотографы сдавали свои пленки и получали проявленные негативы. Опять белизна, чистота… казалось, здесь все направлено на то, чтобы очистить разум, успокоить душу. Даже подсвеченные столы, мерцающие белые тумбы, бросавшие молочно-белые отсветы на лица репортеров, напоминали, в конечном итоге, футуристические молитвенные скамьи.

В половине шестого Марк должен был встретиться с Венсаном Темпани. Шесть часов, а великана все нет. Марк направился в кафетерий и тут вдруг увидел знакомую голову: Милтон Саварио, фотограф из Южной Америки, принадлежавший к высшей касте репортеров-новостников. Изможденное лицо аскета, который, казалось, живет от одной войны до другой.

Саварио сделал ему знак. Они обменялись рукопожатием. Марк кивком показал на диапозитивы, разложенные на просмотровом столе:

— Ты не работаешь с цифрой?

— В такого рода сюжетах — нет.

— А что это?

— Голод в Аргентине.

— Можно?

Марк взял маленькую лупу, висевшую на хромированной подставке, и склонился над слайдами. Ребенок, похожий на скелетик, с иссохшим лицом, весь утыканный катетерами, на больничной койке. Младенец с зеленовато-бледной кожей, с огромной головой, в гробу — к тельцу привязаны маленькие крылышки, как у ангела. Медсестра, несущая по серой лестнице безжизненное тело мальчугана, чьи ножки напоминают длинные костяные палочки.

Марк встал:

— Это было не слишком тяжело?

— Что?

— Эти ребятишки, голод…

Саварио улыбнулся. Трехдневная щетина и всклокоченная черная шевелюра придавали ему сходство с шахтером, только что вышедшим из забоя.

— В Аргентине нет голода.

— А фотографии?

Не отвечая, латиноамериканец сложил слайды в конверт. Потом сложил свою лупу, выключил подсветку стола.

— Пойдем, угощу тебя кофе. И расскажу тебе, в чем секрет.

Они устроились в кафетерии. Здесь тоже все было белым: автоматы, столы, стулья. Фотограф взгромоздился на табурет у стойки бара.

— Нет голода, — повторил он, дуя на чашку с обжигающим кофе. — Мы сами это организовали.

Он вытащил из кофра фотографию ребенка с деформированными конечностями, утыканного трубками:

— Это полиомиелит. Ничего общего с голодом.

— Полиомиелит?

— Наверное, снимок по ошибке запустили в агентства. В Интернет. Все как с ума посходили: голод в Аргентине — невероятно! Но там, в Тукумане, не было никаких признаков голода.

— И что же ты сделал?

— То же, что и другие: сфотографировал ребенка с полиомиелитом. Знаешь, сколько стоит билет до Аргентины?

Марк не нуждался в дальнейших объяснениях. Если на Саварио потратили деньги, речи не могло идти о том, чтобы он вернулся с пустыми руками. Несколько снимков изможденного ребенка, еще несколько снимков из больниц, из гетто для бедняков — и дело сделано. Всегда найдется издание, готовое купить эти снимки и порассуждать о недостатке продовольствия. Никто, по сути дела, не лгал, честь не страдала, а главное — не терялись деньги. Латиноамериканец поднял свою чашку:

— За информацию!

Марк чокнулся с ним. Он уже пять лет занимался чрезвычайными происшествиями, он отдалился от суматохи агентств, но с циничной радостью констатировал, что ничего, абсолютно ничего не изменилось.

За их спинами прозвучал низкий голос:

— По-прежнему переделываем мир?

Марк повернулся на стуле и увидел Бенсана Темпани. Метр девяносто, сто килограммов обрюзгшей плоти. Колосс с длинными сальными волосами, в светлом полотняном костюме, придававшем ему вид плантатора из тропиков. Удивительно, но в нем, казалось, всегда жило солнце: он вырос в Ницце и до сих пор не избавился от южного акцента.

Он приветствовал Марка и Саварио взрывом смеха, потом пошел к автомату с газированными напитками. Саварио воспользовался этим, чтобы ускользнуть. Венсан вернулся к Марку с баночкой колы в руке. Он проводил взглядом фотографа:

— Я что, спугнул героя?

— Картинки принес?

Он вынул из кармана куртки три конверта. После трагедии с леди Дианой великан переключился на съемку моды, но, в память о прошлом, иногда соглашался немного пощелкать для расследований Марка. С деланым недовольством он проговорил:

— Сам себя спрашиваю, какого черта я вожусь с этими мерзкими харями? Как подумаю, какие воздушные создания ждут меня в студии…

Марк занялся первым конвертом. Он вынул оттуда портрет Жака Реверди с данными антропометрических измерений и прочел подпись под фотографией.

— Это снято при его аресте в Камбодже, а из Малайзии у тебя нет?

— Нет, мсье. Я звонил ребятам из «Франс Пресс» в Куала-Лумпур. Официального портрета из Малайзии нет. Реверди недолго оставался в руках полиции. Его тут же поместили в психушку и…

— Я в курсе, спасибо.

Марк изучал лицо Реверди. Снимки, которые он видел до сих пор, относились к славному прошлому глубоководного ныряльщика. Блестящие фотографии, на которых чемпион, одетый в комбинезон для погружений, поднимал над головой табличку с указанием рекордной глубины. На портрете, который он держал в руках сейчас, было совсем другое лицо. Узкое, в буграх мышц, без улыбки. Уголки губ изогнуты в мрачную гримасу. В черных глазах нельзя прочесть ничего.

Он открыл следующий конверт и увидел молодую девушку. Почти подростка. Пернилла Мозенсен. Светлые глаза, ангельское выражение лица, обрамленного очень прямыми черными волосами. И светящаяся кожа. Марк подумал о бледной мякоти некоторых экзотических фруктов.

— Из «Франс Пресс» мне прислали только это, — пояснил Венсан. — Это фотография из ее паспорта. Я отретушировал на компьютере…

Судя по лицу молодой датчанки, она хотела казаться серьезной. Однако, несмотря на внешнюю сдержанность, из-под ее ресниц сияло юное озорство. Улыбка дрожала в уголках губ. Он представил себе, как она готовилась к поездке в Юго-Восточную Азию. Без сомнения, к своему первому большому путешествию…

— А тело? — спросил он.

— Глухо! Верховный суд Малайзии не дал никаких сведений. Они не похожи на друзей прессы.

— А другая? Девушка из Камбоджи?

Венсан сделал длинный глоток и выложил на стол третий конверт.

— Я нашел только это. В архивах «Паризьен». И для этого мне пришлось совершить настоящие чудеса. Это перепечатка из желтой прессы Пномпеня. Виден типографский растр.

Линда Кройц была рыжеволосой, с тонкими чертами лица, словно нарисованными легкими мазками кисти. Симпатичное личико под копной вьющихся волос, крупнозернистая газетная печать не позволяла судить о том, насколько они тяжелые. Из-за типографских дефектов невозможно было уловить выражение лица, и поэтому оно казалось каким-то нереальным. Призрак из колонки новостей.

— И тут тоже ничего относительно тела?

— Ничего, что можно напечатать. Мне прислали снимки из «Камбож суар». Девушку нашли в реке, через три дня после смерти. Тело раздулось так, что почти лопалось. Язык как огурец. Публиковать нельзя: поверь мне. Даже в твоей дерьмовой газетенке.

Марк положил три конверта в карман. Венсан перешел на заговорщицкий тон:

— Что поделываешь вечером?

Лицо фотографа мало чем отличалось от его тела: такое же огромное, красноватое, одутловатое. Лицо людоеда, наполовину завешенное прядью волос, закрывавшей левый глаз, словно повязка пирата. Рот у него вечно был приоткрыт, как у большой задыхающейся собаки. Широко улыбнувшись, он помахал еще одним конвертом:

— Это тебя интересует?

Марк бросил взгляд: фотографии молодых обнаженных женщин. Помимо официальных фотографий для журналов, Венсан делал портфолио для молоденьких моделей. Он пользовался этим, чтобы раздевать их.

— Неплоха, а?

Его дыхание пахло обжигающей смесью колы и спиртного. Марк полистал фотографии: зрелые тела с идеальными пропорциями, с молочной кожей, без малейших изъянов, лица, полные кошачьей грации.

— Я им позвоню? — спросил Венсан, подмигнув.

— Увы, — ответил Марк, возвращая снимки. — Я не в настроении.

Венсан забрал у него фотографии с презрительной гримасой:

— Ты вечно не в настроении. В этом твоя проблема.

5

Лица были там.

Знакомые и пугающие одновременно.

Они прижимались к ротанговой сетке и от этого казались искаженными, изуродованными, раздавленными. Жак Реверди поборол свой страх и повернулся к ним: он увидел сплющенные щеки, сморщенные лбы, спутанные волосы. Их глаза пытались отыскать его в полумраке. Их руки цеплялись за стены. Он слышал и их приглушенные голоса, их бессвязный шепот, но слов не различал.

Вскоре он начал замечать невероятные детали. На одном лице веки были сшиты. На другом не было рта — просто гладкая кожа между щеками. Еще у одного подбородок торчал вперед, как форштевень, и казалось, что непропорционально большая, вздернутая кверху кость вот-вот прорвет кожу. А одно из лиц покрывали крупные капли, но это был не пот, а жидкая плоть: из-за этого черты размывались, сливались в единую текучую массу.

Жак понял, что еще спит. Эти люди составляли часть его привычного кошмара — того, что никогда не оставлял его. Он заставил себя успокоиться. Он знал, что чудовища не видят его через древесные волокна, он был в безопасности, в сумерках. Им никогда не удастся открыть ротанговый шкаф, вытащить его из тайника.

Однако внезапно он почувствовал, как их чудовищная сущность просачивается через переплетенные волокна, проникает ему под кожу. Его лицо вздулось, мышцы натянулись, кости затрещали… Он становился все более и более похожим на них; он превращался в «них». Он сжал губы, чтобы не закричать. Лицо смещалось, деформировалось, но ему нельзя кричать, он не должен обнаружить свое присутствие в шкафу, он…

Его тело напряглось. Грудная клетка больше не двигалась. Он закрылся от внешнего мира. Он представил себе, как трубки, отходящие от дыхательного аппарата, заканчиваются во мраке его органов. Именно такую остановку дыхания он предпочитал: самую мягкую, самую естественную. Ночное апноэ, настигающее спящих младенцев и иногда убивающее их.

Жак уже не спал, но его глаза оставались закрытыми. Он считал секунды. Ему не требовались ни часы, ни секундомер. Часами стал его кровоток. Замедлившийся. Умиротворенный. Через несколько секунд голоса умолкли. Потом исчезли лица. Ротанговые перегородки отступили, словно давление на них снаружи прекратилось. Он был самым сильным. Сильнее, чем чудовища, чем…

Он открыл глаза, он не думал ни о чем. Сделал глубокий вдох. Но вместо обычного воздуха втянул в себя нечто горькое и вкусное одновременно. Словно глоток зеленого чая. Где он находился? Сознание возвращалось медленными волнами. Он лежал. Сумерки были пронизаны зноем. Пять его чувств заработали, словно зондируя пространство. Он ощутил обжигающий ветер на лице. Потом тяжелый, опьяняющий, почти тошнотворный запах: запах леса. Пышной растительности.

Приглушенные шумы. Голоса. Он решил было, что опять спит, но они совершенно не походили на голоса из его кошмара. Они пытались говорить по-английски с сильным малайским акцентом: «Хел-ло… Хелло…», «Сигареты?»

Он повернул голову направо и через окрашенную в зеленый цвет деревянную решетку различил темные, неясные рожи. Он что, в тюрьме? Он взглянул налево. Над ним простиралось ночное небо, усыпанное звездами. Нет. Он не в помещении.

Он заставил себя упокоиться и проанализировать каждый факт. Сейчас ночь. Сине-зеленая ночь, пахнущая тропиками. Он находится в какой-то галерее. Слева — большой забетонированный двор. Справа решетчатая стена, за которой мечется группа заключенных. За их спинами можно различить большую комнату, заставленную железными кроватями. Значит, он действительно в тюрьме. Но в тюрьме под открытым небом.

Он сделал рефлекторное движение, чтобы подняться. Невозможно: на его запястьях и щиколотках ременные петли. В следующий момент он разглядел хромированную перекладину своей кровати — больничной кровати. В ту же секунду заметил, что одет в зеленую тунику. Заключенные носили ту же одежду. В глаза бросилась еще одна деталь: у них у всех были бритые головы. Их широко раскрытые глаза в темноте напоминали белые раны. Хихиканье, ворчанье. Он прислушался и разобрал их слова — на малайском, китайском, тайском… Бессвязные реплики. Бессмысленные слова. Идиоты.

Он в сумасшедшем доме.

И тут же в его мозгу всплыло слово: Ипох, самая большая психиатрическая клиника в Малайзии. Его охватила тревога. Почему его перевезли сюда? Он не сумасшедший. Несмотря на лица, несмотря на кошмары, он не сумасшедший. Он попытался вспомнить последние дни, но смог воскресить в памяти только листья бамбука и плетеные перегородки. Что случилось? У него был новый приступ?

Сзади него послышался шум. Двигают кресло, шуршат бумагой. Глубокой ночью эти звуки казались еще более неуместными, чем все остальное. Реверди свернул шею, пытаясь разглядеть, что происходит. В конце галереи, в нескольких метрах от него стоял железный стол, заваленный бумагами.

Охранник, дремавший за столом, поднялся в темноте и поправил ремень, на котором висели пистолет, граната со слезоточивым газом и дубинка. Не похож на медбрата. Значит, Жак находится в отделении для преступников. Человек зажег фонарь и направился к нему. Реверди приказал по-малайски:

— Tutup lampu tu[2].

Надзиратель отскочил назад — звук его голоса, к тому же произносящего малайские слова, оказался для него полной неожиданностью. Поколебавшись, он погасил фонарь и осторожно обошел кровать. В темноте Жак увидел, что он протягивает руку к выключателю.

— Не зажигай, — приказал он.

Человек замер. Другой рукой он сжимал оружие. Вокруг них царила полная тишина: остальные узники замолчали. Через несколько секунд надзиратель снял руку с выключателя. Реверди выдохнул:

— Я не должен видеть твое лицо. Ничье лицо. Не сейчас.

— Я позову санитара. Тебе сделают укол.

Реверди вздрогнул. Его тело мгновенно покрылось потом. Он больше не должен спать. Во сне его поджидают «другие», притаившиеся за плетеным ротангом.

— Нет, — тихо выдохнул он. — Не надо.

Малаец захихикал. К нему вернулась уверенность. Он направился к настенному телефону.

— Подожди!

Человек повернулся, он разозлился. Его пальцы сомкнулись на рукоятке дубинки. Он больше не допустит, чтобы этот mat salleh докучал ему.

— Посмотри мне в горло, — приказал Реверди.

Надзиратель нехотя вернулся к нему. Жак открыл рот и спросил:

— Что ты видишь?

Малаец опасливо наклонился. Жак высунул язык и резко сжал челюсти. Их уголков рта брызнула кровь.

— Бог мой… — пробормотал охранник, бросаясь к телефону.

Прежде чем он снял трубку, Реверди окликнул его:

— Послушай! Если ты позовешь санитара, я перекушу язык еще до его прихода. — Он улыбнулся, на его подбородке собирались горячие пузырьки. — Я скажу, что ты меня избивал, пытал…

Человек стоял неподвижно. Жак воспользовался полученным преимуществом:

— Ты не шелохнешься. Я буду делать вид, что сплю, до самого утра. Все будет хорошо. Только ответь на мои вопросы.

Малаец, казалось, еще поколебался, потом пожал плечами в знак капитуляции. Он взял со столика на колесах рулон туалетной бумаги. Осторожно подошел к Жаку и вытер ему губы. Реверди поблагодарил его кивком головы.

— Я в Ипохе?

Надзиратель кивнул; у него были усики, кожа со следами юношеских угрей. Настоящие рытвины, которые в синеватом ночном свете напоминали лунные кратеры.

— Сколько я здесь?

— Пять дней.

Жак быстро сосчитал в уме.

— Сегодня вторник, среда?

— Среда, двенадцатое февраля. Два часа ночи.

Дни, отделявшие его от прошлой пятницы, совершенно стерлись из его памяти. В каком состоянии он прибыл сюда? Его тело вновь покрылось потом.

— Я был… без сознания?

— Ты бредил.

Пот стал ледяным. От него покалывало грудь, словно через кожу вырывались наружу мелкие частицы взорвавшегося внутри страха.

— Что я говорил?

— Понятия не имею. Ты говорил по-французски.

— Убирайся, — приказал Реверди.

Такой повелительный тон заставил охранника напрячься, он отошел и уселся за свой стол, позвякивая связкой ключей. Реверди расслабился, опустил плечи на кровать.

Прошло довольно много времени, со стороны стола не доносилось ни звука — охранник уснул. Голоса по другую сторону зеленой решетки тоже затихали: все укладывались спать.

Он снова попытался вспомнить хоть что-то, связанное с госпитализацией. Полный провал. Но в памяти стали беспорядочно всплывать другие образы. Слова. «Комната». «Вехи». «Дорога»… Он увидел бамбуковые стены, ручейки крови. Его снова охватил страх. Вспышка: истерзанная женщина, нежные струйки крови…

Почему он впал в панику? Почему он вдруг испугался ее общества? Эта потеря контроля может стоить ему жизни. Он вспомнил, что на самом деле это противоречие таилось в самом действе. Каждый раз в конце ритуала он срывался. Но обычно он был один. Один в Комнате Чистоты — и это секундное забвение не имело никаких последствий.

Он заставил себя еще раз сосредоточиться и восстановил в памяти весь эпизод. Тело женщины, покрытое резаными ранами. Огонь в его собственной руке. Эта мысль прибрела такую чистоту, такую точность, что он снова ощутил себя в Комнате Чистоты… Ему захотелось ласкать это раскрывшееся, истекающее кровью тело, но он знал, что это невозможно. Источник — это табу.

Тем не менее, он подошел к своей возлюбленной и посмотрел на ее раны. Он любовался темными реками, разливающимися по загорелой коже. Он испытывал нежность, безграничную благодарность к этим разрезам, несшим ему умиротворение, безмятежность.

Он наклонился. Так низко, что услышал журчание крови. Так низко, что почувствовал жар тела… Он закрыл глаза и ощутил медный вкус собственной крови в своем израненном рту.

Медленно возвращался сон.

Но на сей раз это был просветленный отдых, без всяких кошмаров.

Он в последний раз увидел темную лужу, растекавшуюся у его ног, вокруг его подруги. Он сам погружался в нее, словно в мягкую, успокаивающую подушку, где прятались его мысли.

На его губах появилась улыбка.

Он больше не боялся: он исцелился.

6

Серийные убийцы занимали особое место в его расследованиях.

На взгляд Марка, это были алмазы чистой воды. Необработанные камни. В их поступках не просматривались сложные побудительные причины, слепая страсть, паника в минуту опасности. Состояние души, которое объяснило, если не извинило бы, совершенное убийство.

Ничего, кроме стремления убивать.

Холодного, ни с чем не связанного, властного.

Он прочел все книги по этой проблеме. Рассказы. Биографии. Автобиографии, подписанные самими убийцами. Труды психиатров. Он сам составил исчерпывающие досье на некоторых, наиболее известных убийц. Никто не знал их лучше него. Джеффри Дамер, просверливавший дрелью черепа жертв, чтобы налить туда кислоту. Ричард Трентон Чейз, пивший кровь своих жертв и размалывавший их внутренние органы в миксере, чтобы извлечь из них как можно больше жизнетворной жидкости. Эд Кампер, двухметровый людоед и некрофил весом в сто сорок килограммов, который ставил голову жертвы на камин и беседовал с ней, а сам в это время совокуплялся с обезглавленным трупом. Эд Гейн, мастеривший себе маски из кожи, содранной с лиц убитых людей.

Начиная с 2000 года он подавал прошения, добиваясь встречи с заключенными в тюрьму французскими серийными убийцами. Он беседовал, порой по многу часов подряд, с Фрэнсисом Ольмом, Патрисом Аллегром, Ги Жоржем, Пьером Шаналем… Он брал интервью у их знакомых, встречался с их родственниками. И с семьями убитых.

И каждый раз он испытывал разочарование.

Эти люди оказывались такими же обыкновенными, как и те, которых он наблюдал в залах суда. Некоторые были настоящими богатырями, других сотрясал тик, у третьих были действительно мерзкие рожи, но их внешность не свидетельствовала ни о чем особенном. Их секрет, их бездна находилась — и крылась — в глубине их душ.

В подобные моменты он начинал сомневаться в своих способностях вести расследование. Почему ему не удавалось понять их? Заглянуть в их головы? Представить их в момент совершения убийства? Иногда, в приступе злости, он почти жалел, что не мог застигнуть их с поличным, с окровавленными руками, стоящими на коленях перед остывающим телом жертвы.

Занимаясь разными страшными случаями, он нащупал какие-то образы, какие-то лейтмотивы, которые стали тревожить его сон. Он радовался этому. Значит, у него появилось что-то общее с этими изуверами.

Например, его преследовал звук лезвия. Лезвия Франсиса Ольма, которым тот перерезал горло женщины на пляже Мулен Блан возле Бреста. Марк видел фотографии разреза: ровного, глубокого, шедшего от середины шеи за левое ухо. Жертву нашли в купальнике, лежащей на гальке, и он усматривал некую жестокую связь между этой открытой, зияющей раной и серыми камушками, отданными во власть ветра и моря. Вначале в его сне возникал этот мрачный пейзаж, потом внезапно появившийся свист срывал его в кошмар. Звук ножа «опинель», перепиливающего шею.

Ему снилась и загадочная картина, изображающая очень худую женщину с ампутированными кистями рук. Она шествовала с торжественным и мечтательным видом, а из ее открытого живота вываливались спутанные кишки. Каждый раз во сне Марк спрашивал себя: кто она? Где он ее уже видел? Понемногу у него сложился ответ, и этот ответ моментально разбудил его. «Призрак сексуальной привлекательности». Картина Сальвадора Дали.

В 1998 году Марк занимался серией убийств, совершенных в Перпиньяне, причем, как полагали, убийца вдохновлялся именно этой картиной. По меньшей мере в одном случае у молодой жертвы был взрезан живот и ампутированы кисти. Убийцу еще не поймали, и Марк не сомневался, что до тех пор, пока он на свободе, это наваждение, отмеченное знаком Дали, будет витать в воздухе и преследовать его, одинокого журналиста, искавшего разгадку тайны, но находившего только обрывки, только дым.

Сигнал автоответчика прервал размышления Марка — он изучал фотографии Реверди с той минуты, как проснулся. Все пространство квартиры заполнил голос Вергенса: «Это я. Ты три дня назад дал мне свою писанину по поводу малайзийского дела. Надеюсь, что тебе снова удастся заполнить наш номер. Позвони мне утром. Обязательно. (Пауза.) Напоминаю тебе, что через несколько недель начнется война. И тогда всем начхать будет на наши истории. Так что Богом прошу: сделай нам конфетку!»

Марк улыбнулся при упоминании о неизбежном конфликте в Ираке. Как будто ему нужен обратный отсчет, чтобы приняться за дело. Одиннадцать утра. Он проверил свой почтовый ящик. Ни одного послания — ни от «Франс Пресс», ни от «Рейтерс», ни от «Ассошиэйтед Пресс». Ни от знакомых из «Ньюс страйтс таймс» и «Стар», главных газет в Куала-Лумпуре. Никакого ответа на запрос, направленный им ЗГО (заместителю государственного обвинителя), выполняющему в Малайзии те же функции, что следственный судья во Франции. Не подает вестей и французское посольство, которое должно было бы выпускать ежедневные коммюнике. Скорее всего, Реверди по-прежнему находится в тяжелом состоянии в психиатрической клинике. И имя его адвоката по-прежнему неизвестно. Мертвая точка.

Марк отправился в кухню, смежную со студией и оборудованную на американский манер, чтобы сварить себе кофе. Он обожал кофе — это была одна из его холостяцких привычек. Благодаря своим обширным связям он добывал уникальные сорта «арабики», редкие сорта «робусты», лучшие образцы кофе со всего мира, а во времена своего процветания обзавелся очень сложным аппаратом с паровой насадкой для капуччино и встроенным очистителем от накипи, позволявшим получать поистине божественные напитки. Каждый день он выпивал чашек двадцать крепкого напитка, причем в зависимости от времени суток менял сорта и страны-производители. Сейчас он решил выпить чашечку колумбийского кофе, такого крепкого, что он называл его «дьявольским сортом». От такого и мертвец проснется. Вот именно это ему и нужно.

Потягивая маленькими глотками кофе, он стоял у стола из белого дерева, осматривая свою берлогу. Большое квадратное помещение, площадью около ста двадцати метров, с впечатляюще высокими потолками. Когда он покупал его, ему показалось, что эта высота позволит воспарить его духу. Спустя восемь лет он все еще ждал этого.

Квартира, расположенная на первом этаже, выходила в маленький мощеный дворик, украшенный двумя карликовыми пальмами — через застекленные двери они казались двумя большими ананасами, стоящими на страже. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, нотами, компакт-дисками. Целые пласты его жизни, поднимавшиеся до скошенных витражей мансарды, были лишь преддверием настоящей библиотеки: маленькой смежной комнатки внизу, заставленной специальными книгами.

Здесь было собрано, свалено, распихано все или почти все, написанное о серийных убийцах, включая кипы старых газет с разделами происшествий.

Эта коллекция ужасов была такой полной, что другие журналисты «Сыщика» частенько приходили сюда, чтобы посмотреть то или иное издание или освежить в памяти историю какого-то кровавого убийцы. Именно этой свалкой и объяснялся запах сырости, царивший в квартире и заставлявший Венсана повторять при каждом визите: «Хватит тебе курить грибы».

Меблировка большой комнаты была предельно проста: вместо письменного стола — доска, положенная на козлы; расположенная в глубине зона «гостиной» была представлена продавленным диваном и беспорядочно разбросанными подушками; в нескольких метрах справа, в углублении, находилась постель. Матрац без изголовья, прямо на полу, перед низким столиком, на котором стоял большой телевизор и пирамида аппаратуры — DVD-проигрыватель, видеомагнитофон, колонки и прочее.

Марк обожал спать на полу. Он чувствовал себя солдатом, устроившимся на земле, чтобы получше прицелиться. Такая позиция соответствовала его образу жизни: всегда быть в засаде, в убежище. Ночью он рассматривал стену из книжных корешков, поблескивавших в свете дворового фонаря, а цепочка маленьких красных лампочек, подвешенных перед книгами, напоминала сигналы на взлетно-посадочний полосе аэродрома. Когда он взлетит? Когда найдет истину, которую ищет?

Он сварил вторую чашку кофе и уселся за стол. Навел порядок в куче документов, заметок, фотографий, кассет, относившихся ко все той же, единственной теме. Материала хватит, чтобы написать потрясающую биографию Жака Реверди. Но это будет биография великого спортсмена, а не убийцы.

В течение двух последних дней Марк шаг за шагом восстанавливал его жизнь. В начале восьмидесятых годов Жак был настоящей звездой. Статьи, интервью, фотографии складывались в героический образ одного из величайших ныряльщиков конца века. Наравне с Жаком Майолем и Умберто Пелиццари. Однако в своих интервью Реверди никогда не злоупотреблял штампами, обычными при описаниях этого спорта: поиск абсолюта, возвращение к морю-кормильцу, единение с морскими млекопитающими… Напротив, он подчеркивал противоестественность задержки дыхания и связанных с нею опасностей: риск потери сознания, нарастающее давление, глубинное головокружение. Марк был знаком с этим видом спорта — он немного занимался им на Корсике и помнил, как чуть было не потерял сознание в подводном гроте. Он тут же прекратил погружения; этот случай напомнил ему о двух провалах в сознании, случившихся в его жизни.

Чемпион действительно говорил о задержке дыхания как о поединке человека с морем. Поединке, который следовало выигрывать с помощью собственного тела, чтобы преодолеть своего рода барьер глубины. В своих интервью он постоянно говорил об этой таинственной границе, известной только самому ныряльщику. Безусловно, границе рекорда, но также и границе разума. О самой высокой планке, установленной, как ни парадоксально, на глубине. Когда он говорил о ней, становилось ясно, что в сумеречных глубинах, где царило немыслимое давление, где легкие превращались в два жалких камушка, а свет — в воспоминание, ныряльщик получал нечто большее, чем медаль или кубок…

Марк нашел более свежую статью, опубликованную в «Экспресс» в августе 1987-го, в самый разгар успеха «Голубой бездны», когда тысячи французских подростков, вдохновленных фильмом Бессона, внезапно прониклись страстью к глубоководным погружениям, Репортеры отыскали Реверди, ставшего простым тренером по дайвингу в Таиланде. Тогда он производил впечатление более спокойного человека, гораздо более соответствующего представлению о мудрости и духовности ныряльщиков.

Марк докопался и до более раннего периода жизни Реверди. Ему удалось узнать кое-что интересное, что позволяло предположить наличие неких травмирующих обстоятельств, способных пролить свет на теперешние события.

Жак родился в 1954 году в Эпине-сюр-Сен, в департаменте Валь-д'Уаз. Он был единственным ребенком в семье, рано лишился отца и жил с матерью, сотрудницей социальной службы. Детство его протекало без особых происшествий вплоть до 1968 года, когда Моник Реверди покончила с собой. Четырнадцатилетний Жак нашел тело матери в их квартире в луже крови: она вскрыла себе вены.

С этого момента подросток совершенно изменился. Застенчивый и сдержанный ребенок превратился в агрессивное существо, в неуправляемого бродягу; он скитался из одного приюта в другой, постоянно воровал, хулиганил, крушил все вокруг себя. В семнадцать лет его отправили в Марсель, в «колонию», в центр для трудных подростков. Так произошло второе решающее событие в его жизни. Он познакомился с руководителем центра Жан-Пьером Женовом, очень прогрессивным психиатром, который и приобщил его к дайвингу. Это стало для мальчика своего рода откровением. Жак полюбил этот вид спорта и проявил удивительные способности.

Уже в 1977 году, после военной службы и нескольких лет тренировок, Жак впервые побил мировой рекорд по погружению с постоянным весом. Эта дисциплина особенно сложна — речь идет не о том, чтобы погрузиться на большую глубину благодаря балласту, а потом всплыть с помощью парашюта, как в категории «без ограничений», а о спуске и подъеме исключительно на ластах. Тогда Жак погрузился на глубину в шестьдесят пять метров. Спустя три года он опустился на семьдесят пять метров. Параллельно он занялся погружениями без ограничений и преодолел барьер в сто метров, — рекорд, уже установленный в 1976 году Жаком Майолем. Но в 1982 году чемпион, которому в то время было двадцать восемь лет, сделал решительный шаг. Он ушел из большого спорта и поселился в Юго-Восточной Азии, где совершенно пропал из вида, пока успех «Голубой бездны» снова не вывел его на короткое время под вспышки фотокамер.

Марк провел большую работу по поиску фотографий. Естественно, ему попалось множество снимков чемпиона, относящихся к периоду его славы. Но ему удалось найти и портрет Моник Реверди. Он увидел высокую худую женщину в наглухо застегнутом платье в цветочек от Лоры Эшли. Болезненная, тревожащая красота. Ее удлиненное лицо казалось еще более вытянутым из-за прически — длинные темные волосы, расчесанные на прямой пробор. В ней поражали две черты — пристальный взгляд черных глаз и похожие на два лепестка чувственные губы, резко выделявшиеся на лице. Глядя на эту фотографию, Марк, как ни странно, подумал о двух рок-звездах разного пола: о Шер и о Мэрилине Мэнсоне. В этой женщине чувствовались стоическая твердость и гордость мученицы. В облике Моник Реверди сочетались набожность и пошлость.

Марку удалось поговорить по телефону с бывшими сослуживцами работницы социальной службы: по общему мнению, Моник Реверди была самоотверженной и великодушной женщиной. «Святая». Почему она вскрыла себе вены?

Из своего опыта криминальных расследований Марк вынес твердую убежденность: единственной общей чертой всех серийных убийц было неблагополучное детство. Насилие в семье, алкоголизм, пренебрежение, инцест… Случай с Жаком, обожаемым единственным сыном, явно выпадал из общего ряда, Может быть, шок, испытанный при виде бездыханного тела матери, оказался достаточным, чтобы спровоцировать роковое нарушение психики?

Он отпил глоток кофе — холодный. Надо найти новый путь. Не для того, чтобы написать статью, а чтобы лучше представить себе портрет хищника. Он разложил свои бумаги, фотографии, заметки в соответствии с хронологией. Дойдя до папки с надписью «КАМБОДЖА», он отметил, что она совсем тоненькая. Портрет Линды Кройц, несколько вырезок из французских ежедневных газет… Добраться до архивных материалов, связанных с процессом, происходившим в разгар государственного переворота, оказалось невозможно. Не удалось ему и выйти на след камбоджийского адвоката Реверди. Насколько он понимал, в камбоджийской судебной системе царила порядочная путаница…

И тут Марка осенило. Он где-то читал, что жертва происходила из обеспеченной семьи. Кройцы наверняка наняли немецкого адвоката, чтобы он составил исковое заявление и представлял их в суде. А может быть, даже частного следователя, который смог бы пролить свет на это дело. Марк понимал, что семья наверняка не сомневалась в виновности Реверди и была возмущена его освобождением.

Его задержание на месте нового преступления могло подтолкнуть их к действиям. Они попытаются вновь открыть камбоджийское дело. Да, тут, пожалуй, можно кое-что накопать. Марку следовало найти адвоката, занимавшегося делом Линды Кройц.

7

Марк пользовался разными способами получения информации, и нельзя сказать, что он отдавал предпочтение Интернету. Слишком обширно, слишком запутанно. Вообще, ничто не могло сравниться с телефонным звонком и непосредственными человеческими контактами. Он позвонил в посольство Германии — там работал знакомый пресс-атташе. Последний, даже не отключаясь, соединился по другой линии с приятелем, репортером журнала «Штерн», специализировавшимся на чрезвычайных происшествиях, который сам освещал дело Кройц. У того сохранились координаты Эрика Шрекера, адвоката семьи.

Спустя несколько минут Марк разговаривал с адвокатом. На своем самом лучшем английском он постарался объяснить, что его интересовало: ему хотелось бы выявить возможные связи между обвинением, выдвинутым в Джохор-Бахру, и подозрениями, возникшими в отношении дайвера в Камбодже. Шрекер сухо оборвал его:

— Сожалею, но я ничего не могу вам сообщить.

— Может быть, вы мне хотя бы скажете, собираетесь ли вы снова возбудить дело. Дает ли арест Реверди в Малайзии основания, чтобы подать на апелляцию в Камбодже?

— Суд уже состоялся. Дело было прекращено.

Тем не менее по его тону Марк понял, что у Шрекера и семейства Кройц имелись определенные планы.

— Вы связывались с представителями потерпевшей стороны в Малайзии?

— Пока что слишком рано говорить о чем бы то ни было.

— Но ведь в этих двух делах прослеживается определенное сходство, не правда ли?

— Послушайте! Мы с вами теряем время. Я ничего вам не скажу. Вы знаете, что адвокаты не разговаривают с журналистами, если только это не. может помочь им в ведении дела. Это дело требует лишь одного: максимальной деликатности. Я не возьму на себя никакого риска.

Марк откашлялся.

— Вы можете навести обо мне справки. Я — серьезный журналист.

— Дело не в этом.

— Обещаю, что дам вам прочитать статью до опубликования. Я…

Адвокат расхохотался, на несколько секунд его голос зазвучал совсем молодо.

— Если б вы знали, сколько статей мне обещали показать до публикации, а я их и близко не увидел!

Марк не стал настаивать: он не мог припомнить, чтобы хоть раз сдержал обещание такого рода. Он предпочел сделать упор на практическую сторону дела:

— У меня за плечами двадцать лет судебной хроники. Я не из тех, кто готов написать что угодно. Просто введите меня в курс дела. Вы видите связь с папанским делом или нет?

Адвокат промолчал.

— Будут ли сотрудничать правовые системы двух стран?

— Послушайте, я…

— Заместитель гособвинителя Малайзии поедет в Камбоджу?

Молчание Шрекера вдруг стало каким-то другим. Он устало вздохнул:

— Я связывался с ним, когда он был в Джохор-Бахру. Я не получил никакого ответа. И мы по-прежнему не знаем, готовы ли камбоджийцы передать ему материалы по делу Кройц.

— А почему вы сами не дадите ему их?

Адвокат снова расхохотался, на сей раз саркастически:

— Потому что у нас их нет. В 1997 году мы выступали всего лишь в качестве иностранных консультантов. Кхмеры очень чувствительны в отношении всего, что могло бы поставить под сомнение их компетентность. Речи быть не может, чтобы люди с Запада поучали их.

Адвокат начал горячиться; Марк почувствовал, что это дело его волнует.

— Вам следует понять одну вещь, — продолжал Шрекер, — Красные кхмеры убили восемьдесят процентов юридического персонала Камбоджи. В настоящее время уровень подготовки тамошних адвокатов и судей не выше, чем у учителя начальных классов. Да еще коррупция и политическое давление. Полный бардак! Добавьте к этому достаточно сложные отношения между Камбоджей и Малайзией. Кроме того, когда мы попытались действовать через Таиланд, мы…

— Почему через Таиланд?

Адвокат не ответил, но Марк догадался:

— В Таиланде возбуждено дело против Реверди?

Шрекер по-прежнему молчал. Марк продолжал настаивать:

— Там у Реверди тоже были проблемы?

— Нет, никаких проблем. Его ни в чем не обвиняли.

Марк судорожно соображал, открывая одну за другой свои картонные папки. Он нашел свои заметки — надо показать Шрекеру, что он действительно разбирается в материале. Он принялся перечислять:

— С 1991-го по 1996 год, а потом с 1998-го по 2000 год Реверди жил в Таиланде. Он возвращался туда в 2001-м и в 2002 годах. В эти периоды были другие убийства?

Немец не отвечал. Марк слышал его затрудненное дыхание. Адвокат не хотел говорить, но что-то не позволяло ему повесить трубку.

— Вы нашли тела?

У Шрекера вырвался вопль:

— Да нет тел, нет! Иначе все было бы просто.

— Что же тогда?

— Исчезновения.

— Исчезновения в Таиланде? С их восемью миллионами туристов в год? Как там можно говорить об «исчезновениях»?

— Есть совпадения.

— Мест?

— Вот именно. Мест и дат.

Марк опустил взгляд на свои записи — среди мест пребывания Реверди одно повторялось.

— В Пукете?

— Да, в Пукете. Два зарегистрированных случая исчезновения. Если быть более точным, в Кох-Сурине, на севере Пукета. Там, где жил Реверди.

— Географическая близость ничего не доказывает.

— Есть кое-что еще. — Адвокат снова разгорячился; без сомнения, он потратил месяцы, чтобы раскопать эти сведения. — Одна из женщин посещала его занятия по дайвингу. Вторая приезжала к нему в бунгало. Есть свидетели. Она казалась влюбленной в него. Больше ее не видели.

Марк вздрогнул: перед ним вырисовывался облик настоящего хищника.

— Жертвы. Назовите мне их фамилии.

— Нет, это уж слишком! Мы годы потратили на составление досье! Не для того, чтобы какой-то журналист все разбазарил!

— «Мы» — это кто?

— Семьи. Мы нашли в Европе родственников пострадавших. Мы объединились. И мы движемся в направлении Малайзии. — Резкий смешок. — Мы его обложили, как крысу.

Теперь голос Шрекера звучал крайне возбужденно, и Марку передавалось его состояние. Сколько же ударов нанес Реверди? Он представил себе, как сам отмечает фломастером на карте Юго-Восточной Азии места, где ныряльщик совершал свои преступления. И внезапно у него в памяти всплыло определение «серийного убийцы-маньяка»: «Как и большинство сексуальных садистов, такой человек очень мобилен, он много передвигается, в социальном плане не выделяется, по крайней мере внешне, так как способен надевать маску нормальности и не пугать своих жертв; кроме того, он полностью держит под контролем место совершения преступления…»

Марк сделал еще одну попытку:

— Вы можете сообщить мне хотя бы, откуда были эти девушки?

— До свидания! Я и так сказал слишком много.

— Подождите! — Он почти кричал. Потом заговорил тише: — Я хотел бы увидеть их лица. Только это. Пришлите мне фотографии.

— Чтобы вы напечатали их в своей газете?

— Клянусь, что ничего не опубликую. Я просто хочу сравнить их с другими жертвами.

— Сходства нет. Это первое, что мы проверили.

— Только фотографии. Меня не интересуют ни имена, ни страны.

— Ни в коем случае. Пока у нас есть только предположения. Мы пытаемся наладить сотрудничество между странами, которые никак не могут объединить свои усилия. Учитывая различия правовых систем, это настоящая головоломка. Я и не подумаю рисковать ради какого-то журналиста, который…

— Забудьте о журналисте. Забудьте о публикациях. Я просто хочу разобраться в этой истории. Я хочу сам расследовать это дело, понимаете?

Снова молчание. Теперь и Марк зашел слишком далеко; но его откровенность, похоже, сработала. Два охотника поняли друг друга.

— Какие гарантии вы можете мне дать, что эти фотографии не будут опубликованы?

— Пришлите мне их по электронной почте, с низким разрешением. Я не смогу их воспроизвести. Просто просмотрю на своем компьютере.

Записав электронный адрес Марка, адвокат заключил:

— Я сообщу вам сроки их пребывания в стране и предполагаемые даты исчезновения. Чтобы вы сориентировались.

— Спасибо.

— Минуточку, услуга за услугу! Мне кажется, вы человек заинтересованный. Если что-то удастся обнаружить, вы должны держать меня в курсе.

— Можете на меня положиться.

Еще одна ложь: Марк привык действовать в одиночку. Он никогда не поделится своей информацией. Он уже собирался положить трубку, но вдруг передумал. Он захотел вытащить из этого человека его собственное мнение:

— Вы уверены, что Реверди — серийный убийца?

Адвокат ответил не сразу. Он обдумывал свой ответ. Он хотел, чтобы его слова прозвучали приговором.

— Жестокое животное, — произнес он наконец. — В двух известных случаях он нанес более двадцати ударов. Он изрезал им лица, половые органы, груди. Он действует в умоисступлении, под влиянием внезапного импульса, заставляющего его убивать без какого-то обдуманного плана, не принимая мер предосторожности. Жестокое животное. Ему просто хочется выпускать кровь из несчастных девушек.

Шрекер ошибался. На основании своего опыта Марк мог предположить, что Реверди действовал по заранее намеченному плану. Иначе его задержали бы уже после первого убийства. Напротив, он готовил свою ловушку. Ему удавалось завлечь молодую женщину в свое логово, а потом избавиться от тела. Но в одном адвокат был прав: он действовал в умоисступлении. Хаотичные, беспорядочные действия. Что-то приказывало ему убивать. Что именно?

По его телу пробежала леденящая дрожь. Вот какой ключ ему хотелось бы найти. Понять, где тлеет очаг зла в мозгу убийцы. Поэтому он задал еще один вопрос:

— Каковы шансы взять у него интервью?

— Ни малейших. Пока что он в прострации, но когда придет в себя, он не скажет ни слова. После Камбоджи он не согласился ни на одно интервью.

Марк затрепетал:

— После Камбоджи?

— Одной журналистке удалось встретиться с ним, когда он сидел в пномпеньской тюрьме «Т-5». Но она не добилась никаких признаний. Он, как обычно, играл в «короля приливов», воспаряющего в высшие сферы. Всякая чушь такого рода. Он ни слова не сказал по моему делу.

— У вас есть координаты этой журналистки?

— Какая-то Пизаи, по-моему… Она работает в «Пномпень пост».

Марк попрощался с адвокатом, рассыпаясь в обещаниях и благодарностях, потом посмотрел на часы: одиннадцать утра. В Пномпене пять часов вечера. Он подключился к Интернету, чтобы найти координаты камбоджийской газеты. Шрекер уже прислал ему портреты пукетских жертв.

Марк открыл оба приложения с помощью программы Picture Viewer. Адвокат был прав: пропавшие девушки были хороши собой, но совершенно не похожи друг на друга. И не имели ничего общего ни с Перниллой Мозенсен, ни с Линдой Кройц. У одной было квадратное лицо, и стянутые на затылке волосы подчеркивали его решительное выражение. Вторая смотрела искоса, из-под длинных вьющихся прядей. Объединяли их лишь возраст да загар: девушки, любящие путешествия и солнце.

Шрекер сообщил предполагаемые даты их исчезновения: март 1998 года в первом случае, январь 2000 года — во втором. Марк распечатал портреты в том же формате, что и фотографии Перниллы и Линды, после выложил их рядом на письменном столе, словно игральные карты. Странная игра, в которой возможен только один победитель.

Если эти четыре женщины действительно стали жертвами Реверди, то почему он выбрал именно их? Обладали ли они чем-то, что ускользало от Марка, каким-то признаком, какой-то особенностью, подстегивавшей его убийственное безумие?

Он прикрепил фотографии кнопками к стене и снова занялся поисками координат «Пномпень пост». Говорившая по-английски журналистка в редакции дала ему номер мобильного телефона Пизаи Ван Тхам. Новый номер.

— Алло?

Марк начал объяснять причину звонка по-английски, но женщина перебила его по-французски. С явной радостью. У нее был странный голос, нежный и в то же время гнусавый. Чашка чаю с кислым привкусом лимона. Казалось, журналистку не удивил его звонок; судя по всему, он был не первым.

— Вы хотите, чтобы я присылать вам мое интервью с Реверди по электронной почте? Текст по-английски.

Марк дал ей адрес, потом продолжил:

— Вы — единственная журналистка, которой удалось взять интервью у Жака Реверди. С тех пор он больше не говорил…

В трубке прозвучал самодовольный смешок.

— Как вам это удалось? Чем объяснить эту честь?

Послышался новый смешок — этакое сдержанное мяуканье. Марк представил себе кошку редкой породы. Золотистая шерстка, зеленые глаза; и нарочитая томность.

— Все очень просто. Я была женщина.

— Женщина?

— Жак Реверди — соблазнитель. Охотник на женщин.

— Каким он показался вам при встрече?

— Очаровательный. — Она снова мяукнула. — Охотник на женщин!

Он вдруг вспомнил. Все ныряльщики были мастерами соблазнять дам. Жак Майоль, Умберто Пелиццари: настоящие сердцееды. Но для Реверди любовь служила лишь маской. Пизаи продолжала:

— Особенно улыбка. Очень медленная, очень сладкая. Такой фрукт, вы понимаете? И голос. Очень горячо. Знаете, женщины это обожают… И он любит женщины.

Ее неправильный французский и это мяуканье начинали действовать ему на нервы.

— Вы думаете, он виновен?

— Нет сомнений. Он убивает женщины.

— Его оправдали в Пномпене, так ведь?

— Такая юстиция в Камбодже. Но виновен, нет сомнений. Я почувствовала за улыбкой… Хочет кожу женщины.

— Вы только что сказали, что он любил этих женщин.

— Именно. Убийство: последняя степень соблазнения. Я учила французский в Сорбонне. «Дон Жуан» Мольера. Я поняла глубокая правда. Соблазнение — это разрушение. Дон Жуан убийца. Он убивает Эльвиру. Он ворует ее сердце, ее душу, ее жизнь. Реверди так же. Убийца женщин.

Она снова рассмеялась, в ее смехе слышался деланый страх. Марк смутно понимал, что она хотела сказать. Убийство как высшая стадия обладания. Кошечка заключила:

— Бабник. Если хотите интервью, пришлите своя подружка.

— С ним можно связаться в Мпохе?

— Он уже не в Мпохе.

— Что?

— Реверди ушел из больница.

Марк забыл об учтивости.

— Мать честная! Где же он?

— Национальная тюрьма в Канаре, возле Куала-Лумпура. Уехал вечером вчера, четверг, тринадцатое февраля. Психиатры сказали: выздоровел. Во всяком случае, в уме. Отвечает за свои действия.

Марк не знал, хорошая это новость или плохая. У него не было никакой возможности установить контакт с Реверди. И он по-прежнему не знал имени адвоката.

— Кто принял решение о переводе?

— Он. Он попросил вернуться в тюрьму… нормальную.

— Он попросил?

— Если он чего-то не хочет, это чтобы его считали сумасшедшим!

8

Еда была разложена по отделениям в коробке под пластиковой крышкой.

В самом большом отделении в жирном соусе — явно из баранины, — плавали коричневые волокна. Рядом — пригоршня слипшегося риса. Еще в двух углублениях — порция сыра в полиэтиленовой упаковке и маленький вяленый банан.

Сидя на земле, Жак Реверди, обнаженный по пояс, мысленно подсчитал имеющиеся в его распоряжении калории. Если прибавить эту трапезу к завтраку и к обеду, получится около тысячи шестисот. То есть примерно на тысячу калорий в день меньше по сравнению с его обычным рационом. Следовало бы найти способ компенсировать эту нехватку.

Он поднял глаза, приложив руку козырьком ко лбу, чтобы защититься от солнца. В одиннадцать часов утра двор слепил белизной. Заключенные, выстроившись в очередь, ждали еды. Все они были одеты в белые футболки и пытались держаться в тени, падавшей от стены столовой. Их растянувшиеся на земле черные силуэты напоминали подвижную бахрому щупалец морского полипа. Некоторые уже ели, скорчившись над своей порцией у стен разбросанных по двору зданий.

Основные постройки — столовая, помещение для свиданий, административный корпус — располагались в центре площадки и, казалось, вырастали прямо из асфальта. Заключенные могли передвигаться тут совершенно свободно, но, пройдя несколько шагов, неизбежно оказывались перед стеной или запертой дверью. Здесь царила всего лишь видимость свободы — мираж.

Реверди поднял глаза выше и посмотрел на наблюдательные вышки, в четырех углах двора. Длинные сплошные стены между этими башнями были увенчаны колючей проволокой, на которой острые шипы заменили бритвенными лезвиями.

Он улыбнулся: эта враждебная картина ему нравилась.

Все лучше, чем оставаться в Ипохе.

Впрочем, для человека, пойманного с поличным на месте убийства, он устроился неплохо. Отправляя еду в рот пальцами, он подвел итог своим удачам. Вначале ему еле-еле удалось избежать линчевания в Папане. Потом, даже в состоянии транса, он не выдал ни одной детали Тайны. Теперь он был в этом уверен. Последняя встреча с психиатром в Мпохе, накануне перевода, подтвердила: никто ничего не знал.

И вот ему удалось попасть в Канару и раствориться в общей массе. Две тысячи заключенных, в том числе самые страшные преступники страны: убийцы, насильники, наркоторговцы. Добавить блок, отведенный женщинам, и здание, где содержались несовершеннолетние. Настоящий город из белых или бежевых бараков, отражавших солнце в течение всего дня и сверкавших так, что перед глазами начинали роиться черные мушки.

После приезда сюда Реверди опасался худшего. Во время обыска он заметил, что на стенах приемного отделения развешаны вырезки из газет, относящиеся к его аресту. Тюремщики не откажут себе в удовольствии обломать западного «хищника». Пусть теперь его называют «243–554», он все равно остается западной звездой. Знаменитым убийцей, сама известность которого воспринималась как издевка над тюремными властями.

Но он ошибся: здесь больше всего ценили спокойствие. Его даже не поместили в зону усиленной охраны. Каким-то необъяснимым чудом ему предоставили полную свободу перемещений — то есть свободу жариться по десять часов в этом дворе.

Он начинал верить, что здесь за ним стоит ангел-хранитель. Особенно когда увидел свою камеру. Почти что однокомнатная квартира, квадрат пять на пять метров. Голые стены кремового цвета, цементный пол со скатанной циновкой. Все, что он так любил: чистота и пустота. Справа даже санузел, с душем и унитазом, отделенный низенькой перегородкой, выложенной серой плиткой. Никаких уродливых граффити, никаких дырок в цементе, покрытом картоном во избежание запахов, никаких грязных следов, оставленных прежними узниками, на полу. Все как новенькое.

И главное, он один. Никаких человеческих отбросов, никаких вонючих товарищей по несчастью, никаких онанистов по соседству, как в «Т-5». Не было даже сокамерника, чтобы разделить с ним этот дворец. Такая изоляция воспринималась не как мера безопасности, а как настоящая привилегия.

Когда надзиратель принес мыло и полотенце, Реверди спросил, кому он обязан всем этим, но тот лишь пожал плечами, давая понять, что не знает,

— Это меню для европейцев.

Где-то рядом прозвучала французская речь. Реверди повернул голову: рядом с ним возник невысокий мужчина в свободно болтающейся футболке.

— Сыр, — добавил он. — Это небольшой «бонус» для людей с Запада.

Он уселся по-азиатски, на пятки. Жак открыл было рот, чтобы рявкнуть ему «заткнись», но одумался. Другие заключенные во дворе наблюдали за ним. Лица тамильцев, словно вырезанные из обожженной коры, шафрановая кожа малайцев, медная — китайцев. Он много лет жил бок о бок с этими народностями. При одной мысли о том, чтобы заговорить с ними, снова иметь дело с их языком, их маниями, их предрассудками, его охватывала тоска. Француз — это другое дело.

Он улыбнулся, не отвечая. Человек был совсем маленького роста. Он напомнил Реверди крошечную серую обезьянку, из тех, что живут в лесу группами, чтобы лучше защищаться. Его лицо, словно из дубленой кожи, было ужасным. Разбитое, изломанное, все в каких-то провалах. Создавалось впечатление, будто над ним поработали бритвой или он стал жертвой американского рестлинга. Эта голова с вмятинами вызывала ассоциации с Четом Бейкером. Лицо этого «крутого» певца и трубача, в молодости отличавшегося томной красотой, с годами постепенно скукоживалось и сморщивалось и в конце концов, стало каким-то искривленным, как будто вдавленным внутрь, с глубоко провалившимися глазами. Безобразие заключенного на этом не заканчивалось: из-за шва на заячьей губе левая сторона его лица казалась парализованной.

— Меня зовут Эрик, — сказал он, протягивая руку.

Реверди пожал ее:

— Жак.

— Не надо представляться. Ты здесь уже звезда.

— Еще французы есть?

— С тобой нас двое. Есть еще два англичанина, один немец, несколько итальянцев. Больше европейцев нет. Мы тут все за наркотики. Большинство пожизненно. Меня приговорили к вышке. За тридцать граммов героина. Но потом мне изменили меру на двадцать лет. Если буду умницей, выйду лет через десять — пятнадцать. Никто не жалуется. Все лучше, чем в петле.

Эрик замолчал, явно жалея, что заговорил с Жаком о виселице. Он уселся на землю поудобнее и начал ковырять ногти на ногах.

— Повезло, что мы французы. Из посольства каждый месяц присылают врача, чтобы проверить, как наше здровье. Нас не лупят. Надзиратели отыгрываются на индонезийцах или на тех, у кого нет посольства в Малайзии. — Он захихикал, не отрывая глаз от своих пальцев. — Им достается о-го-го!

Жак наблюдал за сгрудившейся под галереей группой охранников в темно-зеленой форме, с дубинками в руках. Выглядели они куда подозрительнее, чем сами заключенные.

— Расскажи про надзирателей.

— До прошлого года все шло нормально. Даже было скорее тихо. Канара считается образцовой современной тюрьмой. Но в прошлом декабре сменился шеф службы безопасности. Пришел тип по имени Раман со своими ребятами. Ад!

Жак прислонился головой к стене.

— Я имел дело со всеми кругами ада.

— Раман — чокнутый. Продажный до трусов, но это нормально. Главное, что он — правоверный мусульманин, почти ваххабит, и в то же время — педик. В его безумной башке все это как-то совмещается. Иногда на него находит настоящее бешенство. И нам достается. Но, в общем-то, такие взбучки — не самое страшное. Самое страшное — это когда он становится ласковым, если ты понимаешь, о чем я. Пока что я не попадался, и лучше не думать о том, что происходит в душевых.

Реверди улыбнулся, подумав: «При твоем-то уродстве…» Он не спускал глаз с людей в форме, а те, в свою очередь, наблюдали за ним. Казалось, их бьет лихорадка, — в этой нервозности было что-то ненормальное.

— Они что, все подсевшие?

— Только ребята Рамана. Кокс, ЛСД, амфетамины. Если они после яа-баа, лучше им не попадаться.

Уже лет пятнадцать в Юго-Восточной Азии царили амфетамины. Самым страшным среди них оставалась яа-баа. Маленькая таблетка в форме сердечка, пахнущая клубникой или шоколадом, разрушала нервную систему и вызывала приступы немотивированного насилия. На первых страницах таиландских газет регулярно появлялись сообщения об убийствах, совершенных под влиянием яа-баа.

— Но мы все-таки не в средневековье, — продолжал Эрик, стараясь быть убедительным. — Директор тюряги с них глаз не спускает. Были жалобы. При первом же сигнале сукина сына вызовут на дисциплинарный совет вместе с его «охреневшим воякой». А пока что приходится считать дни.

Теперь Жак изучал заключенных, разбившихся со своими мисками на кучки по этнической принадлежности. Все они были босые и сидели сгорбившись на корточках — казалось, они одновременно и ели, и испражнялись.

— Разные национальности сидят по разным баракам?

— Изначально нет. Но с помощью взяток заключенным удается соединиться. Это естественное желание. Власти закрывают глаза. А как только найдут, к чему прицепиться, так их снова разделяют. — Он расхохотался. — Ворошат муравейник…

— А белые?

— Растворились в общей массе. Англичанам удалось найти общую камеру. У китайцев. Итальянцам тоже, у индийцев.

Реверди подумал о своей маленькой квартирке с ванной. Он еще не понял, в какую общину попал. Если только его не поместили в особую жилую зону, отведенную для малайцев и богатых китайцев.

— Каждый клан занимается своим делом?

— А то! Китайцы и малайцы живут, как привыкли: первые все продают, вторые ни хрена не делают. Индийцы пытаются руководить, играют в адвокатов, готовы разрешить любую свару за несколько ринггитов. Индонезийцы — это рабы. За кусок сыра можешь каждый день покупать себе нового. С филиппинцами дело серьезнее.

— Служба порядка?

— Убийцы. Самые худшие: им терять нечего.

Реверди продолжал знакомиться с территорией, теперь его внимание привлекли большие помещения под толевой крышей, стоявшие за центральными бараками. Эрик проследил за его взглядом:

— Мастерские. При каждом бараке своя. Ты же знаешь принцип: нам занимают руки, чтобы ничего не оставалось в голове. А платят банками сардин. Но к тебе это не относится: те, кто в предварительном, не имеют права работать.

Эрик вытянул узловатую руку:

— За этими бараками — футбольная площадка. Дальше, вдоль болота, хижины на сваях; некоторые из ребят умудрились сварганить себе жилье, купили материал у надзирателей. Своего рода второй дом…

— А эти?

Жак указал вправо на три приземистых строения со следами сырости на стенах.

— Первое — это дигап. «Ломка». Туда отправляют тех, кто не может купить себе дозу. Если они слишком вопят, Раман сажает их во второй блок — в карцер.

— А третий?

— Третий — это… это…

Эрик колебался, но Жак уже понял.

— Барак для смертников, — проговорил наконец Эрик, — Виселица там, внутри… Вроде бы…

Он снова замолчал. Начал изучать пыль под ногами. Реверди сглотнул. Коридор смерти. Он поклялся себе, что не будет о нем думать, и знал, что его силы воли на это хватит. Новый вызов: жить до последней секунды, не думая о смерти.

Он поднял лицо к солнцу и почувствовал, как обжигающие лучи скользят по коже. Он улыбнулся. Ощущение. Жизнь. Он снова открыл глаза и спросил:

— А шансы на побег есть?

— Ноль процентов. Из Канары не убегают.

Он вспомнил о фразе, которой приветствовали заключенных надзиратели в Освенциме: «Отсюда выход один — труба». Для него выходом будет веревка.

Эрик уточнил:

— Высота стен — семь метров. Два года назад ребятам удалось влезть на стену через крышу столовой. Один распорол живот о проволоку. Второй упал с той стороны, так у него обе коленки под ребра вошли. Последнего поймали в болоте, он захлебнулся грязью. У них тут особые собаки, чующие запах даже в воде. Их выписывают из Штатов. Какие-то специально выведенные породы, приученные нести караульную службу. Но они обычно не успевают: находят только трупы.

Внезапно взгляду Реверди предстала странная сцена. Метрах в ста слева, в глухом углу между строениями, вдоль стены, отбрасывая на землю короткую тень, шел мужчина с выбритой головой, направляясь к другому заключенному. Этот другой был совсем юный мальчик с длинными черными волосами, блестевшими от кокосового масла, шорты и футболка обтягивали его тело, подчеркивая каждую складочку. Это женоподобное создание взяло мужчину за руку, и они исчезли под серой тканью.

— Тайцы, — пояснил Эрик. — Я про них забыл. Сто ринггитов за визит. Они собирают целое состояние, чтобы потом сделать операцию. Я могу тебе и шлюху найти. Один надзиратель приводит по пятницам, во время службы. Если хочешь, ты…

— Нет. Никаких женщин.

Эрик, похоже, только сейчас заметил, что тело Реверди гладко выбрито.

— Тайцы, — прошептал он с кривой ухмылкой, — вот что тебе может подойти.

— Это для погружений.

— Что?

— Бритая кожа: это для погружений. Лучше прилегает комбинезон.

Эрик облегченно вздохнул:

— Если хочешь покурить или уколоться, у меня есть план, как…

— И никаких наркотиков.

— Мобильник?

— Нет.

Эрик озадаченно молчал. Реверди кинул ему кость:

— Когда мне что-то понадобится, я обращусь к тебе.

Эрик одарил его самой прекрасной из своих улыбок: его рот напоминал клавиатуру фортепиано: белые и черные клавиши. Он поднялся с явно довольным видом торговца, только что подписавшего контракт.

В этот момент новый голос окликнул Реверди:

— Jumpa!

Перед ним стоял охранник. Жак с удивлением встал. Jumpa — он не ожидал услышать это слово так скоро.

Оно означало просто «посещение».

9

Едва зайдя в помещение для свиданий, он понял, что стоит перед своим ангелом-хранителем.

Китаец лет тридцати, затянутый в дорогой костюм. Маленький, очень толстый, обильный блестящий пот покрывал его, как тонкая пленка лака. В правой руке он держал портфель из красной кожи. В согнутой левой — коробку сигарет, плитки шоколада, журналы. Никаких сомнений: это его ангел-хранитель.

Надзиратель вел Жака через помещение, подталкивая в спину. По такому случаю на запястья и на щиколотки ему нацепили стальные цепи. Ему казалось, что он играет роль — роль кровавого убийцы, — в которую сам не верил. Цепи, помповое ружье охранника, военный шаг — все эти детали казались ему фальшивыми; этакий спектакль, имитирующий реальность. Если бы Реверди вдруг решил перейти к реальным действиям — например, удавил охранника своими кандалами, — тот отдал бы Богу душу, даже не успев зарядить свое ружье.

Помещение для свиданий представляло собой длинную узкую комнату со множеством вентиляторов. Там стояли несколько столов, по обе стороны от них — стулья. Солнце проникало в комнату через слуховые окна под потолком. Его тонкие лучи, преломляясь на всех углах, сверкали, словно лучи лазера.

Китаец положил предметы, занимавшие ему руки, и сразу перешел к делу:

— Меня зовут Вонг-Фат, — сказал он по-английски, опуская протянутую было руку при виде кандалов. — Я ваш адвокат. Называйте меня Джимми. Я на этом настаиваю. Это мое английское имя.

— Я не просил никакого адвоката.

Адвокат развел руками в знак понимания:

— Такая работа.

В это мгновение Реверди почувствовал, как на него наваливается уныние. При мысли о предстоящей комедии — допросы, очные ставки, следственные эксперименты, потом фарс процесса с участием малайских судей в белых париках — он почти пожалел, что избежал линчевания в Папане.

Вонг-Фат, не переставая улыбаться, указал охраннику на стол. Тот силой усадил Реверди и пристегнул цепи, идущие от его рук и ног, к вделанному в пол кольцу. В это время китаец устроился по другую сторону стола, передвинув при этом свой портфель, плитки шоколада и пачки сигарет.

Реверди рассматривал своего собеседника: папенькин сынок, подумал он про себя, выросший на американских кексах и обжаренной лапше. Рубашка от Ральфа Лорена обтягивала его, как колбасная шкурка. Он него пахло дорогими мужскими духами — наверное, он вылили на себя полфлакона.

Желтый цвет кожи придавал ему сходство с ароматизированной восковой фигуркой. В конце концов Жак улыбнулся: его адвокат напоминал рождественскую свечку.

Охранник отошел к двери, не выпуская из рук ружья. Вонг-Фат дождался, пока он оказался достаточно далеко, и потом придвинул принесенные предметы к Реверди:

— Подарки.

Реверди не ответил. Даже не посмотрел вниз. Китаец добавил все с той же улыбкой:

— Надеюсь, вам нравится ваша камера. Эти кретины хотели поместить вас в зону особого режима.

Реверди никак не отреагировал. Вонг-Фат весело хлопнул в ладоши, как бы обозначая начало разговора. Он осторожно положил перед собой свой портфель, погладил кожаный клапан. Потом двумя ударами пальца открыл золоченые пряжки.

По тому, как он это проделал, можно было догадаться, что китаец испытывает привязанность к своему портфелю — предмету, без сомнения, сопровождавшему его на протяжении всего обучения. Частные школы в Куала-Лумпуре. Факультеты в английских университетах. Возвращение в «КЛ», где папа наверняка оплатил ему богатую международную клиентуру. Что же заставило его согласиться на работу по этому делу?

— Буду с вами откровенен, — заговорил он, брызгая слюной. — Ваше дело оборачивается неблагоприятным образом. Совсем не благоприятным. Тут у меня протокол, составленный полицейскими в Мерсинге. Они утверждают, что вас задержали на месте совершения преступления. Вот копия отчета о вскрытии — документа, составленного лучшими патологоанатомами Малайзии. Они насчитали на теле двадцать семь ножевых ран…

Жак по-прежнему хранил молчание. С того момента, как он сел, он не шевельнулся.

— Они подробно описывают раны и подчеркивают «дикий» характер преступления, «патологическую жестокость»…

Адвокат замолчал, ожидая реакции собеседника. Реакции не последовало. Вытащив из портфеля новую пачку листков, он продолжил:

— Я также получил результаты анализов Правительственного департамента химии в Петалинг-Джайя. Эти результаты удручают. Отпечатки пальцев на ноже — ваши. Кровь, обнаруженная на ваших ногах и коже, принадлежит жертве…

Он потряс другими документами:

— Разумеется, есть и свидетельства рыбаков из Папана. Но их я отведу без труда: этих людей самих задержали за попытку линчевания. Остается полицейский протокол… — Он положил пухлую руку на документы. — Это дело содержит тяжкие обвинения, Жак. Я ведь могу называть вас «Жак»?

Не получив ответа, он повторил, уже без улыбки:

— Очень тяжкие… С этой точки зрения нет никакой возможности снять с вас вину.

В голосе юриста, в его поведении ощущалось какое-то возбуждение. Преступник, которого ему предстояло защищать, не пугал молодого человека и не вызывал у него отвращения. Напротив, дело его как будто интересовало. Жак внезапно понял: Вонг-Фат добровольно предложил свои услуги, чтобы пообщаться с «чудовищем».

— Есть только один путь: настаивать на невменяемости. Это единственный способ избежать высшей меры. Вы получите пожизненный срок. Но, если налицо будут признаки выздоровления, лет через десять можете рассчитывать на освобождение по заключению экспертной комиссии.

Реверди молчал. Китаец откашлялся:

— В этом смысле ваш небольшой срыв в Папане сыграл весьма положительную роль. Так же, как ваше пребывание в Ипохе. Жаль, что вы не остались в клинике. — Он сжал кулак. — Если бы мне удалось найти дурака, который вас оттуда выпустил, я…

— Это я сам.

При звуке его голоса Джимми подскочил.

— Я попросил, чтобы меня перевели в Канару.

— Я не знал… Это очень неприятно… С точки зрения такой линии защиты.

— Я не стану добиваться признания невменяемости. Я не сумасшедший.

Вонг-Фат расхохотался так, что буквально повалился на стол. Он вдруг стал похож на расшалившегося плохого ученика.

— Но это единственный способ избежать виселицы!

— Послушайте, — отрезал Реверди (он по-прежнему сидел неподвижно, так что ни одно звено цепи даже не звякнуло). — Я никогда не вернусь в Ипох. Я не нуждаюсь в лечении.

Китаец нахмурился:

— Так что же вы собираетесь сделать? Признать свою вину?

— Нет.

— Но не станете же вы утверждать, что невиновны?

— Я ничего не буду утверждать. Я ничего не скажу. Пусть правосудие делает свою работу. Меня это не касается. Кстати, я не стану отвечать ни на один вопрос.

Джимми барабанил пальцами по своему старому портфелю — к такому он был не готов. Его кадык вибрировал, как шарик бильбоке. Он искоса посмотрел на Реверди, потом решился на новую попытку:

— Пока что надо, чтобы вы пообещали одну вещь. — Он заговорил доверительным тоном. — Не позволяйте никому входить с вами в контакт. Особенно людям из французского посольства! Они захотят назначить консультанта. Французского адвоката, который начнет вмешиваться в это дело. Это произведет очень скверное впечатление на суд. Малайские судьи чувствительны к вещам подобного рода.

Жак молчал, но теперь его молчание могло быть истолковано, как согласие.

— И разумеется, — продолжал адвокат, — никаких журналистов. Никаких заявлений, никаких интервью. Пока что надо затаиться. Вы понимаете.

— Я тебе только что сказал. Я не буду разговаривать. Ни с судьей. Ни с журналистами. Ни с тобой.

Вонг-Фат напрягся. Реверди изменил тон:

— Если только ты сам мне кое-что не расскажешь.

— Простите?

— Если хочешь от меня откровений, сначала докажи мне, что ты сам со мной откровенен.

— Я не понимаю, что вы…

— Тс-с, — прошептал Реверди, прикладывая палец к губам. Его цепи звякнули в первый раз.

Китаец рассмеялся. Очень громко, преувеличенно громко: явный признак смущения.

— Ты родился в Малайзии?

Джимми утвердительно кивнул.

— В какой провинции?

— Перак. Камерон-Хайлэндс.

Реверди знал некоего Вонг-Фата в Камерон-Хайлэндс. Возможно ли, чтобы случай…

— Чем там занимается твой отец?

— У него ферма по выращиванию…

— Бабочек?

— Да. Вы… Откуда вы знаете?

Реверди в первый раз улыбнулся:

— Я знаю твоего отца. Я у него когда-то покупал продукцию.

Китаец казался совершенно растерянным.

— Ка… Какую продукцию?

— Вопросы задаю я. Ты рос там, в лесу?

— До пятнадцати лет, — неохотно ответил Джимми. — Потом я продолжил учебу в Англии.

— И ты вернулся в страну?

— В двадцать лет. Чтобы закончить юридический в Куала-Лумпуре.

— Потом?

— Вернулся домой. В Камерон-Хайлэндс.

Подобное возвращение в глушь выглядело странно. «Навороченное» общество Куала-Лумпура очень ценило холмы Камерон-Хайлэндс, но только как место отдыха. Жак не мог себе представить адвоката, заживо похоронившего себя в лесу.

— Я там родился, — добавил Джимми, словно почувствовав скепсис своего собеседника.

Реверди задумался. Порядочность этого толстого отсталого подростка вызывала у него все больше сомнений.

— Ты там шляешься по округе?

— По округе?

— Вокруг Камерон-Хайлэндс, гуляешь там?

— Ну, когда как. В выходные…

Жак уловил странный запах. Что-то кисловатое, перебивавшее духи китайца. Запах страха. Он продолжал:

— Куда ты ездишь?

— На север.

— На границу с Таиландом?

Джимми корчился на своем стуле. Запах усиливался. Молекулы тревоги парили в воздухе. Реверди настаивал:

— Почему именно туда?

— Чтобы… чтобы ловить бабочек.

— Что за бабочки?

Джимми не ответил.

— Такие маленькие киски, хорошенькие, тепленькие? — предположил Реверди.

— Что? Я… я не понимаю, что вы хотите сказать… это абсурд.

Китаец, дрожа, закрыл свой портфель. Жак уставился на его толстые ручки, и вдруг перед ним встала картина: тот же толстяк, только помоложе, мастурбирует в папашиных вольерах, среди бабочек, скарабеев, скорпионов, тихонько получает удовольствие под жужжание насекомых. Представив себе это зрелище, он понял, что китаец у него в руках — отныне он стал заложником его интеллекта. Он отчеканил:

— С девяностых годов, когда появился СПИД, малайцы привозят к тайской границе девственниц. Насколько я знаю, девочку можно лишить невинности за пятьсот долларов. Немного для такого богатенького, как ты…

— Вы ненормальный.

Вонг-Фат встал, но Реверди поймал его за запястье и заставил сесть. Жест был настолько быстрым, что охранник не успел даже дернуться. Жак прошептал:

— Скажи мне, что это неправда! Что ты каждый уикенд не ездишь искать себе девчушек. В Керох, Танах-Хитам, Кампонг-Калай. За это стоит заплатить. Еще бы: какое удовольствие потрахать этих малышек, без презерватива!

Китаец молчал. Его глаза бегали, как будто он искал убежища на полу. Реверди медленно взял его за руку и мягко сказал:

— Ты не должен ни о чем сожалеть, Джимми.

Китаец поднял глаза. По его щекам катились крупные слезы.

— Знаешь эту фразу из «Риндзай Року»? «Если встретишь Будду, убей его; если встретишь своих родителей, убей их; если встретишь своего предка, убей предка! И только тогда ты получишь избавление!» Ты должен все принимать. Никогда не стыдись, понимаешь?

Он увидел, как в зрачках Джимми блеснул огонек надежды. Вот за чем он пришел сюда: он хотел приобщиться к злу.

Жак выждал минуту в полной тишине, чтобы дать ему перевести дух, потом заговорил опять:

— Теперь моя очередь.

Китаец заерзал на стуле. Он выглядел, как человек, которому наконец разрешили сойти с раскаленных углей.

— Встань и зайди мне за спину.

После длительных колебаний Вонг-Фат повиновался. Охранник выпрямился; он внимательно наблюдал за сценой. Джимми сделал в его сторону успокаивающий жест.

— Посмотри на мой затылок.

Он чувствовал прерывистое, сдавленное дыхание человека, стоящего за его спиной. Он чувствовал едкий, вязкий запах его пота. И в то же время он наслаждался сухостью собственной кожи. Она не выделяла влагу. Его стриженные ежиком волосы не склеивались. Он принадлежал к минеральному миру.

— Что ты там видишь?

— Я… след.

— Какой след?

— Полоску. Вроде шрама, где не растут волосы.

— Какой формы этот шрам?

Молчание. Он догадывался, что китаец, склонившись над его затылком, тщательно подбирает слова.

— Я бы сказал… как петля, спираль.

— Садись обратно.

Джимми вернулся на свое место, он выглядел спокойным. Реверди заговорил своим самым внушительным тоном — так он говорил на своих курсах дайвинга:

— Это не шрам. Не в том смысле, который ты имел в виду. Наружной раны не было. Это облысение.

— Облысение?

— После психологического потрясения в каком-то месте черепа волосы больше не растут. Кожа сохраняет следы травмы.

— Какой… какой травмы?

Реверди улыбнулся:

— Этого я тебе сегодня не скажу. Ты просто должен понять, что, когда я был ребенком, со мной кое-что случилось. После этого потрясения я и храню этот рисунок, запечатленный на моей коже. Петлю, напоминающую хвост скорпиона.

Китаец сидел разинув рот от изумления. Его кадык больше не двигался, он забывал сглатывать слюну.

— Любой другой отрастил бы волосы, чтобы закрыть эту метку. Но не я. Ослабляет только та рана, которую ты скрываешь.

Китаец не сводил с него глаз. Он часто моргал, словно его слепила лампа.

— Моя рана — это не признак слабости. И не увечье. Это знак силы, и весь мир должен увидеть и принять его. Никогда ничего не прячь, Джимми. Ни своих желаний, ни своих грехов. Твой порок, твоя страсть к девственницам — вот след, который ты оставишь в мире.

Реверди снова сделал паузу — Джимми был в восторге. Потом, звякнув своими цепями, он произнес уже менее торжественным тоном:

— Если хочешь быть моим другом, изгони стыд из своего сердца. И прекрати говорить со мной этим снисходительным тоном. Не объясняй мне законов твоей страны. Ты еще ходить не умел, а я уже погружался с рыбаками-контрабандистами у Пенанга. И главное, никогда больше не говори со мной о невменяемости.

Жак крикнул:

— Warden! (Охранник!) — и закончил мягко, словно протягивал собеседнику вскрытый плод манго: — Можешь унести сигареты. Я не курю.

10

Он не нашел в своей библиотеке того, что искал.

Теперь он решил попытать счастья в архивах «Сыщика».

Это гигантское помещение напоминало лабиринт. Издательская группа, владевшая журналом, выкупила архивы старых изданий, относящихся еще к началу двадцатого века. Глядя на коридоры, заставленные металлическими шкафами, можно было подумать, что здесь хранятся страховые контракты или досье управления социального страхования. На самом деле створки этих шкафов скрывали значительную часть человеческих преступлений — убийств, изнасилований, инцестов. Здесь хранились все мыслимые и немыслимые гнусности, тщательно рассортированные по годам, номерам и категориям.

Марк часто приходил сюда поработать, особенно когда вел рубрику «Черные досье истории», посвященную преступлениям прошлого. Помимо архивов как таковых, там имелась рабочая комната, где стояли несколько столов и автомат, продающий кофе. Настоящая библиотека.

Однако ключевым элементом любого поиска считался «домашний» архивариус Жером — создавалось впечатление, что его купили вместе с архивами. Никто не знал его фамилии. Этот человек разговаривал так, словно сам пережил все процессы и расследования, сведения о которых хранились тут. Он не забывал ни одного имени, ни одной даты. Внешность его была карикатурной. Без возраста, без каких-либо особых примет, он в любое время года натягивал на себя несколько свитеров, один на другой. Этакий слоеный пирог из шерсти и нейлона. Услышав вопрос Марка, Жером без колебаний направил его по нужному пути.

Марк хотел перечитать досье, составленное четырьмя годами раньше одним из коллег. С утра в понедельник, бродя вдоль железных шкафов, он размышлял о прошедших выходных. Ему ни на минуту не удалось отвлечься от мыслей о Жаке Реверди. Человек с навязчивой идеей убийства. Жестокий зверь. Соблазнитель. Бабник. Слова, произнесенные Эриком Шрекером и маленькой камбоджийкой, вертелись у него в голове. Не сомневаясь в их правоте, он все же был уверен, что в настоящий момент никто не знал правды ни об этом человеке, ни о его поступках.

В пятницу он кое-как слепил новую статью, скорее развивавшую тему камбоджийского дела 1997 года. Но сейчас ему уже казалось, что написать интересный материал или откопать сенсацию для Вергенса будет не так-то просто. В нем нарастало непреодолимое убеждение: Жак Реверди был Воплощением Зла, преследующим тайную цель. Одним из тех редких алмазов, которые Марк так давно разыскивал. Убийцей, поднявшимся, благодаря своему духовному развитию, до понимания сути собственного невроза и способным помочь ему ясно увидеть лик Преступления.

В течение двух дней он сидел взаперти в своей квартире, снова закопавшись в документы. Вырезки из газет, фотографии, биографии, интернет-сайты — он просмотрел все. Он мог наизусть пересказывать целые куски из прочитанного. Но все факты, исследования, комментарии, славословия неизменно относились к «положительному» этапу в жизни Реверди. Что же касается интервью Пизаи, оно было спокойным, как море в штиль.

Вечером в воскресенье, измученный сорока восемью часами бесплодных поисков, он понял, что ему требуется: войти в контакт с убийцей. Любыми средствами вырвать у него интервью.

Только так он мог узнать больше.

В голову ему пришла одна идея, еще не вполне оформившаяся, но явно заслуживавшая внимания. Марк остановился в одном из коридоров: он наконец увидел шкаф, который искал. Отодвинув створку, он вытащил старый номер «Сыщика», Стоя перелистал его и нашел нужную статью.

Речь в ней шла о переписке между заключенными и людьми «с воли». Марк не очень разбирался в этой теме, он знал только, что серийные убийцы получали весьма разнообразную почту: оскорбления, призывы к раскаянию, письма с выражением сострадания, но также и стихи, признания в любви, слова восхищения…

Пробегая глазами статью, он восстанавливал в памяти цифры и факты. Убийца типа Ги Жоржа получал во время суда до ста писем в день. Американские убийцы переплюнули его — они создавали собственные сайты в интернете, где рассказывали о себе (весьма красочный сайт был у Чарльза Мэнсона), или продавали фотографии с автографами, картины, эскизы, стихи и прозу собственного сочинения.

Однако в репортаже говорилось не только о знаменитостях. Все заключенные стремились к контактам с внешним миром. Тюремная переписка представляла собой особую вселенную. Сфера обменов, чаще всего организованных специальными благотворительными организациями. Во Франции действовали «Почта Бове», «Полынный ликер», «Безликая дружба»… Через них пересылались тысячи писем. Проявляя осторожность, организации всегда советовали добровольным корреспондентам пользоваться псевдонимами и давать свой рабочий адрес. Публиковались также бесчисленные мелкие объявления. Например, рубрика «Чувства в тени» еженедельника «Бродяга» размещала просьбы заключенных, желавших найти корреспондента, подружку или родственную душу.

Родственная душа.

Именно эта тема интересовала Марка. Количество романов, завязавшихся подобным образом, не поддавалось исчислению. Чтобы описать ситуацию, достаточно привести две цифры: девяносто процентов писем из мест заключения писали мужчины, а восемьдесят процентов писем с воли — женщины.

Очень скоро переписка принимала любовный характер, а иногда получала счастливый финал: бракосочетание по выходе на свободу или прямо в тюрьме.

Порой речь шла о любви.

Порой — просто о сексе.

Писавшим в тюрьму приходилось сталкиваться с порой нескрываемыми, порой лишь угадываемыми между строк фантазиями заключенных. Эпистолярные отношения становились для них эрзацем отношений физических.

Читая это, Марк чувствовал, что его мозг раскаляется добела. Он помнил, что журналист писал о некоторых отклонениях от нормы, связанных с подобной перепиской. Заключенные — легкая добыча; эти закоренелые преступники никому не доверяют, но в то нее время они — мужчины, изнывающие от скуки и одиночества.

Он обнаружил забавные случаи. Во Франции одна женщина «распаляла» заключенного своими чувственными письмами, поощряя его к описанию собственных эротических фантазий. Администрация тюрьмы, встревоженная этой порнографической игрой, выяснила, что женщина была замужем. Она писала письма вместе с мужем: эти извращенцы возбуждались, читая ответные послания.

В Соединенных Штатах из такого рода розыгрышей умели извлекать прибыль. Многие заключенные тюрем Калифорнии и Флориды поддерживали любовную переписку, температура которой накалялась от раза к разу. Вскоре они получили письма с предложением прислать им за определенную сумму фотографии, запечатлевшие их корреспонденток «в натуре». Истекая пóтом и спермой, те платили, рассчитывая получить снимки женщин, с которыми якобы состояли в переписке. На самом деле никаких корреспонденток не существовало: тут действовала банальная порнографическая сеть, управляемая некими хитрецами, которые решили таким образом придать большую пикантность своим стандартным фотографиям — и повысить цену.

Закоренелые преступники.

И одновременно — мужчины, изнывающие от скуки и одиночества.

Марк закрыл журнал и пошел к ксероксу. В ушах у него звучал голосок Пизаи: «Бабник. Если хотите интервью, пришлите своя подружка». Он дошел до аппарата и начал копировать все подряд, страницу за страницей, даже не опуская крышку.

С каждой вспышкой, освещавшей его лицо, его план становился все яснее. И вдруг в голове у него словно прозвучали четыре слога.

Э-ли-за-бет.

Именно это имя он и выберет.

11

На кастингах Хадиджу поддерживало одно: философия.

В часы ожидания, в комнатах, пропахших смесью табака и духов, когда остальные болтали или молились, она мысленно повторяла свои задания. Когда ее вместе с остальными запихивали в комнату без окон и мебели, если не считать нескольких рядов поломанных стульев, она вспоминала три ступени познания Спинозы. Когда ей предстояло просто продемонстрировать свое сложение, она вызывала в памяти диалектику «хозяина и раба» Гегеля. А если ее просили сделать несколько па в кабинете директора кастинга, она думала о воле к могуществу Ницше. В такие моменты способность сосредоточиваться помогала ей забыть, что она представляет собой всего лишь бездушную плоть — и не более того. Даже если эта плоть претендовала на то, чтобы стать самой дорогой в Париже.

Сегодня она размышляла над главой своей диссертации, посвященной запрету инцеста. В книге «Элементарные структуры родства» Клод Леви-Стросс утверждал, что единственной общей чертой между человеческим и животным сообществами, единственной точкой соприкосновения между природой и культурой является именно запрет инцеста. Социальный, но в то же время универсальный закон.

Этот тезис особенно занимал Хадиджу. Дело в том, что этнолог ошибался: казалось, он не принимал во внимание, что древние общества, даже самые просвещенные, поощряли кровосмесительные связи. Например, в египетских династиях браки заключались между братом и сестрой, сыном и матерью. Способ сохранить священную кровь царей. Ей приходили в голову и другие соображения на сей счет, но пока писать было не о чем. Она вздохнула, закрыла книгу и посмотрела на окружавших ее девушек.

Тут собралась привычная компания: «Ассоциация анорексии», «Богемные красотки», «Восточные ласточки»… И как обычно, ее молнией пронзила мысль: какого черта она тут делает? Ответ был простым: деньги. Если тебе двадцать два года, ты происходишь из семьи алжирских арабов, живущей в квартале «Банан» в Женневилье, и, несмотря на рацион, в котором преобладает вермишель, твой рост сто семьдесят девять сантиметров, а вес — пятьдесят семь килограммов, тебе следует, не раздумывая, попытать счастья. При одной мысли о том, что ее бедра или темные глаза могут принести десятки тысяч евро, Хадиджа чувствовала прилив гордости. Такие шансы грех не использовать.

Она машинально листала свой портфолио, оплаченный агентством «Алис», которое финансировало ее предприятие. Совсем не плохие фотографии… Если не думать о той, кто на них изображен. Об этой девушке с матовой кожей и темными кудрями, старавшейся выглядеть естественно на глянцевой бумаге. Впрочем, Хадиджа любила свою внешность. Ее смуглая кожа была подобна шелковистой муаровой ткани, в которую она могла бы задрапироваться, живи она в пустыне. Ей нравилось собственное лицо, необычное, какое-то угловатое; в детстве ее считали дурнушкой, но в ранней юности красота расцвела внезапно, подобно вулканическому острову, вдруг поднявшемуся над однообразной поверхностью моря. Но больше всего ей нравился собственный взгляд, слегка асимметричные глаза с черными зрачками в золотистом ободке, прятавшиеся под необычайно густыми ресницами. Иногда по утрам, глядя на себя в зеркало, она вдруг задумывалась: и как это Париж прежде мог существовать без нее?

Сегодня она испытывала какой-то дискомфорт. Страх перед кастингом? Нет. Она прошла их не меньше тридцати раз и уже давно закалилась. Стеснение перед другими девушками? Тоже нет. Она привыкла к обществу этих великолепных стерв, оценивавших друг друга с первого же взгляда. Тут было что-то другое. Ее будоражило что-то глубинное, что-то подсознательное. Оглядев собравшихся девушек, она остановила взгляд на блондинке с прямыми волосами, в своей неживой красоте напоминавшей анемичного ангела.

Хадиджа подумала о персонажах научно-фантастических книг, искавших другую планету, потому что на их собственной иссякли запасы энергии. Под ангельскими дугами бровей мерцали голубые звезды. Зрачки. Мазок кобальта, наводивший на мысль о царапине, небесной метке.

Он почувствовала, как к горлу все сильнее подступает тошнота. И все из-за этой блондинки. Она разглядела под макияжем тревожные признаки. Синеватые круги под глазами, капли пота на носу, припухшие веки. «Наколотая», — подумала Хадиджа. В двух шагах от нее наркоманка с подергивавшимися губами, смотрящая на нее невидящим взглядом.

Хадиджа отвернулась и попыталась снова сосредоточиться на своей книге, но было уже слишком поздно. На нее нахлынули воспоминания.

Квартал «Банан» в Женневилье.

Крики, заполнившие трехкомнатную квартиру.

Перепуганные призывы о помощи к врачам.

И ее родители.

Их долгая история, отравленная героином.

Наркотики были ее колыбелью.

Постелью, в которой ее зачали.

Она не смогла бы сказать точно, когда и как она все поняла. Это была истина, это была болезнь, мало-помалу открывшаяся ей. В пять лет ей пришлось привыкнуть к нерегулярному питанию, к бесконечному ожиданию в школьном дворе. Ей пришлось приспосабливаться к загадочным часам, регулировавшим жизнь их семьи. Часам с мягкими стрелками, отмерявшим время, движение жизни без всякой логики. Ее родители ужинали в два часа ночи.

Они исчезали на много дней и возвращались, чтобы спать двадцать четыре часа подряд.

Но самое главное, ей пришлось приучить себя к страху. К постоянной угрозе скандалов, злобы, побоев. К непредсказуемой и беспричинной жестокости. И к постоянному смутному убеждению, что источник зла находится где-то в другом месте. Взрослея, Хадиджа поняла: причина всех ее бед крылась в «болезни» папы и мамы. Эта болезнь заставляла их делать себе уколы, внезапно выходить из дома по ночам — и иногда неделями оставаться в больнице.

Хадидже было около девяти лет. Ее взгляд на родителей изменился. Она забыла о своих страхах, обидах, молчаливой злобе и ощутила потребность заботиться обо всех вокруг. Побои, оскорбления — это было ужасно несправедливо, особенно в отношении ее младшего, четырехлетнего брата и двух сестер, шести и семи лет, но обвинять в них кого-то она не могла. Ее родители были пленниками, больными людьми и, по сути дела, не настоящими «взрослыми».

Хадиджа взяла дело в свои руки. Будучи старшей дочерью, она смогла упорядочить жизнь семьи, хотя сама никогда никакого порядка не знала. Отныне именно она забирала братика и сестренок из школы, помогала им делать уроки и читала сказки перед сном. Она подписывала их дневники, заполняла анкеты социальных служб, следила за всем, что следовало прочесть или написать дома. И скоро именно она, десятилетняя, стала бегать на другой конец Женневилье за очередной дозой для родителей, подобно тому, как другие дети бегали в булочную за хлебом.

Она стала настоящим экспертом. Особенно в деле приготовления инъекций. Растворить героин в воде. Подогреть смесь, чтобы очистить. Добавить каплю лимонного сока или уксуса, чтобы наркотик лучше растворился. Залить все это в шприц через фильтр, сделанный из куска ваты, чтобы ни одна пылинка не попала. Другие дети учатся печь кексы — она занималась героином. Или иногда крэком.

Она считала себя медсестрой. У нее развилась мания чистоты. Она постоянно драила ванную, кухню, туалет — все места, где текла вода. Она дезинфицировала все спиртом, ухитрялась заранее получать в аптеке запас шприцев. Она знала, куда надо делать уколы родителям. Вены на их руках уже давно затвердели настолько, что не поддавались игле. Шрамы, корки, нарывы — нужно было искать новые места для инъекций. В ноги, под язык, внутримышечно.

Лучшее время начиналось для Хадиджи после одиннадцати вечера, когда все домашние заботы оставались позади. Только тогда она садилась за собственные уроки. И именно это приносило ей настоящее удовольствие. До сих пор она вспоминала свои разноцветные тетрадки, скрип ручки по страницам с голубыми клеточками. Единственная услада ее жизни. Оазис в пустыне кошмара.

Шли годы. Ситуация ухудшалась. В двенадцать лет Хадиджа поняла, что значение слова «наркотик» прямо противоположно значению слова «надежда». С героином можно было только дрейфовать, опускаться, скатываться все ниже и ниже — до самой смерти. Родители все чаще попадали в больницу, оставались там все дольше. К счастью, отца и мать никогда не госпитализировали одновременно. Иначе всех четверых распределили бы по приютам. Когда кто-то из родителей возвращался после очередного курса лечения, наступала короткая передышка. Но болезнь возвращалась, и безумие усиливалось.

С четырнадцати лет Хадиджа вела бой со временем. Еще четыре года, и она станет совершеннолетней. Каждое утро она молилась, чтобы до этого момента предки не окочурились или не спятили окончательно. Она уже навела справки о том, как следует действовать, чтобы получить опеку над братом и сестрами. Она была наготове. Она ни единого дня не сомневалась в том, что все закончится катастрофой. Но она представляла себе постепенное ухудшение, медленное умирание.

Ей довелось пережить светопреставление.

Ей было шестнадцать: через год ей предстояло окончить школу. Все случилось осенью, но и сегодня она не желала вспоминать точную дату. В ту ночь ее кошмарные сны стали явью. Внезапно она почувствовала сильный запах. Запах пожара, преследовавший ее, теперь действительно был тут, совсем рядом. Она открыла глаза и ничего не увидела. Комнату заполнила черная мгла. Не понимая, что происходит, она пробормотала: «Пепельницы», — и в этот момент поняла, что родителей больше нет.

Хадиджа вскочила с постели и, нащупав брата и сестер, спавших рядом с ней, начала трясти их. Их тела казались безжизненными, словно сон перешел в смерть. Хадиджа кричала, била их, поднимала, и ей удалось вырвать их из удушья. Она распахнула окно, приказала им оставаться на месте и дышать, но не двигаться.

Она выбралась из комнаты и оказалась в темном коридоре. Едва касаясь обжигающе горячих стен, она на ощупь шла к «их» комнате. Ее шатало, ее била дрожь, несмотря на жару, но голова оставалась ясной. Она уже не существовала в настоящем времени, она оказалась в будущем. В глубине души она давала себе клятвы никогда не оставлять своих «маленьких».

Действительно ли дверь раскалилась докрасна, как ей вспоминалось? Нет. В ее памяти произошла какая-то деформация. Ведь она открыла дверь ударом плеча и даже не обожглась. Зато внутри, в комнате, пламя плясало бешеными всполохами. Ее отец, сидя в кровати, горел заживо, явно безразличный к огню, пожиравшему его лицо. Его рука, лежавшая на спинке кровати, оставалась неподвижной. Передозировка. Зажженная сигарета сделала все остальное.

Хадиджа поискала глазами мать. И увидела ее, прижавшуюся к мужу, ее волосы трещали в огне. Она подумала про себя; «Они ничего не почувствовали, они не страдали», — и как раз в этот момент их тела рухнули, провалились внутрь кровати, утратили всякую материальность. Может быть, это была всего лишь галлюцинация, сквозь слезы и огонь… И последняя картина, терзавшая ее память: рука отца, отделяющаяся от туловища и падающая на пол, словно горящее полено в глубине очага.

Она пришла в себя на больничной койке, дыша через прозрачную маску. Врач ласково заговорил с ней. Ее сестер и брата спасли, но предстояло еще опознать тела родителей. Она ведь старшая, не так ли? Через два дня перед ней открыли ящик в морге. Они лежали в обнимку: их не удалось разделить. Две черные массы, спаянные расплавившимися волокнами. Пожалуй, даже романтично.

Глядя на эту обугленную кучу, Хадиджа разрыдалась. С ней случился настоящий нервный припадок. Ее увели, стали успокаивать, ей говорили бесконечные слова утешения. Но ее душила ненависть. Копившиеся так долго бешенство и горечь наконец прорвались наружу. При виде неузнаваемых останков злость удвоилась. Они снова ушли от осуждения, от обвинения. Они оставили их одних в целом мире и опять увернулись от ответственности. Подлые сволочи! Она успокоилась в коридоре морга. Она до сих пор помнила голос врача. Только голос, не лицо. Мягкий голос, призывавший ее к спокойствию. Вечно этот поганый тон! И пустые слова.

Она думала, что с двумя чудовищами покончено. Она ошибалась. Психолог предупредил ее: подобный шок — он говорил о «гематоме сознания» — проходит нелегко. Он оказался прав. Она даже не заметила, что сама пострадала от огня. Во-первых, ожоги. На левом предплечье кожа еще долго оставалась грубой и складчатой, как у черепахи. Но, главное, ее словно выжгло изнутри. Каждую ночь пламя возвращалось. Отец смотрел на нее горящими глазами. И его рука падала снова и снова, разбивая ее сны, разрывая ей душу. Никто не замечал, что она горела заживо. Долгие годы Хадиджа была убеждена, что, подобно облученным в Хиросиме, принадлежит к поколению, пережившему атомную бомбардировку; у этих людей произошли изменения в генах, и они могли воспроизводить только раковые опухоли и рожать детей-монстров.

Огонь принес с собой и другие беды. Ей было всего шестнадцать лет: она не могла стать опекуншей над братом и сестрами. Она подала заявление о досрочном признании совершеннолетия: ей отказали. Детей распределили по разным приютам. Хадиджа старалась изо всех сил: каждые выходные она бежала в Трапп, где жил брат, потом в Мелен, где ее ждали сестры. Это не помогло. Через два года, когда ей наконец исполнилось восемнадцать, они стали чужими людьми. Они не признавались в этом друг другу, но каждый понимал, что встречи пробуждают в них лишь тяжелые воспоминания. О побоях. О наркотиках. О пожаре. И о двух палачах, изуродовавших их детство.

Хадиджа предоставила сестер и брата их новой судьбе. Для их же блага. Даже если это могло обернуться злом. Последний раз она видела Самира, своего маленького братика, в зале для свиданий тюрьмы Френ, куда его посадили за взлом в больнице. Во время посещения он рассказывал ей только, что будет участвовать в конкурсе рэпа в тюрьме. Хадиджа не слушала: она смотрела на него и тщетно пыталась найти в этом грубом лице черты маленького Самира, которого так любила, ласкала, защищала — того, у которого вечно не хватало зубов и которого она называла своим «любимым щербатиком». Она ушла, понимая, что больше сюда не придет.

Стена пламени сомкнулась за ее спиной.

Кто-то окликнул ее. Хадиджа заморгала: комната наполовину опустела. Она шла за ассистенткой неуверенно, еще во власти воспоминаний. Кабинет, где проходил отбор, оказался немногим лучше комнаты ожидания: куча картонок, старая мебель, застарелый запах табака.

За железным столом, развалившись на стульях, два парня в бейсболках беседовали вполголоса, рассматривая сваленные перед ними снимки. Они были похожи на двух подростков, изнуренных мастурбацией, перед кучей старых «Плейбоев». Хадиджа молча протянула свой портфолио — она уже давно не тратила слов зря.

Мужчины рассматривали ее фотографии. Она видела только козырьки их бейсболок. На одном красовался символ Нью-Йорка в виде переплетенных «N» и «Y», на втором — логотип пивной марки «Будвайзер». В мире моды, на определенном его уровне, символом надежности считается проявление мещанства. Эквивалент иронии в мире, где отсутствует юмор.

Закончив просмотр, парни захихикали. Хадиджа подскочила:

— В чем дело?

Один из двоих поднял голову: загорелая кожа, трехдневная щетина. Он вытащил один из снимков, вложенных в альбом, и прочел написанное на нем имя:

— Твои фотографии вовсе не так плохи, Ка-диджа.

— Ха-ди-джа, — поправила она, подчеркивая первый слог. — Мое имя произносится «Ха-ди-джа».

— Да-да, — пробормотал он, потирая затылок. — Но твой портфолио похож на каталог готового платья…

— Что вам не нравится?

— Постановка кадров, макияж, ты. Все!

Хадиджа почувствовала, что огонь возвращается, потрескивает под кожей.

— Что я должна сделать?

— Сменить фотографа.

— Но это мое агентство…

— Ну, так поменяй и агентство. С бровями ты собираешься что-то делать?

— С бровями?

— Объясняю: есть специальные машинки. Есть воск. Или пинцет для эпиляции. Нельзя же оставлять эти заросли над глазами.

Мужчина не смеялся. В его голосе чувствовалась усталость. Наверное, с утра он унижал уже пятидесятую девушку. Второй по-прежнему листал фотографии, шелестел страницами.

В ее мозгу словно сверкнула молния: она увидела своего отца, лежащего на диване в гостиной, по вечерам он так же шелестел страницами журналов, уставившись в одну точку, ожидая, когда наступит время для очередной дозы…

Эта галлюцинация помогла ей вернуться в обычное состояние — состояние постоянного бунта, поддерживавшее ее, словно титановый каркас. Она улыбнулась и забрала свой портфолио. Теперь, более чем когда-либо, она хотела понравиться им, соблазнить их.

Она одержит над ними победу на их же территории.

Скоро настанет их очередь сгорать от желания.

Их тела превратятся в горящий факел.

12

Проходили дни, а распорядок не менялся.

Пять утра, подъем.

Темно-синяя ночь в слуховом окне. Поднявшись на цыпочки, Жак мог видеть другие строения. В окнах мелькали огоньки. Раздавались первые звуки — люди кашляли, мочились, умывались. Начинался шум, пока приглушенный, пронизанный звяканьем, воркотней, криками. Огромный зверь просыпался.

Шесть часов, свет.

Анемичная вспышка шестидесятиваттных лампочек. Тупая боль под веками. Контрапунктом — шаги надзирателей по коридорам, стук в каждую дверь, беготня по двору. Время, когда подступала тошнота. Жак понемногу осознавал каждый раздражитель, и все они были непереносимы.

Стены, давящие на психику. Удушающая жара. Беготня тараканов вдоль его матраца. И запахи. Несмотря на все попытки поддержания чистоты, Канара загнивала. Каждый камень, каждая плитка, каждая трещина источали влагу. Даже в разгар сухого сезона все предметы хранили память о муссоне.

Добавлялись и другие запахи: моча, дерьмо, пот… Казалось, в этих стенах органические испарения, слившись воедино, усиливались, сгущались. Потом появлялся запах жратвы. Тяжелый, жирный, вялый. Везли завтрак. Но до него предстояло еще несколько испытаний.

Семь часов.

Перекличка.

Тюремная болезнь. Ритуал переклички — по-малайски muster — повторялся пять раз в день. Это была уже не собственно проверка, а заклинание, призванное помешать чьему-то отсутствию или малейшей попытке побега.

Сухие щелчки задвижек. Хлопанье дверей. Глухой звук шагов. Со временем эти звуки становились такими же знакомыми, такими же личными, как биение собственного сердца. Сбор под большой галереей. При виде всех этих людей Жака все сильнее одолевала тошнота. Все в белых футболках, сидящие на земле, напоминающие мятые куски бумаги. Две тысячи заключенных, по группам, по кучкам. Низведенные до номеров.

Семь тридцать.

Национальный гимн под лучами солнца.

Потом наконец завтрак. Заключенные поднимались, разбредались, чтобы снова выстроиться в очередь вдоль здания столовой. Потом муравейник рассыпался по двору — маленькие точки, сосредоточившиеся на утренней похлебке.

Жак пользовался этим моментом, чтобы забежать в душевую. Прихватив свою gayong (пластмассовую коробку с мылом, зубной пастой и всем необходимым для бритья), с полотенцем и сменной футболкой на плече он входил в это помещение, расположенное в трехстах метрах от столовой. В камере у Реверди был свой душ и к этому времени он уже успевал помыться. Но ему нравились это здание без крыши, это мгновение одиночества среди больших цистерн с водой. Здесь он мог удовлетворить свою тягу. Тягу к воде…

Восемь часов.

Распределение нарядов.

Каждую неделю задания менялись. Сейчас, в конце февраля, требовалось очищать решетки и ограду тюрьмы, чтобы потом специально вызванные рабочие могли наложить на них новый слой антикоррозийной краски. «Добровольцы», завязав лица тряпками, скребли, обдирали, шкурили и постепенно покрывались ошметками железа, так что к концу работы почти сливались с металлическими решетками.

Девять часов, конец нарядов.

Открытие мастерских.

Эрик предупреждал: находясь в предварительном заключении, Реверди не имеет права работать там. Он оставался со стариками, больными, калеками. Жара набирала силу. Шли часы, и она становилась неконтролируемой, беспредельной частью существования. Жак устраивался под галереей, оберегая свое одиночество, стараясь не слушать треп других, тараторивших каждый на своем языке. Сплетни, слухи, истории об амоке и криссе — малайском кинжале с изогнутым лезвием, о котором говорили, что он жаждет крови.

В десять часов он приступал к физическим упражнениям.

Разминка. Упражнения для брюшного пресса. Отжимания. Потом гантели: здесь мастерили гири из камней. Как правило, заключенные качают мышцы, чтобы выйти на волю более сильными, более опасными. А зачем это нужно ему? Философский вопрос: он хотел умереть в самой лучшей форме. Кроме того, это позволяло ему наслаждаться настоящим, поддерживать тело в тонусе. Чувствовать силу, затаившуюся под кожей, словно свет, словно священное масло, пропитавшее каждый мускул, каждую частичку его кожи…

Тренировки у всех на виду были полезны еще в одном отношении. Они показывали его физическую силу. Занимаясь, он ощущал взгляды, устремленные на него из окон мастерских. Даже надзиратели уголком глаза наблюдали за этой демонстрацией силы.

Одиннадцать тридцать.

Новая перекличка.

Полдень.

Обед.

Он ел нехотя, без аппетита, но неизменно и очень тщательно подсчитывал калории. Еда здесь превращалась в акт выживания. С помощью Джимми он сумел улучшить свой рацион: каждый день дополнительно то фрукты, то сахар, то молоко.

Два часа дня.

Возвращение в мастерские.

Для него — время сиесты. Самое тяжелое время. Огромные нервные мухи бились о его лицо, нарушая тишину, искали его глаза. Жак, сонный, низведенный, как и остальные, до положения инертной личинки, ложился на землю, уже не отличая мух от людей на белом фоне двора.

Три тридцать.

Новая перекличка.

Номера, поднимающиеся руки, бормотанье… Это действовало гипнотически на всех, кроме Жака. Он пробуждался. Он сердился на себя за то, что позволил себе расслабиться. Теперь он ощущал собственное тело, еще функционировавшее, еще жившее среди всех этих зомби. Не видимая никому машина, работавшая тайно, несмотря на жару, на надзор, на присутствие остальных. Он не умер. И до самой последней секунды его будет переполнять размеренная — и неистребимая — жизненная сила.

Четыре часа.

Ужин.

Начиная с четырех пятнадцати — свободное время. Свободное от чего? По мере того, как жара ослабляла свои тиски, двор оживал. Начиналась тюремная торговля. Кто-то занимался обменом; кто-то выторговывал поблажки у надзирателей; кто-то набирал всякие безделушки в лавчонке, устроенной под навесом. И главное, заключенные торговали наркотиками. Здесь проявлялась внутренняя логика тюрьмы, основанная на полной коррупции. Ты можешь получить все, лишь бы имелись деньги или что-то на обмен. По договоренности с Джимми Реверди получал деньги, но не злоупотреблял ими. Ни транзистор, ни плитки шоколада не могли удовлетворить его желаний. А уж менее всего доза.

Шесть часов вечера.

Возвращение в камеры.

Когда за Жаком закрывалась дверь, он застывал, как будто не верил в происходящее. Неужели он действительно прожил еще один день? Впереди было худшее. Двенадцатичасовая ночь. Взаперти в четырех стенах, ничего не делая. В эти моменты он ненавидел свою камеру. Сейчас она воняла смертью и плесенью сильнее обычного. Его подстерегал подземный мир, невидимый, населенный всякой нечистью, насекомыми и крысами.

В этот вечер он, сам того не желая, бросил взгляд на слуховое окно. Ослепительный свет дня еще проникал через него. Он вспомнил хижину в бамбуковых зарослях. Свою последнюю Комнату. Он вспомнил, как оплошал в своих поисках, поддавшись панике, поддавшись…

В ту секунду, когда в его мозгу всплыло слово «безумие», он упал на пол, словно у него подломились ноги. Он подкатился к стене, пытаясь подавить рыдания. Он отдал бы что угодно, чтобы найти какой-то смысл существования, жизни — хотя бы на несколько оставшихся ему месяцев.

Щелчок замка заставил его поднять голову. Дверь камеры открылась:

— Jumpa!

13

Джимми Вонг-Фат выглядел как обычно. Некоторая небрежность в дорогом костюме, красный портфель и чашка кофе. Жак не мог не признать, что этот толстяк стал его единственным развлечением.

— У меня скверные новости, — начал он. — Я получил первый отчет психиатров из Куала-Лумпура, опрашивавших вас в ходе первой экспертизы. Я возлагал большие надежды на этот отчет, но он для нас неутешителен. По их мнению, психически вы здоровы. Полностью отвечаете за свои поступки.

— Я тебя предупреждал.

Джимми ходил вокруг стола — сегодня он потел меньше, чем прежде. Жак снова был прикован к полу.

— По-моему, вы не понимаете, — прошипел Джимми. — Если я не найду какую-то зацепку, все равно какую, все пропало. Это высшая мера!

Реверди хранил молчание: ему не хотелось повторять то, что он уже говорил. Он предпочел сменить тему:

— Ты принес мои книги?

Вопрос застал адвоката врасплох. После недолгих колебаний он начал рыться в большой сумке, стоявшей возле стола. Реверди решил положиться на китайца: он дал ему доверенность на пользование одним из своих банковских счетов.

Вонг-Фат выложил на стол стопку книг. Жак пробежал взглядом по корешкам: Канджур, Йога-Сутра, «Рубайят» суфиста Маулана…

— Тут не все.

Адвокат вынул лист бумаги и развернул его:

— Иерусалимская Библия. Проповеди Майстера Экхарта. «Эннеады» Плотина. И где, по-вашему, я должен искать подобные книги?

— Они переведены на английский.

Джимми сунул список в карман.

— Представьте себе, я это знаю. Я их уже заказал. — Он снова полез в сумку. — По крайней мере, мне удалось найти штаны вашего размера.

Он с довольным видом выложил на стол аккуратно сложенные брюки и, усевшись, прикрыл их руками.

— Вернемся к серьезным делам. Вы продолжаете лечение?

— Лечение?

— Предписания доктора Норман. Вы должны каждый день принимать анксиолитические препараты. Я хочу знать, следуете ли вы этим указаниям. И встречаетесь ли вы каждую среду, как это предполагалось, с психиатром из Ипоха. В этом плане все в порядке?

Жак подумал об Эрике, торговавшем его пилюлями: он так и не принял ни одной. Что касается тюремного психиатра, он видел его всего раз и путал с экспертами, которых присылал Джимми, — это были тамильцы, и они задавали ему одни и те же неконкретные вопросы.

— Все идет помаленьку.

— Очень хорошо. Тот факт, что вы проходите лечение, говорит в вашу пользу.

Реверди кивнул. Вонг-Фат поднял указательный палец:

— Но есть и хорошая новость. Родители Перниллы Мозенсен прислали в Джохор-Бахру датского адвоката для подачи гражданского иска. И есть еще какая-то ассоциация, по-моему немецкая, которая идет с ним ноздря в ноздрю. Они пытаются снова открыть камбоджийское дело. Уверяю вас, зампрокурора не в восторге. Он начинает испытывать неприязнь к обвинению. Для нас это очень хорошо.

Реверди слушал эти нудные рассуждения вполуха. Он решил немного поддеть этого клоуна:

— Когда ты онанировал там, у папаши, ты пользовался насекомыми?

— Я пришел сюда по долгу службы. Вам не удастся втянуть меня в…

— А когда ты трахаешь маленьких девочек, смотришь, какого цвета у них кровь?

Адвокат прошипел «Ну, хватит» и поджал губы. Потом закрыл свой портфель. Обиженный школьник. Реверди спросил:

— Мои откровения тебя больше не интересуют?

Китаец широко раскрыл глаза. Сумятица, царившая в его мыслях, выразилась в нервных подергиваниях лица. Жак улыбнулся ему:

— А если я скажу тебе, что это не я убил Перниллу Мозенсен?

— Что?

— Ребенок.

— Что вы такое говорите?

Реверди обхватил плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Цепи, позвякивая, обвились вокруг его тела.

— Ребенок-стена, — прошептал он. — Ребенок, сидящий во мне… ребенок, задерживающий дыхание…

Вонг-Фат нагнулся, как нагибается священник к окошку исповедальни:

— Повторите, пожалуйста.

— Помнишь мою проплешину? — Он говорил, обхватив голову скрещенными руками, его затылок был обращен к Джимми. — Помнишь, я говорил тебе о пережитом шоке? — Из-за того, что он опустил голову к груди, голос звучал приглушенно. — Именно в то время родился ребенок-стена…

Он сжал руками голову:

— Благодаря ему я смог убежать от них.

— Убежать? От кого?

— От лиц… за ротанговой перегородкой. От лиц, проникавших мне под кожу. Без этого ребенка я стал бы…

— Кем? Кем бы вы стали?

Реверди поднял голову и широко улыбнулся:

— Забудь. Я пошутил.

Китаец побледнел как полотно. На его лице снова выступил пот.

— Это невыносимо. Вы смеетесь надо мной. Я не понимаю вашего поведения. — Он схватил свой портфель и дорожную сумку. — Лучше поговорим в другой раз.

Он встал. Жак испытывал разочарование: исполненный им номер нисколько не позабавил его. Нет, эта гора жира ему совершенно неинтересна.

— Я чуть не забыл! Ваша почта.

Джимми покачал над столом большим пакетом из толстой коричневой бумаги:

— Просьбы об интервью. Предложения от адвокатов. Любовные письма. — Он захихикал. — Прямо звезда.

Реверди раздвинул края пакета двумя пальцами. Все письма, лежавшие в нем, были вскрыты.

— Ты их читал?

— Их все читали. Вы в Канаре, а не в «Шератоне».

Вонг-Фат обтер рукавом лицо. К нему вернулось самообладание.

— Директор тюрьмы запросил у вашего посольства переводчика, чтобы точно знать, о чем идет речь. Помимо оплаты перевода, мне пришлось выкупить все эти письма у надзирателей. Таковы правила.

Жак вытащил несколько писем:

— Возьми компенсацию с моего счета.

— Уже взял.

Адреса были написаны от руки. Его взгляд задержался на некоторых конвертах: аккуратные, округлые буквы. Явно написанные женщинами. Он прижал своими цепями пакет, не глядя на адвоката:

— Спасибо. До следующего раза.

14

В камере Реверди разложил конверты на полу. Навскидку — штук сто. Его захлестнула волна гордости. Он сидел в Канаре около трех недель, а почта уже приходила изо всех уголков Европы, главным образом — из Франции. Он аккуратно разделил письма на три категории, после чего погрузился в чтение.

Вначале — средства массовой информации. Он быстро просмотрел просьбы об интервью. Эту группу завершали четыре послания от издателей: «Почему бы вам не написать воспоминания?» Еще быстрее он пробежал глазами следующую кучку — письма из официальных инстанций. Французское посольство направило ему несколько запросов, выясняя, почему он молчит. Кроме того, ему пересылали письма от французских адвокатов: «специалистов» по международному праву, уже ведших более или менее похожие дела — дела европейцев, арестованных в Юго-Восточной Азии за контрабанду наркотиков и предлагавших ему свои услуги. Некоторые из них даже уточняли, что готовы отказаться от гонорара. Их намерения были совершенно ясны: защищая Реверди, они гарантированно оказались бы в центре внимания на время процесса. Несколько писем из гуманитарных ассоциаций, желавших убедиться, что условия его заключения соответствуют норме. Со смеху умрешь!

Он швырнул всю эту дребедень в угол.

Затем перешел к письмам от частных лиц. Они возбуждали куда больше, независимо от настроя: ненависти, заботы, восхищения, любви… Чтение этих писем заняло более часа. И снова разочарование. Одно глупее другого. Оскорбительные или доброжелательные слова, все одинаково ничтожные.

Но его интересовала форма. То, что можно прочесть между строк, за словесными вывертами. За каждой запятой он чувствовал страх, возбуждение, влечение. Кроме того, ему нравилось изучать почерки — след руки на бумаге, намек на дрожь в конце каждого слова. Словно бы эти женщины — а практически все письма были от женщин — что-то шептали ему на ухо. Или касались его кожи. Как листья бамбука. Он закрыл глаза, позволил воспоминаниям растечься по телу. Листва. Шепот. Дорога, по которой надо пройти…

Потом он вернулся к началу, подробно изучая каждое письмо при слабом свете лампочки. Он считал орфографические ошибки, синтаксические погрешности. Банальность текстов его удивляла. А фамильярность тона раздражала. Они позволяли себе его ненавидеть, жалеть или — еще того хуже — понимать и любить, но неизменно переходили на очень интимный тон. Чересчур интимный.

Одно из писем этого рода оказалось уж совсем из ряда вон выходящим. Оно просто поражало своей наивностью. Он прочел его несколько раз, испытывая при этом двойственную радость: презрение мешалось со злостью.

Париж, 19 февраля 2002 г.

Дорогой месье,

Меня зовут Элизабет Бремен. Мне двадцать четыре года, я работаю над диссертацией на степень магистра на факультете в Нантерре (Парижский университет-10). Моя тема — это построение профиля, метод, который во Франции называют «психологическое содействие анкетированию». Суть его состоит в определении психологического профиля убийцы на основании анализа обстоятельств совершения преступления и других данных, имеющихся в распоряжении следствия.

В ходе моих изысканий, в частности, во время встреч с многочисленными заключенными, я поняла, что на самом деле предмет моей диссертации — это всего лишь подступ к теме, которая действительно интересует меня: побуждение к совершению преступления.

Итак, в последние месяцы я пришла к решению изменить тему своей работы. Сосредоточить внимание на самих заключенных и попытаться установить их психологический профиль, независимо от каких-либо соображений морали или уголовного права. Я даже надеялась составить своего рода «метапрофиль», отследив, на основании их историй, их личных особенностей, характера совершаемых ими преступлений, общие для всех них характеристики…

Десятого февраля, в разгар моих исследований, я прочла первые статьи о вашем аресте и связанных с ним невероятных обстоятельствах. В тот же момент я приняла решение: посвятить диссертацию исключительно… вам.

Конечно, такая направленность будет невозможной без вашего согласия, иными словами, без вашей помощи. Я не могу браться за такую работу, не будучи уверенной, что вы согласитесь ответить на мои вопросы…

Жак прервал чтение. Мало того, что она хладнокровно причисляла его к серийным убийцам, так она еще делала это в письме, доступном для посторонних глаз, еще до начала процесса! Большая часть авторов писем, разбросанных по полу, делала то же самое, но это письмо превосходило все остальные своим простодушием, граничившим с идиотизмом.

И далее в том же роде на нескольких страницах:

К сожалению, я не располагаю большими средствами и не могу позволить себе поехать к вам, но всяком случае, прямо сейчас. Но я уже представляю себе вопросник, который мог бы нам позволить установить первый контакт. Я хотела бы прислать его вам как можно скорее.

Час от часу не легче: она без обиняков требовала от него исповеди! Почему бы не чистосердечного признания? Он продолжал читать, захваченный ее дуростью:

Поймите, почему я обращаюсь к вам: мне кажется, что я, благодаря своим познаниям в психологии, сумела уловить то, чего другие не только не почувствовали, но даже не заподозрили.

Кроме того, с помощью вопросов и комментариев, которые я вам тут же вышлю, я могла бы помочь вам лучше разобраться в самом себе. Я еще не дипломированный психолог, но я могу помочь вам легче перенести некоторые откровения…

Реверди скомкал листок в руке: злость поднималась в нем жгучими волнами, почти душила его. Попав в эту тюрьму, он оказался открыт для всех взглядов, для всеобщего любопытства. Узник зоопарка, выставленный на обозрение любого кретина. Он закрыл глаза и попытался найти в себе хоть каплю спокойствия, чтобы умиротворить свое тело и свой разум.

Когда к нему вернулось самообладание, он расправил листок и продолжил чтение: ему хотелось понять, до каких пределов простирается человеческая глупость.

Но его ждал сюрприз: последняя страница оказалась намного интереснее. Внезапно он почувствовал в ней верный тон, резко контрастировавший с претенциозностью начала письма. Студентка осмелилась провести сравнение между глубоководными погружениями и убийствами:

Может быть, я захожу слишком далеко и слишком спешу, но я улавливаю… — как бы это сказать? — некую аналогию между подводными глубинами и темными побуждениями, которым вы подвержены. В обоих случаях речь идет о мраке, о давлении, о противодействии. Но, кроме того, в определенном смысле, о барьере чистоты, о неизведанном курсе…

Как написать вам об этом? Я чувствую, что эти поступки и эти погружения объединяет одна страсть к исследованию, к преодолению самого себя. И главное, то же головокружение, то же непреодолимое искушение.

Я хотела бы уловить это головокружение, ощутить его рядом с вами, чтобы встать на вашу точку зрения. Я хочу не судить, а разделять.

Если мне повезет и вы согласитесь повести меня, взять меня за руку, чтобы вместе опуститься на глубину, я буду готова услышать все. Дойти вместе с вами до самого конца.

Эти сбивчивые слова не означали ничего особенного, но Жак различал в них некую искренность. Эта девушка душой и телом была готова отправиться вместе с ним в путешествие к сумеркам. Своим инстинктом хищника он даже улавливал определенную двойственность между этими строчками. Может быть, эта «белая гусыня» на самом деле не так чиста, как кажется…

Он понюхал исписанный от руки листок: надушен. Аромат женщины. Вернее, девушки, играющей в женщину. Он был готов держать пари — это «Шанель». Номер пять. Да, Элизабет не просто хотела испытать страх, она хотела зажечь его, соблазнить своей готовностью следовать за ним даже в его логово.

Он кинул письмо на пол и уставился на эту кучу пошлости, нескромности, орфографических ошибок. Тараканы уже прокладывали себе дорожку среди смятых бумажек. В камерах выключали свет.

Девять часов вечера. Жак отпихнул ногой кучу писем и вытянулся возле стены. Злость улеглась, но горечь осталась. Он насмехался над смертью, но впервые ощущал, как он одинок, не понят, понимал, что его «работа» умрет вместе с ним.

Подсознательный импульс прервал его размышления. Его мучила какая-то деталь, которую ему никак не удавалось определить. Он поднялся и нашарил электрический фонарик. Зажав его зубами, чтобы руки оставались свободными, он начал рыться в груде бумаг. Через несколько секунд он нашел письмо Элизабет Бремен. Что-то ускользнуло от него, но что именно?

Он быстро перечитал письмо; ничего нового. Он нашел конверт, заглянул внутрь: пусто. Он осмотрел его со всех сторон. На обороте он увидел адрес отправителя.

Элизабет Бремен указала не свой личный адрес, а адрес почтового отделения в Девятом округе Парижа, куда ей следовало писать «до востребования».

Вот деталь, которую он искал. Несмотря на красивые слова, несмотря на желание сблизиться с ним, студентка приняла эту меру предосторожности. Она боялась, как и все прочие. Она протягивала руку к хищнику через прутья клетки, но делала это с опаской.

Жак погасил фонарик и улыбнулся в темноте.

Ну что же, можно немного позабавиться.

15

Марк выработал определенную стратегию: не может быть и речи, чтобы хитрить с убийцей такого рода, чтобы задавать ему вопросы окольными путями. Жак Реверди отличался острым умом. Хищник с безошибочным инстинктом. Следовательно, удержать его внимание можно было единственным способом — атаковать его в лоб, разыграть невинность и позволить ему думать, что он управляет ситуацией.

Именно поэтому Марк так старался придать письму наивный характер. Вместе с тем в конце он позволил себе определенную двусмысленность. Может быть, Элизабет не такая уж идиотка, может быть, она не так примитивна…

Закончив сочинять текст, он занялся почерком. Пользуясь собственным архивом — в «Сыщике» он получал множество писем от женщин — он проводил долгие часы, вновь и вновь копируя послания своих корреспонденток, стараясь воспроизвести эти аккуратные буквы, постепенно вырабатывая у себя женский почерк.

После этого он купил бумагу для писем, достаточно дорогую, с тиснением, и выбрал авторучку.

Затем он решил придать письму некую личную нотку и надушил его — совсем чуть-чуть. Сначала он склонялся в пользу духов для молоденьких девушек, типа «Анаис-Анаис» от Кашарель, потом передумал. Элизабет, двадцати четырех лет, не должна пользоваться духами для подростков. Напротив, она выберет женский аромат, свидетельствующий о силе, зрелости и желании соблазнять. Он остановился на «Шанель № 5».

Письмо было готово, оставалось уладить последний, самый важный вопрос: адрес отправительницы. Дать собственный адрес он не мог. Он подумал было об абонентском ящике, но тогда письмо показалось бы слишком обезличенным. Он решил воспользоваться почтой «до востребования».

Настоящие проблемы начались как раз с почты. Этого следовало ожидать. Он всю жизнь ненавидел эту организацию — ее эмблему желтого цвета, бесконечные очереди, систему марок, этикеток, наклеек, больше подходящую для какого-нибудь детского кружка «умелые руки», чем для предприятия двадцать первого века. Почта хранила верность своему девизу: «Зачем делать просто, когда можно сделать сложно?»

«Договор о временном перенаправлении для частных лиц» — официальное название услуги «до востребования» — нельзя заключить, воспользовавшись первым попавшимся псевдонимом. Вообще-то подобного рода корреспонденцию можно получать только на свое собственное имя. Марк попытал счастья в другом почтовом отделении, сочинив на сей раз целую легенду: ему якобы надо заключить «договор о перенаправлении» от имени подруги, прикованной к постели в результате несчастного случая, и получать письма в этом отделении. Он сам будет приходить за ними.

Служащий скептически объяснил ему суть процедуры: подруга должна написать доверенность на его имя. Но, обратите внимание: в присутствии сотрудника почты, который выступит в роли свидетеля. (Марку казалось, что он видит дурной сон.) Тогда, и только тогда, он сможет заключить договор, но каждый раз Марку придется предъявлять два удостоверения личности: свое и своей подруги.

Марк вышел из почтового отделения ошарашенный, сжимая в руке так и не заполненные бланки. Обдумав все аспекты проблемы, он понял, в чем заключается основная сложность: ему нужно раздобыть паспорт или удостоверение личности какой-то женщины. После этого ему придется пользоваться в письмах только ее именем.

Но где взять такой документ? У него был солидный опыт краж и проникновений со взломом. Наследие эпохи папарацци. Но он не собирался вламываться в первую попавшуюся квартиру. Он решил было пойти в бассейн и взломать шкафчик какой-нибудь купальщицы. Однако о том, чтобы впутывать в эту историю реально существующую женщину, и речи идти не могло. В конце концов, он ведь собирался поставить ловушку на убийцу. Заманить его в западню.

На следующее утро, едва он проснулся, его осенило. Надо украсть паспорт у туристки — женщины, находящейся во Франции проездом. На ум пришел университетский городок, расположенный возле ворот Жантильи: там обитала основная масса иностранных студентов Парижа. Он отправился в кампус: нагромождение разных архитектурных стилей напоминало знаменитые всемирные выставки прошлого века. На его пути встретились итальянский палаццо, английская усадьба, лютеранская церковь, цепочка галерей с латинским орнаментом, кирпичные фасады, террасы с африканскими фигурками. Куда пойти? В спальный корпус? И когда действовать? Среди бела дня?

Идея: раздевалка какого-нибудь спортивного сооружения.

Он нашел гимназию искусств и ремесел, в южной части кампуса. Проскользнул в коридор, через зарешеченные окна увидел внизу помещение, выложенное зеленым линолеумом, испещренным следами. Вот удача: как раз в это время шел волейбольный матч. Между женскими командами! Он нашел раздевалку, она оказалась не заперта.

Напротив рядов вешалок стояли железные шкафы с висячими замками. Он принес с собой все необходимое. Сунул отвертку в первую попавшуюся металлическую петлю и свернул ее. Сначала он не нашел ничего. Но уже в третьем шкафчике обнаружился паспорт — немецкий. Украденные секреты, запахи женщин, попадавшееся на глаза белье — все это так возбуждало Марка, что он продолжал вскрывать один шкаф за другим. Он разглядывал другие паспорта, студенческие билеты… И наверное, в десятом шкафу он нашел клад. Нежданная удача: шведский паспорт, а имя владелицы… Элизабет!

Он схватил документ в бордовой обложке. Порылся в сумке и вытащил студенческий билет на то же имя, с адресом университетского городка. На лицо он и не взглянул. Имя подходило идеально: Элизабет Бремен.

Назавтра он пришел во второе почтовое отделение, на улицу Ипполит-Леба, туда, где служащий объяснил ему, как следует поступать. Маленький азиат, волосы стянуты в «конский хвост». Он скривил рот:

— Вы не сделали то, что полагается. Надо, чтобы наш сотрудник…

Марк не дал ему закончить фразу: он просунул под стекло паспорт и студенческий билет Элизабет.

— Она живет в университетском городке. Это настоящий лабиринт.

— А что с ней случилось? — спросил служащий уже более дружелюбно.

— Бедро. Сломала бедро. В волейбол играла.

Служащий недоверчиво покачал головой, рассматривая документы. За Марком выстраивалась очередь. Азиат посмотрел на него:

— Кое-что в этой истории мне не ясно. Вы хотите получать корреспонденцию, приходящую на имя этой девушки. Ладно. Но почему не по своему адресу?

Марк предвидел такой поворот дела. Он пригнулся к стеклу и красноречивым жестом положил перед собеседником свою левую руку. На безымянном пальце красовалось обручальное кольцо. Этим трюком он уже пользовался раньше, во времена «взломов», чтобы внушить доверие.

— На мой адрес — это слишком сложно.

— Сложно?

Марк трижды постучал по стеклу своим кольцом. Собеседник опустил глаза, кажется, он понял.

— Ну, мы договорились?

Служащий заполнил графы бланка, предназначенные для персонала.

— С вас девятнадцать евро.

Марк заплатил, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Отдавая ему кучу квитанций, служащий сказал:

— Когда будете приходить за письмами, обязательно имейте при себе эти документы. Нет паспорта — нет письма. Ясно? И подходите ко мне: я отвечаю за корреспонденцию «до востребования».

Потом он подмигнул ему, как сообщник. Выйдя на улицу, Марк должен был бы испытывать радость. Но в глубине души его терзала тревога. Он в смятении ждал развития событий.

Начиная с первого марта он ежедневно приходил на почту.

Это была полная глупость; письмо из Парижа в Малайзию идет минимум десять дней. Потом администрация исправительного учреждения собирает письма для раздачи заключенным. Потом, в случае, если Жак Реверди решит ответить на письмо, надо отсчитать еще дней десять — пятнадцать, пока ответ доберется до Парижа. Иными словами, на все про все уйдет более трех недель при самом оптимистичном раскладе. А он отправил письмо двадцатого февраля.

И тем не менее каждое утро какая-то магическая сила влекла его на улицу Ипполит-Леба. Почтовый служащий (вьетнамец по имени Ален) уже привык к его посещениям и расслабился. Он даже позволял себе кое-какие шутки. «Здравствуйте, мадемуазель!» — кричал он при виде Марка. Или же произносил из-за своего стекла тоном строгого полицейского: «Ваши документики!»

Его шуточки не смешили.

Дни шли, а ответ все не приходил.

На работе Марк без особого рвения занимался повседневными делами. Он освещал различные происшествия, описывал других ярких злодеев: душителя из Па-де-Кале, насильника на «ситроене»…

Однако дела у журнала шли все хуже. Продажи падали. Оправдывались предсказания Вергенса: неизбежность войны в Ираке стала очевидной, и читателей занимала только эта проблема. В период кризиса люди уже не испытывают особого желания погружаться в мрачные и жестокие истории: им хватает реальной угрозы.

Девятого марта американцы так и не начали бомбардировки Ирака.

А Марк так и не получил письма.

В тот вечер он нанес визит Венсану.

В восемь часов он зашел в студию великана. Фотограф работал: снимал будущую манекенщицу для портфолио. Его деятельность уже превратилась в настоящее коммерческое предприятие. Венсан работал для агентств или напрямую с моделями, и в последнем случае ему платили наличными. С точки зрения налогового законодательства, дело подсудное.

Он довел до совершенства стиль, основанный на слегка размытых изображениях, приводивший в восторг агентства и журналы. Среди моделей даже ходил слух, что его фотографии приносят счастье…

Этот триумф поражал Марка. Дело, начавшееся как шутка, превратилось в золотую жилу. К концу зимы 2003 года великан, который в начале их знакомства ходил одетый, как английский парашютист, с мотоциклетным шлемом в руках, вечно вымазанных машинным маслом, стал одним из наиболее востребованных фотографов в Париже. Он даже купил для своей студии помещение в здании архитектурной школы на улице Бонапарт, в Шестом округе.

Марк незаметно вошел в полутемной помещение. Стоя за аппаратом, перед осветительными приборами, Венсан разглагольствовал о лучшем способе «отхода от очевидного». Ассистенты, парикмахерша, визажистка, стилисты благоговейно внимали ему, а юная девушка, похожая на мальчишку, стояла словно пригвожденная к месту ослепительными лучами юпитеров.

Венсан сделал знак, ясно говоривший: «На сегодня хватит». Один из ассистентов устремился к аппарату, извлек из него пленку так, словно это была священная реликвия. Другие бросились к генераторам. Вспышки еще мерцали, издавая протяжный свист. Заметив Марка, великан раскрыл объятия с преувеличенной страстью:

— Ты пропал или что?

Марк, не отвечая, провожал взглядом молоденькую манекенщицу, уходившую к раздевалке.

— Плюнь на нее, — сказал Венсан. — Эта из тех, кому все равно, с кем…

Он указал на кипу полароидных снимков на подсвеченном столе:

— У меня в запасе есть куда лучше, хочешь посмотреть?

Марк даже не взглянул в ту сторону. Венсан распахнул маленький холодильник, стоявший в глубине студии, возле проявочной,

— По-прежнему не в настроении, а?

Он подошел, открывая на ходу банку пива. Марк понял, что великан уже пьян. На теперешней работе ему не хватало адреналина, и он компенсировал его большими дозами спиртного. К вечеру Венсан выглядел просто устрашающе. Он пыхтел словно бык, его дыхание обжигало, не скрытый завесой волос глаз, воспаленный и болезненно блестевший, так и буравил собеседника. Однако именно фотограф произнес:

— Ты скверно выглядишь. Пойдем. Угощу тебя ужином.

В конце концов они оказались в ресторанчике на улице Мабийон. Марк любил такие местечки: толкотня, табачный дым, шум. Жар множества человеческих тел или общий гвалт вполне могут заменить беседу. Но Венсана это не останавливало: он вел монологи на тему собственного будущего и при этом глушил пиво — кружку за кружкой.

— Ты отдаешь себе отчет? — ревел он. — Две мои девочки перешли прямиком на сорок процентов! Благодаря моим фоткам. Говорю тебе: размытые фотографии — это манна небесная. Я решил, что теперь могу быть и агентом. Я бесплатно делаю им первые снимки, а потом беру проценты с получаемых контрактов. Я ничем не хуже агентств, которые, в любом случае, ни хрена не делают. Я волшебник. Я провозвестник!

Он говорил это тоном соблазнителя, который собирается стать сутенером. Марк с улыбкой поднял стакан с газированной водой и посмотрел на Венсана:

— За размытость!

В ответ великан поднял свою кружку:

— За сорок процентов!

Они расхохотались. А у Марка в голове в это время вертелся один-единственный вопрос: есть ли у Элизабет шанс получить ответ от Жака Реверди?

16

— Это из Малайзии.

Вьетнамец сиял улыбкой. Он просунул под перегородку из плексигласа конверт. Марк схватил его, кусая губы, чтобы не закричать. Смятый, испачканный конверт, явно вскрытый, а потом снова заклеенный, но именно его он и ждал: это было ответное письмо от Жака Реверди.

Когда под штампами и надписями, сделанными администрацией тюрьмы, он разглядел слова «Элизабет Бремен», написанные ровным наклонным почерком, он почувствовал, как его сердце застучало в другом ритме, словно провалилось в самую глубину грудной клетки. Он поспешно распрощался с Аленом и побежал домой.

Там он запер дверь, затянул шторы на окнах и устроился за письменным столом. Он зажег маленькую галогеновую лампу, надел хлопчатобумажные перчатки, которыми обычно пользуются при работе с фотографиями. Наконец, он вскрыл конверт резаком для бумаг, потом осторожно, словно имея дело с редким и хрупким насекомым, извлек из него письмо. Простой листок бумаги в клеточку, сложенный вчетверо.

Он расправил его на столе и с колотящимся сердцем начал читать.

Канара, 28 февраля 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Пребывание в тюрьме — всегда испытание: разврат преступников, изматывающая тоска, унижения и, конечно, страдания, связанные с лишением свободы. Развлечения здесь редки. Именно поэтому я хочу поблагодарить вас за ваше столь воодушевленное, столь красноречивое письмо.

Я давно уже так не смеялся.

Цитирую вас: «благодаря своим познаниям в психологии, сумела уловить то, чего другие не только не почувствовали, но даже не заподозрили». И еще: «с помощью вопросов и комментариев, которые я вам тут же вышлю, я могла бы помочь вам лучше разобраться в самом себе».

Элизабет, вы понимаете, кому написали? Можете ли вы хоть на мгновение представить себе, что я нуждаюсь в ком-то, чтобы «лучше разобраться в самом себе»?

Но прежде всего, подумали ли вы о последствиях своего письма? Вы обращаетесь ко мне как к убийце, чьи преступления уже доказаны. Вы забываете об одной детали: я еще не осужден. Суд надо мной еще не состоялся, и мою вину, насколько я знаю, еще предстоит доказать.

Напоминаю вам, что все письма, поступающие в тюрьму, вскрывают, прочитывают и фотокопируют. Вы с таким апломбом, с такой уверенностью описываете мои «темные побуждения» и мою «психологию», словно располагаете сведениями, свидетельствующими о моей виновности. Таким образом, ваше письмецо представляет собой дополнительную улику против меня.

Но главное не в этом.

Главное — в вашей наглости. Вы обращаетесь ко мне так, словно само собой разумеется, что я собираюсь вам ответить. Можете проверить: я уже многие годы не соглашаюсь на интервью. Я не давал никому ни малейших объяснений. Откуда у вас такая уверенность? Почему вы вообразили, что я буду отвечать на вопросы студентки, которая якобы собирается анализировать мои поступки?

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Что касается сравнения, проводимого вами между глубоководными погружениями и моими «побуждениями», знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Элизабет, убедительно прошу вас: играйте в психолога с молодыми правонарушителями из Френ или Флери-Мерожи. Специальные организации помогут вам войти в контакт с заключенными вашего масштаба, достойными ваших маленьких «практических работ».

Я больше не желаю получать писем такого рода. Повторяю вам: пребывание в тюрьме — это испытание. Достаточно тягостное само по себе, чтобы еще получать оскорбления от какой-то претенциозной парижанки.

Элизабет, прощайте. Надеюсь в дальнейшем не читать ваших посланий.

Жак Реверди

Долгое время Марк сидел неподвижно. Он не сводил глаз с листка в клеточку. Теперь он напоминал ему кулак, который только что впечатался ему в нос. Сильно, как кувалда.

Он чувствовал себя совершенно оглушенным. В голове царило смятение. Сбивчивые, противоречивые мысли расползались в разные стороны.

Что означало это письмо? Он что, действительно проиграл? Это первый и последний ответ от Реверди? Или напротив, несмотря на все оскорбительные слова, надежда еще сохранялась?

Он прочел письмо еще раз. Потом еще много раз. Наконец он понял: снаряд достиг цели. Аккуратные, филигранные буквы посылали ему знак ободрения. Да, он ошибся в форме, но убийца не захлопнул перед ним дверь.

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Марк попытался перевести: «Если вы хотите узнать правду, дойдите до самых истоков. Задайте мне правильные вопросы». Он, безусловно, грешил излишним оптимизмом, но не мог заставить себя думать, что Реверди потрудился написать Элизабет только для того, чтобы обидеть ее. К тому же между строк ныряльщик запускал и приманку:

… знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Этот человек не говорил: «Я невиновен». Он говорил: «Вы не понимаете». Разве это не способ возбудить ее любопытство? Марк чувствовал, как по его коже пробегает дрожь. Он был абсолютно уверен, что Жак Реверди — не простой серийный убийца, не просто человек с «навязчивой идеей убийства», каким его описал Эрик Шрекер.

За всеми убийствами крылось нечто общее.

Какой-то поиск.

Улыбка. Да, в конце концов он добился успеха. Лобовая атака вызвала раздражение преступника, но при этом заставила его реагировать. И это письмо представляло собой приглашение покопаться поглубже, задать новые вопросы, не ограничиваться поверхностным наблюдением.

Не снимая перчаток, Марк взял пачку бумаги и ручку, выбранные им для Элизабет. Надо ответить немедленно. Пока свежи эмоции. Надо, чтобы Элизабет объяснила ему, что готова изменить свой метод, что готова просто выслушать, понять, позволить повести себя…

Но вначале — покаяться.

17

Париж, 10 марта 2003 г., понедельник.

Дорогой Жак!

Я только что получила ваше письмо. Я просто убита. Простите ли вы мне мою неловкость? Как я могла быть такой дурой? Я никак не хотела причинить вам вред. И еще меньше — оскорбить вас…

Я не подумала о проблеме перлюстрации. Должна признаться, что совершенно не знакома с правилами и процедурами, принятыми в малайских тюрьмах. Мне очень неприятно, что из-за моей манеры выражаться мои слова могли быть истолкованы как подтверждение еще не доказанных фактов. И тут я должна признаться в своем полном невежестве: я точно не знаю, на каком этапе находится следствие. Мои сведения ограничиваются тем, что я сумела найти во французской прессе.

Простите, простите, простите… Я ни в коем случае не хотела усугубить ваше положение перед лицом правосудия.

Однако позвольте мне объяснить вам глубинные причины моего обращения к вам. Я знала вас задолго до случившегося в Малайзии, а также и в Камбодже.

Я знаю вас со времен ваших спортивных подвигов. Меня очень привлекает дайвинг: уже в восемь лет я смотрела и пересматривала «Голубую бездну». Я могла часами представлять себе, что значит ощущение глубины. Что можно испытать, погружаясь, не дыша, далеко за пределы, доступные обычному человеку. Уже в то время вы стояли на высшей ступени моей маленькой личной иерархической лестницы.

Сегодня вас обвиняют в убийствах. Вы не хотите говорить об этом: я уважаю ваше молчание. Но ваша личность не становится от этого более заурядной. Как ни парадоксально, поступки, в совершении которых вас сегодня подозревают, настолько далеки от ваших спортивных достижений, от вашего образа, проникнутого мудростью и покоем, что эта ситуация лишь усиливает мой интерес к вам. От этой гипотетической связи между синими глубинами и черной бездной, от невероятности перехода от добра ко злу у меня захватывает дух. Какой бы ни была правда, ваш путь, ваша судьба грандиозны.

Вот на что я надеюсь — мне следовало бы написать: вот на что я не смею надеяться. Чтобы вы доверили мне какие-то личные воспоминания, чтобы вы рассказали мне о каких-то событиях, запавших вам в душу. Все равно, о каких. Переживания, испытанные под водой. Воспоминания детства. Истории, связанные с Канарой… Все, что вы захотите, лишь бы эти слова стали началом какого-то обмена.

Ничто не может заставить вас написать мне. И у меня больше не осталось аргументов, чтобы убедить вас. Однако я уверена в одном: я могла бы стать для вас слушателем — другом, понимающим, внимательным. Речь больше не идет о студентке-психологе. Речь идет просто о молодой женщине, которая восхищается вами.

Никогда не забывайте, что я готова выслушать все. Только вы будете устанавливать пределы, границы для нашего общения.

Ведь бездны бывают самые разные.

И все они мне интересны.

В ожидании — трепетном — вашего ответа,

Элизабет

К концу письма Марк совершенно взмок.

Его руки в перчатках буквально плавились. Он несколько раз переписывал текст, лихорадочно, изо всех сил сжимая ручку. Ему никак не удавался почерк. Но теперь перед ним лежало письмо; настоящее письмо от Элизабет, написанное от руки. Перечитывая его, он отметил патетику, чрезмерную сентиментальность. Может быть, следует еще подумать перед тем, как отправлять его? Нет, он решил оставить все как есть. Это первая, непосредственная реакция. И Реверди должен почувствовать ее спонтанность.

Смеркалось. Был уже шестой час. Марк и не заметил, как прошел день. Он не слышал телефона, не думал о внешнем мире. Теперь, по мере того, как в квартире становилось все темнее, у него нарастало чувство, что его тоже захлестывают черные волны. Он отдавал себе отчет, откуда взялось это неприятное ощущение: на несколько последних часов он действительно перевоплотился в Элизабет.

Кофе, не раздумывая, кофе. Он выбрал итальянскую смесь, достаточно крепкую, включил свой хромированный автомат. Горький запах эспрессо успокоил его. Он с наслаждением предвкушал, как горячий напиток проникнет в нутро и поможет ему вырваться из этого транса.

Он выпил одну порцию, сразу же приготовил вторую. С чашкой в руке снова вернулся к столу, уже успокоившись, и еще раз посмотрел на строчки, написанные рукой несуществующей женщины. Пот просочился через перчатки, оставил следы на листке. Тем лучше: Реверди тоже заметит эту деталь. И представит себе, как нервничала Элизабет. Может, даже решит, что она плакала? Тоже неплохо… Марк вдруг подумал: а не стоит ли надушить и это письмо? Нет! Тут речь идет уже не о соблазнении, а об экстренной помощи.

Он запечатал письмо, надел куртку, нашарил ключи и взял конверт: надо поторапливаться, пока не закрылась почта. Он решил отправить письмо с пометкой «срочное». Пускай это выдает нетерпение корреспондента. Пускай конверт привлечет внимание тюремщиков в Канаре. Ему наплевать. Он не может ждать ответа еще месяц, — если этот ответ вообще придет.

Марк не пошел на улицу Ипполит-Леба. Ему не хотелось наткнуться на Алена. Он предпочел почтовое отделение на улице Сен-Лазар, в южной части Девятого округа. Войдя в помещение, он задержал дыхание. Как и в тот раз, когда отправлял первое письмо, он чувствовал себя так, словно погружался в неизвестность. Но сейчас он преодолевал новый рубеж давления, он опускался в темные ледяные воды.

18

— Gosor kuat sikit![3]

Жак Реверди стоял на коленях под палящим солнцем. Вооружившись железной щеткой и ведерком с жавелевой водой, он пытался стереть нестираемое: следы человеческого пота и жира, оставшиеся на одной из стен, окружавших тюремный двор. Следы, въевшиеся в бетон так же глубоко, как ракушки в камень. Несмотря на все его усилия, они даже не бледнели. Чтобы уничтожить их, следовало бы бурить, дробить, крошить камень отбойным молотком.

Раман смотрел на него сверху вниз. Ноги расставлены, руки сжимают ремень. Он бормотал ругательства сквозь сжатые губы, обещая, что скоро подкрепит свои слова дубинкой.

Реверди оставался безразличным. Его не задевали ни оскорбления, ни физическая боль. Он думал о куске стекла. Слова и удары проходили через него, как свет проходит через стекло. В такие моменты он превращался в призму, разлагавшую спектр собственных реакций, отсекавшую те из них, которые могли бы его ослабить: стыд, боль, страх…

— Celaka punya mat salleh![4]

Удар ноги по ребрам. Кожа горела так, что он едва почувствовал новую боль. Страдание, разлитое в воздухе, смягчило новый удар. Реверди бросил взгляд через плечо. Раман снова принялся отмерять шаги вокруг него. Он сжал зубы, снова взял щетку и мысленно представил себе портрет человека, встречи с которым пытался избежать с момента прибытия в Канару.

Абдалла Мадхубан Раман, пятидесяти двух лет, отец пятерых детей, мусульманин-фундаменталист, настоящая квинтэссенция деспотичности и садизма. Еще в Камбодже Реверди сталкивался с жестокими надзирателями. С охранниками, считавшими грубость неотъемлемой составляющей своей работы. Раман не имел ничего общего с этой умеренной разновидностью тюремщиков. Чужие страдания возбуждали малайца. Он жаждал их. Это был самый настоящий психопат, более опасный, чем все убийцы, содержавшиеся в Канаре, вместе взятые.

Кроме малайской, в его жилах текла и тамильская кровь. На его черном лице выделялся нос с крупными, как у быка, ноздрями. Зрачки были еще чернее лица, в целом же его приплюснутое лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало лицо австралийского аборигена.

Негодяй был высок — почти метр восемьдесят пять, редкий рост для Малайзии, и, несмотря на жару, постоянно носил темную куртку с галунами, схваченную в талии ремнем, из-под которого ее полы расходились жесткими складками. С ремня свисал целый набор орудий устрашения — пистолет, электрическая дубинка, граната со слезоточивым газом, ключи… Рассказывали, что он выбил одному заключенному глаз ключом от последней двери — той, что вела на волю.

Религиозный фанатик, член запрещенной секты «аль аркам», Раман был в то же время гомосексуалистом, причем пребывающим в состоянии постоянного возбуждения. Эрик предупреждал об этом Жака, но оказалось, что аппетиты Рамана превосходили самые худшие ожидания. Мерзавец думал только о сексе. Его окружала банда единомышленников — тюремщики той же сексуальной ориентации, любители накачанных мышц и боевых искусств. Жесткие извращенцы, любившие мучить людей и разбивать им лица в кровь, которым Раман «платил» свежей плотью. Крики, доносившиеся по вечерам из душевых, приводили в ужас всех заключенных. Но Эрик ошибался; жертв там не насиловали. Их просто избивали до потери сознания. После этого тюремщики, опьяненные запахом крови, совокуплялись друг с другом.

В такие моменты главный мучитель первым выходил из проклятого строения, покачиваясь, ослепленный солнцем и угрызениями совести. Все в ужасе наблюдали за ним издали, ожидая новых репрессий.

— Стой! — рявкнул Раман за его спиной. — На сегодня хватит.

Жак отлично понимал, что его статус западной звезды обеспечит ему особый режим. Сегодняшний утренний наряд ознаменовал собой начало развлечений.

— Завтра займешься другой стеной, — распорядился охранник, подходя поближе. Взгляд его угольно-черных глаз обежал двор. — Не желаю больше видеть ни одного пятна от пота на этих чертовых стенах!

Реверди встал и посмотрел в глаза тюремщику. Потом прошептал по-малайски:

— Один-ноль не в твою пользу, приятель.

Раман моментально выхватил дубинку и ударил Реверди по обнаженному телу. Тот едва успел согнуть руку, чтобы защитить ребра.

— Здесь счет веду я!

Реверди не опустил глаза. Раман снова поднял дубинку, потом внезапно улыбнулся, показав неестественно-белые зубы, словно придумав какое-то новое жестокое развлечение.

— В тот день, когда тебя повесят, ублюдок, ты уже ни на кого не сможешь так пялиться. Тебе натянут на голову колпак, и это будет последнее, что ты увидишь.

Жак медленно покачал головой:

— А ты знаешь, что у повешенных встает, как у козлов? То-то пососешь тогда, лапочка.

На его тело обрушился новый удар. В последнюю секунду Реверди отпрянул в сторону, и удар пришелся во впадину плеча. Левая ключица хрустнула. Боль пронизала его наискосок, дошла до лопатки. Он отступил, пошатнулся, но не упал. На глаза навернулись слезы, но он небрежным жестом бросил щетку в ведро:

— Обещаю, когда я выйду отсюда, ты уже не будешь обладать такой властью.

Раман нажал было кнопку, посылающую электрический разряд в дубинку, но остановился. К ним приближались другие заключенные. Они не сводили глаз с охранника и француза. Ими владело ощущение смутной надежды. Все замерли в ожидании дуэли на высшем уровне, между двумя мужчинами, двумя гигантами — Белым и Черным.

Но охраннику хватило ума не брать на себя подобный риск. Он повесил дубинку на пояс и молча удалился. Его шаги звучали так хрустко, так механически, что казалось, ноги у него одеревенели. По мере того, как он отходил, его силуэт растворялся в белом мареве.

Одиннадцать часов утра.

Жак поднимал гантели, чувствуя при каждом движении ту же боль. Ключица: сломана или нет? Пытаясь найти ответ, он продолжал поднимать камни. Он хотел заглушить одну боль другой, той, которую он провоцировал сам, истязая собственные мышцы.

Его окликнул чей-то голос. Реверди сразу прекратил тренировку, вытянул руки, лежа на скамье. Интересно, кто это осмелился потревожить его в такой момент? Он напряг мышцы, медленно положил гантели на подставку и сел, истекая потом.

Tengku.

Реверди должен был бы догадаться, что это именно он. Только этот мальчишка мог быть настолько глуп, чтобы прервать его в самый разгар физических упражнений. Слово tengku в малайском языке обозначает королевское происхождение — родственную связь, пусть даже дальнюю, с одним из девяти султанов страны. Хаджа Элае Тенгку принадлежал к семье султана Перака. В Канаре он сидел за контрабанду наркотиков. При задержании у него нашли четыреста граммов героина. Вообще-то члена королевской семьи не могли посадить в тюрьму. Один телефонный звонок уладил бы проблему. Но на сей раз отец решил преподать урок сыну, оставив его на несколько месяцев гнить в Канаре. Жестокий способ отучить от дури.

— Я тебе помешал? — спросил он по-английски.

Реверди, не отвечая, взял свою футболку. Когда он стал натягивать ее, его снова пронзила острая боль. Ключица сломана, это точно. Вот черт!

Хаджа уселся перед ним на горячий цементный пол. Это был изящный, длинношеий молодой человек с кожей цвета меди. Он имел дипломы нескольких английских университетов, но из-за наркотиков совсем спятил. Его глаза, выпуклые, как у страуса, неподвижно смотрели в одну точку. Казалось, они изучали какой-то невидимый мир.

— Чего ты хочешь?

— Я хотел бы…

Тенгку запнулся.

— Рожай!

Реверди не мог допустить, чтобы какая-то часть его самого оказалась сломанной — испорченной. Он уже представлял себя с рукой на перевязи. Наконец Хаджа решился:

— Сколько ты возьмешь за то, чтобы защищать меня?

— Защищать тебя? От кого?

— От китайцев. От филиппинцев.

— Почему тебя беспокоят китайцы? Ты — их лучший клиент.

Желая наказать сына, отец Хаджи не сумел просчитать всего. В смысле наркотиков, Канара оказалась настоящим раем для юного аристократа. Тем более что мать потихоньку пересылала ему довольно крупные суммы.

— Я… У меня предчувствие. Это долго не протянется.

— Почему?

— Если отец обнаружит, что мать мне присылает деньги, я…

Хаджа замолчал, не докончив фразу. Всегда казалось, что он не произносит последние слова, а глотает их. Реверди почувствовал, как в нем нарастает раздражение: этот наркоман напомнил ему Ипох и заключенных, зомбированных лекарствами.

— А если у тебя больше не будет денег, как ты сможешь со мной расплатиться?

— Я мог бы… Ну… Я мог бы стать твоей…

Реверди понял, почему он опустил глаза: застеснялся. Он встал со скамьи:

— Ты не в моем вкусе, лапочка! Если я когда-нибудь и стану тебя защищать, то не ради денег и не ради твоей задницы.

— А ради чего?

— Потому что я, быть может, так решу. Вот и все. Исчезни.

Папенькин сынок, не трогаясь с места, бросил на него презрительный взгляд. Несмотря на свою хрупкость, на свой птичий вес, он по-прежнему вел себя как аристократ. Реверди повысил голос:

— Исчезни, я сказал!

Наркоман ретировался, семеня по асфальту, как мышка на тонких лапках.

Прозвучала сирена, зовущая на перекличку. Одиннадцать тридцать. В этот момент он понял истинную причину своего плохого настроения. Дело не в сумасшедшем малайце. И не в сломанной ключице. И даже не в ощущении постоянно нависшей угрозы, разлитом в тюрьме. Нет, дело в девчонке. В Элизабет. Вот что его занимало.

Против собственной воли он ждал ее письма. Сегодня должен был прийти Джимми, и он уже волновался при мысли о том, что тот ничего не принесет. Его терзала эта зависимость. Как можно цепляться за подобные мелочи?

Джимми выглядел замечательно. Он вкладывал в это дело всю душу и, казалось, постоянно ждал, что «клиент» вознаградит его готовностью к сотрудничеству. Жака даже не успели приковать к полу, а он уже начал:

— Неделя была очень плодотворной. Рыбаки отказались выдвигать обвинения против вас. Вообще-то я предложил им сделку: если они не будут свидетельствовать, вы не подадите жалобу. О том, что они пытались убить вас, все забудут. Торг удался.

Жак не перебивал его, позволяя ему наслаждаться собственной ловкостью.

— Это еще не все. Я обнаружил серьезную ошибку, допущенную в процедуре вашего ареста. В сумятице полицейские не зафиксировали обстоятельства задержания в письменном виде. Кроме того, в центральном комиссариате вы не сделали никаких признаний. Это — определяющий фактор для малайского правосудия. В протоколе вас просто не существует. В настоящее время я изучаю все законы и…

— У тебя есть письма?

Он удалился в свою нору.

Во время обеда душевые были пусты. Он прошел вдоль умывальников и забился в одну из кабинок, как школьник, который прячется, чтобы покурить.

Число писем, пришедших на его имя, почти удвоилось, но он вытащил из пачки только одно. Он сразу же узнал почерк. Округлые гласные, удлиненные петельки «в» и «д». Она торопилась отправить новое письмо. Так что и на другом конце цепочки чувствовалось нетерпение.

Чтение заняло всего несколько секунд, но с его губ не сходила улыбка. Он все понял правильно. С этой девочкой удастся позабавиться. По сути дела, Элизабет просила у него прощения и заверяла его, что готова все выслушать: «Ведь бездны бывают самые разные. И все они мне интересны».

Он едва не расхохотался.

Кое-чего эта дуреха так и не поняла.

Исповедоваться будет не он.

А она.

19

Хадиджа знала, что ей снится сон.

Но сон этот она проживала как воспоминание.

Она стояла перед закрытой дверью. Жалкая перегородка из фанеры, которую можно высадить ударом плеча. Однако эта дверь казалась ей священной преградой, запретным порогом, от которого исходило таинственное тепло. Из-за двери до Хадиджи доносился треск пламени. Сухой, четкий — так трещат ветки акации в очаге.

Она сделала еще шаг вперед. В этот момент дверь распахнулась, словно ее втянуло вовнутрь. Ей в лицо ударил жар раскаленной печи. Красная бомба, хлестнувшая ее по глазам, но не обжегшая их.

Она увидела пылающую комнату. Комнату в кольце пламени. От пола поднимались завитки дыма. Со стен срывались клочья горящих обоев. Казалось, что какие-то колеблющиеся челюсти пожирают, втягивают в себя все предметы: лампу у изголовья, одеяла, одежду… Хадиджа сделала еще шаг и прищурилась, чтобы лучше различить силуэты в глубине постели.

Сидящий человек был ее отцом. Он, казалось, ожидал врача. Или могильщика. Он горел, и от его кожи исходили темные испарения. Казалось, он сосредоточенно думает, хотя от его лица осталась лишь тлеющая черная масса. Глядя на него, Хадиджа испытывала страх, дурноту, но вовсе не тот ужас, который должна была бы чувствовать. Что-то похожее на волнение, которое переживаешь перед выходом на сцену за призом.

Чей-то голос прошептал ей: «Не бойся. Он хочет тебе что-то сказать». Она повернулась и увидела, что тот, кто говорил с ней, тоже горел. Этот человек с бритой головой был одет в тогу. Она узнала его: бонза со знаменитой фотографии, сжегший себя во Вьетнаме, он так и сгорел, сидя в позе лотоса на тротуаре. Сейчас он стоял, но был таким же лысым и так же охвачен пламенем. Его глазницы уже были пустыми, но белоснежные зубы не хотели гореть. Он положил руку на плечо Хадиджи. Это прикосновение ее успокоило. Не чувствуя больше ни малейшего страха, она пошла к кровати и поняла, что идет по красному морю, растекавшемуся у нее под ногами.

Она села лицом к отцу, как сидят у постели выздоравливающего. Но теперь он посмотрел на нее со злобой. Вместо глаз у него были два вулканических кратера:

— У меня песок в мозгу.

Хадиджа отпрянула. Человек зарычал, из его губ вырывались языки пламени.

— У меня песок в мозгу. Это твоя вина!

Он протянул руку, черную и жесткую, как обугленная ветка дерева. Хадиджа увидела, что в сгиб локтя воткнут шприц. Это было самым абсурдным во всей картине: отец уже многие годы не кололся в руку. Он повторял:

— Это твоя вина. — Его голос потрескивал, как огонь, но, как и у бонзы, копоть не покрывала эмали зубов. — Ты не почистила вату!

Хадиджа в ужасе поднялась. Голос срывался.

— Там был песок. Песок в вате. Это твоя вина!

Хадиджа хотела оправдаться, но рот ей залепила горящая вата. Через треск пламени доносился свистящий голос: «Это твоя вина!» Она опять попыталась ответить, но ватный кляп обжигал и душил ее. Слова застряли в горле. «Это неправда… Я все сделала, как обычно… Я все почистила…»

Хадиджа вздрогнула и проснулась.

Ее подушка промокла от пота и слез.

В горле еще стоял запах гари, сознание было затуманенным. Она опустила руку и ощутила под пальцами прохладу плитки на полу. Это прикосновение вернуло ее в реальность. Она осторожно встала, чтобы не удариться головой о скошенный потолок своей мансарды. Комнатка была совсем крошечной — не более пяти квадратных метров. И слишком низкая для ее роста.

Она протерла глаза, пытаясь обрести ясность мысли. Дым рассеялся. Горящее жерло печи пропало. Сколько же лет ей еще предстоит переживать этот кошар? Сколько нее еще времени ей предстоит жить с этими абсурдными угрызениями совести?

Она бросила взгляд на будильник: три часа утра. Уснуть уже не удастся. Она легла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

По мере того как прояснялось сознание, у нее крепла убежденность: она должна стать манекенщицей. Оторваться от своих дерьмовых корней. Уйти из этой комнаты для прислуги. Достичь настоящего успокоения. Если у нее будут деньги, если она займет другое положение в обществе, она сможет распрощаться со своим прошлым, вырваться из своих кошмаров.

Она улыбнулась в темноте.

Как это типично для бедняков: думать, будто деньги способны все стереть.

Она вернулась мыслями к своим последним кастингам. Одна неудача за другой. И тем не менее агентство убеждало ее, что она должна проявлять упорство. В ее внешности есть изюминка. Но почему же ее никогда не выбирали? Она снова услышала голос говнюка в нью-йоркской бейсболке, сказавшего ей: «Твой портфолио похож на каталог готового платья».

Надо сделать другие фотографии, более современные, в правильном стиле. Она говорила об этом с хозяином агентства, но тот отказывался оплачивать дополнительные снимки. Так что же?

Тошнота не отпускала, проникала в каждую клеточку тела, путала мысли.

Она приподнялась на локте и приняла решение. Она сама оплатит эти фотографии. Она вернется на работу в кафетерий казино в Кашане. И плевать, что там пахнет горелым жиром. И плевать на шефа, старого пердуна. И плевать, что всякая сволочь пялится на нее через витрину прилавка самообслуживания, словно она — одно из выставленных там блюд.

Она встала с кровати, сгибаясь под сводом потолка.

Прежде всего, очистить желудок.

А потом дождаться дня и вернуться на работу.

20

Марк не испытывал ни малейшего интереса к войне в Ираке.

С двадцатого марта американцы возобновили ракетный обстрел Багдада, но ему от этого не было ни жарко ни холодно. Укус комара в спину носорога. Единственное, что его занимало, — может ли конфликт каким-то образом сказаться на работе международной почты. Уже две недели он терпеливо ждал, теряясь в догадках, пытаясь представить маршрут письма Реверди, постоянно задаваясь вопросом о том, не грешит ли он излишним оптимизмом. Может быть, убийце вовсе не хочется отвечать Элизабет…

В ожидании Марк снова и снова изучал свое досье. И продолжал следить за развитием дела в Папане. Но дело, казалось, закрыли. Судя по всему, с начала военных действий уже никто в Малайзии не занимался проблемой Реверди. Каждое утро он заходил на сайты газет Куала-Лумпура, проверял сообщения агентств, звонил во французское посольство. С ним неизменно разговаривали как с сумасшедшим, перепутавшим место и время для обращения.

Он что, ничего не слышал о войне? Единственное, что ему наконец удалось узнать, это имя адвоката Жака Реверди: Джимми Вонг-Фат. Но он не получил ответа ни на один из посланных запросов.

Тем временем дела в «Сыщике» шли неважно. Продажи упали до невиданно низкого уровня, журналисты впали в спячку. На фоне этого оцепенения ритм жизни Марка определялся утренними прогулками на улицу Ипполит-Леба. Ален встречал его с улыбкой и каждый раз с новым анекдотом. Судя по всему, он догадался, что в этой истории крылось что-то неладное, что тут были замешаны какие-то личные интересы. Каждое утро Марк уходил с почты понурый, и вьетнамец уже начинал посматривать на него с сочувствием. Даже его шуточки стали более мягкими, более ободряющими.

До субботы, двадцать девятого марта.

В тот день он просунул под перегородку новое письмо.

Канара, 19 марта 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Никто не может назвать меня мягкосердечным. Однако ваше новое письмо меня тронуло. Честное слово. Я почувствовал в нем искренний порыв, непосредственность, и это меня взволновало. Я отметил, что вы отказались от жалкого жаргона психологов и от всякой претенциозной высокопарности.

Этот новый тон мне понравился, поскольку в нем нет фальши.

Элизабет, если вы хотите установить со мной честные отношения, вы должны доказать мне, что вы действительно искренни. Только тогда я, может быть, смогу, в свою очередь, довериться вам. И писать вам как другу.

Если вы хотите что-то получить от меня, в первую очередь вы сами должны сообщить мне кое-что о себе. Сделать какие-то признания.

Я — глубоководный ныряльщик, апноист. Я не могу рассматривать отношения — даже по переписке, даже здесь, в этой тюрьме, — кроме как через призму глубины. В глубинах вашего существа я смогу прочесть правду о наших отношениях. Только проникнув под вашу плоть, я пойму, смогу ли я выслушать вас, приблизиться к вам.

Согласны ли вы исповедаться передо мной? Я жду вашего ответа. Наше будущее в ваших руках. Только вы определите природу нашего погружения.

До скорого.

Жак Реверди

Как и в первый раз, Марк словно оцепенел.

Но на сей раз природа его потрясения была иной. Он не мог поверить, что одержал такую победу. Он и не представлял себе, что возможен такой крутой поворот за такое короткое время. Уж не ловушка ли это? Но о какой ловушке может идти речь? И ради чего?

Нет. Перемена тона принесла свои плоды, вот и все. Хищник почуял искренность во втором письме. К этому добавились скука, одиночество, жестокость тюрьмы. В подобных условиях любой Реверди оказался бы восприимчивым к внешним искушениям.

Не снимая перчаток, Марк схватил фломастер и блокнот, которыми пользовался для черновиков. Суть его ответа состояла в двух словах: «Да, разумеется!» Он согласится на все откровения, которых потребует убийца.

Сочиняя письмо, Марк дрожал от возбуждения. Если он будет и дальше продолжать в том же роде, если не допустит ошибок, он получит настоящую исповедь — в этом он был уверен. На пороге смерти убийца расскажет ему все. Тогда, может быть, он поймет природу преступного импульса. Он увидит черную вспышку.

Он составил текст за полчаса. Редактура и запись рукой Элизабет заняли еще столько же. Теперь все шло легче — и сочинение послания, и рукописный текст… Как и в предыдущих случаях, он снял копию на своем факсимильном аппарате. Для личного архива. Потом он посмотрел на часы — одиннадцать тридцать.

Марк снова побежал к почтовому отделению на улице Сен-Лазар. По субботам почта закрывалась в полдень. По дороге он вспомнил встревожившие его строчки письма, несколько испортившие его радость: «Только проникнув под вашу плоть, я пойму, смогу ли я выслушать вас, приблизиться к вам…» Если такие вещи пишет обычный человек, это просто странно. Но когда речь идет об убийце, способном двадцать семь раз вонзить нож в тело женщины, есть все основания понимать формулировку буквально.

К счастью, чудовище находится за решеткой. Через несколько месяцев его казнят. Так что Mapку предстоит вести жесткую игру, чтобы вырвать у него все его секреты.

Переступив порог почтового отделения, он вздохнул с облегчением. Когда он отдал свое письмо служащей и попросил отправить его экспресс-почтой, то ощутил даже нечто вроде опьянения. Он преодолел новый рубеж. Новое давление, новый риск…

Служащая спросила:

— Вы что-то сказали?

Марк отрицательно помотал головой, но его выдали губы. При мысли о предстоящем погружении в бездну он прошептал: «Берегись обморока».

21

Среда, второе апреля 2003 года, столовая тюрьмы в Канаре. Уже две недели они имели право смотреть выпуски теленовостей о войне в Заливе — какие-то нереальные ночные кадры. Лепестки света. Букеты пороховых вспышек. Огненные борозды на фоне зеленоватого неба. С проиракскими комментариями, ограничивавшимися выражением естественной солидарности между мусульманами. Находившиеся в тюрьме воспринимали эти события как нечто далекое и неясное. Никому не было до них дела.

Но в этот вечер все было по-другому.

На экране вдруг появились пугающе близкие картины.

Человек с лицом, скрытым врачебной маской, в хирургических перчатках, одетый в мешок для мусора в качестве защитного комбинезона, тщательно мыл вестибюль какого-то здания. Комментатор уточнил, что речь идет о жилом комплексе в Кулуне, в континентальной части Гонконга, где более двухсот пятидесяти семей были помещены в карантин.

Заключенные, собравшиеся в столовой, смотрели на экран молча, словно им показывали начало конца света. Жак Реверди, стоявший в глубине помещения, также наблюдал за этой сценой, в тысячный раз задаваясь вопросом, нельзя ли извлечь какую-то выгоду из атипичной пневмонии. Его инстинкт бойца подсказывал, что эта ситуация могла сыграть ему на руку. Но каким образом?

Разговоры об этой болезни шли уже около двух месяцев. Все началось с рассказов китайцев о том, что в Гонконге и в южнокитайской провинции Гуандун вспыхнула эпидемия смертельного гриппа. Постепенно выяснилось, что этот грипп на самом деле представлял собой необычную пневмонию, «атипичную», как писали газеты. В марте появились официальные сообщения: в Гонконге и Кантоне распространяется пневмония неизвестного происхождения, очень заразная, унесшая жизни сотен человек. Зараза распространялась также в Юго-Восточной Азии. Сообщалось о смертельных случаях во Вьетнаме (в Ханое), а также в Сингапуре, стране, граничащей с Малайзией.

Тюрьму быстро охватила паника. Для начала сами заключенные подвергли «карантину» китайцев. Никто не подходил к ним, словно вирус уже поразил их всех. Потом у заключенных стали проявляться признаки заболевания. Температура, потливость, кашель… Природа этих симптомов была чисто психологической, но медицинские маски уже ценились на вес золота. Так же как и традиционные китайские снадобья, амулеты, уксус…

А поступавшая информация становилась все более тревожной: весь мир бил тревогу. Судя по описаниям, болезнь развивалась стремительно. Она убивала за несколько дней, не оставляя возможности для лечения. А чтобы подхватить ее, достаточно было крохотной капельки зараженной слюны или пота.

Реверди не желал волноваться по этому поводу. В своих путешествиях он повидал достаточно болезней. Он сталкивался с проказой, с чумой и со множеством других заразных заболеваний. К тому же он все равно был приговорен. И, тем не менее, он признавал, что новости не внушали оптимизма. Его поражало, что тюремные власти допускали распространение подобной информации. Каждый был уверен: если атипичная пневмония проникнет в тюрьму, за несколько недель все ее обитатели перемрут. Канара превратится в чудовищный могильник.

По телевизору начался сюжет о войне в Ираке, но его никто не смотрел. В столовой поднялся шум. Раздавались вопросы: почему заключенные, занимающиеся уборкой помещений, не носят никакой защитной одежды? Кто-то предлагал выступить с петицией о помещении всех китайцев в отдельный блок. Сами китайцы, оттесненные в угол, подняли крик. Судя по всему, дело шло к тому, что их начнут избивать.

Реверди предпочел исчезнуть.

Снаружи, как обычно в семь вечера, царила суматоха. Заключенные торопились выйти во двор до того, как их снова запрут в камерах на всю ночь.

Кто-то менялся, кто-то торговал, кто-то предлагал наркотики. Некоторые орали, бегали, нервничали. Другие, напротив, разговаривали вполголоса, зажав в руке мобильники. Муравьи, вырывающие друг у друга крохи пространства и надежды…

Пройдя вдоль стены столовой, Реверди добрался до кухонного двора, откуда доносились такие отвратительные запахи, что войти туда не решался почти никто. В этот час розовый квадрат двора напоминал тлеющие уголья. Посередине тек ручеек: по жирной воде плыли отбросы. Жак ходил взад и вперед, ему казалось, что он шлепает по липкой грязи.

Он больше не думал о пневмонии, переключившись на излюбленную тему: Элизабет. Он ждал ее письма. И эта слабость все больше раздражала его. Он чувствовал, как в нем нарастает нетерпение, неприятная нервозность. Маленькая игра, задуманная им в отношении этой студентки, стала занимать чересчур много места в его мыслях. Чтобы добиться желаемого, охотник должен оставаться спокойным и холодным.

А он ломал руки, считая дни.

Четверг, десятое апреля, помещение для свиданий.

— У меня хорошие новости.

Реверди вздохнул:

— У тебя всегда хорошие новости.

Вонг-Фат не дал сбить себя с толку:

— Мы прошли новый этап. Мы…

— Ты знаешь, что меня интересует.

Джимми прикусил губу. Жак прочел в его глазах разочарование, и это его позабавило. Китаец ревновал.

— Вы о письмах? Я их принес. Я…

Жак сделал красноречивый жест. Адвокат вывалил на стол конверты. Их стало меньше. Следствие войны. И атипичной пневмонии. Или даже привычки: в Европе его уже стали забывать.

Он быстро перебирал письма. Прикрыл одно из них рукой. Он узнал почерк. В этот момент от вида вскрытого конверта ему стало не по себе. Он понял сигнал: он больше не в силах выносить это нарушение интимности — «их» интимности.

Он взял письмо от Элизабет и отодвинул остальные:

— Перенесем встречу на завтра.

— Жак, ваш процесс начнется через несколько недель и…

Реверди резко встряхнул свою цепь, чтобы охранник пришел и освободил его.

— Завтра, — повторил он. — Я попрошу тебя об одной услуге.

— Какой услуге?

— Завтра.

Снова сумерки.

Невозможно спрятаться в привычном убежище.

В эти часы душевые были заняты. В «мирные вечера» голубые уходили туда и предавались любовным играм. В «вечера Рамана» на такое никто не отваживался.

Он не мог укрыться и на кухне: как можно читать письмо, вдыхая ароматы прокисшей жратвы! Он решил вернуться в камеру; лучше уж закрыться там и остаться без ужина.

Реверди обогнул центральные строения, прошел вдоль блока «С» и задержал дыхание, приближаясь к блоку «D». Там находилось то, что он называл «стеной плача». Своего рода терраса, выходившая на пустырь, где ловили клиентов тайские трансвеститы. Большая часть заключенных не имела средств, чтобы заплатить за настоящее свидание, поэтому они оставались за стеной и, с напряженными лицами, с согнутыми коленями, онанируя и раскачиваясь, как эпилептики, не сводили глаз с выряженных в юбки трансвеститов. Реверди с радостью бы направил на это сборище струю из огнемета, просто чтобы вернуть человечеству хоть немного достоинства.

Дойдя до блока «В», где находилась его камера, он поднялся по лестнице и пошел по боковому балкону. Пролеты были затянуты сеткой, чтобы предупредить попытки самоубийства. В ячейках этой сетки постоянно запутывались и погибали птицы. Он прошел вдоль коридора. Там звучала разнообразная музыка, эхом отдававшаяся от стен — от жесткого рэпа до слащавых романсов. Заключенные сидели группами на порогах открытых камер, играли в карты, продавали наркотики, вели бесконечные разговоры. Испарения их пота реяли в воздухе, как дурно пахнущий туман, клейкой влагой липнувший к босым ногам.

Жак добрался до своей камеры и, не раздумывая, захлопнул дверь, зная, что открыть ее снова он уже не сможет. Он сел по-турецки и запустил пальцы в уже разорванный конверт.

Мысленно он приказал сложенному листку, чтобы тот не разочаровал его.

Париж, 29 марта 2003 г.

Дорогой Жак!

Ваше письмо привело меня в настоящий восторг. Я была так счастлива, что вы поняли мои намерения, уловили мою искренность! Между строк вашего письма я увидела проблеск доверия…

Сегодня вы просите, чтобы я дала вам залог своей искренности. Даже не понимая, что это означает, я отвечаю вам: «Все, чего вы захотите».

Только спросите — у меня не будет от вас никаких тайн. Я отвечу на ваши вопросы без смущения, без утайки. Но предупреждаю вас: я — всего лишь студентка, у меня нет никакой истории. Парижанка, живущая учебой и пытающаяся понять других. В моей личности нет ничего особенно занимательного. Однако, если подобное разоблачение должно послужить наведению мостов между нами, тогда, конечно, я расскажу вам все…

В надежде, что затем и вы, в свою очередь, дадите мне какие-то ключи к пониманию вашей личности. Могу ли я надеяться на это? Могу ли я просить, чтобы в один прекрасный день вы заговорили со мной откровенно?

Жак, дорогой Жак, я жду ваших вопросов… Я хочу как можно скорее прочесть их и увидеть, как ваше письмо, пусть и косвенным образом, будет говорить обо мне. О нас.

Жду вашего письма. И, чтобы быть уже до конца искренней, только его я и жду.

Элизабет

Реверди посмотрел в слуховое окно на небо — ярко-красное. От полученного письма по его телу распространялся жар. Поток жизни тек по его венам, разливался по мельчайшим клеточкам его тела. Распространение счастья.

Он в очередной раз порадовался собственной рассудительности. Он по-прежнему оставался хищником, умеющим выбирать добычу. Он получит от этой девушки то, чего хочет. А ее откровения, мало того, что они нарушат все нормы и приличия, так они еще и обещают быть интересными…

Он сумеет проникнуть в ее интимные тайны.

И узнает, какого цвета ее кровь.

22

— Что-то не в порядке? Что с вами?

Жак Реверди не мог ответить. Он скорчился на стуле, пригнулся к столу; боль обжигающим клинком пронизывала его живот. Он подумал о раскаленных докрасна железных прутах, которые охотники на Крайнем Севере суют в задний проход лисицам, чтобы убить их, не попортив мех.

Джимми перегнулся через стол:

— Вы… вы хотите, чтобы я позвал врача?

Реверди извивался в своих цепях. Ему удалось продержаться до зала свиданий, но теперь…

— Нет, — выдохнул он. — Дизентерия. Это… не прекращается. Мне даже пришлось зайти в сортир по дороге сюда. Я…

Он не докончил фразу. Его слова утонули в стоне. Джимми встал и обошел стол. Реверди бросил взгляд через плечо на охранника — тот колебался, не зная, должен ли он также подойти к нему. Он понял, что у него есть время. В ту же секунду он прошептал, уже не так жалобно:

— В коридоре. Сортир.

Джимми подскочил:

— Ч…Что?

— Третья кабинка слева от двери, — тихо приказал Реверди. — За бачком. Письмо.

— Что это… Что это вы такое говорите?

Реверди ухватил его за отворот пиджака — его спина загораживала происходящее от охранника.

— Слушай меня, шлюхин сын. Вчера я нажрался сilipadi, красного перца, чтобы быть сегодня в таком состоянии. Чтобы задержаться в сортире по дороге на свидание.

— Вы прекрасно знаете, что я не могу…

— Заткнись. Выйдешь отсюда, и сделай как я. Пойди пописать. Возьми письмо. Сунь его в карман. Третий толчок от двери.

— И что… что я должен с ним сделать?

— Отправишь его из своего офиса в Куала-Лумпуре. Я объясню тебе как. Адрес на конверте.

Реверди разжал руку. Страшный спазм сковал его внутренности, и вместе с жутким урчанием к нему вернулось ощущение горящих головешек в животе. Он уже не был уверен в том, что сумеет удержаться и не наложит прямо тут, в зале для свиданий. Все же ему удалось выпрямиться.

— Это… Это не по правилам, — снова отважился Джимми.

— А что по правилам? — спросил он, напрягая ягодицы. — Маленькие девочки, которых ты трахаешь?

— Если вы собираетесь меня шантажировать, я…

— Ты будешь делать, что я тебе говорю, и баста.

Адвокат провел пальцем за воротником рубашки.

— Представьте себе, что меня застанут. Это повредит моей работе в этой…

— Делай, что я тебе говорю. Пошли это письмо. — Он выдавил улыбку. — Но помни. Я тебе не советую читать его. Это письмо — как мой шрам. Если ты попытаешься вскрыть его, я это кожей почувствую. И в таком случае обещаю тебе достойное наказание.

23

— По крайней мере, это не связано с наркотиками?

Марк не ответил. Он смотрел через стекло на конверт в руках Алена. Удивительно! Он пришел на почту, как приходил каждое утро, но при этом ожидал письма не раньше, чем двадцатого апреля.

А сегодня всего лишь пятнадцатое, а письмо уже пришло.

Конверт, запечатанный в пластик, со штампом «экспресс-авиа».

— Что там внутри? — спросил почтовый служащий.

— Понятия не имею.

— Это опять из Малайзии. — Ален нагнулся, осмотрелся, потом прошептал, приблизив губы к стеклу: — Ваша история попахивает неприятностями…

Марк хранил молчание. Ему безумно хотелось перескочить через перегородку и выхватить письмо.

— С тех пор как вы зарегистрировали этот адрес для корреспонденции «до востребования», вы получили всего три письма. И все из Малайзии. Что это значит?

— Не берите в голову. Я могу взять письмо?

Служащий сделал вид, что не хочет отдавать конверт.

— А как поживает ваша подруга?

— Моя подруга?

Ален улыбнулся, глядя на застигнутого врасплох Марка. Потом прочел имя адресата на конверте:

— Элизабет Бремен. Ваша подружка, вроде бы прикованная к постели. Которая получает письма только из Малайзии.

— Она там неплохо провела время, — придумал на ходу Марк, сообразивший наконец, что дело поворачивается нежелательным образом. — Она студентка экономического факультета.

— А ее бедро?

— Ее бедро?

— Несчастный случай. На волейболе.

Марк никак не мог сосредоточиться на вопросах Алена. Мысли его бурлили. Значит, Реверди каким-то образом сумел послать ему письмо экспресс-почтой, минуя тюремный контроль. Что же скрывается в этом конверте?

— Она поправляется, — сказал он наконец, сделав над собой усилие. — Но ей придется еще долго лежать. Вы мне отдадите мое письмо, черт побери?

Ален напрягся. Медленно, словно против своей воли, он положил запечатанный в пластик конверт в крутящийся лоток возле окошечка.

— Это ей нужно для учебы, — улыбнулся Марк. — Не берите в голову.

Он схватил конверт. Ему в глаза сразу бросился адрес отправителя вверху слева:

Джимми Вонг-Тет-Фат

7-й этаж, Висма Хамза-Квонг Хинг № 1,

Лебох Ампанг

50 100 Куала-Лумпур, Малайзия

Это имя он помнил — адвокат Жака Реверди. Теперь переписка пойдет через него — наверняка, чтобы обеспечить сохранение тайны.

Марк вышел из почтового отделения в состоянии близком к помешательству. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сорвать зубами клейкую ленту с конверта прямо на тротуаре.

Он добежал до дома, прижимая это сокровище к сердцу.

Канара, 10 апреля 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Ты принимаешь правила нашей сделки, и я этому рад. Значит, до того, как я возьму слово, говорить будешь ты.

Ты поняла: мне нужен залог.

И это будет залог алого цвета.

Существует перевод Библии, который принято называть «Иерусалимской Библией», и один кусок из этого перевода меня всегда поражал. Речь идет о девятой главе книги Бытия, стихи с первого по шестой. Без сомнения, эти цифры ничего не говорят тебе: там просто рассказывается, как закончилась история Ноя и его ковчега.

У всех в памяти остался положительный образ этого персонажа, который вернулся, приведя с собой по паре каждой твари, чтобы снова населить Землю.

Но истина более жестока: Ной вернулся с пропитанием для людей. После потопа гнев Яхве утих. Род человеческий может выжить, но только для этого надо принести в жертву животных. Вот какую милость даровал Господь: отныне люди могли убивать животных и питаться ими.

Но Яхве сделал одно важное уточнение: людям запрещено пить кровь, кровь принадлежит «Ему». Это характерно для всех религий: кровь неизменно льют на алтарь, и никто не имеет права прикасаться к ней. Потому что кровь, и об этом ясно сказано в «Иерусалимской Библии», является душой плоти. А душа принадлежит Богу.

Почему я рассказываю тебе все это? Потому что эта идея соответствует глубинной истине. Покажи мне свою кровь, и я скажу тебе, кто ты…

Достаточно будет нескольких вопросов. Ответь на них точно, и в обмен я открою перед тобой двери своей души.

В первом письме ты писала, что тебе двадцать четыре года. Я не думаю, что ты пережила множество любовных приключений. Но полагаю также, что ты уже не девушка. Ты уже занималась любовью, Элизабет? Сколько тебе было лет? Помнишь ли ты ту, первую ночь?

Мне не нужны сентиментальные подробности. Меня интересует лишь одно: смотрела ли ты после полового акта на следы, оставленные тобой на простыне? Бросила ли ты украдкой, почти что рефлекторно, взгляд на эти частицы тебя самой, навсегда отторгнутые от твоего тела?

Помнишь ли ты цвет этой крови? Опиши мне эти коричневатые пятнышки, Элизабет, опиши подробно и своими словами. Расскажи мне, что ты почувствовала, когда осознала эту потерю. Ведь с этой потерянной кровью ты теряла и часть своей души.

Вернемся еще немного назад.

До того, как потерять девственность, ты перешагнула другой порог. В тебе проснулась женщина. И снова была кровь. И тоже без возможности вернуться назад… Как все случилось в тот, другой «первый раз»? Не спрашиваю тебя об обстоятельствах. Я просто хочу, чтобы ты описала мне эту первую эпоху, теплую и неведомую.

Погрузись в свои воспоминания и найди правильные слова, чтобы я мог увидеть здесь, на листе бумаги, цвет этой сокровенной жидкости… Расскажи мне и о сегодняшнем дне: какая она, твоя менструальная кровь? Как ты переживаешь эти регулярные кровотечения?

Последний вопрос: ты видишь, я не прошу от тебя многого… Помнишь ли ты какую-то рану, результат несчастного случая или чего-то иного, когда у тебя текла кровь? Не испытывала ли ты, кроме боли, другие чувства, другое волнение? Неясное наслаждение, порожденное этим ранением, этим раскрытием перед лицом внешнего мира?

Я заканчиваю: я не хочу влиять на твои ответы. Напиши мне поскорее, Элизабет. Скрепим наш договор твоими откровениями, подобно тому, как дети скрепляют дружбу, надрезав запястья и смешав капли своей крови.

Последнее и самое важное: вложи в следующее письмо свою фотографию. Мне совершенно необходимо видеть твое лицо. И представлять его, когда я буду думать о тебе.

И наконец, уточнение технического порядка: больше не может быть и речи о том, чтобы наши письма проходили через тюрьму. Отныне посылай письма на адрес моего адвоката экспресс-почтой, через DHL. Если нашим узам суждено крепнуть, пусть это произойдет поскорее.

Жду, когда смогу прочесть твое письмо — и увидеть твое лицо.

Жак

Марка словно обдало холодом — и одновременно жаром.

Хищник вышел из леса.

Он показал свою жестокую и порочную натуру. Свою навязчивую жажду крови. Это само по себе уже позволяло составить его портрет. Но подобный поворот событий внушал тревогу. Реверди подходил к Элизабет как к жертве. Он хотел обнюхать ее. Почуять ее кровь. Зачем? Чтобы лучше представить себе ее исполосованную ножом?

Не снимая перчаток, Марк вытянул перед собой руки: они судорожно дрожали. От возбуждения и страха. Вместо того, чтобы предаться многочасовым размышлениям о разверзшейся перед ним бездне, он встал.

Ему оставалось только одно.

Найти требуемые ответы.

24

— Вы пришли по поводу вашей жены?

— Я не женат.

— По поводу вашей подруги?

— Нет… В общем, я…

— В общем — что?

Врач-гинеколог улыбалась, но в ее голосе чувствовалось нетерпение.

У нее было морщинистое лицо, коричневатое и круглое, как гречишная лепешка. От него исходило то же тепло, тот же знакомый вкус. Короткие, совсем седые волосы резко контрастировали с темной кожей и подчеркивали ее возраст; это успокаивало.

В кабинете атмосфера доброжелательности усиливалась: здесь пахло старинной мебелью, лаковыми безделушками, на которых оставили свой след годы и руки. Наверное, беременным женщинам нравилось приходить в это убежище, в самом центре Шестого округа.

— Я очень редко принимаю тут мужчин, — снова заговорила врач, поскольку Марк по-прежнему молчал.

Он был готов к подобному замечанию. Он заранее заготовил легенду:

— Я писатель. Сейчас я работаю над романом, центральный персонаж в котором — женщина. Но я ничего не знаю о женщинах. Я хочу сказать — о том, что составляет интимный мир женщины…

— Что вы подразумеваете под «интимным миром»?

— Ну… Я хочу, чтобы у читателя создалось впечатление, будто я действительно поставил себя на ее место, понимаете? В частности, я хочу описать некоторые воспоминания женщины… отмеченные кровью. Кровью месячных. Кровью потери девственности. Кровью ран.

— Почему именно кровью?

Ее темные глаза пристально смотрели на него. Цветом они напоминали черный жемчуг. Чувствуя себя неловко, Марк поправил пиджак.

— Назовем это «ноу-хау» автора. Думаю, что это будет сильный ход.

Похоже, это не убедило пожилую даму. Беседа грозила стать более сложной, чем он предполагал. Он добился этого визита в последний момент, после целого дня бесполезных поисков.

Вначале он перелопатил гору книг по гинекологии во всех специализированных библиотеках и ничего не понял. К тому же этим трудам не хватало главного — отпечатка личности, живого голоса свидетеля. На следующий день он решился попросить консультацию у специалиста. Эта женщина стала единственной, кто предложил ему время для посещения в тот же вечер, в семь часов.

— Так что именно вы хотите узнать?

Он вытащил блокнот и карандаш:

— Вам не помешает, если я буду записывать?

Она махнула рукой.

— Для начала я хотел бы узнать, одинаков ли состав крови у мужчин и женщин.

— Конечно, нет.

— А в чем разница?

— В гормонах. В крови женщин содержатся эстрогены и прогестерон.

Марк записал термины, как услышал — он не решился попросить ее повторить.

— Эти гормоны влияют на цвет крови?

— Нет. Скорее, на настроение. На них реагируют рецепторы в мозгу. Резкие изменения концентрации гормонов в течение менструального цикла приводят к скачкам настроения, к периодическим депрессиям. Иногда мне приходится прописывать женщинам прогестерон. Во избежание приступов паники.

— Можете рассказать мне о менструальной крови?

— С какой точки зрения?

— Ее вид. Ее цвет. Прежде всего, это обильное кровотечение?

Врач ненадолго задумалась. В сумерках кирпичный цвет ее лица был не так заметен.

— У разных женщин по-разному. Иногда очень обильное. Иногда — буквально несколько капель. И в течение жизни это меняется. У молодых девушек иногда льет потоком. У них еще не отлажена механика.

— А цвет? Всегда одинаковый?

— Вообще-то да. Темная кровь. Венозная, с незначительным содержанием кислорода…

— Простите меня. Я не понимаю, как одно с другим связано.

— Ну, тут нам надо начать с самого начала… В теле человека существуют два кровотока. Один — артериальный, он идет от сердца и разносит по телу кровь, обогащенную кислородом. Второй — это венозная сеть, по которой кровь возвращается, и к этому моменту гемоглобин уже не содержит такого количества кислорода. Поэтому венозная кровь гораздо темнее.

— Чем конкретно это объясняется?

— Артериальную кровь осветляет кислород.

— А почему менструальная кровь относится ко второму кровотоку?

— Ну, знаете, это уже целая лекция по анатомии… Внутренняя стенка матки выстлана слизистой оболочкой, которая к концу цикла набухает кровью. Это запасы для будущего эмбриона. Мать питает плод, как она питает собственные мышцы и волокна: своим гемоглобином. В конце овуляции, если не появляется эмбрион, матка автоматически реагирует и позволяет этим ненужным запасам вытечь. Это и есть менструация. Но даже если кровь не послужила плоду, она отдала свой кислород. Значит, она более темная. И к тому же засорена частицами слизистой.

Не прекращая писать, Марк пытался представить себе эту жидкость, которой никогда в жизни не видел.

— Если она содержит частицы, значит, она не совсем жидкая?

— Да. Скорее густая, немного вязкая.

Склонившись над блокнотом, он записывал каждое прилагательное, каждую характеристику. Пожилая дама не зажигала свет, и в кабинете становилось все темнее.

— Перейдем к крови, так сказать, девственности, вы не против?

Гинеколог бросила быстрый взгляд на часы, — эта беседа, наверное, казалась ей смешной.

— Можете ли вы объяснить мне этот феномен? — Он смущенно хихикнул. — Тут тоже надо начать с нуля.

— Это еще проще. В глубине влагалища находится мембрана: девственная плева. Когда пенис первый раз входит во влагалище, он рвет эту мембрану.

— И кровоточит именно мембрана?

— Да. Но обратите внимание: как правило, она уже в той или иной степени повреждена. Достаточно задеть мочалкой, или если девушка занимается самоудовлетворением…

Марк отметил последнюю деталь. Может быть, имеет смысл описать какую-то интимную подробность юности Элизабет… Он спросил:

— А какого цвета эта кровь?

Женщина не ответила. Теперь видны были только ее белые волосы, выделявшиеся ярким пятном над тонувшим в полумраке лицом цвета обожженной глины. Казалось, она снова задумалась. Своими неловкими вопросами Марк заставил ее вернуться к элементарным понятиям.

— В этом случае, — сказала она наконец, — кровь имеет малиновый оттенок. В ней содержатся частицы девственной плевы. И конечно, вагинальный секрет. Предполагается, что этому сопутствует сексуальное удовольствие.

— Предполагается?

Марк отмечал любые отступления, любые замечания личного порядка.

— На деле это удовольствие редко имеет место, — продолжала гинеколог. — Происходит разрыв, приобщение к новым сексуальным отношениям. Все это, хотите вы того или нет, достаточно жестоко. И эта кровь — кровь из раны. Внутренней раны. Она отмечает начало новой эры…

В ее голосе послышались мечтательные нотки. Понемногу Марк начинал проникаться особенной атмосферой кабинета. Стены, мебель — все темнело, как своды пещеры. Слова женщины приобретали древний магический смысл. Ему казалось, что он слушает Пифию. Женщина, кажется, поняла это. Она нарушила очарование, прокашлявшись:

— Ну, это вам подойдет? У меня назначены другие посещения.

Она лгала. Она просто не хотела отдаваться во власть колдовства.

— Простите меня, — быстро сказал он, — но я говорил и о третьем виде крови: крови от повреждений, скажем, в результате несчастного случая… Можете ли вы мне что-то сказать и о ней?

Она вздохнула и зажгла лампу. Абажур из ткани, напоминавшей пергамент, с красными прожилками. В золотистом свете ее лицо выглядело еще старше. Морщинистая, иссушенная кожа, словно выкопанная из песка.

— Мне нечего сказать вам на эту тему, — ответила она. — Это… обычная кровь.

— Никакой разницы между мужской и женской кровью?

— Нет, никакой. Состав ничего не меняет. Повторяю вам: если рана затронула артерии, кровь будет ярко-красной. Если вены — более темной. Вот и все.

— У вас есть фотографии?

— Фотографии?

— Да. На которых была бы видна кровь разных типов, о которых мы говорили.

— Не представляю, зачем бы они мне понадобились. Единственное, что у меня есть, это снимки медицинского характера, сделанные под микроскопом.

— А цвет там виден?

— Нет. Извините. — Она положила руки на стол. — Теперь…

Он вспомнил строки из письма Реверди: «…найди правильные слова, чтобы я мог увидеть здесь, на листе бумаги, цвет этой сокровенной жидкости…»

— Подождите, — настаивал он. — Если бы вы решили использовать метафоры, чтобы придать какое-то символическое значение каждому виду крови, что бы вы сказали?

— Послушайте…

— Буквально несколько слов.

Женщина заколебалась, потом вжалась в свое деревянное кресло. Опустила веки. Коротко улыбнулась, отчего морщинки вокруг глаз стали заметнее.

— Я бы сказала, что кровь девственности насыщенная. Наполненная смыслом. Это одновременно и жизнь, и смерть. Конец невинности, свободы. Сексуальность существует и у детей, но для них она еще не стала тюрьмой. Желания — это простые видения, мимолетно пронизывающие тело. Когда приходит созревание, когда происходит дефлорация, эти блуждающие огоньки обретают плоть, окрашиваются в красный цвет, превращаются в органическую силу, которая уже не оставит подростка…

Она открыла глаза. Настоящий серый перламутр.

— Повторяю вам: это кровь из раны. Раны, которая никогда не заживает. В ней воплощено призвание желания. Вечный зов. Ненасытный зов.

— А если бы вам надо было охарактеризовать ее цвет, пользуясь палитрой художника, что бы вы сказали?

— Пурпурный. Что-то между илом и малиной. Грязь и плод. Какая-то смесь глины с мякотью фрукта. Краплак — вот точное определение этого цвета.

Марк лихорадочно записывал: Пифия обрела голос.

— Не знаю, разбираетесь ли вы в живописи. У Боннара есть известная картина, которую всегда упоминают, когда хотят привести пример, «Женщина с кошкой». Там фон такого оттенка. Четкий, насыщенный, но в то же время полный новой жизни, богатый, сладкий.

Лучшего Марк и желать не мог: в гинекологе проснулась поэтесса. Он продолжал:

— А менструальная кровь? Тут вы можете назвать цвет?

— Красная охра. Там тоже есть нечто от грязи. Коричневая грязь, помои. Менструация — это несостоявшееся свидание. В этом кровотечении всегда присутствует разочарование, неудача. Это пища, не нашедшая применения. — Она остановилась и повторила, более твердо: — Да, красная охра. Коричневый траур. Земля-кормилица, брошенная на дно могилы.

— Вы можете привести в пример картину?

— Нет. Скорее, пейзаж. Мрачные деревни в Бельгии или в Голландии, с кирпичными домами, вросшими в землю, промокшими от дождя.

Марк писал все быстрее, — у Элизабет будет чем заполнить страницы.

— И хоть словечко о ранах, — ввернул он, — и я от вас отстану. — Он принялся фантазировать. — В моей книге героиня попадает в автомобильную аварию. Я хочу противопоставить эту «обычную» кровь другой, истинно женской, о которой мы с вами говорили.

Она скривила лицо в гримасу, похожую на посмертную маску. На долю секунды перед мысленным взором Марка промелькнули обожженные лица погибших жителей Помпеи.

— Когда я была в интернатуре, я видела немало жертв автокатастроф. Помню мое удивление при виде всей этой крови. Меня поразило, насколько она живая, блестящая… подвижная. Как будто украденная жизнь, застигнутая в момент движения. Карминово-красный.

— Картина?

— Очень живая картина, да, такая, где цвет звучит, как голос фанфар. «Парад-алле на красном фоне» Фернана Леже. Видели?

— Нет.

— Постарайтесь увидеть ее. Вы поймете. Фон картины покрыт лаком пронзительно красного цвета. На переднем плане — совершенно белые артисты цирка. — Она улыбнулась при воспоминании о картине. — Красные кровяные тельца, белые кровяные тельца: да, в этом хоре звучит истина о крови.

Произнося эти слова, она снова положила руки на стол:

— Ну, мы неплохо поработали, верно? В самом деле неплохо.

За одно посещение он получил все ответы, которые искал. Теперь оставалось уладить последнюю проблему: с фотографией Элизабет.

Он думал о ней, не прекращая, со вчерашнего дня. Не может быть и речи о том, чтобы послать портрет настоящей Элизабет Бремен, с паспорта, еще хранившегося у Марка. Прежде всего, ему не хотелось еще больше впутывать в историю эту шведку, которая, как он надеялся, уже вернулась домой. К тому же ее лицо, квадратное, как булыжник, вряд ли соответствовало вкусам Реверди.

Надо было придумать что-то другое, и у Марка уже появилась идея.

Тем более что он находился в двух шагах от нужного места.

25

— Размытость — единственный способ запечатлеть красоту.

Великан достал пленку и прикусил ее кончик, чтобы пометить. Потом вставил в аппарат новую кассету.

— Красота не имеет ничего общего с точной, сверхчеткой картинкой. Хадиджа, я толкую тебе не о внешнем виде, а о духе. По-английски это spirit, сечешь? Повернись. Нет. На три четверти. Вот так.

Ее ослепила вспышка, за которой последовал длинный свист. Хадиджа не решалась сообщить этому гиганту, что сейчас пишет диссертацию и его разглагольствования о размытости, духе и красоте так и просятся в сборник благоглупостей, посвященных эстетике. В мирке манекенщиц только и говорили, что о нем и о его размытых фотографиях, за которыми охотились все журналы и все кутюрье. Он заговорил снова, как будто отвечая на ее мысли:

— Вот поэтому мои снимки имеют успех. Даже идиоты бухгалтеры и кретинки редакторши и те видят разницу. Только нечеткая фотография может передать суть предмета. Зафиксировать нематериальное. Повернись-ка еще. Очень хорошо. Когда я подниму руку, сделаешь шаг вперед, потом вернешься на место…

В других обстоятельствах она сочла бы все это смешным. Но сейчас она находилась в гротескном мире: значит, приходилось к нему приспосабливаться. И потом, она сама захотела провести эту съемку. Она вкалывала, откладывала деньги и решила даже отложить экзамен на получение водительских прав, чтобы оплатить эти новые фотографии из своего кармана. Последние ступени к славе.

— Теперь так. Ты смотришь на меня. Когда я скажу, подвинься вправо… Давай… Хорошо… — Снова щелчок вспышки. — Как говорят буддистские философы…

Хадиджа больше не слушала. Вообще-то этот бегемот в мятой одежде ей нравился. В мире моды его, наверное, считали зверем, вырвавшимся из клетки и сумевшим избавиться от намордника. Он был толстый, грубый, совершенно неотесанный и одновременно искренний, веселый. Казалось, до этой жизни он прожил какую-то еще. К тому же за долгие месяцы он стал первым человеком, который не задал ей проникновенным голосом вопрос по поводу Ирака: «Ну а ты, как мусульманка, что об этом думаешь?»

— Теперь садись по-турецки. Вот… Супер. Внимание: голову держи прямо. По моему знаку нагибаешься вперед и… дерьмо!

Вспышка не сработала. Обращаясь к кому-то за зонтами, Венсан закричал:

— Что происходит со светом?

В ответ — тяжелая тишина. Хадиджа машинально обхватила плечи руками, словно сидела голой. На самом деле на ней было узкое платье в клетку пастельных тонов, напомнившее ей бусы из леденцов, которые она сосала в детстве.

Теперь фотограф орал, яростно нажимая кнопки на пульте дистанционного управления, выдернутом из ящика:

— Так что с этим чертовым светом? Арно! АРНО!!

Какая-то тень пришла в движение, останавливаясь у генераторов, стоявших возле юпитеров. Венсан вздохнул:

— Ладно, Хадиджа. Сделаем перерыв. Я в таких условиях работать не могу.

— Я тоже.

Это была шутка, но никто ее не услышал. Хадиджа скользнула в тень, словно в расслабляющую ванну. Глаза наконец-то смогли отдохнуть в темноте. Она обожала эту студию: большое квадратное помещение с бетонными стенами, выкрашенными в зеленоватый цвет, в глубине которого стояли только световые зонтики и высокие матерчатые экраны.

Она подошла к выключенному просмотровому столу, на котором лежали ее первые полароидные снимки. Для приличия сделала вид, будто рассматривает их. Откуда-то доносилась тихая музыка — полуэтническая, полуэлектронная.

— Выпьете чего-нибудь?

Она повернулась на голос и увидела стоявшего перед открытым холодильником коренастого мужчину. Его силуэт контрастно выделялся на фоне холодного света: широкие плечи, короткие руки. Миниатюрный борец в английской куртке и с белыми манжетами.

— Кока-колу, — ответила она.

— Лайт?

— Нет.

Мужчина заглянул в холодильник, потом подошел к ней с банкой кока-колы в одной руке и бутылкой пива в другой.

— А что, разве сахар уже не злейший враг манекенщиц?

— А я еще не манекенщица. Этим и пользуюсь.

Она делано засмеялась, беря у него из рук банку. Ей претил этот игривый тон, эта принятая в Париже ничем не оправданная легкость. Незнакомец улыбнулся, явно желая доставить ей удовольствие, потом склонился над фотографиями: первые пробные снимки, еще без косметики.

Пока он рассматривал снимки, она рассматривала его. Ей редко приходилось видеть настолько необычных людей. Рыжий и — вот ведь кошмар! — усатый. Тонкие волосы зачесаны очень гладко, так что голова напоминала блестящий леденец, и во всем его облике, благодаря клетчатой куртке с английским воротничком, чувствовалось что-то «британское», в стиле Шерлока Холмса.

Он пил пиво маленькими глотками, постоянно приглаживая волосы коротким жестом. В нем было что-то неестественное, что-то жестокое. И в то же время она, настроенная на добро, словно Мать Тереза, ощущала в нем какую-то уязвимость, какую-то рану. Ей виделись также признаки некоей зависимости, и ей это не нравилось. Этот тип сидел на наркотиках — но не на героине и не на кокаине. Тут что-то другое…

— Я не буду ничего говорить о вашей внешности, — сказал он, подняв наконец голову. — Вам уже, наверное, все сказали.

— Все, это точно.

Она изо всех сил старалась быть по-парижски непринужденной и двусмысленной, но ничего не получалось. Ее спас голос Венсана:

— Вы уже познакомились?

Он вышел из проявочной. Приблизившись своей тяжелой походкой, от которой у него в карманах что-то звенело, он выхватил из рук мужчины бутылку с пивом.

— Хадиджа Касем, — сказал он, указывая на нее горлышком. — «Будущая звезда-однодневка» нашего маленького тщеславного мирка. Кстати, она еще не знает, но все это, — он указал на студию, — для нее бесплатно. Да, моя королева: если ты согласна, мы объединяемся. Ты ничего не платишь за снимки, но уговоримся относительно будущих контрактов.

Ошеломленная Хадиджа не понимала, ловушка ли это или, наоборот, неожиданная удача. Она даже не знала, допускают ли условия ее контракта с агентством подобное соглашение, и смогла только выдохнуть:

— О да, спасибо, я…

— Марк Дюпейра, — перебил ее Венсан, по-дружески обнимая за плечи рыжеволосого. — Мой лучший друг. И самый крутой журналист из всех, кого я знаю. Мы с ним пуд соли съели, но это было давно.

Мужчина согнулся в приветственном поклоне.

— А вы в какой газете. работаете? — спросила она.

Ей ответил Венсан:

— В журнале «Сыщик». — Он подмигнул своему другу. — Хроника чрезвычайных происшествий.

— Я… я о таком не слышала, — призналась Хадиджа.

Журналист снова пригладил волосы:

— Немного потеряли.

Хадиджа ненавидела людей, которые охотно занижали себе цену. Как правило, за этим скрывалось исключительное тщеславие. Как будто бы в прошлой жизни они стоили гораздо больше. Или как будто они ставили себя так высоко, что могли не обращать внимания на собственное существование. С ужасом она почувствовала, что уже готова защищать этого типа от него самого.

— Охотник за преступлениями, — продолжал Венсан. — Любитель окровавленных трупов. Господин Дюпейра мог бы возглавить одну из лучших редакций в Париже, но нет: он предпочитает проводить жизнь в залах суда присяжных и кочевать с одного места преступления на другое…

Хадиджа больше не слушала. Она вдруг поняла, что воспринимает все детали более остро, что они вибрируют, буквально поют в ней. Чистота голых зеленоватых стен студии; запах лака для волос; тяжесть серебряных украшений на коже… Каждое ощущение выкристаллизовывалось, набирало силу. Мгновение замирало. Она знала эти симптомы, это тайное бурление во всем своем теле. Вен-сан снова пришел на помощь:

— Мы еще не закончили, надо продолжать. Размытость не любит остановок.

Он хлопнул в ладоши:

— Перерыв окончен! Арно: свет в порядке?

Хадиджа проводила взглядом Венсана, устремившегося к площадке. Несмотря на огромный вес, он оставлял за собой какой-то лихорадочный, люминесцирующий след. Марк прошептал:

— Идите. Он ждать не любит.

Хадиджа улыбнулась и попыталась найти какие-то ответные слова. В голову не пришло ничего. Вот черт! Она вернулась на площадку. Визажист, размахивая своими кисточками, остановил ее возле юпитеров. Она непроизвольно бросила взгляд в темноту. Она готова была поклясться, что журналист наблюдал за ней, но с каким-то озабоченным, почти недовольным видом. «Наркоман», — снова подумала она. Человек во власти наваждения, которое никто не в силах разделить. И она почувствовала, как ее охватывает жар…

Визажист наконец отпустил ее. Она вышла на площадку. Ее не покидало изумительное ощущение, будто она — принцесса, на которую обращены все взоры. Венсан скомандовал:

— В ту же позу, по-турецки. Все очень чисто. Покажи свою сторону «дзен».

Хадиджа улыбнулась этой новой глупости и повиновалась. Она словно парила, захваченная новыми, переполнявшими ее ощущениями. Летучая влага, легче воздуха.

И вдруг, несмотря на ее веселье, несмотря на юпитеры, все померкло. Она вспомнила о своей собственной тайне.

О проклятии, запрещавшем ей любить.

Индейский ожог.

Так маленькие девочки называли «пытку», которой они подвергали друг друга. Запястье жертвы сжимали обеими руками и поворачивали их в разные стороны, что вызывало ощущение болезненного жжения.

Индейский ожог.

Подходящее название для пытки. В детстве Хадиджа всегда представляла себе индейцев, трущих друг о друга кусочки дерева над кучей сухих листьев: сначала появляется тонкий дымок, потом несколько искорок…

Именно это она чувствовала, занимаясь любовью. Страдание, когда мужчина входил в ее тело. Трение тканей, остававшихся сухими, готовыми воспламениться. Она советовалась со многими гинекологами. Диагноз оставался неизменным. Отсутствие вагинального секрета. При этом — никакой патологии. «Все идет от головы», — повторяли ей.

Серьезно? Врачи говорили ей о фригидности, о блокаде, о терапии… Ей прописывали лекарства, мази, «если вдруг понадобится», и при этом подсовывали адрес специалиста — психиатра-сексопатолога.

Хадиджа соглашалась, не уточняя, что уже пять лет ходила к психоаналитикам, что позволило ей «преодолеть» кое-какие последствия перенесенных травм. В частности, воспитания, прошедшего под знаком героина. Но годы копания в самой себе не смогли ничего сделать с огнем. Хадиджа все еще горела. Она высохла навсегда. Настоящая пустыня, усеянная костями мертвых животных, выбеленных солнцем.

И при этом она часто влюблялась. Ей хватало взгляда, улыбки в аудитории. Или даже в супермаркете. В такие моменты она чувствовала себя совсем больной, как при гриппе. Она воспринимала любовь как неясное, успокаивающее излучение, заполнявшее ее грудь, обволакивавшее все ее тело. Красный коралл: таким она представляла открывавшееся в ней желание. И конечно, она пользовалась неизменным успехом. Настоящая царица Савская, берущая в плен мужчин. Но очень скоро они понимали, что что-то не ладится. Их безошибочный инстинкт, позволявший им избегать любых осложнений, подсказывал, что Хадиджа не такая, как другие. Слишком непонятная, слишком сложная…

— Эй, Хадиджа! Что с тобой? В последний раз прошу тебя: встань. Как по-твоему, это возможно?

Она повиновалась. Между двумя вспышками она попыталась еще раз рассмотреть рыжего. Он все еще там? Он смотрит на нее? Она чувствовала, что загадочный журналист притягивает ее. И в то же время словно какие-то датчики сигнализировали ей об опасности: какой-то одержимый, безразличный к окружающим, зацикленный на своих идеях.

— Теперь повернись. Стоп! Вот так, на три четверти… Очень хорошо.

Она напрасно вглядывалась в тень за зонтами: никого.

— Хадиджа? Черт. Можешь мне улыбнуться пошире, а?

Она только что заметила его, он стоял возле просмотрового стола. И в тот самый момент, когда она его увидела, случилось чудо. Любовная сцена, подобной которой не было ни в одном из столь любимых ею египетских мюзиклов.

Думая, что никто его не видит, журналист стащил одну из ее фотографий и сунул себе в карман.

26

Когда Жак Реверди узнал, что в тюрьме будет проводиться массовый медицинский осмотр для выявления возможных случаев атипичной пневмонии, он понял, что ему представляется именно тот шанс, которого он ждал. Впрочем, он не знал, как именно воспользоваться открывшейся возможностью. Он думал об этом четыре дня, но ответа так и не нашел.

Сейчас, в одиннадцать утра двадцать третьего апреля, он дожидался приема в огромной очереди и по-прежнему не представлял себе, что делать.

На самом деле в данный момент ему было на это наплевать.

Потому что уже два дня он находился под сильнейшим впечатлением.

Под впечатлением от лица.

Он никогда не понимал презрения, с которым люди относились к такому критерию, как физические данные, когда речь шла о женщине. Как будто бы в первую очередь она должна быть гением, святой, матерью, воплощением различных добродетелей. Как будто ее могло оскорбить, что ее ценят за лицо, за тело, за внешность. И сами женщины всегда хотели, чтобы их любили за «внутреннюю красоту».

Полная чушь.

Единственное, что Бог подарил человеку, — это физическая красота. И прежде всего, красота лица. В нем сосредоточилось чудо гармонии, чудо равновесия. И единственное, чем можно выразить свое отношение к нему, — это молчание. Ни слова, ни вздоха… Надо просто любоваться, и все. Остальное — это лишь шлак, грязь, отбросы. Все, что принято называть «сочувствием», «сопереживанием», «взаимопониманием», все это ложь. По одной простой причине: стоит женщине заговорить, и она солжет. Иначе она не может. Такова ее исконная природа. Бесформенная, тайная, глубоко спрятанная оболочка, из которой она не может выбраться.

Он всегда выбирал своих Подруг за красоту. Найти лицо в уличной толпе: это одновременно так просто и так сложно. Потом речь шла уже о стратегии, о расчете, о манипулировании. Стоило ему заговорить со своей «избранницей», как он сам начинал лгать. Он проникал в самый мерзкий круг человеческих отношений. И в то время, как эти женщины думали, что открывают его, приближаются к нему, опутывают его своими узами, они на самом деле отдалялись от него, все сильнее запутываясь в поставленной им ловушке.

Ему вспомнилась песенка Жоржа Брассанса:

Я посвящаю эти слова

Женщинам, тем, что увидел едва,

Тем, кого любят лишь пару минут…

«Прохожие». Эти слова постоянно преследовали его. Ему казалось, что в них воплотилась вся суть его Поиска. Эта вечная и потаенная драма, состоящая в том, что ты позволяешь уйти красивому лицу, увиденному в поезде, в толпе, на улице, в то время, как тебя непреодолимо влечет к нему. Главное — это первое ослепление. Первая искра.

Вот почему, в то время, когда он собирался просто развлечься, вытянув какие-нибудь признания из Элизабет, он испытал потрясение при виде ее фотографии.

К этому он был не готов, совершенно не готов.

Не только лицо, все в облике Элизабет стало для него откровением.

Под черными локонами — тонкие, заостренные черты, высокие скулы, густые брови. В то же время от этого лица, особенно в нижней его части, исходила какая-то мягкость, нежность. И самое важное, — рот с четко очерченными светлыми губами свидетельствовал о жизнерадостной, почти веселой чувственности.

Но первым, что притягивало внимание, были глаза. Черные, с четко очерченными радужками, со светлым ободком (может быть, золотистым, но по черно-белой полароидной фотографии понять это не представлялось возможным), слегка асимметричные. Невозможно устоять перед этими зрачками со странно расходящимися осями. Ее взгляд проникал через обычные фильтры восприятия, предрассудков, привычек, разбивал вдребезги любую защиту, любые предосторожности. Перед таким взглядом чувствуешь себя голым и словно таешь, капитулируешь, пораженный в самую глубину своего естества.

«Пораженный» — вот именно, пораженный.

Рана открывалась все шире. Желание, уже болезненное. Призыв, тревога… Если бы Жак столкнулся с этой «прохожей» на пляже Кох-Сурин или среди развалин Ангкора, он сразу выбрал бы ее. Он никогда не позволил бы ей превратиться в одну из «разбившихся надежд ушедшего дня». И она стала бы самой прекрасной его добычей. Она, только она, перечеркнула бы всех, кого он отбирал до сих пор.

Это лицо меняло все.

В этот момент Жак решил разыграть карту признаний.

И пойти еще дальше.

В очереди началась толкотня.

Люди стали метаться, раздались крики. Реверди отвлекся от своих мыслей. Его пронзила уверенность: вот она, удача, которую он ждал. Он растолкал толпу и увидел человека, бившегося в судорогах на асфальте. На губах пузырилась кровавая пена. Глаза закатились. «Эпилепсия», — подумал Жак. Еще немного, и этот тип откусит себе язык.

«Расступитесь!» — закричал он по-малайски. Сорвал с себя футболку, скомкал и подсунул под голову человеку, извивавшемуся на полу. Потом выхватил ложку, которую постоянно носил с собой, и просунул в рот больному. Это удалось не с первой попытки. Раздвинуть челюсти. Нашарить язык. Прижать его, отведя от нёба. Риск удушья миновал.

После этого он отклонился в сторону, чтобы на него не попала блевотина. Все, он вне опасности. Приступ пройдет. Теперь он узнал эпилептика: индонезиец, убийца женщин; его прозвали «Купорос», потому что он плескал своим жертвам в лицо кислоту.

— Что тут происходит?

Жак повернулся на голос. В толпе показалось лицо, наполовину закрытое зеленой медицинской маской. Он посторонился. Врач выслушал индонезийца, который уже успокаивался. При этом он повторил жесты Реверди, пощупал затылок, горло.

Затем врач спустил маску с лица. Видавший виды тюремный врач, индус по фамилии Гупта. Он спросил у собравшихся:

— Кто это сделал?

Реверди выступил вперед и ответил по-малайски:

— Я. Ему надо ввести валиум.

Врач нахмурился. Это был пожилой человек с лицом цвета пчелиного воска, волосы прилипли у него ко лбу, словно он только что снял шлем для игры в поло. Он перешел на английский:

— Ты врач?

— Нет. Я работал спасателем.

Гупта бросил взгляд на индонезийца — того рвало. Во рту у него по-прежнему поблескивала ложка, этакая улика.

— Ты откуда? Европа?

— Франция.

— А здесь за что?

— Ну, вы единственный, кто этого не знает. Убийство.

Доктор покачал головой, как будто только сейчас вспомнил об «особом заключенном». Прибежали два санитара, положили Купороса на носилки. Доктор поднялся, снова надел маску и сказал Жаку:

— Идем со мной.

Реверди хорошо знал медчасть: каждое утро, перед завтраком, он приходил сюда за лекарствами. Щитовой домик со стенами, покрытыми рейками из черного дерева. Внутри было три комнаты: большая палата с железными кроватями, в глубине — кабинет врача, а слева — помещение, где хранился «архив»: килограммы папок, пожелтевших от постоянной смены сухих и дождливых сезонов.

Вообще-то этот блок считался самым тихим в тюрьме. Только несколько калек стонали на койках, ожидая перевода в центральный госпиталь. Но сегодня здесь собралась огромная толпа: люди сгрудились между шатких стен, толкали друг друга локтями, метались, так что казалось, здание вот-вот рухнет в ту или иную сторону. Врачи, одетые как космонавты, оборудовали «смотровые кабинеты» вокруг каждой кровати, и там собирались неуверенные, перепуганные заключенные под охраной вооруженных надзирателей — впрочем, оружие не придавало им особого мужества. Казалось, все опасаются невидимого врага, способного напасть на них в любое мгновение, — атипичной пневмонии.

— Иди за мной, — выдохнул Гупта, не снимая маску.

Они прошли через толпу. Врач шел, как-то странно ссутулившись — полубродяга, полугорбун.

Реверди следовал за ним, возвышаясь над толпой на целую голову. Он слышал, как один из врачей ругался по поводу невидимых вен какого-то наркомана. Другой орал, потому что ему в лицо ударила струя крови.

Судя по всему, медицинский осмотр сводился к групповому сбору крови на анализ. Кровь текла потоками. Во флаконах, в трубках, в венах. Заполненные батареи пробирок, помеченных этикетками, уносили в подставках с дырочками. Реверди почувствовал тошноту. Он не мог вынести вида этой крови — прямой противоположности тому, что он искал. Крови мужчин. Нечистой крови.

Гупта открыл раздвижную дверь. Реверди с облегчением зашел в тихий кабинет. Массивный дубовый письменный стол, куча медицинских карт, деревянный ростомер, весы, офтальмологическая таблица с буквами разной величины. Настоящая сельская больница.

Врач снял груду папок со стула, стоящего перед письменным столом:

— Садись.

Сам он тоже уселся и снова спустил маску. На темном лице читались усталость и плохое настроение. Жаку на ум пришел изношенный малярный валик, на котором оставили свой след самые разные краски.

— Ну, так за что именно ты тут сидишь?

— Ни за что.

Гупта вздохнул:

— Повезло мне — живу в мире невиновных.

— Я не сказал, что невиновен.

Старик внимательно посмотрел на него. Потом спросил:

— А в чем тебя обвиняют?

— В убийстве женщины. Европейки. В Папане. Жак Реверди: вы никогда не слышали этого имени?

— У меня память совсем никуда, — вздохнул врач. — Здесь это скорее преимущество. Впрочем, то, что ты совершил за этими стенами, меня не касается.

Он скрестил руки и несколько секунд хранил молчание. Нервное, наэлектризованное молчание. Он не переставая постукивал каблуками под столом. Шум по ту сторону двери, казалось, усиливался.

— Я хорошо знаю давешнего эпилептика… Купороса. Ему прописано лечение, но он продает свои таблетки. Ты знаешь, что спас ему жизнь?

— Тем лучше.

— Или тем хуже. Он убил более двадцати женщин. Но, опять-таки, речь не об этом. Ты в предварительном?

— Да.

— Значит, в мастерских не работаешь?

— Нет.

— Согласишься помогать нам в случае эпидемии пневмонии?

— Без проблем.

— А заразиться не боишься?

— Я уже мертв. Сто процентов, что меня приговорят.

— Очень хорошо. То есть я хочу сказать…

Шум за дверью все нарастал. Какой-то врач ругался, потому что разбили коробку заполненных пробирок. Жак подумал о крови — обо всей этой крови, взятой из вен, о ее темном блеске…

И по ассоциации он подумал о письме Элизабет. Ее откровения стали еще одним приятным сюрпризом. Она выражалась умно, оригинально. Так говорить о собственной крови. Названия цветов. Сравнения с картинами… Он испытал возвышенное возбуждение. Эти картины будоражили все его чувства, и, надо признаться, читая и перечитывая эти восхитительные слова, он неоднократно принимался мастурбировать.

— Эй, я с тобой говорю!

Жак выпрямился на стуле. Гупта встал и снова надел маску.

— Начинаешь завтра, — глухо проговорил он. — Я займусь бумажками. В любом случае, есть пневмония или нет ее, а люди нам тут нужны.

Реверди тоже поднялся. Только сейчас он заметил то, что неосознанно искал с того самого момента, как вошел в кабинет: телефонную розетку.

Сам того не желая, он улыбнулся.

Итак, удача, которую он ждал, нашла его.

— Я буду счастлив принести пользу, — пробормотал он.

27

Прошла неделя, а он так и не отправил ответа Элизабет. До этого нужно было получить некоторые подтверждения. Его проект требовал подготовки — и он выжидал, пока все уладит, перед тем, как дать ей указания.

Два часа дня.

Он отправился в медчасть.

Накануне пришли результаты анализов крови: все отрицательные. Ни одного случая инфекции, связанной с атипичной пневмонией. Он сразу испугался, что его лишат работы в медчасти, но Гупта сумел убедить начальство, что ему необходим номер 243–554. Отныне Реверди пользовался безграничной свободой передвижения. Можно было подумать, что в великой суматохе мнимой эпидемии о нем просто забыли. Даже Раман отпустил вожжи.

Работа в больничке оказалась отвратительной, но он не жаловался. За неделю он освоился с тем, чем ему предстояло заниматься. Основной проблемой были инфекции. Гноящиеся раны, мокнущие язвы, стремительно развивающаяся гангрена. А также экземы, раздражения, аллергии, усугублявшиеся под влиянием зноя. Заключенные расчесывали кожу до костей, пухли на глазах. Встречались и обычные увечья, падения, открытые переломы. Не считая повседневных забот: дизентерия, бери-бери, малярия, туберкулез…

Что касается экстренных ситуаций, он уже участвовал в пяти операциях. Попытка зарезаться лезвием бритвы, избиение, загадочное падение на лестнице, другое, еще более загадочное падение в котел с кипящим супом; наконец, один псих попытался удушить себя, заталкивая в горло собственное дерьмо. Рутина: к этому приходилось привыкать.

На самом деле «крупное дело» заключалось в другом. Несмотря на попытки Гупты наладить честное медицинское обслуживание, медчасть так и оставалась местом безостановочного бизнеса, контролировавшегося Раманом. За вход надо было платить, все услуги имели свою цену. К этому добавлялась постоянная торговля транквилизаторами и другими препаратами. Реверди и сам пользовался этой системой: он не мог и мечтать о лучшем месте, чтобы продавать собственные лекарства и находить новую клиентуру — половина заключенных, проходивших лечение в медчасти, были наркоманами в состоянии абстиненции.

Жаку оставалось пройти несколько метров до барака, когда его окликнули. Он узнал голос и осторожно повернулся. Раман.

— Подойди.

Жак повиновался, но остановился вне пределов досягаемости дубинки.

— Нам есть о чем поговорить, — тихо сказал надзиратель по-малайски, оглядываясь по сторонам.

— О чем, начальник?

— О твоей новой работенке.

Он, не моргая, смотрел в черное лицо Рамана — осколок метеорита, залетевший из дьявольской галактики. Он знал, о чем хочет говорить мерзавец: о дележке доходов от незаконной торговли лекарствами, в частности, его собственными таблетками. Но он притворился непонимающим:

— Так об этом надо говорить с доктором Гуптой, так ведь?

Раман стоял неподвижно, потом внезапно улыбнулся. Его лицо таило в себе загадку. Каждое новое выражение заставало собеседника врасплох.

— Хочешь в идиота играть? Ну, как угодно. Я хотел задать тебе вопрос. Ты знаешь, почему при повешении присутствует хирург?

Его мышцы напряглись.

— Нет, начальник.

— Потому что всегда приходится зашивать. Повешенного. — Он взялся за собственное горло. — Веревка разрывает шею, дошло? Надеюсь, это хотя бы не против твоей религии?

Реверди выдержал паузу. Долгую. Потом, подражая Раману, внезапно улыбнулся:

— Лучше, чтобы тебя шили мертвым, чем живым.

И подмигнул. Раман в растерянности посмотрел на него. Потом сказал:

— Тут твой адвокат пришел. Ждет в зале.

Джимми ждал его, как обычно. Перед ним на столе стола чашка с дымящимся кофе. Жак уставился на белую кружку. После того, как Реверди приковали к полу, адвокат завел привычный разговор. Но Жак резко прервал его:

— У тебя хороший кофе?

Вонг-Фат поколебался, бросил взгляд в сторону охранника:

— Отличный.

— Лучше, чем обычно?

Он кивнул. По восковому лицу тек пот. Жак протянул руку:

— Попробовать можно?

Адвокат опять кивнул. Реверди в свою очередь взглянул на тюремщика, дремавшего на жаре. Схватил кружку и заслонил ее собой. Потом опустил пальцы в обжигающую жидкость и вытащил оттуда маленький электронный приборчик, обернутый в полиэтилен.

Совсем маленький, блестящий, плоский, как калькулятор.

Улыбка.

Теперь он сможет написать Элизабет.

28

Комара, 1 мая 2003 г.

Прости за задержку, но я должен был кое-что приготовить, имея в виду наши новые отношения. Кроме того, теперь я работаю в тюремной медчасти, а это отнимает много времени и сил.

Я внимательно прочел твое последнее письмо. Мне очень понравились твои ответы. Более того: меня привлекает твоя манера изъясняться, описывать подробности, которые так близки тебе и так важны для меня.

Но самое главное, я увидел твое лицо. Должен признаться, что оно ослепило меня. Когда я читал твое первое письмо, мне и в голову не могло прийти, что за твоими настырными требованиями может скрываться такое лицо.

Элизабет, я доверяю лицам, как доверяют географическим картам. Поверхность карты позволяет нам понять, из чего состоит почва, какова атмосфера в том или ином регионе, где находятся джунгли… Лица передают внутреннюю сущность людей. Я увидел в твоих чертах ум и стремление понять, а это позволит нам далеко зайти вместе.

Итак, теперь моя очередь отвечать. Но должен предупредить тебя: мне не нужны твои вопросы. Я знаю, что тебя интересует. Я знаю, на что ты рассчитываешь…

Но я должен тебя разочаровать: такого рода истины не раскрываются. Это слишком сильные, слишком полные переживания, пронизывающие все существо. Не хочу даже пытаться марать бумагу, описывая такие сюжеты. Обеднять их словами, пачкать объяснениями.

Элизабет, если хочешь понять мою историю, у тебя есть лишь один путь: мой. В буквальном смысле этого слова.

Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия.

Черная линия.

Отмеченная телами и страхом.

Если ты согласишься, чтобы я издалека направлял тебя советами, ты сможешь пройти по ней. Это тебе интересно? Конечно. Могу представить себе, как сверкают твои черные глаза, как дрожат твои губы цвета меда, когда ты читаешь мое предложение…

Если ты согласишься проделать это путешествие, ты поймешь, что в действительности произошло там. И что не имеет ничего общего с представлениями других.

Твой путь будет нелегким. Вех будет мало. Не рассчитывай на меня, я буду не слишком многословен. Тебе придется самостоятельно представлять себе события, испытать на собственной шкуре повороты истории, причины и следствия существования этой черной линии.

С каждого этапа пути ты будешь присылать мне свое свидетельство. Ты будешь точно описывать то, что найдешь, что поймешь, что почувствуешь. Если ты пойдешь по верному пути, я окажу тебе помощь в продвижении.

В случае ошибки второго шанса не будет.

Я снова замолчу.

Очень важно, чтобы ты поняла одну вещь. Если сегодня ты скажешь мне «да», возврата назад не будет. Ты будешь привязана ко мне навек. Привязана непроизносимым секретом.

Наконец, последний, важнейший момент. Когда я буду описывать события, случившиеся на этой черной линии, я никогда не скажу «я». Может быть, я — виновник случившегося. Но может быть, речь идет о ком-то другом, кого я хорошо знаю, кто находится рядом со мной или на свободе. Только я знаю ответ, и пока что я не готов поделиться им с тобой.

Довольствуйся тем, что будешь следовать «Его» советам.

Готова ли ты к этим испытаниям, Элизабет? Чувствуешь ли себя достаточно сильной, чтобы взять на себя эту роль? Чтобы подняться к истокам темной реки?

Напиши мне как можно скорее, тем же образом. Потом мы изменим способ общения. Дай мне твой электронный адрес. Мне удалось наладить здесь систему, которая даст мне возможность писать тебе инкогнито, по электронной почте.

Скоро я не смогу чувствовать отпечаток твоей руки на бумаге. Не смогу представлять себе твое прекрасное лицо, склонившееся над столом, пока ты пишешь мне. Но тогда я буду представлять тебя на дорогах Юго-Восточной Азии.

Как-то раз ты написала мне: «Бездны бывают разные. И все они мне интересны». Настало время доказать мне это.

Целую тебя, моя Лиз.

Жак

Марк не сразу поднял голову от письма: он плакал.

От радости. От волнения. А также от страха.

Он так долго ждал этого нового письма. Сегодня было уже шестое мая, а он обивал пороги почты с середины апреля. Он чуть не сошел с ума от ожидания, он не работал, не брился, почти не спал.

Но результат стоил этих страданий.

Наконец-то серийный убийца исповедуется перед ним.

Еще лучше: он собирается руководить им, вести его по собственным следам.

По-прежнему не снимая перчаток, он взял листок бумаги и написал, не колеблясь ни минуты, восторженный ответ, оставив место для электронного адреса. Перечитал текст и не нашел необходимости вносить какие бы то ни было изменения. Это было письмо любви, безумной, слепой любви молодой женщины, готовой на все, лишь бы идти за своим ментором.

Внезапно до него дошло, что он с ходу написал письмо почерком Элизабет. Действительно символично…

Он поднял голову и уставился на стену перед собой. Он развесил на ней все портреты ныряльщика, которые ему удалось достать. Своеобразный способ приблизиться к своему сообщнику-противнику. Теперь на него смотрел целый лес Жаков Реверди. Ликующий победитель в комбинезоне для погружений. Улыбающийся, под тропическим солнцем. Мрачный, крупным планом, подбородок уперт в планку для антропометрических измерений…

«Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия.

Черная линия.

Отмеченная телами и страхом».

Марк улыбнулся, от слез у него щипало в глазах.

— Сколько же ты их убил, негодяй?

29

Первоочередная задача: электронный адрес.

Марк зашел в интернет-кафе неподалеку от авеню Трюден. Речи быть не может о том, чтобы использовать собственный компьютер для того, завести почтовый ящик на имя Элизабет. Он совершенно не разбирался в компьютерных премудростях, но точно знал, что при открытии электронного адреса остаются какие-то следы.

Он уселся перед анонимным компьютером, выбрал французский сервер, «Voila», и заполнил предварительную анкету, чтобы открыть бесплатный почтовый ящик — ведь любой платеж также неизбежно оставил бы след.

Все данные им сведения были ложными и относились исключительно к Элизабет Бремен, парижанке двадцати четырех лет, которой на самом деле не существовало. Он придумал ей домашний адрес в Девятом округе для большего правдоподобия, дату рождения, пароль, а потом выбрал логин «lisbeth@voila.fr».

Он поможет ему в плавании по темной реке.

Потом он поспешил на вокзал Берси сдать письмо в отделение DHL: невозможно вызывать курьера на свой собственный адрес. К полудню все было сделано. Он покинул вокзал в отличном настроении. Все это походило на игру. Тем не менее его не оставляла тревога.

Некоторые места в письме казались особенно пугающими, например, то, где Реверди намекал, что «другой», не он, а истинный убийца, может еще быть на свободе. Марк пожал плечами. Убийца блефовал: в этом он был уверен. Просто мера предосторожности, на случай, если их переписка будет перехвачена и использована против него.

В такси, по дороге домой, он составил список необходимых покупок и дел, которые требовалось уладить до путешествия. Он решил, что закончит все за два ближайших дня. Сегодня шестое мая. Восьмое — праздничный день, значит, выходные удлиняются до бесконечности, а этого Марк всегда боялся. Ждать следующей недели невозможно.

Но прежде всего, убрать помещение.

За несколько часов он снова взял свою жизнь под контроль. Помылся, побрился, привел себя в порядок. Потом побежал в химчистку, куда давным-давно сдал несколько курток, несколько пар брюк и рубашки. «Это химчистка. А не камера хранения», — проворчала хозяйка. Марк заплатил без возражений.

Вернувшись домой, он снял со стен фотографии Реверди и аккуратно сложил их в картонную папку. Потом разобрал свои статьи, заметки и сообщения. Собрал копии своих писем и письма Реверди.

Разбирая бумаги, он наткнулся на фотографию Хадиджи — он снял с нее копию.

Следовало признать, что девушка чрезвычайно красива. За правильными чертами в ней сквозила непокорность, делавшая ее более прекрасной, более сильной, чем большинство других манекенщиц. Может быть, дело в слегка несимметричных зрачках. Или в очень высоких скулах, отбрасывающих вертикальные, угрожающие тени на остальную часть лица. Или в этих тенях под глазами, как будто смотришь на нее через вуаль…

С того момента, как он увидел ее, у него не выходили из головы фортепианные концерты Бартока и Прокофьева, в которых мелодии, подчеркнутые диссонирующими аккордами, словно вырывались из сгустка насилия и становились от этого еще более прекрасными, более яростными. Он положил фотографию на письменный стол и улыбнулся ей.

Он будет виртуально делить эту девушку с убийцей.

Но ни один из них не подойдет к ней вплотную.

Он закрыл папку и отнес ее в свою кладовку, маленькую комнатку, где пахло грибами. В том, что он убирал все документы, над которыми столько размышлял, таился некий символ: он возвращался в реальный мир. Его контакты с Реверди превращались в мираж.

Теперь оставалась еще одна, вполне конкретная проблема — деньги.

Весь вечер Марк подсчитывал предстоящие расходы. Билет в Юго-Восточную Азию и обратно может обойтись в приемлемую сумму, если точно определить даты вылета и прилета. Марк не знал точно ни куда он направляется, ни сколько времени там останется. Он мог только предполагать, что ему предстояло проехать по странам, где жил Реверди: Малайзии, Камбодже, Таиланду… Значит, ему придется купить билет с «открытой» датой возвращения, а это дороже всего. А ведь в Азии ему придется еще неоднократно пользоваться самолетами при переезде из одной страны в другую.

Будучи опытным путешественником, он примерно прикинул, во что могут обойтись все перемещения: с учетом международных и внутренних перелетов и аренды автомобиля получалось около четырех тысяч евро. К этому следовало добавить отели, рестораны и непредвиденные расходы. Он решил положить на все пять тысяч.

К этим расходам добавлялась покупка компьютера и программ — не могло и речи идти о том, чтобы пользоваться собственным «Макинтошем» и своим модемом для общения с Реверди. Проверив уровень цен, он решил, что ему хватит двух тысяч евро. А если добавить ко всему этому разумную маржу, получался общий бюджет примерно в восемь тысяч евро.

Откуда ему взять такую сумму?

В приступе совестливости он проверил свой банковский счет. Остаток не превышал тысячи евро. Только-только, чтобы дотянуть до конца месяца, если и дальше жить по-походному. Он проверил остальные свои счета. Пусто. Никаких вкладов. Никаких сбережений. Уже около шести лет Марк жил именно так, не откладывая деньги, не задумываясь о завтрашнем дне.

Ему уже не верилось, что было в его жизни золотое времечко, когда месяц, в который он зарабатывал сто тысяч франков, казался ему «пустым». Куда он дел все эти деньги? Маленькая квартирка — вот и все, чем он владеет. Готов ли он продать ее, чтобы отправиться в эту поездку? Нет. Он не так уж привязан к ней, но продажа займет много времени. Да и вообще, переезд совершенно не входил в его планы. Это его убежище. Его логово, где хранятся все его книги и записи. Его интеллектуальные ресурсы.

Он лег, не сводя глаз с книжных шкафов, поблескивавших в шедшем со двора свете фонаря. Он пообещал себе, что завтра, как можно раньше, попросит заем в банке.

Он не потрудился выйти из дома. Ответ казался ему настолько очевидным, что он решил обсудить возможность займа по телефону.

— Я не понимаю, — ответил банкир после долгой паузы, — это поездка в профессиональных целях?

— Именно так.

— Почему же вы не попросите деньги в своем журнале?

— Этот материал — настоящая бомба. Я хочу остаться его собственником. Поверьте: это совершенно беспроигрышное дело.

Он чувствовал скепсис собеседника. Он изменил тактику и напомнил ему о том времени, когда на его счет приходили суммы с пятью нулями. Он не всегда был таким трудным клиентом…

— Совершенно верно, — отрезал банкир. — Мы идем навстречу прежде всего тем клиентам, чья ситуация развивается в обратном направлении. Трудным клиентам, которые становятся «легче». Вы понимаете, о чем я?

— Заверяю вас, речь идет об отличном вложении денег. Благодаря этому расследованию ко мне вернется удача.

— Ну что же, пусть вернется. Вот тогда и посмотрим.

Марк с трудом удержался от ругани и положил трубку. Неподходящее время, чтобы менять банк, еще менее подходящее, чтобы влезать в разбирательство по административным делам.

Оставалась еще одна возможность — «Сыщик». Но и в этом случае он заранее знал ответ. Вергенс не выделит ни одного евро, пока не узнает, на что он пойдет, — и пока не оговорит свои права на проект.

— Зачем тебе деньги? — спросил он, не дав Марку закончить фразу.

— На одно потрясающее дело.

— Это я понял. Но все-таки, что это за дело?

— Я тебе не могу сказать. Пока не могу.

— Какой-то забойный материал?

— Точно.

— Нет информации — нет бабла.

— Так я и думал. Позвоню, когда вернусь.

После чего встал вопрос о его отпуске. Вергенс пытался спорить, но он задолжал Марку много отгулов. В конце концов, он был вынужден сдаться и отпустил его на три недели.

Оставался последний шанс — Венсан. При мысли о том, чтобы обратиться к бывшему сотруднику, к тому, кого он сам всему обучил, Марк почувствовал себя скверно. Как он дошел до такого? Клянчить денег у собственного ученика… Он утешился, уверив себя, что отправляется в крестовый поход. Он — воин. Миссионер. А миссионеры всегда бедны. Эту бедность надо рассматривать как знак превосходства. К полудню, когда он толкнул дверь фотостудии на улице Бонапарт, он уже утвердился в мысли о том, что должен быть морально выше любого стеснения, любого стыда. Тем не менее горло ему стиснул спазм от унижения, и говорить было трудно. Венсан пришел на помощь.

— Сколько? — сразу спросил он. Движимый смутными предчувствиями, Марк решил удвоить сумму, которую собирался попросить:

— Десять тысяч евро.

Венсан пересек свой огромный бункер. Открыл черную дверь проявочной. Марк знал, что в глубине помещения стоит сейф. Для снимков и пленок, но также и для наличности — именно ею расплачивались начинающие модели.

— Пять тысяч евро, — сказал он, выкладывая пачку на просмотровый стол. — Больше у меня тут нет. На остальное выпишу тебе чек.

Марк кивнул, не отрывая взгляд от денег. Ему следовало бы произнести какие-то слова благодарности, но язык словно присох к нёбу. Беря чек, он только и смог выговорить:

— Я тебе отдам…

— Не горит.

— Спасибо, — выдавил он наконец.

— Это я тебе говорю «спасибо».

Марк вопросительно посмотрел на него.

— Если бы ты не решил завязать с этим чертовым ремеслом папарацци, я так и сидел бы на дереве, подкарауливая актрисулек. И упустил бы свой шанс.

— Тем лучше.

Марк попытался улыбнуться, но улыбка получилась похожей на гримасу. Венсан проводил его до порога. Крашеную стальную дверь с окошечком из толстого стекла скрывала тяжелая портьера.

— В конце концов, — продолжал он, отодвигая портьеру, — вся эта история с Дианой, весь этот бардак — это меня спасло. Жалко, что о тебе нельзя сказать того же.

Эти слова обожгли Марка, словно удар хлыста. Его мысли заработали быстрее. Он представил себе, как выслушает исповедь Реверди, как раскроет тайну, скрытую в глубине азиатских джунглей. Он представил, как сделает уникальный материал, призвав на помощь свой былой опыт, как получит престижные премии по журналистике, как…

— Мое время еще придет, — сказал он сквозь зубы. — Не беспокойся.

— Что ты задумал?

— Профессиональная тайна.

— В один прекрасный день ты свихнешься с этими историями про убийц.

Марк стиснул зубы еще сильнее и прошептал:

— Это расследование. У меня есть веские причины, чтобы заниматься им.

— Знаю я эти твои причины. Они скорее должны были бы заставить тебя бежать куда глаза глядят.

— Побыл бы ты в моей шкуре!

Венсан с нежностью сжал его руку:

— Никто не хотел бы побывать в твоей шкуре.

Три часа дня, магазин оргтехники на бульваре Сен-Жермен.

Марк всегда опасался подобных мест. Ожидание. Духота, технический жаргон; мудреные ответы на простые вопросы; неограниченный выбор товаров, хотя подошел бы и первый попавшийся компьютер…

— Это именно то, что вам нужно, — заверил его продавец.

Марк посмотрел на предложенный ему новенький «Макинтош»: чистый, легкий, незнакомый. Он представил себе, как блуждает по файлам с подсказками, представил, как теряет два часа, чтобы задействовать функцию, которую на своем теперешнем компьютере включал одним щелчком. И тут его осенило: чтобы не тратить времени зря, надо купить такую же модель.

— Мне хотелось бы модель предыдущего поколения.

— Вы шутите? Их уже года два не выпускают!

Марк настаивал. Продавец с гримасой отвращения ответил:

— Такое старье уже не делают. Вам лучше обратиться в комиссионный.

При этих словах идея оформилась окончательно. Купить подержанный компьютер, зарегистрированный на прежнего владельца. Если немного повезет, установленные в нем программы тоже будут зарегистрированы на прежнего пользователя… Еще одна возможность замести следы.

Получив адрес магазина, торгующего подержанными компьютерами и расположенного на том же бульваре Сен-Жермен, но чуть подальше, он ушел ликуя. Он наслаждался всеми нюансами своей стратегии.

Это игра.

Но игра, таящая в себе угрозу.

Марк нашел именно то, что искал. Ноутбук «Макинтош», со старым модемом и работающий в старой системе Mac OS 9.2. Хорошая старая машина, знакомая и понятная.

Продавец предложил ему оформить счет на его имя; он отказался. Ему предоставляли гарантию на год. Он отказался: тогда пришлось бы сообщить свой адрес.

Включив компьютер в магазине, он заметил, что удача ему не изменила: на жестком диске уже записаны программы текстового редактора и электронной почты, зарегистрированные на имя прежнего владельца. Отлично. Продавец напомнил ему, что по закону он не имеет права пользоваться этими программами. Он предложил купить такие же, в новой версии.

— Я подумаю, — пробормотал Марк, но его намерения были очевидны.

Он заплатил наличными, потом ушел с коробкой под мышкой. В машине, медленно ползшей на правый берег, — скоро шесть часов вечера, начинался час пик, — Марк подвел итог принятым мерам предосторожности.

Компьютер и программы на чужое имя. Электронный почтовый ящик, открытый на имя Элизабет Бремен. Телефонные линии, принадлежащие интернет-кафе. А в ближайшем будущем — азиатским отелям. Никаких путей, ведущих к Марку Дюпейра.

Он не существовал, в буквальном смысле этого слова.

Но чего же он боялся? Что Реверди раскроет его обман? А каким образом он сможет что-то узнать, находясь в тюрьме? Уже то, что ему удается отправлять электронную почту из Канары, достойно удивления. Его адвокат? Нет: не может быть сомнений, что этот «Вонг-Фат» ничего не знает. Простой инструмент, спутник в галактике Реверди.

Он понимал, в чем дело: он приписывает убийце-ныряльщику паранормальные способности. Считает его провидцем. Вездесущим. Да, вот именно: он его опасается, как будто убийца может выйти из тюрьмы или просочиться в электронные сети…

В шесть вечера Марк успел вбежать в уже закрывавшееся туристическое агентство на улице Бланш. Он получил информацию относительно тарифов на интересовавшие его рейсы и о необходимых формальностях. Из трех стран, которые он собирался посетить, только Камбоджа требовала визу, но получить ее можно было на месте, в аэропорту. Он поинтересовался эпидемией атипичной пневмонии, и выяснилось, что с этой стороны бояться нечего. Болезнь, кажется, удалось взять под контроль. Во всяком случае, в Юго-Восточной Азии. Марк поблагодарил девушку в справочной и обещал вернуться, как только определится с датой отъезда.

Вечером Марк составил список всех необходимых вещей и подумал, что ему мог бы очень пригодиться маленький цифровой фотоаппарат. Разъезжая по местам, которые укажет ему Реверди, он делал бы фотографии, а это могло бы пригодиться в расследовании. Как знать? Может быть, убийца поведет его по местам собственных преступлений..

При мысли об этом он снова вздрогнул. Отдает ли он себе отчет в том, что делает? Как он сможет использовать информацию, полученную таким сложным путем? Он даже не был уверен, что станет ее использовать. Он работает на себя. Может быть, его забойный материал никогда не увидит свет, но ему важнее другое: он проникнет в мысли убийцы. Он посмотрит прямо в глаза Злу.

И может быть, наконец поймет.

В одиннадцать часов он внезапно почувствовал, что усталость сковала его, словно гипсовый панцирь. Не поужинав, он почти на ощупь добрался до постели.

Прошло несколько часов, а он все еще не спал. В темноте он смотрел на белое пятно карты Юго-Восточной Азии, разложенной возле его кровати. Хорошее настроение, возбуждение куда-то испарились. Глубоко внутри рос комок тревоги, все более твердый, все более болезненный. «Где-то в Юго-Восточной Азии, между тропиком Рака и линией экватора, существует еще одна линия».

Это игра.

Но игра, таящая в себе угрозу.

30

— Его вынули из земли точно таким же — тело оставалось нетронутым.

— Не разложилось?

— Нетронутым, говорю вам. Это называют «нетленные мощи»,

Хадиджа чувствовала себя несколько потерянной. Когда Венсан пригласил ее к себе на ужин, в ее воображении возникло этакое сборище редакторш из журналов мод, стилистов-гомосексуалистов, ведущих шумные и пустые беседы. На самом деле здесь собрались только репортеры и фотографы.

— Невероятно, — настаивал говоривший. — Можно подумать, что его только вчера похоронили. — Он рассмеялся. — Итальянцы уже вопят о чуде!

Насколько смогла понять Хадиджа, этот журналист только что написал репортаж о чудесах, происходящих в Италии. Он случайно присутствовал при эксгумации блаженного Папы Иоанна XXIII ввиду его предстоящей канонизации. Оказалось, что тело будущего святого, умершего в шестидесятых годах, отлично сохранилось.

Репортер, тощий тип в обтягивающем темно-синем свитере, не мог говорить ни о чем другом.

Гладко причесанные волосы и белый воротничок рубашки придавали ему сходство с умненьким школьником, несмотря на избороздившие лицо морщины.

Старый итальянец с мешками под глазами и с голосом, густым, как ликер, наставил на возбужденного репортера палочки (на ужин подавали суши):

— Ты слишком долго сидел в Италии.

Тот с видом непонятого пророка устало отмахнулся от его возражений.

— Это все благодаря бальзамированию.

Все повернулись к женщине, произнесшей эти слова: худенькая блондинка с жесткими волосами и длинным лицом, похожим на бисквитное печенье.

— Какому бальзамированию? — возразил журналист. — Папу не бальзамировали.

— Я говорю о консервирующих веществах, содержащихся в пище. Мы поглощаем их в таких количествах, что в результате сами консервируемся… Наше тело больше не разлагается. Это доказано наукой.

Наступила тишина, потом все вдруг расхохотались. Блондинка яростно настаивала:

— Я не шучу! На эту тему есть исследования и…

Ее прервало появление Венсана, несшего каравеллу из светлого дерева, украшенную суши. Палубу устилали роллы с авокадо, леерами служили ломтики семги, а парусами — водоросли.

— А что, если вы прекратите нести эту чушь? Хадиджа подумает, что вы еще дурнее, чем ребята из модельного бизнеса!

Несколько голов повернулись в ее сторону. Приглашенные сидели на подушках вокруг длинного низкого стола в центре фотостудии. Венсан предупредил: «Стульев всем не хватит, это японская вечеринка!»

Как обычно, Хадиджа с радостью ответила бы какой-то тонкой и забавной шуткой, но ничего не придумывалось. Пришлось ограничиться широкой улыбкой, а потом ждать, краснея, пока разговор не перейдет на другую тему.

Она задавалась вопросом: зачем Венсан пригласил ее? Он решил за ней приударить? Нет, у него были другие планы. Специалист по размытым фотографиям взял ее под крылышко — она участвовала в большом проекте по «завоеванию рынка». Он утверждал, что превратит ее в топ-модель. Так или иначе, следовало признать, что он сделал ей великолепные фотографии. Необычные и туманные.

— Что вы об этом думаете?

Хадиджа подскочила:

— Простите?

— О чеченском терроризме: мне интересно ваше мнение.

Она опять что-то пропустила. На нее в упор смотрел сосед по столу — лысый, остатки волос стоят венчиком вокруг головы. Похож на римского императора.

— Ну…

Она пробормотала что-то в ответ, сжимая свои палочки. К разговору об иранском конфликте она была готова, но что касается распространения исламского терроризма… Ей становилось все больше не по себе. От запаха водорослей и сырой рыбы ее мутило. Она ненавидела суши.

Но во всем этом маразме у нее оставался повод для радости.

Он сидел здесь, на другом конце стола. Марк Дюпейра. Одинокий влюбленный, похитивший ее фотографию именно здесь, месяц тому назад. Он выглядел еще более упрямым, чем обычно, с этими приглаженными волосами и жуткими усами. Он даже не взглянул в ее сторону. Застенчивость? Смущение?

После того, как он украл фотографию, она сочинила целый фильм об этом мужчине, в любимом ею стиле. У нее хранились старые видеокассеты с египетскими музыкальными комедиями, оставшиеся от бабушки, которая в шестидесятых годах играла в них эпизодические роли. Романтические истории, где люди по каждому поводу принимались петь, где любовь всегда побеждала, нищета отступала, мужчины были красивыми, добрыми, с напомаженными волосами…

Похищение снимка могло стать отличным началом для фильма такого рода. Хадиджа представляла себе Марка любующимся ее фотографией, напевающим что-то у себя дома. Или бродящим вокруг телефона, не решаясь позвонить. Или пытающимся незаметно с перевести на нее тему разговора во время ужина с Венсанома. Когда она шла сюда, ее преследовала смутная надежда увидеть его. Но теперь она наткнулась на стену.

Ужин подходил к концу. Надо было действовать. Она залпом выпила две рюмки саке, потом сосредоточилась на своих воспоминаниях — тень, похищающая ее фотографию. Она уцепилась за этот эпизод, как за парашют, и, пока все гости пытались выбраться из-за низкого стола, придвинулась к нему:

— Марк, я хотела вам сказать…

Он выпрямился, в его затылке что-то странно щелкнуло.

— Что?

— Я купила «Сыщик». Посмотреть, что это такое.

— У вас, наверное, много свободного времени.

Опять этот саркастический тон! Он вдруг показался ей таким напряженным, таким гадким. Но отступать было уже поздно.

— Наоборот. Мне это показалось… интересным. С точки зрения социологии…

Он неуверенно покачал головой. Разговор ему явно не нравился. Смешная получалась сцена: она стояла на четвереньках, а он по-прежнему сидел на полу.

— Я бы хотела поговорить с вами об этом. Знаете, я не только фотографируюсь, — она улыбнулась, — я пишу диссертацию по философии. Работаю над темой инцеста. Вы ведь занимались…

— Увы! В данный момент я не работаю на «Сыщик». Если хотите, могу вам дать координаты одного коллеги.

Хадиджа почувствовала, как в ней закипает злость. Она села по-турецки и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вы работаете на другой журнал?

— Это что, допрос?

— Простите.

Наконец он улыбнулся:

— Нет. Это вы меня простите. Я не умею себя вести. — Он пригладил волосы, — Я должен уехать.

— Расследование?

— Вроде того. Мой личный проект.

— Книга?

— Еще рано об этом говорить.

Чем больше он говорил, тем больше закрывался от нее. Теперь Хадиджа испытывала извращенную радость от того, что сумела докопаться до его секрета.

— Вы надолго уезжаете?

— Не знаю.

— А куда?

— Вы действительно любопытны. Извините, но это и в самом деле… очень личное.

Ей захотелось дать ему пощечину.

— Может быть, у нас будет время повидаться до вашего отъезда.

Он резко поднялся с какой-то странной, кошачьей легкостью.

— Мне было бы очень приятно. Но времени слишком мало.

Он обошел стол и затерялся в дыме и шуме голосов, ни разу не взглянув в ее сторону, не сказав ни слова на прощание. Хадиджа тоже встала. Она словно окаменела. Заполнявшая ее пустота весила тонны, сковывала ее до кончиков пальцев.

Почему он так ведет себя? Ей что, приснилось, будто она видела, как он стащил ее фотографию? Или он взял ее для чего-то другого? Фетишист? Маньяк? Или он почувствовал, что и она отмечена каким-то проклятием, таинственным ожогом?

При этой мысли одиночество вспыхнуло в ней ярким пламенем. Сквозь треск огня донесся крик:

— У меня песок в голове! Это твоя вина!

31

Вот ведь приставучая!

Он быстро шел по улице Сен-Пер. Господи, да чего хотела эта девчонка? Она его просто извела. А эти вопросы о его поездке! Можно подумать, что она в курсе происходящего…

Марк решил вернуться домой пешком, чтобы успокоить нервы. Но он дошел уже до площади Лувра, а его по-прежнему трясло от злости. Он перешел эспланаду, упорно глядя под ноги. Ни одного взгляда в сторону сияющей пирамиды. Ни одного взгляда в сторону галереи, чьи арки вырисовывались в синеватом свете.

Присутствие Хадиджи сразу же выбило его из колеи. Он измучился за ужином, чувствуя на себе ее наблюдательный, пронизывающий взгляд. И в довершение всего ей понадобилось с ним заговорить! Теперь выясняется, что она еще и интеллектуалка! Ничего общего со стандартной кандидаткой в манекенщицы, бесцветной и бесхарактерной. Он не понимал поведения этой женщины. В другом месте и в другое время он решил бы, что она к нему клеится.

На площади Пале-Рояль он немного успокоился, увидев перед собой сверкающее в сумерках здание театра «Комеди Франсез». Два часа утра. Теплый ветер обвевал парижскую ночь, словно хотел выдуть все выхлопные газы, чтобы придать картине чистоту и законченность. Освещенные фонтаны; круги из камней; длинные галереи с серыми колоннами. Подлинные декорации восемнадцатого века, как будто созданные для пьесы Мольера. Не удивишься, если вдруг увидишь, как под фонарями появится Командор, преследующий Дон-Жуана.

Марк присел на бортик одного из фонтанов, почувствовал идущую от воды свежесть — она обволакивала его, словно в какой-то феерии. Он закрыл глаза, потом снова открыл, и так несколько раз подряд. С каждым разом свет, идущий из галереи, все четче отпечатывался в его сознании, проникал в него. Словно иголочки для акупунктуры, воткнутые вдоль его позвоночника.

Вместе со спокойствием к нему возвращалась ясность мысли. Он опустил пальцы в ледяную воду, потом провел рукой по лицу и после этого смог взглянуть правде в глаза.

Злился он на самого себя.

Зачем лгать себе? Его влекло к Хадидже. Как влекло бы любого мужчину, увидевшего такую красоту. Но если любой другой попытал бы счастья, то он украл ее фотографию, чтобы послать серийному убийце. Так уж он устроен…

Вот такова была его правда.

Он не любит любовь: он любит смерть.

Образ Софи сразу прогнал эти мысли. Он проклят, он знает это. И горе тому или той, кто подойдет к нему слишком близко. Он уже получил доказательства этого. Дважды. Вот почему ему следовало держаться подальше от любви. И даже от дружбы. Марк Дюпейра, сорок четыре года, ни жены, ни детей. Простой охотник за преступлениями, неспособный существовать рядом с кем бы то ни было.

Он снова двинулся в путь. Злоба уступила место разочарованию. Авеню Опера ничего не изменила. Длинная, широкая, пустынная улица, еще более пустынная от того, что витрины сувенирных лавок закрыты и кажутся принадлежащими к другой цивилизации.

Подходя к Пале-Гарнье, он решил держаться подальше от вызывающе ярких огней и повернул на улицу Шоссе-д'Антен, совершенно черную, по которой бродили несколько одиноких проституток, словно заблудившихся в жизни. В конце концов он дошел пешком до холма Девятого округа, возвышавшегося над церковью Святой Троицы.

В его мозгу постепенно формировалась грандиозная черная идея…

Спустя четверть часа он вошел в свою квартиру. Он не сразу зажег свет. Он увидел карты Юго-Восточной Азии, свою сумку, которую так и не сложил до конца. И главное, свой ноутбук — его открытая крышка поблескивала в полумраке.

Вот он, момент истины. Он не держит зла на Хадиджу.

Как и на самого себя или на свою опасную стратегию.

Он просто раздражен, раздосадован, сражен неудачей.

Он не получил электронного послания от Жака Реверди.

Он ждал уже неделю и уже утратил всякую надежду. Каждый день он проверял свой почтовый ящик в ближайших интернет-кафе: ни одного письма. Реверди бросил Элизабет. Он отказался от их затеи.

Он словно услышал собственный голос, сказавший Хадидже час назад: «Я должен уехать». Это неправда. Никто его не позвал. Он тысячу раз представлял себе, как уезжает. Но ему не написали. Ни одного знака. Ребенок, которого оставили вместе с чемоданом на перроне вокзала.

По-прежнему стоя на пороге, он почувствовал, как по его нервам пробежал электрический разряд. Непреодолимое желание проверить почтовый ящик Элизабет. Может быть, сегодня вечером…

Глупости: он уже проверял его по дороге к Венсану, в восемь часов, в интернет-кафе на бульваре Сен-Жермен. И с того времени ничего произойти не могло: в Канаре еще только-только наступало утро. Однако нервозность не проходила, все тело словно горело.

Но куда пойти в такое время? Сейчас три часа утра. Он снова посмотрел на свой компьютер. Он дал себе слово никогда не пользоваться ни своим собственным «Макинтошем», ни своей телефонной линией. Нельзя, чтобы между Марком Дюпейра и Жаком Реверди устанавливалась прямая связь, никогда, ни единого раза.

Но в эту ночь искушение было слишком велико.

Он решился на полумеру: воспользоваться своей телефонной линией и новым ноутбуком — ноутбуком Элизабет.

Всего одна минута, и на экране высветилась приветственная надпись.

Марк вошел в электронную почту и ввел пароль Элизабет. Внезапно кислый привкус тревоги во рту усилился. Он шел на ненужный риск И все из-за расшалившихся нервов! Он схватился было за мышку, чтобы прервать операцию, пока не установилось соединение, и в этот момент словно получил удар под дых. Он больше не мог дышать.

Он получил письмо.

Неизвестный отправитель «sng@wanadoo.com». Вполне понятный код: «sng» — это «sang», кровь. А «кровь» — это Реверди.

Его руки дрожали, пока он открывал письмо. А когда прочел, его бросило в жар.

«Сейчас. Куала-Лумпур».

Путешествие

32

Марк миновал зону беспошлинной торговли терминала 2Д аэропорта «Руасси-Шарль де Голль». Сигареты, бутылки со спиртным, сладости: товары высились штабелями, словно тут готовились к осаде. Он увидел другие лавки, преодолел волны ароматов, прошел мимо шикарных нарядов, высокотехнологичного оборудования, никчемных безделушек. Избыток предметов потребления в чересчур ярко освещенном помещении, где загроможденные витрины призывают вас покупать и покупать до безумия, как будто вы делаете это в последний раз.

Он устроился в зале вылета, тихонько барабаня пальцами по сумке с ноутбуком. Чтобы окончательно решиться на отъезд, ему потребовалось два дня. После получения письма от Реверди и вызванного им возбуждения он мгновенно протрезвел и начал всерьез обдумывать все «за» и «против», связанные с путешествием. Он думал все воскресенье. Порой его начинало колотить от страха, и он был готов отказаться от своей затеи. Через мгновение он ощущал благодатное тепло — удовлетворение от того, что ему удалось заманить в ловушку опасного убийцу. По сути дела, чем он рисковал?

Его беспокоил выбор первого направления. Почему Малайзия? Уж не собирается ли Реверди попросить Элизабет, чтобы она навестила его в Канарской тюрьме? Невозможно: это не входит в правила игры. Речь идет скорее о том, чтобы шаг за шагом отследить истину, но в обратном направлении, начиная с конца. С того места, где для Реверди все закончилось.

Постепенно он доберется до истоков.

Во вторник он наконец решился: он записался в лист ожидания на завтрашний рейс компании «Малайские авиалинии». Потом, в десять утра, он отважился послать первое электронное послание Реверди из ближайшего интернет-кафе. Он сообщил, что выезжает, но не указал ни точную дату прилета, ни номера рейса, то есть, даже не отдавая себе отчета, принял очередные меры предосторожности.

В последний день — двадцатого мая — он ждал ответа, но напрасно. Нет сомнения, он получит все указания в Куала-Лумпуре. Теперь он был уверен, что Реверди пошлет его на юго-запад страны, в Папан, туда, где его арестовали. В зале раздался голос стюардессы: объявили посадку.

Он с радостью увидел логотип «Малайские авиалинии», напомнивший ему о годах репортерской работы. Потом появились стюардессы, явно китаянки, их бледная кожа резко контрастировала с бирюзовыми платьями. Цвета, улыбки — во всем этом уже ощущался приятный, сладковатый вкус Азии. Марк забился в свое кресло возле иллюминатора и тут же почувствовал навалившуюся на него усталость. Давление на барабанные перепонки в момент взлета доконало его окончательно.

Самолет еще не набрал высоту, а он уже провалился в сон.

Когда он проснулся, все вокруг было неподвижным, словно подвешенным. В полумраке слышалось только жужжание системы поддержания давления и отдаленный шум двигателей. Марк осмотрелся. Пассажиры, завернувшиеся в одеяла, с повязками на глазах, напоминали чудовищные коконы. Марк провел рукой по лицу: он только что очнулся от ужасающего кошмара.

Извиняясь шепотом, он пробрался мимо соседей и отправился освежиться в туалет. Взглянул на себя в зеркало, а потом пробормотал: «д'Амико», «Прокофьев», «Лафонтен»… Сколько же времени ему не снился этот сон?

Марк знал, что на самом деле это не сон, а воспоминание.

Он вернулся на свое место и приготовился к встрече с собственной памятью.

1976 год — лицей имени Жана Лафонтена.

Марк только что поступил в экспериментальный класс, где ученики, помимо классического образования, получали еще и музыкальное. Подобно отказникам от военной службы по религиозно-этическим соображениям, они сказали «нет» физике и географии в пользу гармонии и контрапункта. Еще одно отличие — в большинстве своем это были мальчики, хотя лицей имени Лафонтена вообще-то считался учебным заведением для девочек. Кроме того, эти мальчики были бедными. Все это выделяло их из девичьей общины, занимавшей красивое здание в Шестнадцатом округе. В шестнадцать лет Марк уже понял, что его дорога к степени бакалавра будет похожа на пребывание в карантине, где придется отказаться от любых попыток заигрывания, — юные наследницы крупных состояний относились к нему и к ему подобным как к нищим, осмелившимся переступить порог их дворца.

Но его это не трогало: его больше интересовали различия между его одноклассниками. Можно сказать, что класс напоминал клавиатуру рояля с ее черными и белыми клавишами. Чистые, мажорные и ясные ноты и ноты со случайными знаками, минорные, вызывавшие беспокойство. Одни музыканты принадлежали свету, простоте, в других ощущалось страдание, как в подстреленных птицах.

Первые выбрали музыку, как выбрали бы служение обществу. По большей части это были сыновья оркестрантов, которые и учились игре на оркестровых инструментах — на фаготе, на альте, на тромбоне… Другие, поэтически настроенные, играли на фортепьяно, на скрипке, на виолончели. Они грезили о карьере солистов, композиторов, революционеров — и самоубийц.

Белые клавиши обладали не меньшим талантом, чем черные. Напротив. Музыка буквально лилась из-под их пальцев. Для них, обладающих абсолютным слухом, чувством гармонии, виртуозность была чем-то естественным, как способность дышать или ходить. Черные клавиши играли со страстью, но им часто не хватало техничности. В каком-то смысле — и в этом крылась самая большая странность — белые клавиши и были музыкой. Она не представляла для них ни малейшей проблемы. И не давала никаких поводов для тревоги.

Черные клавиши были теневой стороной музыки.

Разумеется, Марк принадлежал к темной части класса. Он общался с самыми беспокойными соучениками. Грегуар Дебанье, экспансивный гомосексуалист, увлекавшийся музыкой Возрождения, который охотно рассказывал о своих сексуальных забавах в туалете, а потом без всякого повода затягивал песню Клемана Жанекена. Эрик Шоссон, великан с низко посаженными глазами, тупица, регбист и в то же время поклонник буддизма и магии. Грубиян, замкнувшийся в молчании, постоянно перебиравший своими толстыми пальцами страницы книжечек «Что я знаю?», посвященных духовным проблемам, и с той же непринужденной легкостью исполнявший арпеджио из «Экспромта» Шуберта. Филипп Мангано, настолько неинтересный внешне, что его можно было бы принять за белую клавишу, при этом самый непокорный. Этот мальчик в очках в черепаховой оправе, в клетчатых рубашках, имевший вполне обеспеченных родителей, переживал свое буржуазное происхождение как наследственную болезнь. Он ласкал свою скрипку, как террорист ласкает бомбу перед покушением. А когда он говорил о том, чтобы со всем «завязать», все понимали, что именно так он и поступит, потому что он имел абсолютно все, что можно было потерять, и заранее радовался этому.

Но самым черным из всех, настоящим принцем сумерек, был д'Амико. Марк уже не помнил его имени, в памяти сохранились только итальянское происхождение и крупная голова с черной шевелюрой, вечно полная идей. Вначале д'Амико учился играть на виолончели. Потом увлекся экзотическими струнными инструментами: перуанской гитарой, балалайкой, монгольской виолой… Ему казалось, что музыка обладает каббалистическими свойствами, что она может раскрыть тайный смысл вселенной. Марк вспомнил, как по утрам, на математике, он задавал себе вопросы: «Как выразить Зло? — шептал он. — Хроматизмом. Полутона выражают скольжение к Танатосу…» Или его страсть к уменьшенной квинте, так называемой «дьявольской квинте». Если д'Амико сочинял, то только «пагубные» серенады, оратории, посвященные «спектрам», или «богохульские» кантаты, изобиловавшие диссонансами и разрывами.

Д'Амико с готовностью соглашался участвовать в любом деле. Он все чаще выступал, всегда охотно готовил разные доклады. У Марка осталась в памяти картина — его друг стоит на сцене и, пока удивленный класс слушает финал Второго фортепьянного концерта Прокофьева, с надутыми щеками и поднятыми кверху руками изображает туманную дымку, покрывающую стаккато рояля. Или вот он, на уроке французского, читает доклад о Говарде Филлипсе Лавкрафте и, подняв указательный палец, повторяет, не сводя черных глаз с учительницы, словно она несет личную ответственность за то, о чем он говорит: «Лавкрафт был мусорщиком! Му-сор-щи-ком! Его никто никогда не понимал!»

Подростку удалось восстановить против себя всех, его ненавидели даже другие черные клавиши, за исключением Марка. Его нервозность, его непредсказуемое поведение, его абсурдные мысли вызывали непонимание и злость. Неприязненное отношение к нему усугублялось разными мелочами: если он смеялся, то всегда слишком громко, и при этом словно наполовину, внезапно обрывая смех. Если он пытался казаться забавным, он падал на бок и дергался, как капризный ребенок. У него было много странных привычек. Он носил ботинки из скверной кожи и никогда не застегивал на них «молнию». Высморкавшись, он всегда подолгу рассматривал свои сопли и только потом аккуратно складывал платок. Еще больше всех волновало, что д'Амико никогда не расставался с опасной бритвой — старой, с костяной ручкой, которую стащил у отца, парикмахера в Баньоле. Иногда его замечали в углу двора, медленно разрезающим страницы своей любимой книги — «Монах» Мэтью Грегори Льюиса. Юные богачки прозвали его «Джек-потрошитель».

В конце концов, бритва оказалась единственным элементом, оправдавшим свое существование. Спустя тридцать лет после случившегося Марк по-прежнему задавался вопросом: могли он предвидеть то, что произошло? Должен ли он был предугадать назначение этого оружия, с которым никогда не расставался виолончелист? А суть вопроса была вот в чем: сколько времени нужно, чтобы из тела человека вытекла вся кровь?

Ему, Марку, потребовался целый урок — сорок пять минут, — чтобы забеспокоиться по поводу отсутствия лучшего друга. Он пошел в медицинский кабинет, а потом, по наитию, остановился возле туалета в конце коридора третьего этажа. Он прошел мимо умывальников, толкнул несколько дверей, потом увидел расстегнутые ботинки в последней кабинке. Д'Амико лежал в луже крови, прислонившись головой к унитазу. Вместо того чтобы сидеть на уроке географии, он предпочел вскрыть себе вены. Ради бравады — но бравады в присущем ему стиле, то есть не поддающейся расшифровке, — он засунул в рот палку от швабры, которой мыли туалет.

Этот жест имел свое объяснение: позже Марк узнал это от Дебанье, специалиста по эпохе Возрождения. Он приобщил итальянца к гомосексуальным утехам, и тому понравилось. Без сомнения, слишком понравилось. При мысли о том, что о происшедшей метаморфозе узнают его родители — мужественный парикмахер и святоша мать, — он предпочел сойти с поезда.

Объяснение звучало неубедительно. Марк знал: д'Амико не испугался бы признаться в своем гомосексуализме родителям. Наоборот, он никогда не упускал возможности позлить их. Кроме того, он был уверен; швабра во рту предназначалась именно и «лично» им. Но тогда в чем причина самоубийства? Единственное объяснение, которое смог найти Марк — и это было очень похоже на д'Амико, — состояло в том, что никакого объяснения не существовало. Очередной нелепый поступок. Последнее бессмысленное действие.

Вскрытие пришло к выводу, что д'Амико, сидевший на унитазе, потерял сознание от кровопотери. Он соскользнул на пол и разбил голову о фаянсовый край. Кровотечение остановилось. Значит, крови было не так много, как в повторявшемся кошмаре Марка. На самом деле он ничего об этом не помнил. Обнаружив тело друга, Марк потерял сознание. Он очнулся спустя неделю, без малейших воспоминаний. Он не помнил ни самой сцены, ни даже несколько предшествовавших ей часов. Так началась преследовавшая его «ретроградная» амнезия. Он был уверен в том, что разговаривал с д'Амико перед уроками. Что они сказали друг другу? Мог ли Марк предвидеть — предотвратить — это самоубийство? Хуже того: не сказал ли он то злополучное слово, которое подтолкнуло музыканта к этому поступку?

В салоне вспыхнул световой сигнал.

Они заходили на посадку.

Он застегнул ремень и почувствовал, как в нем снова нарастает решимость. Он вновь осознал важность своей миссии. Он приближался к убийце. Он приближался к раскрытию истины о смерти. Он смутно надеялся, что это путешествие избавит его от собственных наваждений.

33

Международный аэропорт Куала-Лумпура.

Что-то вроде гигантского торгового центра, на нескольких уровнях, где температура не должна превышать пятнадцати градусов. Когда приземляешься в Юго-Восточной Азии, готовишься к удушающей жаре. Но зачастую ты просто замерзаешь, хотя снаружи — настоящая духовка.

Марк получил багаж, огляделся и нашел внутренний поезд, доставивший его в другой пригород, откуда, после длинного перехода, он смог наконец выйти на тропический зной.

Шок длился недолго. В такси его ждал сибирский холод. Удобно устроившись на сиденье, он смог рассмотреть уже знакомую ему Малайзию. Он приезжал сюда дважды — в первый раз, чтобы написать серию репортажей о семьях султанов, по очереди царствовавших в этой стране. Во второй — в 1997 году, чтобы освещать съемки фильма «Ловушка» с Шоном Коннери и Кэтрин Зета-Джонс, повествующего об ограблении на верхних этажах башен Петронас, самых высоких в Куала-Лумпуре — и во всем мире.

От города на горизонте исходило зеленоватое сияние. Его стеклянные башни возвышались на равнине, окруженной холмами и лесами, подобно гигантским шахматным фигурам. Блестящие языки сланца, стеклянные лезвия, прозрачные стрелы: с этого расстояния они отражали солнце и напоминали флаконы с духами или с лосьоном после бритья.

Сам город встретил его широкими проспектами, засаженными деревьями, неизменно свежим воздухом. Ничего общего с раскаленными, кишащими народом, погрязшими в нищете и грязи азиатскими мегаполисами. Куала-Лумпур был огромным жилым городом, дышащим богатством. Он поражал искусственным лаковым блеском, присущим американским городам, где все новое, чистое, причесанное — но при этом искусственное и бессодержательное. Только мечети с разноцветными куполами и старые английские колониальные здания вносили элемент реальности в эту декорацию, напоминая, что жизнь существовала здесь и до экономического расцвета и современной лихорадки.

Марк назвал водителю центральные проспекты: Джалан-Букит-Бинтанг, Джалан-Раджа-Чулан, Джалан-Пуду, Джалан-Ханг-Туа… Там находились огромные торговые центры и роскошные отели, но на перпендикулярных им улицах можно было найти маленькие «дома для гостей» по разумной цене. В каком-то тупике, между двумя массажными салонами, он нашел гостиницу себе по карману.

Не успев поставить сумку, он подключил свой ноутбук к телефонной розетке, чтобы проверить почту. Его ждало новое письмо от Реверди.

Тема: КУАЛА

Получено: 22 мая, 8.23.

От: sng@wanadoo.com

Кому: lisbeth@voila.fr

Моя Элизабет,

Ты, наверное, уже приехала в Куала-Лумпур. Чересчур новый город, но в нем можно легко найти привлекательность, привыкнуть к нему, как привыкают к красивой новой квартире.

Прежде всего хочу приветствовать тебя и пожелать тебе удачи. В глубине души я надеюсь, что тебе удастся достичь «нашей» цели. Но хочу также в последний раз напомнить тебе правила обмена. У тебя не будет права задавать вопросы. Тебе придется довольствоваться четкой информацией, которую я тебе сообщу. У тебя не будет и права на ошибку: в случае даже самого мелкого неправильного вывода ты больше никогда не получишь от меня известий.

Но я тебе доверяю: ты уже доказала мне свой ум — и свою решимость. Итак, дальше читай очень внимательно. Твой первый указатель касается Дороги Жизни.

В Куала-Лумпуре можно без труда найти фотографии Перниллы Мозенсен, — я имею в виду, конечно, фотографии, сделанные «после» ее преображения. Найди эти фотографии, Элизабет, и вглядись в них.

Ты откроешь Дорогу Жизни.

Дорогу, которую ОН прокладывает на обнаженном теле.

Но будь внимательна! Ты должна изучать фотографии вымытого тела. Полностью очищенного. Это важно. Истина проявится только на чистой коже.

Удачи тебе.

Марку показалось, что кондиционер снизил температуру на несколько градусов. Итак, он вступил в игру. Сколько у него времени? Реверди не дает никаких сроков. Но Марк знал, что ему следует действовать быстро. Продемонстрировать деятельный характер Элизабет. И стимулировать интерес своего «корреспондента».

Он задумался над первым заданием. Найти доступ к судебно-медицинскому досье на Перниллу Мозенсен и к снимкам тела. Реверди утверждал, что это досье находится в Куала-Лумпуре. Однако преступление было совершено в Папане, а следствие проходило в Джохор-Бахру, главном городе провинции Джохор.

Он снял трубку и набрал номер своей знакомой в бюро агентства «Франс Пресс» в Куала-Лумпуре — журналистки по имени Сана. Быстро объяснив ей причины своего пребывания в Малайзии — эксклюзивный репортаж о деле Реверди, — он затронул тему вскрытия. Сана подтвердила его опасения: все происходило в Джохор-Бахру. «Нет никаких шансов найти эти документы в Куала-Лумпуре?» Сана натянуто рассмеялась, ее смех напомнил ему Пизаи, журналистку из «Пномпень пост». Учитывая значение этого случая, был назначен экспертный комитет. В него, помимо прочих, вошел Мустафа ибн-Аланг, судебный медицинский эксперт из Куала-Лумпура, известный человек, ведущий колонки судебной хроники в «Ньюс страйтс таймс». Птица высокого полета, обладавшая, по словам Саны, «хорошо подвешенным языком». Марк понял, что нашел нужного человека. Записав его координаты, он пообещал журналистке пригласить ее позавтракать, пока будет в городе, и повесил трубку.

Он тут же набрал номер и, как и ожидал, попал на автоответчик. Стараясь придать своему голосу как можно большую внушительность, он попросил об интервью и оставил координаты своей гостиницы.

Потом положил трубку. Жребий брошен. Официально он прибыл в Куала-Лумпур для написания репортажа. Его имя появится в каких-то бумагах, связанных с делом. Угрожает ли это его афере? Вовсе нет. В этом и заключается все коварство его замысла: Элизабет Бремен будет получать первые указания, а Марк Дюпейра будет вести расследование…

После теплого душа его возбуждение улеглось. На смену ему пришла дурнота, связанная с разницей во времени. Он рухнул на постель и включил телевизор. Больше смотреть было некуда: в его крохотной комнатке не было окон.

Он начал переключать каналы. Замелькал калейдоскоп малайской действительности. Один канал транслировал Совет султанов: люди с кожей цвета темного золота, в орденах, одетые в муаровые туники и мерцающие тюрбаны, восседали вокруг овального стола. По другому выступал знаменитый китайский шеф-повар, напоминавший, с презрительной улыбкой, что все, употребляющееся в пищу, продающееся или покупающееся в Малайзии, имеет китайское происхождение. По третьему каналу показывали пышный праздник, где роскошные евроазиатки, затянутые в платья от Диора или Гуччи, соседствовали с женщинами в национальном малайском одеянии — тудунге.

Звонок телефона вырвал его из черной пропасти. Он уснул. На экране пираты с бандитскими лицами брали на абордаж английское судно.

— Алло?

— Моркдуперо?

— Что?

— Мистер Дуперо?

Марк узнал наконец свое имя. Будильник у изголовья показывал десять минут шестого. Значит, он спал больше трех часов. Он ответил по-английски:

— Это я.

— Доктор Аланг. Вы оставляли мне сообщение.

Он говорил с тягучим, почти американским акцентом. Марк резко вскочил и выключил жутко шумевший кондиционер, потом подробно представился и закончил просьбой об интервью.

— Вы не первый, man[5].

— Я знаю, но…

— Существует инструкция. Я не могу ничего сказать.

— Конечно, но…

В трубке раздался громовой смех:

— Мы все-таки можем увидеться. Жду вас в поло-клубе в Сенгоре.

— Где?

Он быстро повторил название клуба.

— До скорого, man.

Марк не успел ответить: собеседник положил трубку.

34

Сумерки окрасили Куала-Лумпур в розово-голубые тона. Раскаленные башни светились теплыми огнями, словно мозаики из углей, а другие здания, из прозрачного зеленого стекла, казалось, вот-вот загасят их своей прохладой.

Марк сказал таксисту название поло-клуба, как запомнил его на слух. Он не сводил глаз с видневшихся на горизонте башен Петронас — к ним они и направлялись. На таком расстоянии башни казались двумя гигантскими кукурузными початками, увенчанными колоссальными антеннами. Они стояли возле ипподрома. Ощущение, что это сон, усиливалось. Все вокруг было усеяно золотыми искорками, все тонуло в розовом тумане. Но самым странным оказалось отсутствие контраста между голубоватыми зданиями и зеленеющими холмами. В это время суток они будто обменивались красками, смешивались двумя цветными потоками. Здания приобретали оттенок растительности, а леса наполнялись отсветами стекла, блеском серебра.

Такси остановилось у аллеи, засаженной деревьями. Марк очутился в каких-то зарослях. Деревянная изгородь окружала просторный загон. Название поло-клуба красовалось на доске, в стиле Дикого Запада. Поодаль в серой пыли вырисовывались бревенчатые строения, а между ними можно было разглядеть зеленое беговое поле.

Он зашел за изгородь. Ноги тонули в песке. Запах навоза и конского пота ощущался все сильнее. Несмотря на этот запах и неухоженный вид конюшен, Марк почувствовал, что теперь он очутился в мире богатеев. Он увидел закрытый манеж, где детишки в костюмах для поло от Ральфа Лорена усаживались в седла, боксы, где нетерпеливо топтались породистые скакуны, чьи копыта были заботливо обернуты тканью. Настоящие ложи для аристократов. А где же сцена?

— Это ты Frenchie[6]?

Марк обернулся. Из конюшни вышел худой узкоплечий мужчина в белой блузе. Длинные черные волосы, обвислые усы мексиканского бандита. Он подошел, стягивая окровавленные резиновые перчатки:

— Аланг. — Они обменялись рукопожатием. — Привет, man.

Внешность Мустафы ибн-Аланга соответствовала его голосу. Настоящий современный малаец. Золотистая кожа, невыразительные черты лица, узкие черные глаза под густыми бровями. Заслуживала внимания стрижка: клином на лбу, длинный напомаженный кок на макушке. Аланг напоминал рокера семидесятых годов, в стиле группы «Глиттер». Он сунул перчатки в карман блузы, также перемазанной кровью.

— Я тут сейчас подхалтуриваю, — пояснил он со своим тягучим акцентом. — Сегодня молодым лошадям для поло рвут зубы. Отвлекаюсь от трупов!

Он снова расхохотался. Белозубая улыбка придала его темному лицу сходство с расколотым кокосовым орехом. Его хитрое, скрытное лицо в один миг стало искренним, открытым, ясным. Марк вспомнил слова журналистки: «Птица высокого полета». Да, он явно видел перед собой одну из звезд Куала-Лумпура. Земля у них под ногами задрожала.

— Матч начинается. Что скажешь насчет пивка в клубе?

Здание клуба представляло собой длинную высокую террасу под пальмами. В центре возвышалась барная стойка из черного дерева. Пахло нагретым на солнце пивом.

Вдали, на площадке для поло, всадники неслись с бешеной скоростью в одном направлении, потом спокойно возвращались, словно придя в себя после мимолетного приступа ярости. Марк подошел к трибуне. Отсюда лошади походили на полуобсосанные карамельки, а игроки выглядели подпрыгивающими белыми частицами. Над всем этим царило удивительной красоты небо: длинные голубые, алые, посеребренные облака парили на зеленоватом горизонте, словно томные принцессы, возлежащие на берегу озера с кувшинками.

Аланг вернулся с двумя кружками. Он представил Марку пожилых аристократов, папенькиных сынков в кожаных куртках, изображавших из себя дурных мальчишек, красивых китаянок, невероятно сексуальных в костюмах для поло из натуральной кожи. Мускулистые, взмокшие от пота, они резко отличались от нескольких малаек в тудунгах, неподвижных и толстых, которые со скучающим видом ели сладости, не скрывая своего безразличия к матчу.

Марк посмотрел на часы — прошел целый час. Он был опытным интервьюером. С первого взгляда он мог угадать характер своего собеседника: необузданный болтун, засыпающий тебя ненужными подробностями, молчун, из которого нужно вытягивать каждое слово, или же мастер отступлений, которому требовались часы, чтобы дойти до сути дела. Аланг принадлежал к последней категории. Интервью грозило затянуться на полночи. Словно в подтверждение его опасений, эксперт спросил:

— Ты сегодня ужинал?

Марк, измученный разницей во времени, надеялся, что они отправятся в маленький уютный европейский ресторанчик на какой-нибудь тихой улочке. Аланг привел его в «Хард-рок кафе» в самом центре города. Шумное, плохо освещенное заведение, где звучала оглушительная музыка и в воздухе носился запах соуса барбекю.

Они уселись в кабинете, украшенном рок-трофеями: гитара Эрика Клэптона, очки Элтона Джона, пиджачок Мадонны… Марк с опаской оглядывался по сторонам. Официанты в красных фартуках, с карандашом за ухом, бегали между столиками, удерживая в равновесии целые пирамиды напитков и чизбургеров. Клиентура отличалась пестротой: горластые подростки, одетые в американском стиле, скромные матери семейств, присматривающие за группками перекормленных школьников. Подвыпившие европейцы, бросающие насмешливые взгляды в сторону бара.

Именно там собрались главные действующие лица спектакля: молодые женщины, чересчур дерзкие, чтобы быть порядочными. Китаянки, тайки, бирманки, индуски… Бронзовая, медная, фарфоровая кожа, все варианты азиатского разреза глаз и тела, главное — изысканно гибкие тела, извивавшиеся под старые добрые мелодии.

— Они в меню не входят.

Марк повернулся к Алангу. От музыки на столах дребезжали приборы.

— Что?

— Я говорю: они в меню не входят, но я могу пойти договориться с ними о десерте.

Марк почувствовал, что краснеет, и уткнулся в свое меню.

— Сколько тебе лет? — проорал эксперт.

— Сорок четыре.

— Мне сорок шесть. Рок любишь?

— Что?

Марк не мог расслышать половины слов. Аланг придвинулся ближе. Его глаза хитро поблескивали.

— Знаешь, что мы слушаем?

— «Алабама, любимый дом». Леньярд Скеньярд.

— Неплохо. А знаешь, что с ними случилось?

— Половина группы погибла в авиакатастрофе в 1977 году.

— Вижу, что имею дело со знатоком. Рок — моя страсть. Я пишу энциклопедию на английском для Юго-Восточной Азии.

Марк почувствовал приближение опасности. Аланг облокотился на стол. Он носил золотые перстень с печаткой и цепочку на запястье.

— Что скажешь насчет небольшой викторины?

Марк вдруг понял, что пострижен точь-в-точь как Дэвид Боуи периода «Даймонд Догз».

— А что за выигрыш? — спросил он.

— Если выдержишь экзамен, можешь спрашивать, о чем захочешь.

— По делу Реверди?

— Все, что я об этом знаю. Без утайки.

Марк прекрасно разбирался в музыке. Если рояль когда-то изменил ему, сам он никогда не изменял своей первой любви. И хотя его специальностью была классическая музыка, в роке он разбирался не хуже.

Он залпом выпил свое пиво и сказал:

— Давай, спрашивай.

Опрос по всем темам. Почему у Дэвида Боуи разные глаза? В детстве он подрался с приятелем и получил травму, после которой левый зрачок остался парализованным. Имя певца, который, напившись, упал со сцены, а после этого стал священником, так как усмотрел в своем падении «знак Божий»? Эл Грин. Имя музыканта, вошедшего в состав известной группы после того, как в разгар концерта оттолкнул ударника и сам встал на его место? Кит Мун, легендарный ударник группы «Ху»…

Через два часа они вышли в душную ночь. Марка шатало. Он не притронулся к еде. Выпитое пиво, вопросы Аланга, близость проституток — от всего этого у него плавились мозги.

На тротуаре какой-то индонезиец с потухшим взглядом протянул им визитки. Марк решил, что это реклама службы по доставке пиццы, но документ на имя ГОСПОДИНА РЕЙМОНДА гласил: «Любые девушки, каких вы пожелаете!» Достаточно заказать по телефону.

— Пошли, — сказал Аланг, швырнув карточку на землю. — Я знаю гораздо лучших.

Они снова сели в машину Аланга. Миновали кварталы новостроек, какие-то пустыри, повернули в переулок и, наконец, остановились под красной неоновой вывеской «Эль Ниньо». Даже пьяный, Марк мог оценить абсурдность ситуации. Второму раунду викторины предстояло проходить в мексиканском баре. В центре столицы Малайзии.

Марк держал слово: он оказался непотопляемым. Какой сдвинутый певец выставил свою кандидатуру на выборах в мэрию Сан-Франциско под лозунгом «Апокалипсис сегодня»? Джелло Биафра, солист «Дед Кеннедиз». Какой композитор штрафовал своих музыкантов за фальшивые ноты? Джеймс Браун. Какого артиста в детстве чуть было не задушил грабитель, пробравшийся в дом? Мэрилина Мэнсона.

К двум часам утра, выпив огромное количество текилы, Марк попытался вернуться к интересующей его теме. В качестве ответа Аланг взглядом знатока оглядел маленьких филиппинок, переодетых мексиканками, дремавших среди бутылок. Из динамиков звучала мелодия «Хай, Джо!» в стиле марьячос, в исполнении Вилли Девиля.

— Кстати, — спросил он, — а ты знаешь, чем занимается его жена? Я имею в виду Вилли.

— Она колдунья. Колдунья вуду, в Луизиане.

Эксперт поднял рюмку:

— Man, ты мне вправду нравишься.

— Поговорим о Жаке Реверди…

— Терпение. У нас вся ночь впереди.

Они перебрались в задымленное джаз-кафе. В глубине зала хищно поблескивал лак контрабаса и рояля. Мелькали красные платья китаяночек. Марк начал задаваться вопросом, кто такой Аланг. Почему он решил посвятить ему всю ночь? Он начал опасаться гомосексуальных выпадов…

— Питера Хэмилла помнишь? — спросил эксперт, наклонившись к его уху.

Марк уже изнемогал, но все-таки кивнул: Хэмилл был солистом культовой группы семидесятых годов «Ван дер Граф Дженерейтор». Уникальный автор и исполнитель, с душераздирающим тембром голоса, которого называли «вокальным Джимми Хендриксом».

— Знаешь его сольники? Те, что он записал после распада группы?

Марк не ответил. Тот продолжал:

— Во всех этих альбомах, man, речь только об одном — о его разводе. — Аланг обнял его за плечи в порыве пьяной солидарности. — Я тебе вот что скажу: от развода оправиться нельзя…

Наконец-то Марк понял, кому — или чему — он был обязан этой кошмарной ночью. Аланга бросила жена, и открытая рана никак не заживала.

Только в четыре утра, в клубе «техно», в подвале какого-то большого отеля, он наконец спросил:

— Так что конкретно ты хочешь узнать?

Марк подготовил серию вопросов, которые могли постепенно и незаметно подвести его к фотографиям отмытого тела Перниллы Мозенсен. Но после того, что он пережил за последние часы, и под влиянием спиртного, струившегося в его артериях, он прямо сказал:

— Я хочу увидеть тело жертвы.

— Ее давным-давно похоронили в Дании.

— Я говорю о фотографиях. Фотографиях тела. Вымытого.

В темноте, пронизываемой вспышками стробоскопа, Аланг наклонился к нему:

— Кто тебе слил информацию?

Марк мгновенно протрезвел. Его обдало холодом. Вот оно, главное открытие, тут, на расстоянии вытянутой руки!

— Никто, — соврал он. — Это просто… просто, чтобы закончить статью.

Аланг встал и похлопал его по спине:

— Ну, так ты не разочаруешься в том, что приехал.

35

Перед ним лежал рисунок.

Четкая сетка ран.

Марк с первого взгляда понял, что именно Жак Реверди хотел показать Элизабет. Разрезов было множество, но все они располагались в строго определенном порядке. Настоящая анатомическая схема, состоявшая из горизонтальных надрезов, шедших от висков, пересекавших горло над ключицами, потом вдоль рук — бицепсы, сгибы локтя, запястья… На теле разрезы начинались под мышками, шли по контурам легких, потом сходились к бедрам… А потом вниз, к половым органам, и дальше, по ногам.

Что-то в этом рисунке напоминало пунктирные линии на выкройках, которыми закройщики намечают линии, где следует подрезать, отрезать, сшить…

До сих пор говорилось о двадцати семи ранах и о зверском характере убийства. Марк, как и все остальные, представлял себе беспорядочную, варварскую мешанину жестоких ударов. Но отмытый труп, напротив, свидетельствовал о тщательно продуманном, методично исполненном плане.

Несмотря на смену часовых поясов и тошноту, к Марку вернулась ясность ума. Эти фотографии полностью меняли его представление о ситуации. Он убивал умело, осторожно. Он не пожалел времени, чтобы нарисовать этот чудовищный узор, а значит, пытка длилась долгие часы.

— Путь крови, приятель.

Марк поднял глаза. Они находились в кабинете Аланга, в Клиническом госпитале Куала-Лумпура. Несколько квадратных метров, заваленных папками, ледяной воздух из кондиционера. Снаружи доносилось пение муэдзинов. Пятница, утро: весь город молится.

Врач, развалившись в кресле, грыз шоколадный батончик. Он повторил:

— Путь крови. Реверди шел по ходу вен. Марк вспомнил: «Дорога Жизни».

— Объясни мне, — попросил он.

Аланг встал и обошел письменный стол. Указал своим шоколадным батончиком на снимок, зернышки кунжута падали на глянцевую бумагу.

— Внизу на шее: яремные вены. Под мышками: подмышечные вены. В паху: подвздошные. На бедрах: бедренные… Могу перечислить все названия. Он перерезал все магистральные вены. При этом он аккуратно обошел артерии.

— Почему?

Эксперт вернулся в свое кресло. Его безразличие было сродни холоду в кабинете.

— Потому что он выпустил из нее всю кровь. Еще из живой. И он хотел растянуть удовольствие. Если бы он перерезал артерии, кровь выплеснулась бы несколькими мощными фонтанами, и все. В венах давление ниже. Кровь в них течет медленнее. Поэтому он обошел сердце и легкие. Он хотел, чтобы машина работала до конца.

— А как конкретно он действовал?

Врач показал батончиком:

— Он установил свой нож для погружений горизонтально, потом рассек каждую вену, перерезав путь кровотока. Точно так же наши сборщики каучука надрезают кору гевеи, чтобы собрать сок. Повторяю тебе: этот сукин сын растягивал удовольствие. Он хотел видеть, как эта кровь вытекает из тела, течет, иссякает. В хижине санитарам пришлось надеть сапоги, чтобы подойти к девушке.

Марк взял другой снимок. Крупный план раны — почерневшей, немного запекшейся.

— Надо разбираться в медицине, чтобы изобразить такой… рисунок?

— В общем, да. Реверди действовал, как настоящий анатом, не представляю, откуда у него такие познания.

— Он был инструктором по дайвингу. Работал спасателем.

— А, ну тогда все сходится. Вены — это первое, чему учат в «Скорой помощи». В связи с уколами, с переливаниями.

Марк поднес фотографию раны поближе к глазам. То, что он принял за корку, на самом деле было чем-то другим.

— Эти черные следы вокруг раны, похоже на ожог…

— Точно. Реверди обжигал или попросту нагревал раны.

— Зачем?

— Все затем же. Чтобы кровь не сворачивалась. Знаешь, как еду ставят на грелку, чтобы жир не густел. Повторяю тебе, он возбуждается от текущей крови.

Эти слова навели Марка еще на одну мысль.

— А следов спермы в хижине не нашли?

— Ничего. Соуса этот товарищ нам не оставил. В этом состояло одно из отличий Реверди от большинства серийных убийц. Обычно они подменяют смертью любовь. Убийство заменяет им половой акт. Чаще всего они испытывают оргазм на месте преступления, до, во время или после убийства. Но ныряльщик, судя по всему, контролировал себя. Если только он не искал чего-то другого.

— Самая большая загадка, — добавил Аланг, — это число надрезов. Больше половины из них были не нужны.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты представь себе эту сцену. — И Аланг развел руки, словно раздвигал занавес в театре. — Он надрезает вначале виски, потом режет горло. К тому моменту, когда он доходит до бедер, жертва уже обескровлена. Вся кровь вытекла из первых же ран. Зачем тогда резать дальше?

Марк еще раз посмотрел на первый снимок: совершенно симметричное расположение ран до самых кончиков пальцев.

— Для красоты картины, — предположил он. — Он хотел разрезать каждую часть тела, каждый орган совершенно одинаково.

— Может быть. Но из других ран по-прежнему текла кровь. Это была самая настоящая живодерня. Я просто не представляю, как он мог в этом разобраться.

Марка озарило:

— Может быть, он накладывал жгуты?

— Мы об этом думали, но от них остались бы другие следы. Гематомы. Нет, тут кроется какая-то тайна.

Марк попытался собраться с мыслями. Чем больше он узнавал об этом деле, тем более Жак Реверди представлялся ему сложным, рациональным убийцей. Человеком, который преследует тайную цель.

— Вы составили официальный отчет?

— Конечно. Все в Верховном суде Джохор-Бахру.

— Я ничего обо всем этом не слышал.

Аланг улыбнулся:

— Слава богу, журналистам всего не сообщают. Особенно иностранцам. Но ты не знаешь еще кое-чего.

Не вставая с кресла, врач небрежно открыл папку и достал оттуда стопку скрепленных вместе листков.

— Что это?

— Токсикологические анализы жертвы. Кровь Перниллы Мозенсен была сладкой.

— Что?

Аланг выпрямился. Быстро перелистав стопку, он указал на строки, подчеркнутые зеленым:

— Нормальный уровень глюкозы в крови — один грамм. А тут — одна целая и три десятых грамма.

— Пернилла Мозенсен была больна?

— Мы сразу же подумали о диабете. Но мы навели справки — она была в отличной форме. Нет, сахар связан с убийством.

Марк почувствовал, как все его мышцы напряглись.

— Каким образом?

— Мы думаем, что он заставил ее есть сладости непосредственно перед тем, как убить. Анализы показали также следы витаминов, микроэлементов. Настоящее пиршество.

В воображении Марка возникла чудовищная картина: Пернилла пытается отказываться от бесконечных лакомств, фруктовых тортов, шоколада. Он представил себе ее искривленный рот, стиснутые зубы и сладкую слюну, капающую с губ.

— От этого кровь становится… жиже?

— Нет. Мы пришли к другому выводу.

Аланг замолчал на несколько секунд. Он наслаждался производимым эффектом. Потом взял со стола скальпель, которым, наверное, пользовался как ножом для бумаг, и наставил его на Марка:

— Реверди изменил вкус этой крови. Он хотел, чтобы она была послаще, повкуснее…

— Ты хочешь сказать?..

— Ага, мы думаем, что он ее пил. Он вампир, man. Ненормальный, которому нравится сладкая кровь. В Папане его прервали, но я уверен, что это был не единственный случай, так что он попил достаточно. Когда рыбаки его поймали, он был в трансе. Казалось, он не врубался в происходящее. У Реверди бывают настоящие кризисы… превращения. Он становится монстром. Вампиром. Чудовищем из фильма ужасов.

Марк сделал вид, что соглашается, но он в это не верил. Слишком грубо, слишком вульгарно. И какая связь с Дорогой Жизни? Он перешел к другому вопросу:

— Вы связывались с камбоджийскими властями, чтобы сравнить эти данные с данными о Линде Кройц?

Аланг положил ноги на стол.

— Разумеется. Я даже говорил с врачом, который делал тогда вскрытие. Он не так категоричен в отношении схемы расположения ран. Тело пострадало после пребывания в воде. Но кхмер согласен с нами по поводу надрезов. Наш заместитель Генерального прокурора, может быть, поедет в Пномпень.

Марк вспомнил о немецком адвокате и о еще двух предполагаемых жертвах в Таиланде. Если бы удалось найти их тела, на них, безусловно, обнаружился бы тот же рисунок. Автограф Реверди. Схема его безумия.

Он встал. В желудке ощущалось кислое жжение: он ничего не ел вот уже более двадцати часов.

— Я могу взять фотографии?

— Нет.

— Спасибо.

Аланг рассмеялся:

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку, а? Я уже и так слишком много сказал.

Марк не ответил. Эксперт вздохнул, потом открыл ящик:

— Со стороны может сложиться впечатление, что я к тебе неравнодушен.

Он выложил на стол видеокассету:

— Подарок. Первое интервью Жака Реверди, когда его доставили в психбольницу в Ипохе. Начальница, которая там дежурила, моя подружка. Настоящая сенсация. Этого даже зампрокурора не видел.

Марк почувствовал, как пот на его лице высыхает. Он схватил кассету и спросил дрожащим голосом:

— Реверди… он говорит об убийстве?

— Он в состоянии шока. В трансе.

— Он говорит о нем или нет?

Марк повысил голос. Аланг скорчил небрежную гримасу:

— И да, и нет. Все очень странно.

— Что странно?

— Ты сам увидишь.

Марк перегнулся через стол:

— Я хочу знать твое мнение. Что там странного?

— Он говорит об убийстве, как будто он был его свидетелем, а не автором. Как будто он присутствовал при операции, а сам в ней не участвовал. Это еще страшнее, чем все остальное. Реверди кажется невинным. Невинным, пришедшим из глубины лет.

— Из глубины лет?

Впервые за все время в тоне Аланга не слышалось сарказма.

— Из глубины собственного детства.

36

— Как ваше имя?

Ответа нет.

— Как ваше имя?

Ответа нет.

— Как ваше имя?

— Жак… — После небольшого колебания: — Реверди.

Марку пришлось потрясти китайца-сотрудника отеля, чтобы получить видеомагнитофон. И теперь он смотрел самые последние кадры, запечатлевшие убийцу Перниллы Мозенсен. В нижней части экрана значилась дата: «11 февраля 2003 г.».

Дайвер, обритый наголо, в зеленой полотняной робе, сидел, прикованный к подлокотникам металлического кресла, у стола. Он говорил тягучим, медленным голосом, словно находился под воздействием медикаментов. Психиатр, невидимый на экране, задавал ему вопросы по-английски.

— Вы знаете, в каком преступлении вас обвиняют?

Ответа нет. Казалось, Реверди не слушает: изможденное лицо, сероватый оттенок кожи проступает даже сквозь загар, чуть отросшие волосы оттенка серого камня. Он сидел напряженный, выгнувшись на своем кресле, весь напрягшись. Оглушенный и в то же время натянутый, как тетива лука.

— В каком преступлении, Жак?

Марк пригнулся к экрану, чтобы лучше рассмотреть глаза Реверди, но съемка велась сверху. Да еще и запись скверного качества. Все, что он увидел — или решил, что увидел, — это расширенные зрачки, зафиксировавшиеся на воображаемой точке.

— Вас обвиняют в убийстве Перниллы Мозенсен.

Ныряльщик вытянул шею, как будто ему мешал воротничок. После долгой паузы он ответил по-английски:

— Это не я.

— Вас застали на месте преступления, возле жертвы.

Молчание.

— Женщину двадцать семь раз ударили ножом.

Голос психиатра звучал ни напряженно, ни сурово, что только усугубляло тягостное ощущение. Реверди, кажется, сглотнул. Или подавил всхлип.

Марк ожидал увидеть чудовище. Маску зла. А увидел просто сумасшедшего. Высокого. Красивого и трагического.

Голос, по-прежнему бесстрастный, продолжал:

— Это был ваш нож, Жак.

Молчание.

— Вы были покрыты кровью этой женщины.

Молчание, затем:

— Это не я.

Марк несколько раз моргнул, чтобы прогнать зарождавшееся в нем восхищение. Он вгляделся в обстановку, в которой проходил допрос. Пустая, освещенная солнцем комната, которая могла быть и тюремной камерой, и административным помещением в любой южной стране. Только световой экран на стене, предназначенный для просмотра рентгенограмм, напоминал о том, что дело происходит в больнице.

Врач настаивал:

— На ноже были отпечатки ваших пальцев.

Реверди заерзал на стуле. Его прикованные запястья задергались. На тыльной стороне кистей проступили вены. Он прошептал:

— Это не я. Кто-то другой.

— Кто?

Нет ответа.

— Кто еще мог совершить это преступление?

Реверди по-прежнему сидел уставившись в одну точку, но его тело, казалось, оживало. Словно реагируя на какое-то раздражение. В углу кадра мелькнули два санитара. Два великана, готовые к броску, — напряжение нарастало.

Ныряльщик повторял тягучим голосом:

— … другой… Кто-то другой…

— Кто-то другой… внутри вас?

— Нет. В комнате.

— В комнате? Вы хотите сказать… в хижине?

Врач повысил голос. Наконец Марк понял, чем волновал его этот тембр: голос принадлежал женщине.

Черная линия

— Хижина была заперта изнутри, Жак. С вами никого не было.

— Чистота. Это была чистота.

— Какая чистота? О чем вы говорите?

Он внезапно поднял руки. Лязгнули наручники. Казалось, вены на руках вот-вот прорвут кожу.

— Жак?

Психиатр заговорила еще громче, ее голос дрожал:

— Кто, Жак? Кто с вами был?

Ответа нет. Лязганье наручников.

— Когда вас нашли, вы были там один.

Никакой реакции.

— Один в хижине. С женщиной, изрезанной ножом.

Никакой реакции.

— Зачем вы это сделали, Жак?

— Прячься.

Он произнес этот приказ шепотом, по-французски. Еле слышно.

— Что? — переспросила психиатр по-английски. — Что вы сказали?

Реверди вытянул шею. Вены на горле набухли и стали похожи на корни, выпирающие из земли. Губы приоткрылись. Из них вырвался детский, перепуганный голос:

— Прячься. Прячься быстрее!

— Жак, о чем вы говорите? Кто должен прятаться?

Женщина поняла французскую фразу. Ныряльщик еще больше выгнулся в кресле. Он выпятил подбородок и уставился на врача, но так, как смотрит пьяный, уже ничего не различающий перед собой.

— Прячься быстрее: папа идет!

Врач склонилась над столом. В кадре появилась ее рука: она что-то записывала в блокнот. Ее лицо было смазано. Другой рукой она сделала специальный знак санитарам: стойте рядом, может понадобиться укол.

Она продолжила по-французски, с сильным акцентом:

— Жак, что вы говорите? Объясните!

Вместо ответа Жак Реверди закрыл глаза. Опустил занавес над сценой, где разыгрывалась его душевная драма.

— Жак?

Никакого ответа. Его лицо вытянулось, исказилось, побледнело. Глаза превратились в черные дыры. Губы вытянулись в ниточку.

Психиатр отбросила блокнот и устремилась к нему. Она положила два пальца на горло Реверди и что-то закричала по-малайски. Боевая тревога в комнате. Один санитар подбежал с дыхательной маской, другой со шприцем. Марк ничего не понимал.

В этот момент женщина, одетая в тудунг, обхватила голову Реверди и закричала по-французски:

— Дышите, Жак! ДЫШИТЕ!

Санитар пробежал перед объективом, толкнул камеру — все исчезло.

Черный экран.

Марк остановил видеомагнитофон, потом нажал кнопку перемотки. Он весь взмок. Чтобы не упустить ни одного слова из записи, он не включал кондиционер. Увиденное ошеломило его. Картина безумия убийцы изменилась.

Особенное впечатление на него произвели последние секунды. Задержка дыхания. Реверди находил убежище в задержке дыхания. Это было убежище, панцирь, защищавший его от внешнего мира.

И более того. Задерживая дыхание, Реверди защищался не только от внешнего мира, но и от самого себя. От своих внутренних голосов. Захлестнутый каким-то воспоминанием или какой-то галлюцинацией, он прекратил дышать. «Прячься быстрее: папа идет!» Что это означало?

Марк сел на кровать и задумался. Отец — зияющая пустота в судьбе Реверди. Он родился от неизвестного отца, ни в одной биографии никогда ни словом не упоминалось ни о каком отце. Однако убийца произнес эту необъяснимую фразу, произнес ее голосом маленького мальчика: «Прячься быстрее: папа идет!» Как будто он внезапно заново пережил какие-то хорошо ему знакомые ощущения…

Марк посмотрел на часы: восемь утра. Значит, в Париже час ночи. Он нашел в своей электронной записной книжке телефон архивиста из «Сыщика». Жером не спал.

— Ты на часы смотрел? — пробормотал он.

— Я в поездке.

— Где?

— Малайзия.

Жером захихикал;

— Реверди?

— Если скажешь Вергенсу, я…

— Никому ничего не скажу.

Он не врал. Погрязший в своих архивах, Жером открывал рот, только если к нему обращались. Марк постарался придать своему тону как можно большую мягкость:

— Я тут подумал… Можешь кое-что для меня проверить?

— Говори.

— Я хочу, чтобы ты поискал в досье на Реверди: он действительно родился от неизвестного отца?

— Да. Известно только имя матери. Моник Реверди.

Ни малейшего колебания. Память Жерома стоила любых компьютеров. Марк продолжал:

— Можешь связаться с Управлением по санитарным и социальным вопросам, чтобы выяснить, кто его отец?

— Для нас ни за что не откроют дело.

— Даже с помощью твоих знакомых?

— Попробую.

— А можно узнать, не обращался ли сам Реверди с запросом, чтобы установить имя своего отца?

Жером снова засмеялся:

— Я сам об этом подумал.

— Когда получишь информацию, скинь мне по мейлу.

Марк поблагодарил и положил трубку. В этот момент тошнота снова дала о себе знать. Он существовал вне времени, его организм путешествовал в обратном направлении, от этой бессонной ночи к той, которая сейчас была во Франции. Муки усугублялись голодом. Надо было бы срочно поесть или свалиться в постель, но в его ушах по-прежнему звучал голосок перепуганного ребенка. Он увидел окаменевшее лицо, напряженные вены на горле. Ему захотелось выпить кофе.

Обслуживание в номерах в этом отеле не предусматривалось. Марк спустился на первый этаж, где стоял автомат с кипятком. Но пакетиков с растворимым кофе не оказалось. Он был вынужден довольствоваться чаем, безвкусным «Липтоном», его пришлось долго настаивать. Покачивая пакетиком, как маятником, он пытался привести в порядок мысли, беспорядочно крутившиеся в голове.

Поездка обещала стать плодотворной. Он в Малайзии менее суток, а уже столько открытий. Система кровопускания. Новый аспект личности Реверди, «методичного убийцы». Почти стопроцентная уверенность в том, что Линда Кройц подверглась такой же пытке. Такая деталь, как сахар, заставляющая подозревать вампиризм…

А теперь еще этот детский голос, позволявший предположить травму, нанесенную отцом. В памяти Марка снова возникло изможденное, окаменевшее лицо переставшего дышать Реверди. Маска, скрывавшая истинное лицо убийцы.

И тут, наконец, он подумал про Элизабет. Он чуть было не забыл написать Реверди! Швырнув пакетик в корзину для мусора, он поднялся в номер, включил кондиционер на полную мощность и принялся за работу, время от времени откусывая от кекса, взятого возле автомата.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти нужные слова, обороты, «мелодию» студентки.

После такой ночи, после часов расследования, проведенных в шкуре Марка Дюпейра, это было почти что чудом. Самое интересное, что письмо получилось радостным: ни само дело, ни ужасающие в своей жестокости обстоятельства не могли помешать студентке гордиться своими открытиями.

Элизабет рассказала о «своей» встрече с судебно-медицинским экспертом. Отмытое тело Перниллы. Сеть вен: Дорога Жизни. Впрочем, Марк решил прибегнуть к самоцензуре. Он не позволил себе написать ни слова ни о сахаре, ни о задержке дыхания, ни об отце.

Система должна работать на двух уровнях.

Элизабет прокладывает дорогу. Марк копает глубже.

Он отправил письмо. Он чувствовал себя очень сильным. Сейчас он контролировал ситуацию. Но это не могло заглушить страх, который вызывало у него это странное путешествие. Перевоплотиться в женщину, чтобы влезть в шкуру мужчины. Быть Элизабет, чтобы стать Реверди. Тут есть от чего стать шизофреником.

На этой мысли он заснул, не раздеваясь.

37

Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. Хотя в комнате так и горел свет, отсутствие окон не позволяло определить время суток. Шум кондиционера создавал ощущение, будто находишься внутри самолетного двигателя.

Он посмотрел на часы: четыре часа дня. Он сел на кровати и стиснул руками голову. Страшная мигрень. Язык, казалось, не помещался во рту. Он прошептал: «Кофе». Но при одной мысли о том, что придется спускаться на первый этаж и включать аппарат, его снова затошнило.

Он поднял глаза и увидел свой ноутбук на ночном столике.

На всякий случай он включил модем.

Тема: КУАЛА

Получено: 23 мая, 11.02.

Oт: sng@wanadoo.com

Koмy: lisbeth@voila.fr

Моя Лиз,

Ты снова и снова утешаешь меня.

Среди всех, кто пытался сблизиться со мной, написать мне, задать мне вопросы, я выбрал тебя. Сегодня я поздравляю себя с таким выбором. Я был уверен, что ты окажешься достойной возложенной на тебя миссии.

Ты нашла Дорогу Жизни. Ты знаешь, что ОН ищет и на что ОН любит смотреть. Значит, ты поняла, что мы оба, ОН и я, ставим себя выше некоего священного порога.

Порога крови.

Мы продвигаемся по территории, куда мало кто отваживается зайти, Лиз. По опасной территории, где мы играем на равных с Богом. Я уже говорил тебе о том месте в Иерусалимской Библии, где Господь напоминает о единстве крови и души. В той же главе, в шестом стихе, сказано; «Кто проливает кровь человека — человеком будет пролита кровь его». Только Бог имеет право проливать кровь. Тот, кто нарушит этот закон, становится соперником Господа.

Тот, по чьим следам ты идешь, переступил порог. Он бросил вызов Богу — и принимает упрек в этом. Если ты хочешь его понять, тебе придется продолжить поиски. Ритуал включает и другие правила. Очень четкие этапы. И ты должна понять, как именно ОН действует. Как он готовит душу к снятию всех покровов…

Теперь ты должна найти Вехи Вечности.

Те, что Парят и Множатся…

Иди на высоту, моя Лиз. Ищи в небе. И помни одну истину: существует лишь один способ увидеть вечность — задержать ее на несколько мгновений.

Мое сердце с тобой.

Жак

Кофе.

Срочно кофе, черт возьми!

Он сбежал по лестнице, хватаясь за стену. «Вехи Вечности. Те, что Парят и Множатся…» Реверди становился все более загадочным. И Марк предчувствовал, что этот никому не понятный словарь будет только расширяться. По мере того, как убийца будет открывать двери своей вселенной, названия будут становиться все более эзотерическими — и непонятными.

Возле автомата появились пакетики с кофе. Он приготовил себе бурую жидкость и, попробовав ее, задался вопросом, не лучше ли было бы выпить сегодня утром чай. Крутя пластиковую рукоятку, он одновременно прокручивал в голове слова Реверди. В обратном порядке. «Ищи в небе». «Иди на высоту». Он подумал, что эти слова, при всей своей кажущейся метафоричности, могли иметь вполне конкретное значение.

Он в несколько прыжков поднялся в комнату. Схватил карту Малайзии и стал искать высоты. В стране, расположенной на уровне моря, высот оказалось немного. Он отметил нагорье Камерон-Хайлэндс, расположенное километрах в двухстах к северу от Куала-Лумпура, на высоте более 1500 метров. Название показалось ему знакомым. Ему уже рассказывали об этом курорте с роскошными отелями и полями для гольфа. Марк полистал путеводитель и нашел в нем подтверждение своим воспоминаниям.

Но имел ли Реверди в виду именно это направление? Тренеру по дайвингу нечего делать в горах.

Он вдруг сообразил, как проверить свою гипотезу. Может быть, в этих горах произошло какое-то убийство или пропал человек?

Он позвонил в архив «Ньюс страйтс таймc». Ответил приветливый женский голос. Вначале Марк думал просто узнать расписание работы архивов и выяснить, возможно ли получить консультацию, но потом решил попытать счастья по телефону. Он представился и изложил свою просьбу, умолчав о том, что это как-то связано с Реверди. Совершались ли в последние годы убийства в районе Камерон-Хайлэндс? Или может быть, там просто исчезали люди?

Сотрудница архива не стала полагаться на свою память. Она попросила его не вешать трубку. Он услышал, как защелкали клавиши компьютера, потом она снова взяла трубку: ничего. Никаких убийств, вообще никаких происшествий в Камерон-Хай-лэндс уже лет восемь. А если его интересует более ранний период, надо поехать и узнавать на месте…

Произнеся приличествующие слова благодарности, Марк повесил трубку. Необъяснимым образом его уверенность в своей правоте только окрепла. Реверди охотился в этих горах. Он оставил следы этих загадочных «вех». На высоте. Марк решил поехать туда завтра же утром.

В этот момент бурчание в животе напомнило ему о том, что пошли уже вторые голодные сутки. Тут было уже не до смеха, желудок бастовал. Он взял ключ и захлопнул дверь комнаты.

При дневном свете ему показалось, что в его голове гремят литавры. Жара тоже давала о себе знать. Марк чувствовал, что его кожа буквально плавится, даже кончики пальцев мгновенно покрылись потом. Такое впечатление, будто он, полностью одетый, очутился в сауне.

На улице, где находился его отель, террасы ресторанов занимали весь тротуар, а иногда выходили прямо на проезжую часть — машинам, двигавшимся с черепашьей скоростью, приходилось объезжать столики, следя за тем, чтобы обедающие не поцарапали кузов вилками.

Марк заказал «жареный рис», классику китайской кухни. Он обожал блюда из риса, в которых таилось столько сюрпризов. Креветки, овощи, миндаль, лук, кусочки омлета… И все это обжарено, расплавлено, перемешано в общую золотистую массу.

Камерон-Хайлэндс.

С каждым глотком он повторял эти слова.

Он верил, что именно там его ждет новый знак.

38

Jalan Ruching.

Кошачья дорога.

Марк наметил выехать из города именно этим путем.

Рано утром он взял напрокат машину — «протон», популярный в Малайзии автомобиль с левым рулем. Он миновал высокие здания центра города и повернул на север, вдоль бесконечных пригородов с их парками и жилыми кварталами. Вдали Марк различал холмы, словно плававшие в свете рождавшегося дня.

Он выехал на автостраду «Экспресс 1» и оказался в новом пространстве, состоящем из темных садов, где на красной земле росли поразительно стройные каучуковые деревья. Он проехал сто пятьдесят километров прямо на север, мимо каменистых холмов, индуистских храмов, украшенных как для сельского праздника, мечетей с зелеными куполами, выложенными плиткой.

Идеальный пейзаж для размышлений.

Рано утром он получил сообщение от Жерома. Тот не нашел ничего: никакой информации о личности родителя Реверди, никаких следов личного запроса Жака в архив Управления по санитарным и социальным вопросам. Тупик.

Он свернул в направлении города Тапах, потом выехал на шоссе с двусторонним движением, где каждый водитель вел себя так, словно движение шло только в его сторону. Холмы на горизонте становились все выше, все величественнее, постепенно превращались в горы.

Марк увидел указатель «Камерон-Хайлэндс». Он уже собирался поворачивать, но вдруг заметил другой указатель, заставивший его изменить намерение. «Ипох, 20 км». В этом городе находилась психиатрическая лечебница, где содержался Реверди. Та самая, в которой сняли видеофильм.

Марк ожидал увидеть учреждение в английском стиле: каменное крыльцо, безупречные газоны, белые строения. А увидел огромный исправительный комплекс, город в городе, окруженный колючей проволокой, где даже был собственный вокзал, к которому вела железнодорожная ветка.

Час дня. Несмотря на субботний день, жизнь здесь, казалось, била ключом. Медицинский персонал возвращался с обеденного перерыва. Марку пришлось ждать довольно долго, пока толпа людей на велосипедах, мотоциклах и автомобилях и просто на своих двоих не втекла в высокие бетонные ворота — возвращение на работу на китайский лад.

Он последовал за толпой и вскоре оказался перед административным центром, занимавшим целый квартал. В ожидании какого-нибудь ответственного лица он изучал через окно все поселение, широкую равнину, на которой серые здания чередовались с возделанными полями. Он понял, что здесь практиковалась своего рода «свободная психиатрия», когда больные живут общиной и занимаются земледелием или ремеслами.

Наконец его принял директор. Индус с бесстрастным лицом и большими, лаково-черными глазами. Марк объяснил цель своего приезда: Франция, расследование, Реверди. После томительной паузы индус вызвал по телефону доктора Рабайю Мод Норман, занимавшуюся Жаком Реверди.

Через несколько минут дверь открылась, и вошла женщина, которую Марк уже видел на пленке. На ней было длинное бежевое платье, на голову накинут тудунг того же цвета. Этот наряд делал ее похожей на глиняную статуэтку, где окончательно законченной была только голова.

Врач оказалась веселой. Она постоянно шутила, подчеркивая свои слова широкой улыбкой, открывавшей ослепительно-белые лошадиные зубы.

— Предлагаю вам экскурсию по территории, — сказала она. — По пути и поговорим.

Усевшись в машину Марка, они двинулись мимо ферм, садов, игровых площадок. Бесконечное свободное пространство под солнцем. Доктор Норман приводила цифры — тут содержатся две тысячи больных, по шестьдесят пять в корпусе, по пятьдесят в каждой сельскохозяйственной бригаде…

— Мы въезжаем в охраняемый квартал.

Они оказались в зоне, находившейся под усиленной охраной: вышки, шлагбаумы, колючая проволока и решетки на всех окнах. Настоящий концлагерь. Только бараки выкрашены в зеленый цвет и украшены разными орнаментами, напоминающими узорную вязь мечетей.

Возле стоянки Марк увидел первых пациентов, бродивших на лужайке: темная, обветренная кожа, бритые головы. Все они были одеты в зеленые робы — как и Реверди на пленке — и под ослепительным солнцем казались еще более смуглыми. Плоские лица, бессмысленные взгляды, словно глаза ослепли от яркого света.

В этом помещении был большой внутренний двор. Его окружала галерея с арками, откуда можно было попасть в коридоры, кабинеты, палаты. Вокруг крашеные бетонные стены, облупленные, изрядно попорченные солнцем, дождями, жарой.

Они прошли по одному из коридоров, где висели таблички «Отделение судебной медицины». Зашли в кабинет; простой деревянный стол возле стены, перед ним, прямо на полу, гора пожелтевших папок.

Врач беседовал с пациентом в присутствии охранника. Они сидели за столом друг напротив друга, и распределение ролей было очевидным: с одной стороны белый халат, с другой — наручники. Доктор Норман, не переставая широко улыбаться, перекинулась несколькими словами по-малайски с врачом, потом повернулась к Марку:

— Недавно поступил. Алжирец. Вроде бы говорит по-французски.

Она нагнулась и сказала заключенному по-английски, указывая на Марка:

— Этот господин приехал из Парижа. Можете поговорить с ним по-французски, если хотите.

— Ни к чему, — ответил алжирец по-английски, набычившись.

У него было костлявое лицо. Глубокие глазницы не позволяли рассмотреть его зрачки. Марк заметил, что ему заковали и ноги. Психиатр направилась к выходу из кабинета:

— Как хотите, вам просто было бы легче.

Марк пошел было за ней, но тут услышал произнесенное по-французски: «Патрон…». Он резко повернулся. Алжирец улыбался ему во весь свой щербатый рот. Теперь его глаза загорелись. Он мотнул головой в сторону врача:

— Когда я ей киску отрежу, полакомимся вместе. — Он подмигнул. — Ты как больше любишь: вареную или жареную?

Марк молча вышел. «Вареную или жареную?» Он догнал врача, повернувшую налево. Они миновали столовую, потом углубились в очередной коридор с запертыми камерами. Ни одной живой души. В конце коридора охранник открыл перед ними еще одну дверь.

Они вошли в большой зал, погруженный в полумрак: занавески были задернуты. Марк несколько раз моргнул, чтобы глаза привыкли. Помещение оказалось огромной спальней, где вдоль стен стояли не менее пятидесяти кроватей, со множеством медленно вращавшихся вентиляторов. Здесь усиливалось ощущение мира, покоя. Где-то тихонько работал телевизор. Люди спали. Некоторые бродили по центральному проходу, шаркая ногами. На них были не зеленые робы, а обычная одежда.

— Их скоро выпустят? — спросил Марк.

— Напротив, их не выпустят никогда. Их поразил амок.

— Что?

— Амок. Так в Малайзии называют убийственное безумие. Вот этот парень, в белой футболке, выколол глаза своей маленькой дочке, чтобы она не смотрела телевизор. А вон тот убил жену, разрезал тело на кусочки и выкидывал их из окна четвертого этажа. Вон тот, в глубине…

— Я, кажется, понял.

Норман улыбнулась еще шире, всеми зубами наружу:

— Это сильно. Я тут работаю двадцать лет и до сих пор ничего не поняла.

Они прошлись по комнате. Она пожимала руки, улыбалась, кивала головой, она чувствовала себя как рыба в воде. Настоящий посол ЮНЕСКО. В конце зала, за портьерой, обнаружилась еще одна комната. Кабинет информатики, где вместо кроватей стояло множество экранов. В углу — обитый тканью диван; на него они и уселись. Больные смотрели на них издали, не решаясь подойти.

— После защиты диссертации, — продолжала психиатр, — я начала работать над феноменом амока. У вас, на Западе, уже давно заменили понятия одержимости или колдовства такими терминами, как «истерия» или «шизофрения». В Малайзии все не так просто. Все согласны с тем, что, с медицинской точки зрения, амок представляет собой кризис безумия. Но все убеждены и в том, что определенную роль тут играют демоны.

Она развела руками:

— Изучая безумие, мы подходим к нему с точки зрения как психиатрии, так и местных суеверий. Впрочем, никто не берется утверждать, что такая позиция менее эффективна, чем чисто клинический подход. До тех пор, пока больной верит, что он одержим дьяволами, эти дьяволы и существуют, не так ли? Разум — всего лишь определенным образом направленное прозрение. Все правда, поскольку все от восприятия…

Марк не вполне улавливал суть ее слов, но этот мягкий голос, эта неизменная улыбка его убаюкивали. Он почти забыл о Реверди. Пристальные взгляды больных вернули его в действительность.

— Его тут… содержали?

— Джека? Да, в последние дни.

Она произносила его имя на английский манер, «Джек».

— Вы полагаете, его поразил… амок?

— Он, безусловно, действовал в момент кризиса. Однако я полагаю, что при этом он ни на минуту не потерял контроля над собой. Разум его не покинул.

— То есть он осознавал свои поступки?

— Скорее, я сказала бы, что он действовал под влиянием одного из своих сознаний.

— Он шизофреник?

Она воздела руки, словно говоря: «Не спешите!»

— В каждом из нас уживается множество личностей. Более или менее выраженных.

— Но можно ли сказать, что Реверди, убивший Перниллу Мозенсен, и человек, ставший чемпионом мира по дайвингу, — один и тот же человек?

Она уселась поглубже, спокойно оглядела по-прежнему неподвижных больных:

— Человеческое сознание нельзя представить себе в виде единого узла. Это скорее колесо. Поле возможного. Лотерейный барабан, который крутится и время от времени останавливается на какой-то цифре. Одна из цифр Джека — это убийство,

Марк решил играть с доктором Норман в открытую. Он заговорил о кассете. Улыбка исчезла с лица психиатра.

— Кто вам ее дал?

Марк не ответил, и она продолжала:

— Аланг, верно? Иногда задаюсь вопросом, как этот придурок мог стать нашим лучшим экспертом-криминалистом… — Она взглянула на него искоса. — Ну и каковы же ваши выводы?

— Мои выводы?

— Да что вы думаете об этой сцене? Идеальный момент, чтобы проверить свои предположения.

— Думаю, что Реверди использует задержку дыхания для защиты.

— Точно. Но защиты от чего?

— От других. А также от себя самого. От своего безумия.

Врач снова улыбнулась:

— Вы правы. Джек использует апноэ как щит. От тех, кто на него нападает. От своей шизофрении.

— Теперь и вы используете этот термин.

— Я только что пыталась объяснить вам, что такие определения относительны. Но совершенно очевидно, что в Джеке борются разные личности. Они хотят занять место того Джека Реверди, которым он пытается быть. «Официального» Реверди. Вы же знаете историю его жизни?

— Наизусть.

— Это история жизни волевого человека. Упрямца, который всегда добивался поставленной цели. И шел к ней напрямую. Эта целенаправленность обратно пропорциональна силе терзающей его угрозы распыления личности.

Такой диагноз показался Марку убедительным. Понемногу то, о чем она говорила, становилось для него очевидным.

— А теперь, — продолжала она, — поговорим об апноэ. Я изучала этот предмет. Я хотела понять, что дает ему основания полагать, будто такое поведение защитит его. Конечно, определенную роль играет физическая изоляция. В этот момент ему больше не нужен внешний мир. Но есть и нечто другое, более глубокое. Вы знаете, что происходит в организме, когда человек не дышит?

Марк чувствовал, как жертвы «амока» буравят их взглядами своих расширенных зрачков.

— Ну, кровь не получает кислорода, и…

— Все тело оказывается в опасности. Полнота чувств, безмятежность — это не более чем клише. В действительности апноэ вызывает напряжение, состояние тревоги. Организм сосредоточивается на самом себе. В верхних и нижних конечностях происходит рефлекторное сужение сосудов. Кровь, с теми запасами кислорода, которые в ней еще остались, отливает к жизненно важным органам; сердцу, легким, мозгу. Бóльшую степень концентрации представить себе нельзя. Человек, в буквальном смысле этого слова, превращается в жесткое ядро. В средоточие собственных жизненных сил. Именно этого ощущения ищет Реверди. Он выстраивает блок против своих внутренних демонов… Но я думаю, что этот феномен можно распространить и на убийства.

Марк вздрогнул:

— На убийства?

— Вспомните, что он сделал с молодой датчанкой. Он выпустил из несчастной кровь. Думаю, что в подобные моменты сцена преступления становится для него чем-то вроде продолжения его самого. Он «раскрывает» свое существо в этом пространстве и вызывает туда приток крови, чтобы лучше защититься. Точно так же, как внутри его тела сердце и легкие получают повышенную дозу гемоглобина.

— Что дает вам такую уверенность?

— А вот я вас спрошу, — сказала он вместо ответа. — Вы помните его последние слова на кассете?

Без малейших колебаний Марк произнес по-французски:

— «Прячься быстрее: папа идет!»

Она медленно покачала головой:

— Может быть, это воспоминание. Травма. Или может быть, галлюцинация. Я не получила ответа на этот вопрос. Но кое в чем я уверена. Его защитное поведение включается в момент символического появления отца. Вот главная угроза: личность отца. Он боится, что эта личность проникнет в него. Он боится стать собственным отцом.

Психиатр выстраивала основные детали, словно складывая головоломку, но не так, как это сделал бы Марк. Он возразил:

— Насколько мне известно, Жак Реверди не знал своего отца. Как же он мог бояться его прихода? Или его влияния?

— Именно это я и хочу сказать: главное — это его отсутствие. Потому что в этом случае образ отца может воплотиться в любом обличье, в любой личности. В этом многообразном присутствии и кроются истоки шизофрении Джека. Он боится стать своим отцом. То есть кем-то или чем-то непонятным. В моменты кризисов все его существо превращается в вопросительный знак, в зияющую пустоту.

Внезапно Марк понял, к чему клонит Норман:

— Вы думаете, что в этих потенциальных образах может быть нечто отрицательное?

— Они непременно отрицательны.

— Они могут быть преступными?

Психиатр откинулась на спинку дивана, отодвинувшись от Марка, чтобы лучше видеть его:

— Жак Реверди убежден, что его отец был преступником. Он убивает, когда оказывается не в состоянии защититься от этой уверенности. Когда его не может защитить апноэ. Тогда отец проникает в его тело. Он распространяется по его «я», как яд, попавший в кровь.

— Не понимаю. Вы только что говорили, что убийство, напротив, было защитным ритуалом.

В ее тоне послышалась ирония.

— Все вместе, дорогой мой… — Последние слова она сказала по-французски. — Кровь жертвы нужна Джеку, чтобы укрепить свою крепость, он действует, как ребенок, возводящий песчаные стены против морских волн. Но уже поздно. Волна пришла. Он разрушает все. Его преступные действия — это доказательство того, что «папа» пришел… Каждое его убийство — это сочетание паники и смирения. Мятежа и признания.

Марк задумался. Эти выводы согласовывались с его собственными, пока еще неясными гипотезами. Сейчас он понял другую истину, она становилась очевидной, если вспомнить биографию Реверди. До четырнадцати лет от этой угрозы его защищала собственная мать. Когда она покончила с собой, у подростка, оставшегося совершено неприкрытым, незащищенным, появился навязчивый страх перед образом отца… Он высказал эти предположения своей собеседнице. Психиатр подтвердила:

— О смерти матери тоже можно было бы многое сказать… Это — вторая травма, составляющая суть личности Реверди. Это предательство — ибо Джек считает ее самоубийство предательством — стало искоркой, из которой разгорелось пламя его криминальных наклонностей.

Марка передернуло.

— Вы хотите сказать, что он убивал еще, будучи подростком?

— Нет. Чтобы перейти к преступным действиям, нужно созреть. Это занимает какое-то время. Вы специалист. Вам известны цифры: как правило, серийные убийцы совершают свои первые жуткие «подвиги» лет в двадцать пять. Думаю, что и Джек следовал этой схеме. Отсутствие отца и предательство матери «созревали» в нем, словно опухоль, и постепенно превратили его в хищника. Он убивает и для того, чтобы стать похожим на отца, и для того, чтобы отомстить матери. Он ненавидит женщин. Все они — предательницы. Он хочет видеть, как они истекают кровью.

Это слово напомнило Марку еще об одном факте: Моник Реверди вскрыла себе вены. «Джек» воссоздавал то, самое первое предательство. Он спросил:

— Почему вы его выпустили? Я имею в виду: почему отправили его в обычную тюрьму такого… больного человека?

— Потому что он просил меня об этом. Когда у него прекратились галлюцинации, он только и думал о том, чтобы оказаться среди обычных преступников, не оставаться среди сумасшедших. Я не видела причин отказать ему. В конце концов, жить ему остается несколько недель.

— И вы отпустили его просто так, без лечения, без помощи?

— Почему же? В Канаре он проходит курс лечения, раз в неделю туда ездит один из наших психиатров.

Доктор Норман посмотрела на часы и встала. Встреча закончилась. Они пошли к двери. Жертвы «амока» по-прежнему следили за ними горящими глазами. На пороге психиатр спросила:

— Можно я задам вам вопрос… личного свойства?

Он утвердительно кивнул, попытался улыбнуться, но волнение словно парализовало мышцы лица.

— Вы как-то общались с Реверди?

— Нет, — солгал Марк. — Он отказывается от интервью.

Она взяла его руки в свои:

— Если когда-нибудь вам удастся подобраться к нему, поговорить с ним, будьте честным. — Она улыбнулась, как бы желая смягчить свое предупреждение. — Не предавайте его. Это — единственное, чего он не сможет вам простить.

39

Он ненавидел футбол.

Мяч бросают собакам, а не людям. Сидя на самодельной скамейке тюремного стадиона, он наблюдал за матчем между заключенными. Они орали, толкались, бегали за «мячиком». И это в десять утра, когда солнце уже жарит вовсю. Сущие дебилы!

С этого вида спорта он машинально переключился на тот, которому посвятил всю жизнь. Ничего общего с этим кретинизмом. Дайвинг открывает двери во вселенную, причем расположена эта вселенная не на дне моря, как многие думают, а где-то в другом месте.

Обычно он старался не вспоминать о своих погружениях. Прежде всего, прогоняя от себя тоску по ним. Но также и для того, чтобы не осквернять глубину прикосновением отсюда, с поверхности. Однако сегодня настроение у него было радужное, и, закрыв глаза, он позволил себе погрузиться в воспоминания. Невольно он наклонил голову, словно подавая сигнал отпустить балласт.

Через секунду он очутился в воде.

Его окружали булькающие пузырьки. Потом появилась огромная голубая масса, которую рассекали стайки рыб — облачка чешуек и света. Взгляд вниз: под его ногами простиралось бескрайнее пространство. Но балласт своей тяжестью уже увлекал его к другим ощущениям.

Глубина десять метров. Давление стало весьма ощутимым. Дополнительный килограмм на квадратный сантиметр на протяжении всех десяти метров. Во время соревнований «без ограничений» ныряльщик с балластом опускается со скоростью два метра в секунду. Глубина буквально засасывает его. Океан смыкается над его головой.

Глубина двадцать метров. Жак продолжал продувать зажим для носа, в целях декомпрессии. Давление возрастало. Неумолимые объятия, сжимающие кожу, действующие на каждую мышцу, на каждый орган. На глубине двадцати пяти метров легкие уменьшаются до размеров стиснутого кулака, воздух в них сжат до предела.

Глубина тридцать метров. Свет удаляется. Синева становится все интенсивнее. И при этом нет никакого страха. Никаких неприятных ощущений. Напротив: под давлением массы воды последние частицы кислорода распределяются по всему кровотоку. Организм не голодает, его потребности удовлетворены, все системы в равновесии. Артерии и вены сливаются в единую трубу, и море непрерывно играет на ней, продувая кожу. Тело функционирует в системе замкнутой петли. В условиях полной независимости.

Глубина пятьдесят метров. Все ярко-синее. Чтобы достичь этого рубежа, понадобилось всего несколько секунд, и отныне время утратило всякое значение. Все думают, что нырялыцики-апноисты очень напряженно, почти панически следят за временем. Это неправда: они находятся вне времени.

Глубина шестьдесят метров. Теперь сердце сокращается двадцать раз в минуту против нормальных семидесяти. Ограничить движения тела… Снизить потребление кислорода… Жить только самим собой… В полной автаркии, во мраке и в холоде…

Он вслушивался в океан, они полностью слились друг с другом. Еще одно общепринятое мнение: море якобы молчит. На такой глубине безграничная масса воды сдавливала, кристаллизовала каждый звук, превращала его в объект почти что материальный, прозрачный, с хрустальными гранями.

Глубина восемьдесят метров. Чрево моря. На этой глубине он установил рекорд погружения. Там, во мраке, ему предстояло найти планку, обозначающую предел, обозначающую запретную зону. Потом следовало отпустить балласт и открыть парашют для подъема. Но его цель состояла не в том, чтобы просто побить рекорд, перед ним стояла и другая задача.

Глубина сто метров. Наконец-то полная темнота. Огромные области небытия. В этот момент он ощутил себя властелином. Он не растерян, он не боится раствориться в этой мгле. Наоборот, он нашел себя. В этом одиночестве, единственном в своем роде, настало время распахнуть дверь.

Перейти на другую сторону моря.

Нет, тут нельзя ошибиться, не надо шарить в окружающем мраке. Дверь не там. Взгляд должен обратиться внутрь. В тайники собственной души.

В этом кроется секрет ныряльщика: последняя дверь, та, что выводит к свету, находится в самой глубине сознания.

Внезапно он открыл рот, чтобы вдохнуть пронизанный солнцем воздух. Воспоминания захватили его с такой силой, что он чуть не потерял сознание. Он поморгал, с удивлением взглянул на окружающее пространство. Лужайка с вытоптанной и пожелтевшей травой, которую тут называют «стадионом». Колючая проволока, вышки, серые деревянные скамьи, служащие трибунами. И эти убожества, носящиеся за мячом.

Он улыбнулся. Сегодня он смотрел на них с нежностью. Он их любил. Всех. Без исключения. Воспоминания примирили его с настоящим.

И самое главное, его окрыляло существование другого человека.

Элизабет.

С тех пор как он получил ее письмо, он парил в небесах.

Он различал в своей судьбе некую тайную логику. За несколько недель до смерти, в конце пути, он наконец встретил любовь. Эта женщина была не похожа на других. В ней, наряду с невинностью, таилась и темная бездна, и эта бездна позволяла ей понять его. И идти по его следам, отрешившись от страха и от предрассудков.

Он инстинктивно чувствовал, что может любить ее такой, какая она есть. Ее не надо очищать, как других. Она принимает его собственную черноту. Она загодя чувствует Цвет Лжи. Вот почему она достойна его. Вот почему она поймет его творение.

За несколько часов она смогла увидеть фотографии последнего святилища — тела Перниллы Мозенсен. Она догадалась, что произошло. Она уже подозревала, в чем заключается ритуал. Чего он добивается своим упорным трудом. Он не сомневался, что ей удастся дойти до самого конца, до истины.

Через несколько дней она найдет Вехи Вечности.

А потом и другие этапы.

И дойдет до Него.

Он хвалил себя — но уже с меньшим пылом — за то, что нашел такую эффективную систему связи. Ему не составило ни малейшего труда воспользоваться миникомпьютером. Сначала он думал подключить его к мобильному телефону, но вспомнил, что надзиратели безжалостно отслеживали все звонки. Тогда он вернулся к первоначальному плану: найти провода внутренней телефонной линии медпункта, потом отыскать среди всей этой путаницы внешние провода, к которым можно подсоединить прибор. Таким образом, ему удавалось выходить на связь, оставаясь необнаруженным. Официально эта связь не существовала.

Потом он зарегистрировал бесплатный почтовый ящик на крупном сервере Wanadoo. Этого адреса не знал никто, кроме Элизабет. Он мог отправлять и получать письма совершенно незаметно, они терялись среди миллионов других звонков. Подпольный, виртуальный роман — притом невидимый.

Заключенные по-прежнему орали, пытаясь забить гол судьбе. Они кричали по-малайски, по-китайски, по-английски. Путаница языков сродни той, что царила в их мозгах. А его мысли и желания, наоборот, изысканно ясны.

Он снова предался своим мыслям. И вызвал в памяти другое воспоминание. Черно-белый фильм, который еще подростком смотрел в музее кино в Марселе — «Карманник» Робера Брессона. История человека, решившего быть выше закона. Обычно действия преступника описываются как нечто тайное, подпольное, недостойное. Здесь же путь вора был показан как поиск высшего разума, как дорога к благодати. Глядя на это, Жак сразу же понял, что именно такой путь уготован и для него. И сегодня аналогии продолжались.

В фильме Брессона вор встречает женщину. Он не сразу разглядел в ней свою любовь. Он хочет оставаться в одиночестве. Но в последней сцене, уже находясь в тюрьме, он шепчет своей подруге через решетку в комнате для свиданий: «О, Джейн, какой странный путь мне пришлось пройти, чтобы добраться до тебя…»

Он порылся в кармане, вытащил фотографию Элизабет и повторил: «Какой странный путь мне пришлось пройти, чтобы добраться до тебя…»

Он вдруг осознал, что произнес эти слова вслух. И сразу пожалел о такой слабости. Его губы должны оставаться границей, непреодолимой для мыслей. Его тайный мир подобен пещере с настенными рисунками, которые могут разрушиться при контакте с воздухом.

Скамейка заскрипела. Рядом с ним уселся Эрик. Реверди убрал фотографию в карман.

— Нам надо поговорить.

Жак подумал, что речь пойдет о лекарствах, которыми он приторговывал в медпункте.

— Не прибедняйся. Получишь свою дозу.

— Славно. Но я пришел поговорить о другом.

— О чем?

— О Рамане.

Жак вздохнул: мерзавец начальник оставался главной темой всех разговоров. Демон, властвующий над умами.

— Ну, что еще?

Рот с заячьей губой искривился в заговорщицкой гримасе, приблизился. Лицо, покрытое вмятинами, наводило на мысль о том, что по нему били молотком.

— Говорят, у него СПИД.

— Месяц назад у всех китайцев была атипичная пневмония.

— Реверди, я не шучу. У него брали кровь, как у всех нас. И результат положительный. Он их заражает.

— Кого?

— Ребятишек из блока «Е». Несовершеннолетних.

Реверди снова вздохнул. Все в Канаре почему-то думали, что только он один, «большой Джек», может восстать против Рамана. Он невольно подумал об Элизабет. Нет, и речи быть не может о том, чтобы рыпаться. Он должен оставаться примерным заключенным и жить, хотя бы в мыслях, рядом со своей возлюбленной.

— Меня это не колышет.

— Это же детишки! Он их заставляет у себя отсасывать. Трахает их без презерватива. Этот псих их всех убьет.

— Я ничего не могу сделать.

Эрик придвинулся к нему еще ближе. Из его рта несло гнилью. Жак представил себе его язык в виде куска протухшего мяса. Коротышка сказал, полусерьезным-полуироничным тоном:

— Ты тут хозяин, Реверди. Ты не можешь допускать такого на своей территории.

Грубая ложь, но при слове «хозяин» в нем что-то дрогнуло. Он рассердился на себя за то, что еще поддается на такую лесть. Особенно тут, в этом царстве дегенератов. Но Эрик был прав: охранник обречен на смерть. С той минуты, как заставил его соскабливать следы пота со стен. С той секунды, как заставил его встать на колени. Ни один человек, так унизивший его, не может остаться в живых.

Так почему же не ускорить события и не спасти нескольких мальчишек? Ему в голову пришла одна идея. Он свяжет свое решение с Элизабет. «Когда она найдет Вехи, — сказал он себе, — я подарю ей шкуру Рамана».

— Подождем несколько дней, — сказал он. — Так, с бухты-барахты, действовать нельзя.

40

В Малайзии все знают Камерон-Хайлэндс.

Невозможно найти путеводитель, в котором не было бы обстоятельного рассказа об этой области. Все малайцы считают эти земли чем-то вроде рая, потому они дарят им чудо: прохладу. На высоте более 1500 метров над уровнем моря можно найти убежище во время влажных муссонов и сезонов жары. Выше туманов всегда холодно.

Англичане первыми освоили эти горы, построили там дома, нарезали площадки для крикета, насадили чайные плантации — и закрыли доступ для малайцев. Потом, после ухода колонизаторов, богатые местные жители заняли их место и в свою очередь стали строить роскошные отели, обустраивать поля для гольфа, неизменно прорубаясь через гигантские первобытные леса.

Потому что путь к этому зеленому раю преграждали джунгли.

Теперь Марк ехал под высокими сводами листвы. Узкая дорога, петлявшая между скалами, покрытыми лианами, справа, и изумрудными пропастями слева, шла круто вверх, и внизу он мог видеть нитку шоссе, по которому уже проехал.

Марк наслаждался этой первой встречей с густым лесом. Он выключил кондиционер в своем «протоне» и ехал с открытыми окнами, чтобы ощутить свежесть, нараставшую с каждым поворотом. Иногда он даже прикрывал глаза и буквально парил в воздухе, пытаясь угадать названия наполнявших воздух ароматов. На самом же деле он импровизировал, повторяя, словно молитву, названия, вычитанные в путеводителе: пальмы, кокосовые пальмы, туаланги, орхидеи, раффлезии…

Порой блаженство прерывалось воспоминаниями о встрече с доктором Норман. «Не предавайте его. Это — единственное, чего он не сможет вам простить». Тогда его пробирала дрожь, куда более сильная, чем от горной прохлады. Он снова спрашивал себя: существует ли на самом деле какая-то опасность? Возможно ли, чтобы Реверди разгадал его комбинацию? Если представить себе наихудшее развитие событий — разоблачение, — чем он рискует? Убийца под замком — и практически уже приговорен к смерти.

Дорога по-прежнему шла в гору. Появились первые признаки былого присутствия британцев. Сначала — чайные плантации. Ровные ступеньки террас, от которых в воздухе распространялся влажный, почти что затхлый запах. Издали казалось, что это развалины древних царств, ярусами выступающие над зелеными пространствами. Поля становились то коричневыми, какими-то плотными, молчаливыми, то блестели, как хлопья пены, легкие и светящиеся.

Потом показались отели. Белые усадьбы с черными балками, цветными стеклами в окнах и двориками, посыпанными серым гравием, в самом что ни на есть «британском» стиле. Девственные джунгли смыкались сразу за ними, и казалось, что все увиденное было лишь миражом. А потом вдруг снова возникало поле для гольфа. Или роскошный отель с бирюзовым бассейном…

Марк забрался на высоту полторы тысячи метров, когда появились первые деревушки. О них также упоминалось в путеводителях: там жили «оранг-асли», или «аборигены». Лесные люди, в набедренных повязках, до сих пор пользующиеся сарбаканами[7], среди строящихся высотных зданий и туристов на внедорожниках.

Он сбросил скорость и понял, что эти люди представляли собой всего лишь очередную приманку для туристов. Вместо набедренных повязок они носили футболки «Рибок», а сарбаканы уступили место плеерам. Сидя на корточках перед хижинами, они продавали дары леса: мед, букеты цветов, скарабеев или скорпионов, пришпиленных к картонкам.

В этот момент на опушке джунглей показалась какая-то группа. Эти люди были вооружены совсем другими инструментами. Догнав их, Марк смог рассмотреть длинные деревянные палки, которые они несли на плечах. Сачки для ловли бабочек. Без сомнения, еще одна достопримечательность здешних мест…

Он резко затормозил. «Ищи в небе».

«Вехи, что Парят и Множатся…» Бабочки?

Взгляда, брошенного на витрины в первом же городе, Ринглете, оказалось достаточно, чтобы найти подтверждение своей гипотезе: бабочки действительно составляли одну из достопримечательностей этого места. Марк зашел в один магазинчик, где ему объяснили: на высоте Камерон-Хайлэндс водятся уникальные виды бабочек, не имеющих себе равных по красоте.

Марк продолжил путь. В Танах-Рата — две тысячи метров над уровнем моря — он нашел китайский ресторанчик и устроился в глубине зала. В три часа дня посетителей не было. Он заказал кофе. Бабочки. Ему никак не удавалось отделаться от этой мысли. «Ищи в небе». «Вехи, что Парят и Множатся». Тут вроде бы что-то складывается.

Потягивая маленькими глотками коричневую пену с едким привкусом, он представлял себе извращенные убийства, каким-то образом связанные с бабочками. Он видел, как Реверди сажает бабочек на окровавленные женские тела, прижимает разноцветные крылышки к ранам, наблюдает за трепещущей лаской насекомых.

Ему вспомнилась одна деталь. Аномальный уровень сахара в крови. Реверди заставил Перниллу Мозенсен есть сладости. Чтобы привлечь бабочек?

Он заказал вторую чашку кофе. В голову пришла мысль, опровергавшая эту гипотезу. Нарисованная им картина перекликалась с романом Томаса Харриса «Молчание ягнят», в котором убийца засовывал куколки бабочек в горло своим жертвам. Однако — и Марк был в этом уверен — Реверди не выносил ничьего влияния. Никогда в жизни его не вдохновило бы он чужое преступление. Особенно преступления, описанные в романе, и, следовательно, вымышленные, неинтересные ему. Тогда что же?

Сидя в тускло освещенном помещении, Марк мог видеть за террасой главную улицу городка. Тут тоже царило смешение стилей: азиатские бакалейные лавки, колониальные постройки и нечто, присущее только горам, — Танах-Рата парадоксальным образом напоминал альпийские деревушки.

Он сосредоточился на прохожих. Школьники, размахивающие ранцами. Беззаботные взрослые самого разного происхождения: малайцы, китайцы, индийцы. Туристы также вносили свою долю экзотики. Его внимание привлекли две молодые женщины, светловолосые и розовые, в грубых башмаках и с огромными рюкзаками. Легкая добыча. Его уверенность окрепла.

Реверди бывал здесь.

Он убивал на этих вершинах.

Марк встал и расплатился.

Бабочки: оставалось только проверить.

Он посетил багетные мастерские, где чешуекрылых помещали под стекло. Он задал несколько безразличных вопросов. Китайцы почти не отрывали глаз от работы. Он отправился в теплицы на окраине городка, где выращивали какие-то редкостные растения — гусеницы самых красивых видов питаются только ими. Новая неудача. Все узнавали на фотографии Жака Реверди, но лишь потому, что видели его лицо на первых страницах газет. Он поднялся в верхнюю часть городка, обратился к крупным оптовикам-китайцам, торговавшим бабочками, насекомыми и рептилиями по всему миру через Гонконг. Везде одно и то же: никто никогда не встречал здесь Реверди.

В шесть часов вечера Марк пустился на поиски отеля. Несмотря на усталость, он еще отказывался признать свое поражение. Но в сумерках мысли начинали путаться. Появлялись сомнения. Реверди говорил о вершинах, и он бросился в горы и сочинил целый сценарий про этих бабочек. Не имея для этого ни малейших оснований…

Отели были переполнены. Марк решился поехать в окрестности Танах-Рата. Там он нашел белую оштукатуренную усадьбу со стенами, увитыми плющом, и высокими трубами, с полосатыми черно-белыми зонтиками на террасе. «Лейк-Хаус».

Служащий, индиец, говоривший с преувеличенным британским акцентом, спросил его:

— Мы принесем ваши материалы?

— Мои материалы?

— А вы разве не охотник? Не охотник за бабочками?

— Вовсе нет.

На темном лице расцвела услужливая улыбка.

— Простите. У нас тут уже есть один француз. Очень известный охотник. Вот я и подумал…

Марк быстро прикинул. Охотник. Француз. Лес. Все это смутно приближало его к Реверди. Он решил попытать удачи. Последний раз на сегодня.

— А этот охотник уже вернулся?

Портье лукаво взглянул на него:

— Наоборот, только что ушел.

— В шесть вечера?

— Месье, речь идет о ночных бабочках.

41

Зеленое время.

Этот термин пришел ему в голову, когда он вышел из машины. Он последовал указаниям индийца: ехать по дороге до указателя на лютеранскую миссию, потом свернуть напротив, на дорожку, уходящую в заросли. Примерно через триста метров он понял, что дальше на машине не проехать. Дорога обрывалась у склона холма, перед буйно разросшимися джунглями, смыкавшимися над его головой многими ярусами.

Зеленое время.

Тот момент, когда под деревьями воцаряется мрак. Когда кажется, что лес вот-вот заснет, а он, наоборот, просыпается. Марк замер в восхищении. Звуки вокруг него становились оглушительными. Дробь кастаньет, резкий свист, глухое ворчание: невидимые тучи птиц возились на ветвях. Иногда раздавались другие, мимолетные звуки — шум крыльев летящего ворона, насмешливое щелканье клюва, но они тут же удалялись. И — фоном — постоянный шелест высоких трав, тростника, пальм или папоротников, окаймлявших дорогу и, словно волны, манящих погрузиться в свои глубины.

Он пустился в путь. Портье сказал: «Дождитесь ночи, а там ищите по свету». Ночной охотник использовал прожекторы. Марк спустился по склону холма. Ветер становился свежее. Он поднял воротник куртки и углубился в лес.

Травы и деревья колыхались, перекрещивались, расходились, словно охваченные томным возбуждением от встречи с темнотой. Растения отвечали на призыв, дрожали от нетерпения. Запахи усиливались, становились более резкими. Все чувства леса оживали. Марк был не в состоянии понять причину этого пробуждения. Чего ждали джунгли? Почему они так волновались?

И тут пошел дождь.

Вначале несколько капель. Потом равномерный стук, перекрывающий крики птиц. Исстрадавшиеся от жажды, иссушенные дневным зноем, отдавшие всю свою влагу жаркому солнцу, джунгли просыпались, чтобы напиться.

Он спускался дальше. Среди деревьев показался старый теннисный корт. Все тот же парадокс: стоило ему решить, что вот, он попал в первобытный мир, как он натыкался на вездесущие признаки цивилизации. Но цивилизации, клонящейся к закату: вместо сетки и разметки — увядшие листья, лианы, плющ.

Он как раз обходил площадку, когда начался настоящий ливень. Марк решил не прятаться. Напротив, он шел по краю обрыва, любуясь джунглями, ступеньками спускавшимися у него под ногами. Теперь листва походила на темные свитки, мерцавшие под дождем, готовые развернуться в зеленую пену. Все в джунглях катилось, сверкало, трепетало, пело зеленые гимны.

Он спустился еще ниже и увидел реку. Инстинктивно обернулся: в темноте уже не было видно дороги, по которой он шел. Нет дороги, нет теннисного корта, нет машины… Какие-то неясные декорации, словно ночь повернулась к нему спиной. «Дождитесь ночи, а там ищите по свету»… Но вокруг не было видно никакого света.

Он решил перейти реку по торчащим из воды камням, смутно различимым в темноте, в нескольких метрах слева от него. Когда он добрался до другого берега, промокший до пояса, уже совсем стемнело. Он прошел на ощупь еще немного, проклиная себя за то, что не догадался взять фонарь, когда раздался голос:

— What's going on? Who is there?[8]

Изумленный Марк произнес несколько слов по-французски. Ответом ему была тишина. И вдруг, абсолютно неожиданно, заросли озарились белым светом, ярким, как в операционной.

Марк заслонил глаза рукой. Поморгав, он различил метрах в десяти выше правильный прямоугольник света, ровного и яркого. И практически сразу услышал рокот генератора. На простыне — ибо это была простыня, натянутая на металлическую рамку, — проступил силуэт человека в накидке от дождя.

Человек подошел поближе и сказал по-французски:

— Наденьте это.

Он протянул ему темные очки. У него самого из-под капюшона поблескивали очки с зеркальными стеклами.

— В этом свете много ультрафиолета. Так что надо беречься.

Марк надел очки и взглянул на ловушку, наполнявшуюся насекомыми.

— Никто не знает, почему их притягивает свет. Думают, что они ориентируются по звездам и поэтому бросаются на любой источник света. Вот дурные. У них ведь по нескольку тысяч глаз, знаете? А что вы тут делаете? Бабочками интересуетесь?

Марк посмотрел на него. Лицо с правильными, четкими чертами, словно вымытое дождем, было наполовину скрыто очками и капюшоном.

Марк решил говорить откровенно.

— Я журналист, — сказал он, следуя за собеседником к световому экрану. — Занимаюсь преступлениями. Сейчас собираю материалы о деле Жака Реверди.

Охотник восхищенно присвистнул:

— Вы, должно быть, очень упорны, если добрались до меня.

Под промокшей одеждой Марка обдало жаром. Значит, этот человек знал Реверди! Он спросил совершенно естественным тоном:

— В каких вы были отношениях?

Энтомолог подошел к натянутой простыне. Прямоугольник уже почернел от тел насекомых, они копошились, цеплялись за ткань своими липкими ножками.

— Мы много раз встречались, — сказал он, осторожно беря серую бабочку. Осы, пчелы, комары вились вокруг него гудящим облаком.

— Где?

— Тут. В лесу.

— Ночью?

— Да, ночью. Он бродил. Вроде меня.

Марк вздрогнул. Он живо представил себе Реверди: худого, молчаливого, настороженного. Неизвестно почему, он «видел» его в комбинезоне ныряльщика. Черная кожа, одновременно матовая и блестящая. Пантера.

— Он охотился за бабочками?

— Нет, не думаю. Я никогда не видел его с материалом.

Во влажном воздухе распространился аммиачный запах. Охотник достал пластиковый флакон. Погрузил в него чешуекрылое. Марку показалось, что он сходит с ума: бабочка закричала. Охотник заткнул флакон пробкой и улыбнулся:

— Сфинкс. Один из самых известных видов ночных бабочек. Это — Acherontia atropos. Сфинкс «мертвая голова». Его так назвали за узор на крыльях. Он кричит и отваживается нападать на соты, чтобы воровать мед. Помните «Молчание ягнят»? Именно этих бабочек убийца засовывал в горло своим жертвам.

Опять «Молчание ягнят». Но нет, эта дорожка наверняка ведет не туда. Убийственное безумие Реверди уникально. Марк замахал руками, отгоняя насекомых.

— Аммиак, — пробормотал охотник. — Надо, чтобы они затвердели перед умерщвлением.

Он достал шприц. Марк, сам того не желая, отвернулся. Клубы насекомых на простыне соревновались в скорости с потоками дождя.

— А как, по-вашему, — настаивал он, — что он искал в лесу?

Охотник закрыл футляр с насекомым и спрятал его под накидку:

— Не знаю. Какое-то редкое насекомое, наверное. Что-нибудь особенное.

— Он вам никогда не говорил?

— Нет.

— А у вас нет предположений?

— Какое-то время я думал, что его интересуют какие-то дневные виды, гусеницы которых питаются бамбуком.

— Почему?

— Потому что я неоднократно видел его среди бамбуковых зарослей. Но на самом деле он искал что-то другое. Я так и не понял, что именно.

— А каким он был? Я имею в виду — в целом?

Охотник ответил без колебаний:

— Симпатичным. Мы выпивали на рассвете, в отеле. Он говорил, что ему не нужен свет, чтобы «видеть» лес. Что он, подходя к добыче, перестает дышать. Он был необычным… Но, можно сказать, крутым. — Он замолчал, задумавшись. — Это правда, то, что пишут в газетах?

Марк не ответил: летающие твари усилили натиск. Он боролся с непреодолимым желанием удрать отсюда, и побыстрее. Охотник продолжал, как ни в чем не бывало развивая прерванные мысли:

— По-моему, он блефовал: на самом деле охотился не он.

— А кто же?

— Оранг-асли. Это настоящие специалисты. Он, наверное, показывал им, кого он ищет, а они уже разыскивали нужные виды.

— Я могу их расспросить?

— Нет. Они не говорят по-английски. И обычно пьяны с утра до вечера. А уж как найти именно тех, кто вкалывал на Реверди…

— А других вариантов нет?

Охотник снял с простыни очередного сфинкса:

— Сходите к Вонг-Фату. Это один из торговцев, китаец.

Марк по-прежнему размахивал руками. Вокруг его головы кружился черный снег.

— Я их всех сегодня видел. — Он отдувался, отплевывался, боясь проглотить насекомое. — Никто из них не знает Реверди.

— А этот знает. Он всех знает. Он тут главный. Живет в Танах-Рата, наверху. Большая вилла на сваях: вы не ошибетесь.

Марк чувствовал нетерпение собеседника. Он не сводил глаз со своей ловушки. Но у Марка оставался последний вопрос:

— А сахар бабочек привлекает?

— Нет. Скорее соль.

— Соль?

— Я тут знаю соляные источники, где можно увидеть огромное количество бабочек. Это вам интересно?

Картина, которую он представлял себе, — бабочки, сосущие сладкую кровь женщин, — растаяла.

— Нет, спасибо.

Он снял темные очки и отдал их владельцу. Только теперь он осознал, что электрический свет стал менее ярким. Когда его взгляд упал на прожектор за простыней, он увидел, что тот весь покрылся слоем насекомых. Черный движущийся панцирь прилип к обжигающему стеклу. На лице охотника проступили темные подвижные морщины.

Марк пробормотал несколько слов благодарности и стал быстро спускаться с холма.

42

Дом Вонг-Фата напоминал калифорнийскую виллу. Строение из темного дерева на сваях стояло на вершине холма, возвышающегося над городом. Нажимая кнопку звонка, Марк увидел внизу телефонные провода, повисшие над пустотой, ленту дороги, сужавшуюся книзу. Он подумал о Сан-Франциско и о его крутых улочках.

Калитка открылась. Его попросили подождать в небольшом сером дворике. Простые бетонные плиты окружали бирюзовый бассейн, размером не больше колодца. Возле решетки, окружавшей двор, росло всего одно дерево. Его корни, прорвавшиеся через каменное покрытие, доходили до розовой скамьи-качалки. Охотник за бабочками не ошибся: к этому торговцу Марк еще не заходил.

Вдоль стен стояли металлические коробки. Консервные банки, банки из-под краски, и все они издавали какие-то звуки, вибрировали и даже, как ни странно, пытались сдвинуться с места. Марку не составило ни малейшего труда представить себе, что происходило внутри этих банок. Прошлой ночью ему снились только осы и шмели. Кроме того, в его снах присутствовали бутыли с медом, бокалы, наполненные пчелиным воском.

— Что вам нужно?

Голос звучал враждебно. В стеклянных дверях, возле качалки, показался Вонг-Фат. Ему, вероятно, было около шестидесяти лет, но выглядел он как все китайцы этого возраста: никаких морщин, никакой седины. Лицо рябоватое, как апельсиновая кожура. Ничего, что могло бы выдать его настроение и характер.

Марк извинился за беспокойство — дело происходило в воскресенье — и объяснил, стараясь как можно лучше выговаривать английские слова, причину своего визита. Расследование, «Сыщик», Жак Реверди.

— Я ничего не скажу.

Что же, по крайней мере, сказано ясно. Несколько секунд прошли в тишине, прерываемой пощелкиванием и жужжанием, доносившимися из банок. У Марка уже не оставалось ни идей, ни убедительных слов. Он неуверенно сказал:

— Послушайте… Я проехал двенадцать тысяч километров и…

— Ни слова об этом человеке. До свидания!

Звуки вокруг них стали громче, словно бы насекомые почувствовали раздражение своего хозяина. Марк устало махнул рукой и пошел было к выходу. Потом внезапно вернулся:

— Прошу вас! Это чрезвычайно важно для меня.

— Мне нечего вам сказать. Если я и буду говорить, то только с полицией моей страны.

В его словах Марк уловил скрытый подтекст. Во время своих интервью он обязательно прислушивался к тембру, к колебаниям голоса. В любой речи всегда ощущается нечто подсознательное. И в данном случае торговец насекомыми хотел сказать прямо противоположное тому, что произнес вслух. Разговор с полицией: уж этого-то ему хотелось в последнюю очередь. Марк решился на блеф:

— Ну что же, пойдем туда вместе. Вы будете говорить в комиссариате Тахан-Рата.

В глазах торговца промелькнула ярость.

— До свиданья.

Он направился к двери и уже взялся за ручку на решетке. Марк догнал его и преградил ему дорогу:

— Очень хорошо. Я пойду туда сам и вернусь с ними.

Пальцы вцепились в прутья решетки.

— Что вам на самом деле нужно?

Теперь его голос звучал менее агрессивно.

— Все, что вам известно о Реверди. Что он у вас покупал и зачем. Клянусь вам, это останется между нами.

— Между нами? Вы журналист?

Солнце поднялось уже высоко. Марк отступил в тень, под дерево:

— Я просто упомяну об этом в статье. Не называя источников.

— Какую гарантию вы можете мне дать?

— Гарантию здравого смысла. Мои читатели — французы. Им интересен Жак Реверди, а не Вонг-Фат. Ваше имя ничего никому не скажет.

Торговец по-прежнему не отпускал решетку, но в его позе уже не чувствовалось напряжение. Интуиция подсказывала Марку, что теперь он не уйдет. Через несколько минут наступит развязка. Он тут же перешел в наступление:

— Что вы продавали Реверди?

— Этого я сказать не могу.

— Вы боитесь, что вас обвинят в сообщничестве?

Вонг-Фат удивленно посмотрел на него:

— Дело не в этом. Совсем не в этом.

— Тогда чего же вы боитесь?

Мужчина тупо уставился в землю. Листва дерева, под которым они стояли, отбрасывала пляшущую тень на его рябоватое лицо.

— Это касается моего сына.

— Вашего сына?

Марк ничего не понимал.

— Мой сын… — Он обвел жестом дом, бассейн, по-прежнему подрагивающие банки. — Ради него я был готов продать любой экземпляр — любого скорпиона, любую бабочку. Чтобы дать ему все самое лучшее. Частные школы. Юридический факультет в Великобритании…

Он замолчал. Казалось, насекомые в своих темницах тоже успокоились. Вместе с хозяином.

— Мой сын. Он никчемный. Дурной человек.

— Дурной?

При мысли об этом лицо Вонг-Фата окаменело. Легкие тени контрастировали с жесткостью черт, Марк бросил взгляд на ветки: их усеивали длинные зеленые насекомые, напоминающие по форме сучки. Необъяснимым образом в мозгу всплыло их название: палочники. Откуда он это знал?

Вонг-Фат повторил:

— Дурные наклонности.

Во всем этом Марк. не улавливал никакой. связи с Жаком Реверди. Тем не менее ему надо было выслушать исповедь.

— Мы живем в стране, где определенные вещи доступнее, чем в других местах… За несколько ринггитов можно удовлетворить многие желания. В Таиланде дело еще хуже. Пачка батов — и все возможно.

Он замолчал, раздумывая над собственными словами. Марк завороженно наблюдал за тенями палочников на его лице.

— Вернувшись из Англии, мой сын стал все чаще уезжать на север, к границе с Таиландом. Один раз я поехал следом за ним. Я заходил в каждый бордель, который он посещал. Я расспрашивал токе — китайцев, содержащих заведения такого рода. О вкусах, о предпочтениях моего сына. То, что я узнал, повергло меня в ужас.

Опять молчание на фоне тихих барабанчиков, слабого рокота из банок.

— Вначале он просто искал девственниц… — На лице промелькнула легкая улыбка, похожая на нервный тик, — Это отвратительно, но в наших краях это дело обычное. Особенно сейчас, когда свирепствует СПИД. Кроме того, китайцы считают девственниц источником вечной молодости. Но моего сына интересовало не это. Совсем не это.

Тени насекомых по-прежнему создавали устрашающий рисунок на его темном лице.

— Он пил их кровь. — Он уставился прямо в глаза Марку, как бы желая узнать его мнение. — Он лишал их девственности и пил их кровь.

Марк подумал о подозрении Аланга: Реверди был вампиром. Он вспомнил также, о чем Реверди спрашивал у Элизабет: менструальная кровь, кровь дефлорации. Нет. В это невозможно поверить. Вонг-Фат продолжал, захваченный собственными переживаниями:

— Я обнаружил и более омерзительные вещи. Он просил других девушек оставлять для него использованные презервативы. Он требовал, чтобы на него мочились, перевязывали ему член, чтобы он не мог кончить. Он заставлял малышек терпеть такое, о чем у меня язык не повернется рассказать вам. Я обнаружил, что он воровал у меня скорпионов и змей для своих развлечений. Десятилетние девочки! Он терроризировал все приграничные бордели. И я это оплачивал!

Снова молчание. Солнце жгло невыносимо. А живые сучки все так же разгуливали у них над головами. Казалось, торговец ничего не видит и не слышит.

— Когда я вернулся в Танах-Рата, я схватил его. Я не находил слов, я плюнул ему в лицо. Он улыбнулся мне и сказал: «Продолжай, я это обожаю». Тогда я начал его бить. Избивать изо всех сил.

Вонг-Фат с трудом подавил всхлип. Марк понимал, что плачущий китаец — это редкое зрелище.

— Я не мог остановиться. Я бил, бил… Во мне проснулась звериная ненависть. Можно было подумать, что я ненавидел его всю жизнь.

Вдруг он улыбнулся, окинув взглядом прожитую жизнь:

— Когда мне удалось остановиться, он был весь в крови. Я услышал какие-то острые, напряженные звуки… Он плакал. Мой маленький мальчик плакал. Я бросился к нему. Вся ненависть куда-то пропала. Я обнял его и в этот миг чуть не умер: он смеялся. Он смеялся!

Вонг-Фат замолчал, потом пнул ногой валявшуюся на земле банку из-под цикория: крышка упала, выпустив на волю крупных жуков, улетевших с шумом вертолетных моторов.

— Этот мерзавец получал удовлетворение. Я увидел, что он прижимает руки у себя между ног. Он онанировал, пока я его лупил.

Он поднял на Марка свои черные глаза с желтоватым ободком:

— Я простой человек. Я всегда занимался насекомыми. Все, что я заработал, — это благодаря им. Как я могу понять подобные отклонения? Я выгнал его. Это чудовище.

Наступила долгая пауза. Марк все еще не понимал причины этой исповеди. Он заметил, что один палочник прохаживается по его руке, но не пошевелился, боясь прервать поток откровений.

— А Реверди? Какая тут связь с вашим сыном? Они знакомы?

— Сейчас мой сын адвокат в Куала-Лумпуре.

— И что же?

— Мой сын — адвокат Жака Реверди. Его, как говорится, назначили официально. Но я-то знаю, что он заплатил за это назначение. Этот убийца его восхищает.

Словно яркая вспышка озарила мозг Марка. Как же он сразу не догадался? Ведь он сам посылал письма «Джимми Вонг-Фату»! Значит, вампир был защитником Жака Реверди. Внезапно он почувствовал дурноту: Джимми — единственный человек, кроме него и Реверди, кто знает о существовании Элизабет. Теперь он встряхнул рукой, чтобы сбросить насекомое.

— Он отправился к Реверди, как ученик к учителю, — заключил китаец. — Чтобы совершенствоваться в зле. Я не хочу, чтобы люди знали, что я тоже был знаком с этим убийцей. Это могло бы усилить подозрения в отношении моего сына.

Марк почувствовал, что на этом признания торговца закончились. А главного он так и не узнал.

— Но вы можете, по крайней мере, сказать мне, что он у вас покупал?

Торговец отрицательно покачал головой и открыл решетку:

— Нет, Я хочу забыть обо всем. Теперь, когда я знаю, что Реверди убийца, я догадываюсь, что он делает с девушками.

— Что же?

Вонг-Фат сплюнул на землю:

— Довольно! Этого нельзя выговорить.

Правда была тут, на расстоянии вытянутой руки, но он уже знал, что не добьется ее.

— Прошу вас… Что он у вас покупал? Ответьте мне. Если не скажете, то я пойду в полицию и…

— Идите куда хотите. Мне наплевать. В глубине души я жду только одного: чтобы Реверди повесили. Как можно скорее. Пока он не сделал моего сына убийцей.

43

Дорога светилась в сумерках.

Марк ехал на максимальной скорости, не думая о том, чтобы держаться нужной стороны. Его мучило чувство поражения. Реверди точно указал ему направление — Камерон-Хайлэндс. Именно там ему предстояло раскрыть какой-то секрет. Но он не справился. Он не нашел «Вехи Вечности».

Безрезультатная поездка.

И необратимые последствия.

«У тебя нет права на ошибку», — написал Реверди. Горечь поражения сжала горло Марка. Он с досадой стукнул рукой по рулю и сосредоточился на дороге.

Лес становился гуще, линия горизонта казалась объятой пламенем. Весь пейзаж приобретал окраску розового ликера, густого, тяжелого. На этом фоне автомобили, как стрелы из раскаленного металла, мчались, вибрировали, проносились мимо, словно кадры ускоренной киносъемки. Вечер воскресенья: возвращение после выходных, тяжелейший случай.

При выезде с автострады, недалеко от Ипоха, на национальном шоссе, по которому он уже проезжал, отправляясь в это путешествие, хаос достиг кульминации. Пейзаж в сумерках уже утрачивал четкость, а машины неслись, не соблюдая никаких правил. Они обгоняли друг друга справа, слева, по центру, выезжали на обочину, сигналили, чтобы им освободили путь — которого не было, которого просто не могло быть.

Марк, вцепившись в руль, притормаживал, с трудом избегая столкновений. Вскоре пыль цвета охры потемнела настолько, что казалась черной. Движение замедлилось. Теперь все плелись черепашьим шагом. Авария. Лужи масла на шоссе. Из-за клубов черного дыма временами приоткрывалась картина ада.

Машину занесло, и она врезалась в грузовик, двигавшийся по встречной полосе. Теперь она горела, зажатая под решеткой полуприцепа. Невозможно было не думать о судьбе водителя— его, скорее всего, просто разорвало пополам. Увидеть ничего не удавалось, но кровь, огонь, запах давали пищу воображению. Марк, как и все, оказавшиеся на месте аварии, прищурился, вглядываясь и одновременно опасаясь того, что мог увидеть…

Спасатели еще не приехали, но по обочине шоссе суетилось множество автомобилистов с мобильными телефонами у уха. Марк медленно продвигался вперед. Он уже с облегчением подумал, что проехал страшное место, когда увидел что-то темное, лежащее на траве.

Рука.

Оторванная рука, отлетевшая более чем на двадцать метров от места столкновения.

Ее заметили несколько водителей, но ни один не решался к ней прикоснуться. В этой устрашающей детали Марк увидел знамение. Надо прекратить расследование — в том, маловероятном случае, если оно не закончится само собой. Над ним нависла какая-то опасность. Пора кончать с этой аферой. Надо как можно скорее вернуться в Париж.

И в этот момент он понял, на чем основан его страх. На предположении, пока еще смутном, что Жак Реверди был не один. Что своего адвоката, толстого извращенца, он мог использовать как орудие мщения за пределами тюрьмы. Что произойдет, если убийца раскусит интригу? Что, если он пустит свою «ищейку» по следам обманщика?

Не оборачиваясь, он нажал на педаль газа.

В десять вечера Марк вернулся в гостиницу.

Номер без окон и без воздуха. Он включил кондиционер на полную мощность и под его шум стал опустошать свои карманы. В носу до сих пор еще стоял запах горелого мяса. Он чувствовал себя грязным, замаранным, пропитавшимся смертью и пылью.

Он выложил на тумбочку ключи, визитные карточки доктора Норман, торговцев насекомыми, с которыми встречался, потом еще одну, непонятную, покрытую китайскими иероглифами.

Он перевернул ее: на обороте была надпись на английском.

Карточка «Господина Реймонда», которую ему всучили на тротуаре возле «Хард-рок кафе». Под номером телефона Марк прочел строчку: «Любые девушки по вашему желанию».

Почему бы и нет?

Чтобы избавиться от привкуса смерти, ему необходима шоковая терапия.

Она сразу же понравилась Марку.

Маленькая, со спортивной фигуркой, она напоминала девочку-гимнастку. Тонкое платье из черного муслина вздымалось на крутых бедрах и высокой груди. От нее исходила чувственная энергия, сила желания, от которых прерывалось дыхание, пересыхало в горле.

Она неловко опустилась в единственное кресло в комнате; густые волосы скрывали ее лицо. Оно было под стать грубоватому силуэту: жесткие черты, выдающиеся скулы, узкий разрез глаз. «Красота кинжала», — подумал Марк. Но он ошибался: перед ним была простая крестьяночка, прикидывающаяся моделью.

— Ты откуда? — спросил он по-английски

— Мьям-Мьям.

— Прости, я не понял. Откуда?

— Мьям-Мьям.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что она приехала из Мьянмы, как теперь называлась Бирма. Он дал ей деньги вперед, но новые недоразумения не заставили себя ждать. Он хотел сам снять с нее платье или, еще лучше, осторожно поднять его до бедер. Бирманка молниеносно разделась сама, как перед соревнованиями по плаванию.

Она указала ему на душ. Марк улыбнулся, представив себе, как она медленно ласкает его под горячими струями, как ее длинные волосы трутся о его тело. Профессионалка надела шапочку для душа, потом начала тереть его член, словно счищая ржавчину со старого забора.

Когда они добрались до постели, гимнастка села верхом ему на живот, упершись руками о его грудь. Наконец-то массаж… Марк закрыл глаза, ожидая, что по его телу разбегутся мелкие приятные пощипывания, после чего ее язык станет увлажнять его мышцы, пока не доберется до низа живота. Вместо этого ему пришлось довольствоваться несколькими ударами кулака по ребрам, потом, открыв глаза, он увидел, как она роется в сумочке. Оттуда она извлекла презерватив и разорвала пакетик зубами, словно доставала шприц. Все ее жесты были короткими, точными, «профессиональными».

Марк рассчитывал на яростную кама сутру.

А ему предложили сеанс терапии.

Впрочем, через несколько минут он почувствовал удовлетворение. Короткое, как проглоченный одним махом шарик риса. Девушка притворилась спящей, чтобы избежать разговора по-английски, которого она не понимала.

Марк, стараясь не шуметь, поднялся и сел возле тумбочки. Поставил рядом с собой лампу и повернул абажур к стене. Открыл компьютер. Он больше не мог ждать. Он должен был написать Реверди. Признаться в своей неудаче и найти способ умилостивить убийцу.

Его намерение вернуться в Париж уже улетучилось. Как и его страх перед Джимми. Нет никаких причин опасаться, что его тайну раскроют. Или бояться ненормального папенькиного сынка.

Слова приходили легко, без задержки. Они шли от самого сердца: разочарование, горечь, попытки найти верный путь, но — все закончилось тупиком. Отдавшись во власть собственного стиля — то есть стиля Элизабет, — он/она умолял Реверди дать ему новый шанс.

Через полчаса Марку стало легче. Виртуальное перевоплощение в молодую женщину, которая не хочет оказаться покинутой, успокоило его. Хотя с каждым словом он испытывал боль, хотя с каждым слогом он мысленно возвращался к поражению, он наслаждался этими интимными отношениями, этой духовной связью, в которой он мог открытым текстом говорить о том единственном, что его занимало, — о секрете убийцы.

Он услышал, как хлопнула дверь.

Он оглядел комнату, пустые стены, разобранную кровать. Мьям-мьям испарилась. Письмо так поглотило его, что он даже не услышал, как она встает, одевается, берет сумочку…

Он помедлил еще несколько секунд, переваривая зловещую правду.

Сейчас ему больше хотелось писать Жаку Реверди, чем продолжать любовные игры с этой проституткой.

Он предпочитал быть Элизабет Бремен, а не Марком Дюпейра.

44

Ресторан «Ось» считался одним из самых «крутых» в Париже. Хадиджа уже слышала о нем и теперь опасалась самого худшего. Но интерьер помещения понравился ей с первого взгляда. Большое белое пространство, пустое, ряд открытых кабинетов вдоль стены. Напротив входа узкий прилавок, еще больше подчеркивающий размеры зала.

Эти чистые линии напомнили ей об ее давнишней мечте. Как-то раз ей на глаза попались фотографии часовни в японском городе Ибараки, и с тех пор она очень надеялась, что когда-нибудь сможет посетить ее. Архитектор Тадао Андо вырубил в задней стене две оси, вертикальную и горизонтальную, так что лучи солнца, проходя через них, образовывали крест. Хадидже понравилась эта идея: крест из чистого света. Она дала себе слово, что, когда скопит достаточно денег, поедет в Японию, чтобы отдохнуть душой в этой часовне. Это была ее тайная цель. Оазис в пустыне, царящей в ее душе.

Ее грезы прервала отрыжка Венсана.

— Прости. Сигнал SOS от моего организма.

Он приподнялся на цыпочки:

— Ума не приложу, что они там тянут, сколько можно ждать…

Они стояли в слабо освещенном вестибюле. Там царила атмосфера нетерпения, характерная для модных ресторанов, где каждый нервно ждет, за какой столик его посадят, опасаясь, что место достанется не самое лучшее или, что самое страшное, не достанется вовсе. Хадиджа, напротив, ни о чем не тревожилась. Она могла бы поужинать с Венсаном где угодно. Скорее ее мучило любопытство: что такое он решил «отметить» сегодня вечером?

Их усадили за один из лучших столиков. В кабинете с деревянным настилом, приятно пахнущим смолой.

— Предупреждаю, — заявил Венсан, снимая пиджак, — здесь не принято много есть. Своего рода «клуб анонимных анорексиков».

Хадидже он нравился все больше. Толстый, огромный, развязный, он, казалось, получал удовольствие от того, что действовал всем на нервы. Рубашка обтягивала его тело, как вторая кожа. Под мышками расплылись огромные пятна. Исходивший от него запах не имел ничего общего с утонченными ароматами, рекламируемыми в магазинах. Венсан будоражил мир моды, как камень, брошенный в стоячую воду. Но камень удивительно легкий, поднимавший брызги, но не шедший ко дну.

Изучая меню, Хадиджа удивлялась сочетаниям слов, разных кухонь и даже языков. Изысканные пряности соседствовали с простыми крестьянскими салатами. Классические мясные блюда приправлялись сахаром и прочими сладостями. К балтийской рыбе предлагались тропические овощи.

Она и сама принадлежала к смешанной культуре. Она никогда в жизни не бывала в Северной Африке, но любила дополнять свою повседневную одежду — джинсы и куртку — этническими побрякушками в стиле племен Сахары. Тяжелые серебряные украшения, переливчатые туники, резкие запахи, в которых мешались жасмин и мускус… Она даже покрасила пальцы хной.

— Выбрала? — спросил Венсан.

— Я тут ничего не понимаю.

— Хочешь, чтобы я объяснил?

— Нет. Мне все равно.

Венсан хихикнул:

— Мы всех снобов за пояс заткнем, а?

— Я просто держу дистанцию. Я родом из Женневилье. Из места, которое называют «Бананом». Понятно? Я решила попытать счастья в этом деле, чтобы заработать на жизнь. А не для того, чтобы сменить кожу.

Венсан поднял бокал, украшенный ободком из кристалликов соли — он уже заказал ледяной коктейль:

— За Банан!

В этот момент Хадиджа обратила внимание на деталь, которой раньше не замечала. На безымянном пальце Венсана виднелся след кольца.

— Ты был женат?

Венсан машинально опустил глаза на свою руку. По его лицу пробежала тень. Он медленно кивнул.

— Плохие воспоминания?

— Можно сказать, я на этом обжегся.

Хадиджа промолчала. Она поняла, что откровения Венсана на этом не кончатся. И в самом деле он добавил:

— Для меня брак — это что-то вроде пожара химического происхождения.

Чтобы разрядить внезапно возникшую напряженность, она иронически заметила:

— Оригинальная метафора.

— Да не метафора, а опыт… практический. — Его голос звучал по-прежнему серьезно. — С течением времени между мужчиной и женщиной все сгорает, все уничтожается. Я имею в виду: все лучшее, что в них есть. В один прекрасный день они просыпаются в пепле.

— А почему «пожар химического происхождения»?

— Потому что между ними остаются только самые прочные материалы, те, что не горят. Ненависть. Горечь. Озлобленность. И страх. Когда я был репортером, то часто писал о катастрофах. Об авариях. О взрывах на заводах. Всегда остаются почерневшие остовы, несгораемые механизмы, которые отказываются рушиться. Подобного рода картины напоминают мне мой брак.

Подошел официант. Они сделали заказ. Когда он отошел, Венсан посмотрел на донышко своего бокала. Он вертел его в пальцах, следя за отбрасываемыми им отблесками.

— По крайней мере, я понял одну штуку, — пробормотал он. — Женщины носят любовь в себе.

— Но ведь и мужчины тоже, разве не так?

— Нет. В женщинах горит священный огонь. Они верят в любовь, как фундаменталисты верят в Бога. Какую бы девушку ты ни встретил, как бы она себя ни вела, при всей внешней беззаботности и независимости в ней, иногда очень глубоко, горит этот священный огонь.

От постоянных упоминаний об огне ее передернуло. Можно подумать, Венсан нарочно использует этот образ. Но она чувствовала, что согласна с ним. Он продолжал:

— Как те древние женщины, которые следили за огнем, который не должен был погаснуть.

— Весталки.

— Вот-вот. — Он подмигнул ей. — Побольше бы таких моделей, как ты.

Медленно подошел сомелье. Венсан взял у него из рук бутылку и знаком отослал его прочь.

— Каждая женщина — это храм, — повторил он, наполняя их бокалы. — И в храме этом горит огонь. Который никогда не гаснет.

Такой поворот беседы удивил Хадиджу. Разговаривать о персонажах античной истории с «королем размытости». Да, в Париже сюрпризы на каждом шагу. Неожиданно для себя самой она спросила:

— И как ты тогда выпутался?

Он одним глотком опустошил бокал.

— С помощью спиртного. — Он засмеялся. — Нет, я шучу. С помощью одного приятеля, с которым мы много лет вместе работали. Мы были папарацци. Дьявольский дуэт.

Хадиджа поняла, кого он имеет в виду. Сердце забилось сильнее.

— Твой рыжий приятель?

— Он самый. Марк Дюпейра. На которого ты запала.

— Он мне показался каким-то… странным.

— Ну, это еще мягко сказано. Он тоже пережил кое-что необычное.

— Тоже связанное со «священным огнем»?

— Но куда более страшное, чем я.

Венсан стал еще серьезнее. Ужин явно приобретал траурную окраску. Хадиджа скрестила руки на столе и посмотрела прямо в глаза собеседнику:

— Либо ты сказал слишком много, либо недостаточно, папуля…

Он попытался рассмеяться и помотал головой, тряся длинными волосами:

— Забудь ты все это: мы сюда пришли праздновать.

— Потом отпразднуем.

— Не думаю, что у нас хватит сил.

— А мы все же рискнем.

Венсан громко засопел, оглянулся, не идет ли к ним официант с заказом, но рядом никого не оказалось. И он решился:

— Это случилось до нашего знакомства. В девяносто втором. Он работал над горячим сюжетом, что-то про сицилийскую мафию. Ему надо было поехать туда на несколько недель. Он взял с собой в поездку свою невесту.

У Хадиджи сжалось горло.

— Как ее звали?

— Софи. Он считал эту поездку на Сицилию чем-то вроде предсвадебного путешествия. Он собирался жениться на ней после возвращения.

Она опустила голову, чтобы скрыть смятение: каждое его слово больно задевало ее.

— И что случилось?

— Девушку убили.

Хадиджа подняла глаза. Венсан грустно улыбнулся и снова наполнил свой бокал. Отпил большой глоток и прищелкнул языком:

— Они остановились в Катании, это большой сицилийский город. Однажды вечером, вернувшись из тюрьмы для несовершеннолетних преступников в Бикокке, Марк нашел ее тело в пансионе, где они жили.

Теперь она поняла, почему Марк такой странный. Психологическая травма. Это могло бы сроднить их. Но выходило наоборот: случившееся с Марком полностью изолировало его от других. Вдовец, полностью закрывшийся, замкнувшийся в своем горе.

— Дело рук мафии?

— Никто так и не узнал, но почерк был не их. Скорее работал какой-то псих. Типа «серийного убийцы».

— И что он с ней сделал?

— По-моему, мы выбрали скверную тему для разговора. Совершенно не подходящую для ужина при свечах.

— Расскажи мне.

— Ты уверена, что хочешь знать подробности?

— У меня нервы крепкие, можешь поверить.

Венсан сгорбился на стуле и уставился на бутылку с вином: она отбрасывала темные тени, подобно волшебному фонарю. Он продолжил глухим голосом:

— Марк не хотел рассказывать мне детали. Но я был вроде тебя: мне хотелось узнать побольше. Тогда я позвонил коллегам — итальянским папарацци, а у них были свои люди на Сицилии, среди карабинеров. Не прошло и недели, как я получил всю информацию. Мне даже удалось достать полное досье следствия. Знаешь, в Италии папарацци…

— И что ты выяснил?

— Нечто ужасное. Бедняжка напоролась на психопата.

Он замолчал, видно было, что он все еще колеблется. Схватил бутылку и еще раз наполнил бокал. Отпив, заговорил снова:

— Сначала он ее здорово избил. Потом заткнул ей рот и привязал к кровати шнурами от занавесок. Потом пошел в кухню и принес резиновые перчатки. Порылся в шкафу, нашел там кроссовки Марка, тоже на резиновой подошве. Потом он взял электроудлинитель и оголил провод на одном конце. Включил его в сеть и пытал ее током. Совал ей во влагалище провод под напряжением 220 вольт. Насиловал ее этим проводом. Потом вытащил кляп изо рта и заставил ее сосать провод под напряжением. В отчете о вскрытии говорилось, что у нее были сожжены все десны. И половые органы тоже.

Венсан отпил еще вина. Помимо своей воли, он разговорился:

— Но это еще не все. Мерзавец продолжил свое грязное дело. К этому времени она уже умерла. Во всяком случае, я надеюсь. После пытки электричеством убийца нашел в кухне рыбацкий нож с коротким кривым лезвием, которым срезают филе. Он вскрыл ей живот, от лобка до горла. Вытащил кишки и разбросал их по комнате.

Принесли заказ. Слишком поздно. Венсан продолжал хриплым голосом:

— Когда Марк вернулся домой, он увидел это жуткое зрелище. Внутренности на полу. Черный, вспухший рот, искривленный в чудовищной гримасе. И его кроссовки, его собственные кроссовки в луже свернувшейся крови.

Хадиджа онемела. Ей казалось, что она двигается в пространстве небытия. Она не падала: она летела, легкая, невесомая, над зияющими безднами. Прошла вечность, прежде чем она услышала собственный голос:

— И как он реагировал?

— Он не реагировал. Он впал в кому. И не приходил в себя три недели. А когда очнулся, ничего не помнил. Он продолжал говорить о Софи в настоящем времени. Прошли месяцы, прежде чем он осознал произошедшее. Его лечили в специальной клинике тут, в Париже. Целое дело. Но память так и не вернулась. Обо всей этой истории он знает только то, что ему рассказали.

— Ему сообщили все детали?

— Он постарался их узнать. Он вернулся на Сицилию. Он нанял итальянских сыщиков. Он вел собственное расследование. Безрезультатно. В Катании, столице мафии, шансов у него не было. И тогда он начал изучать преступные импульсы, это стало для него настоящим наваждением. Сначала он пытался заглушить его, копаясь в сплетнях, как я, но потом, через несколько лет, стал заниматься криминальной хроникой. Другого пути для него не было.

— Но почему?

— Потому что он хотел понять. Как человек мог сделать такое с его женой.

Хадиджа уже ничего не понимала. Как ужасно: она ревновала к мертвой. Венсан натужно рассмеялся — от выпитого вина его голос звучал ниже.

— Не бери в голову. Так или иначе, Марк обрел равновесие. — Он снова засмеялся. — Хрупкое, конечно, но все-таки он выпутался сам, без таблеток и психотерапевтов. Уже не так плохо. Хотя, по-моему, этот метод лечения довольно рискованный.

В этот момент Хадиджу осенило.

— А где он сейчас? Он говорил мне о какой-то поездке…

— Мне кажется, он что-то копает в связи с Жаком Реверди.

— Реверди?

— Ты газеты читаешь? Тип, который зарезал туристку в Малайзии. Бывший чемпион по дайвингу. Он ждет суда. Я почти что уверен: Марк вбил себе в голову, что должен получить его признание. Это его мечта: проникнуть, хотя бы на мгновение, в мозг убийцы.

Больше вопросов у Хадиджи не оставалось. Она чувствовала себя опустошенной. Машинально подняв свою салфетку, она увидела, что под ней лежит конверт, явно подсунутый Венсаном.

— Что это такое?

— Сюрприз. Твой первый контракт. Жалко, что мы сегодня уже не повеселимся.

Хадиджа взглянула на контракт, потом улыбнулась:

— Если это шутка, то не смешная. Тут написано: сорок тысяч.

Венсан снова поднял бокал:

— Именно это и предполагалось отпраздновать сегодня вечером, лапонька. Теперь для тебя вся жизнь станет одной большой шуткой.

45

— Иди сюда. Это срочно.

Эрик схватил его за плечо. Это само по себе свидетельствовало о серьезности ситуации: в обычных обстоятельствах он никогда не осмелился бы дотронуться до Реверди. Жак отложил свои гантели и пошел за французом. Час дня. Жара всей своей тяжестью навалилась на тюрьму.

Они перебежали через двор мелкими шажками — горячий асфальт обжигал босые подошвы. Их тени были густыми и такими короткими, что казалось, они впечатываются в землю. Присев на корточки возле столовой, они смогли наконец перевести дыхание.

— Куда ты меня ведешь, сюда, что ли?

Эрик не ответил. Опершись локтями на колени, он мотнул головой в сторону блока «С». Еще пятьдесят метров под палящим солнцем.

Уродец снова пустился в путь. Реверди нехотя последовал за ним. Они двигались, высоко вскидывая ноги, стараясь касаться асфальта лишь на мгновение. Еще несколько секунд, и они снова оказались в тени. Эрик по-прежнему смотрел вперед — в сторону футбольной площадки, в направлении кромки болота. Шутка затягивалась.

— Куда мы идем, черт побери? — взревел Реверди,

Эрик, не отвечая, снова побежал вперед. Жак, с трудом сдерживая злость, следовал за ним. Они прошли через ворота, окруженные колючей проволокой, достигли стадиона. На двухсотметровом пространстве больше не оставалось никакого укрытия, только пустые ворота, форма которых вызывала ассоциации с виселицей.

Бежать дальше не было сил — жара иссушила их настолько, что тела, казалось, вот-вот превратятся в тонкий песок. Тем не менее они продолжали идти вперед, высоко вскидывая ноги, словно на соревнованиях по спортивной ходьбе. Коротышка и великан, в одинаковых белых футболках, в одинаковых бесформенных полотняных штанах. «Парочка клоунов», — стиснув зубы, подумал Жак.

Впрочем, эта беготня его отвлекала. Он уже два дня переживал неудачу Элизабет и никак не мог успокоиться. В гневе он чуть было не разорвал ее фотографию. Как у нее могло не получиться? Как она могла добраться до Камерон-Хайлэндс и не найти там знака? Он обманулся: эта девушка ничем не лучше всех прочих.

Они дошли до конца площадки, а потом пробежали по цементному, добела раскаленному спуску, Эрик предупредил:

— Пришли.

— Куда?

Он показал пальцем. Реверди увидел на самом краю площадки толстые канализационные трубы. Вдоль бетонной стенки были натянуты переплетенные куски ткани. Сзади тянулись ряды колючей проволоки. Еще дальше — болота…

— ВИЧ-квартал.

Реверди почувствовал, как по спине пробежал холодок. Об этом месте ему уже говорили. Однажды надзиратели в резиновых перчатках и масках приволокли отсюда в больничку труп. В Канаре СПИД по-прежнему считали чем-то вроде проказы. Тюремщики даже не осмеливались бить ВИЧ-инфицированных. Начальство поселило «больных» в отдельном бараке. Но рано или поздно они оказывались здесь. На краю. Отверженные среди отверженных.

Они подошли. Помимо собственной воли Реверди испытывал странную смесь любопытства и страха. Больные в конечной стадии не заходили в медпункт. Их отправляли прямиком в Центральный госпиталь. А в каком состоянии эти? Он представлял себе рахитичные тела людей, лишенных иммунитета, пораженных самыми разными болезнями…

Он ошибался. Здешние обитатели ничем не отличались от остальных заключенных: загорелые до черноты, обросшие, в лохмотьях. И в отличной форме. Кто-то играл в карты, группки собирались возле жаровен, стоявших под трубами. Здесь царило нескрываемое, беззаботное оживление.

В отдалении что-то варилось на большом костре, поднимался черный дым, человек десять заключенных, с лицами, обвязанными футболками, толпились вокруг огня. Запах стоял невыносимый.

— Дурь варят.

Реверди знал, как готовят такого рода дрянь. Это нетрудно — растворители, таблетки для похудания, сточные воды… Настоящий нектар. Подобное производство сопряжено только с одной проблемой: смесь взрывоопасна. Охотников связываться с ней, как правило, находится немного. Но здесь умельцы нашлись. Уже приговоренные, которых не пугала перспектива разлететься клочьями по стенам.

Эрик направился ко входу в подвал. Реверди — за ним. После солнечного света темнота оглушила его будто молотом. Ему пришлось остановиться: он больше ничего не видел. Понемногу глаза привыкли к мраку. Тут был настоящий проспект цилиндрической формы, забитый людьми, как станция метро в часы пик. Они сидели группами, прислонившись к вогнутым стенам, вдоль которых стояли палатки из тряпья. Эрик шел вперед, обходя эти лохмотья. От колеблющихся огоньков шел сильный запах нефти. Люди сидели скорчившись в звериных позах. Некоторые лежали, трясясь под тряпками. Реверди не знал, был ли у них СПИД, но у всех у них шла ломка.

Он узнал призраки, появлявшиеся в медпункте в надежде выпросить какие-то лекарства, чтобы облегчить свои мучения. Потом они возвращались сюда, в царство заброшенных труб. Чтобы торговать своими таблетками. Вкалывать себе зелье, растворенное в сточной воде. Заражать друг друга старыми шприцами. Он уже не задавался вопросом о том, зачем Эрик привел его сюда. Наверное, в этой мертвецкой кто-то кончался.

Они перешагивали через неподвижные тела. Жак отмечал знакомые признаки. Вздутые затвердевшие вены; конечности, покрытые синяками; лица, обтянутые кожей. Он видел также руки и ноги без пальцев. Типично для тюрем: героинщики в состоянии транса теряют чувствительность. Пока они парят в облаках, крысы отгрызают им конечности. Потом они просыпаются, обглоданные, как косточка от окорока.

Вдруг Реверди понял, что они оказались в своего рода «зале совещаний». Вокруг горевшего в центре костра сидели по-турецки какие-то люди: неподвижные, с остановившимся взглядом. Двигались только их челюсти. Они беспрестанно жевали. Казалось, их челюстями движет некая дьявольская сила, тогда как тело уже умерло.

— Окурок, — прошептал Эрик. — То, что остается в трубке после курения опиума. Так спекается, что курить уже невозможно. Тогда они его жуют. Жуют, пока не смогут проглотить и хоть что-то ощутить…

Реверди почувствовал, как в нем снова закипает злость.

— Мне эта экскурсия до лампочки! Можешь объяснить, какого черта мы тут делаем?

Улыбка на мокром от пота лице с заячьей губой. Как будто голова жирной рыбы.

— Не нервничай. Мы уже пришли.

— Куда, мать твою?

Эрик показал влево, под трубы. Там дрожала какая-то тень, скорчившаяся, с коленками, подтянутыми к животу. Реверди нагнулся. Хаджа, папенькин сынок, который выманивал деньги у матери, в то время как отец полагал, что заставил его «хлебнуть настоящей жизни». Узнать его было невозможно. Кожа да кости. Провалившиеся глаза. Он непрерывно шмыгал носом. Эрик прошептал:

— Он захотел сыграть в тонкую игру: выйти на прямую торговлю с китайцами. В наказание Раман связался с его отцом и все ему рассказал. О тайной передаче денег. О наркотиках. Обо всем. Папаша сжег все мосты. Хаджа уже пять дней ничего не принимал. И он по уши в долгах.

Реверди вспомнил, как паренек, движимый предчувствиями, уже приходил к нему просить о помощи.

— Ну и при чем тут я, можешь сказать?

— Если он не заплатит, китайцы напустят на него филиппинцев…

Жак молча повернулся к выходу. Эрик схватил его за футболку. На сей раз Реверди припечатал его к выгнутой стенке.

— Не приставай, — прошипел он, — или…

— Только ты можешь что-то сделать, — взмолился карлик. — Переговори с китайцами. Пусть дадут ему время… Его отец в конце концов уступит…

Жак уже занес кулак, чтобы раз и навсегда припечатать его заячью губу, но в друг остановился, словно пораженный молнией. Сквозь уродливые черты Эрика проступило дивное лицо Элизабет. Черные, слегка асимметричные зрачки. Бледная улыбка, еле заметная на темной коже. Зачем лгать самому себе? Он любит ее. Он без ума от нее; он не может о ней забыть.

Он опустил руку и выпустил Эрика. Тот сполз по кривой стенке. И тут его осенило. Он не собирается давать шанс Хадже, но он даст его своей возлюбленной. Он пошлет ей новый знак. Если ей удастся на этот раз, тогда он спасет мальчишку…

— Приму решение через два дня, — сказал он, бросив взгляд на неподвижное тело.

46

Цвет Куала-Лумпура — зеленый.

Цвет Пномпеня — серый.

Широкие проспекты окаймлены плоскими одноэтажными строениями цементного цвета. Деревья, с такими развесистыми кронами, что ветви смыкаются над проезжей частью, тоже серые. Тысячи велосипедов, мопедов, велорикш на улицах не вносят ни малейшего разнообразия в эту палитру. И все люди, оседлавшие эти средства транспорта, носили саронги, развевавшиеся за ними как пепельные знамена.

Выйдя из самолета в пномпеньском аэропорту в пять часов вечера, Марк перевел часы: здешнее время отставало от Куала-Лумпура на час. А на самом деле — на век или два. Никаких стеклянных небоскребов, торговых центров, потребительской лихорадки. Азиатская мечта принимала здесь куда более скромный вид и покоилась на весьма хрупком основании — кхмерах. Хлипкая экономика. Исконная, темная, плодящаяся Азия, Азия предков.

В такси Марк дрожал от возбуждения. Еще сегодня утром он думал, что все закончилось. Реверди больше не давал о себе знать. Контакт с ним прервался. Весь понедельник он размышлял над своими дальнейшими действиями: вернуться в Камерон-Хайлэндс? Продолжать расследование в одиночку? Уехать в Париж и признать себя побежденным? Смириться с поражением ему никак не удавалось.

Во вторник вечером он наконец сдался. Раздавленный, он позвонил в малайскую авиакомпанию, чтобы узнать расписание обратных рейсов, и забронировал билет.

На следующий день, просматривая электронную почту в поисках подтверждения своей брони, он обнаружил послание от Реверди.

Более чем загадочное послание, но оно означало, что контакт восстановлен. Убийца написал просто: «Камбоджа».

Марк сложил сумку и бросился в аэропорт за билетом на Пномпень. Ему удалось сесть на четырехчасовой рейс — настоящий рекорд расторопности. Менее чем через час он приземлился в кхмерской столице. В полете он размышлял над этим простым словом, ставшим для него дороже золота. Реверди давал ему новый шанс. Новый путь, чтобы найти Вехи Вечности.

«Камбоджа».

Он вывел его на след своего другого преступления.

Линда Кройц.

Февраль 1997 года.

Ангкор.

Теперь Марк, сжимая в руках сумку, ехал по мертвому городу. Он уже приезжал сюда в 1994 году, чтобы сделать репортаж о королевской семье. Он прекрасно помнил этот однообразный город. Все серое. Не только стены, но и души. Спустя двадцать лет Камбоджа все еще не оправилась от шока, не очнулась после геноцида, учиненного красными кхмерами. Эту страну населяли призраки, здесь говорили шепотом, каждый носил в себе свои раны и своих мертвых.

Впрочем, через окно такси Марк замечал и определенное оживление. Здания оставались такими же безликими, но появились лавчонки, удивлявшие своими красками, разнообразием ассортимента и изяществом вывесок. Ткани, блестки, аудиоаппаратура, выложенные прямо на тротуарах… Пусть приглушенная, пусть затаившаяся, но жизнь все-таки шла своим чередом. Она выплескивалась наружу и, как ни странно, казалась более реальной, чем в Куала-Лумпуре. В отличие от малайской столицы, где все было гладким, упорядоченным, кондиционированным, тут люди и предметы обретали подлинную фактуру, рельеф, чувствительность.

К вечеру улицы понемногу окрашивались в кремовые, бежевые, розоватые тона, становились более заметными кирпично-красные тротуары, тропинки, утоптанные босыми ногами. Здания, казалось, растворяются в облаках красной пыли, обнажающей их кирпичное нутро. Воздух пропитывался красками, рассыпался на мириады частиц. А в конце проспектов солнце словно притягивало к себе эти пурпурные отсветы, оставляя мраку безжизненные силуэты, мертвые тени… В этом раскаленном докрасна тигеле даже мопеды, эти черные тени, привязанные к земле, словно улетали, возносились к небу, поднимались к облакам.

А потом взгляду открылся Королевский дворец.

Сверкающая кровля, резные орнаменты, зеркальные стрелы, окруженные высокими глухими шафранно-желтыми стенами. Эти строения напоминали золотые корабли с высокими мачтами и надутыми парусами, медленно входящие в укрепленный порт.

Марк достиг цели своего путешествия. Нет, он вовсе не собирался остановиться во дворце, его интересовал отель напротив. «Ренаксе», излюбленное пристанище европейцев, настолько же запущенное, насколько великолепен был сияющий по соседству дворец. Марк жил тут в свой первый приезд.

В этом здании был какой-то особый шарм. Оно располагалось в глубине парка, среди высоких сухих деревьев, путь в номера лежал через одну из двух ажурных галерей, выложенных кремовой и шоколадной плиткой. Большие плетеные кресла на центральной террасе располагали к тропическим мечтаниям.

Заполняя гостевую карточку, Марк заметил нескольких европейцев, сидящих в этих самых креслах, они отлично вписывались в обстановку. Не простые туристы. Скорее искатели приключений, усталые журналисты или же служащие неправительственных организаций. Их часто можно было встретить в этой возрождающейся стране, и они всегда казались измотанными и ненужными.

Марк углубился в галерею, не желая ни встретиться с каким-нибудь старым знакомым, ни втягиваться в разговоры. Номер оказался довольно мрачным. Большая пустая темная комната, в которой стояла только кровать из черного дерева под неработающим вентилятором. Окна, судя по всему, выходившие на кухню, закрыты завинченными ставнями. Температура здесь, наверное, могла подниматься до тридцати пяти градусов.

Он пожал плечами: оставаться в Пномпене не входило в его планы. Расследование обязательно поведет его по следам Линды Кройц, в Сием-Реап, к храмам Ангкора…

Расследование…

Но с чего же начать?

Он больше не ждал писем. Он знал, что Элизабет предстояло испытание: ей надо будет действовать в одиночку. Тем не менее он включил свой компьютер и подключился к телефонной линии.

Он получил новый знак. Реверди написал просто:

«Ищи фреску».

47

Марк открыл глаза. В девять утра он уже просыпался. Проклятье: проспал рейс на Сием-Реап. Придется задержаться на день в Пномпене. И чем же заняться? Ночью он размышлял над приказом Реверди: «Ищи фреску». Игра продолжалась. И у него не оставалось сомнений в том, где он должен искать: храмы Ангкора с тысячами разных барельефов и орнаментов. Это сулило успех.

После легкого завтрака он решил провести время в столице с толком и прибегнуть к старым испытанным методам. Тем, которыми воспользуется любой французский журналист, чтобы продвинуться в предпринятом им расследовании. Сделав несколько телефонных звонков, он взял «такси-мопед» и отправился в редакцию главной франкоязычной городской газеты «Камбож суар».

Редакция помещалась на неасфальтированной улице в самом центре города. Серое здание с отсыревшими стенами, с сине-белой вывеской, какие встречались в старину на парижских улицах.

В ожидании встречи с главным редактором, которому он передал свою визитную карточку, он мерил шагами холл: темную комнату с голыми бетонными стенами, в которой стояли остро пахнущие бензином мопеды. В глубине, под лестницей, находился вход в еще более темное помещение, единственное окно которого загораживали пачки газет. Заинтересовавшись этим нагромождением, Марк подошел поближе.

Архив.

За свою карьеру он повидал немало архивов, но этот бил все рекорды беспорядка и заброшенности. Вдоль стен стояли ящики, переполненные связками грязной бумаги. При взгляде на эти старые, потрепанные газеты напрашивалось сравнение с мертвыми лианами, а не с печатным словом, хранящим память. В центре комнаты были свалены испорченные компьютеры вперемешку со сломанными, лежащими кверху ножками креслами и книгами в масляных пятнах.

Необъяснимым образом это мрачное помещение напомнило ему другой архив, куда более упорядоченный, который он видел на Сицилии. После смерти Софи он вернулся туда в поисках фотографий ее тела — такого, каким он его нашел, но которое не запомнил. Эти фотографии и сейчас стояли перед его глазами: обугленный рот, вспоротый живот, внутренности на полу. Но вся эта картина представала перед ним только в виде четких глянцевых отпечатков. Он так и не сумел вспомнить ни одной детали… реальной детали.

— Вы здесь по поводу Реверди?

Марк обернулся. В открытой двери показался силуэт человека. Вопрос удивил Марка: он и не представлял себе, что можно так быстро установить связь между его приездом и событиями в Рапане.

— Я что, не первый? — осведомился он.

— И, боюсь, не последний, — ответил человек, подходя к нему. — Его арест вызвал большой интерес.

Он протянул Марку руку над разбитыми компьютерами:

— Рувер. Главный редактор.

На ощупь рука напоминала окружавшие их связки бумаг. Марк никогда не видел настолько карикатурной личности. Рувер представлял собой превосходный образчик бывшего колониалиста, какими их изображали в приключенческих романах двадцатого века. Он мог бы быть разорившимся плантатором, контрабандистом предметами искусства, бывшим офицером колониальных войск…

Впрочем, лет ему было не так уж много, просто годы, проведенные с бутылкой, сделали его вдвое, если не втрое, старше. Пятидесятилетний старик, с серой кожей, почти лысый, жалкие волоски, оставшиеся на черепе, образовали вокруг него какое-то облачко. Марк отметил, что брюки у него не застегнуты, а пуговицы на рубашке пришиты кое-как. Великолепный представитель Франции в экспортном варианте.

Марк представился и перешел к делу, стараясь быть как можно менее конкретным:

— Что вы можете мне сказать об этом деле?

— Много чего, — ответил Рувер с тщеславной улыбкой. — Я, без сомнения, лучший специалист по этому делу в Пномпене. К сожалению, я не могу тратить свою жизнь на то, чтобы отвечать на вопросы посетителей

— Так что же?

Лицо Рувера приобрело еще более довольное выражение.

— Я исполню три пожелания. Выбирайте сами. Как в детских сказках. — Он произнес эти слова по слогам, покачивая головой. — Я буду «добрым джинном» из лампы.

Под глазами у доброго джинна были такие мешки, что Марку внезапно захотелось проткнуть их шприцем, просто чтобы увидеть, каким эликсиром они наполнены. Впрочем, ответ был очевидным: виски или коньяком…

Он сосредоточился, пытаясь сформулировать самую существенную просьбу:

— Я хотел бы увидеть фотографию.

— Фотографию?

— Портрет Линды Кройц. Еще живой.

Дурацкая просьба — он уже видел лицо жертвы, и это ему ничего не даст. Но ему хотелось получше понять ее.

— Никаких проблем.

Рувер перешагивал через старые компьютеры и распотрошенные кресла, как рыбак, идущий в высоких сапогах через болото. Ему удалось добраться до противоположной стены, где стоял металлический шкаф. Когда он открыл его, Марк увидел полки с конвертами.

Он порылся в груде бумаг и вытащил снимок. Марк, не садясь, рассмотрел его. Он вспомнил первую фотографию, раскопанную Венсаном, полустертую и испорченную крупнозернистой печатью. На сей раз он держал в руках оригинальный отпечаток, четкий, цветной, форматом 21 х 29,7 см.

Линда Кройц позировала рядом с молодым монахом в ярко-оранжевой рясе. Оба улыбались, и эта улыбка связывала их, как лента связывает цветы в букете. На ней были широкие шаровары, кожаные сандалии, белая блузка без рукавов. Трогательный образ молодой девушки-хиппи.

Ее лицо вызывало настоящую неясность.

Бледная, молочно-белая кожа, усыпанная веснушками. Пышные рыжие волосы падают на лицо, придавая девушке вид маленького притаившегося зверька, хитрого и пугливого одновременно. И в то же время на этом лице читались уверенность и счастье. Марк попытался представить себе, о чем могла мечтать эта девушка, в двадцать два года покинувшая родительский дом в Гамбурге. Конечно, она поехала в Азию в поисках мистических откровений, а также и настоящей любви…

Густой голос Рувера пояснил:

— Этот снимок нашли в ее личных вещах, в отеле в Сием-Реапе.

Внезапно Марк понял, что эти сияющие глаза смотрят в объектив. На того, кто ее фотографировал. С содроганием он подумал, что, может быть, сам Реверди и снимал ее в руинах Ангкора.

— Жду вашего второго вопроса, — предупредил Рувер.

На этот раз Марку надо было задавать полезный вопрос. Ему хотелось продвинуться в разгадке Вех Вечности. Но он вовремя одумался: в этих словах заключалось его собственное преимущество, его личный шанс, пусть даже расшифровать их он пока еще не мог. Нет, об этом нельзя разговаривать с незнакомцем.

Он вспомнил последний наказ Реверди: «Ищи фреску». Может быть, под этими словами подразумевался не обычный орнамент, нарисованный или вырезанный в камне, а рисунок ран? Убийца подсказывал ему: изучай раны на теле Линды Кройц, тогда скорее поймешь, что значат «вехи»… Даже не обдумав как следует эту гипотезу, он потребовал:

— Расскажите мне о ранах.

— Сформулируйте поточнее.

— Ранах Линды Кройц. Они были симметричны? Можно ли говорить о своего рода… рисунке на теле?

По-прежнему стоя среди сломанных компьютеров и развороченных кресел, Рувер, казалось, размышлял,

— Тело много дней пролежало в реке, — сказал он наконец. — Оно было в очень плохом состоянии.

— Вода не могла стереть раны.

— Вода — нет. Но вот угри…

— Угри?

— Тело Линды было просто нашпиговано пресноводными угрями. Они проникли в живот через рот, гениталии, а также через раны. Тело, коль скоро вы хотите знать все детали, оказалось… выпотрошенным изнутри. Последний вопрос?

Опять тупик. Оставалась единственная возможность вытянуть какое-то откровение из этого пьяницы. Похоже, Рувер почувствовал замешательство Марка. Он порылся в газетах и вытащил несколько номеров «Камбож суар».

— Держите, — сказал он, протягивая ему газеты. — Это серия статей, которую я написал по этой теме. Обнаружение тела. Арест Реверди. Факты, установленные следствием. Тут все. Прежде чем потратить последний шанс, прочтите все это. А завтра вернитесь, согласны?

У Марка уже не оставалось времени. Он схватил газеты и начал напряженно просматривать их, как будто с одного взгляда мог впитать все их содержание. И вдруг его осенило.

— Ответьте мне, — требовательно произнес он.

— Что вы имеете в виду?

— Ответ на ваш выбор. Тот, который действительно поможет мне продвинуться.

Рувер широко улыбнулся. Мешки под глазами покрылись морщинками.

— Жульничаете, старина!

— Сделайте так, как будто я задал вам вопрос.

Редактор немного запрокинул голову назад, словно обдумывая его предложение. После долгой паузы он наконец пробормотал:

— Вот главная тайна этого дела: почему Реверди отпустили? Все детали дела указывали на его виновность. Так почему нее вину сочли недоказанной?

Марк не ожидал, что Рувер переведет проблему в юридическую плоскость. Он помнил объяснения немецкого адвоката. Некомпетентные судьи. Неграмотное следствие. Политическая ситуация. Он рискнул:

— Из-за ситуации в Камбодже, не так ли?

— Да. Но не только. Реверди признали невиновным благодаря одному свидетельству.

— Вы хотите сказать, алиби?

— Нет. Моральному поручительству. В его пользу свидетельствовала важная персона.

Об этом он слышал впервые.

— Кто же?

— Принцесса. Член королевской семьи.

— Принцесса Ванази?

Имя само сорвалось с его губ. Из всех особ королевской крови, с которыми ему доводилось встречаться, именно она произвела на него наибольшее впечатление. Живая легенда. Рувер восхищенно улыбнулся. Марк пояснил:

— Я делал репортаж о королевской семье несколько лет назад.

Рувер встряхнул своими жиденькими волосенками:

— Она познакомилась, с Реверди в Ангкоре, когда там шли восстановительные работы. Она выступила в суде со свидетельством и описала его как человека преданного, образованного и благородного. Этот портрет в корне изменил настроение судей. Это была своего рода королевская амнистия. Поговорите с ней: ее точка зрения довольно… неожиданна.

48

Четыре часа дня.

Как только открылись двери Королевского замка, Марк купил входной билет. Лучшее прикрытие: маска обычного туриста. Он даже приобрел сумку, что-то вроде рюкзачка, чтобы еще больше походить на рядового посетителя.

Выбора у него не оставалось. Разговаривая с Рувером, он умолчал об одной детали: королевская семья считала его persona non grata. Как обычно, публикуя свой репортаж, он не сдержал собственное обещание соблюдать корректность. Не исключено, что его имя занесено в черные списки службы протокола. Поэтому ему пришлось придумать дерзкий план, чтобы встретиться с принцессой, чьи личные апартаменты были недоступны для туристов.

Марк проследовал с группой по узкой аллее под открытым небом к парадному входу во дворец — огромной эспланаде, окруженной лужайками, с разбросанными на ней храмами и павильонами, крыши которых под солнцем казались усыпанными золотой пыльцой.

Обогнав туристов, останавливавшихся перед каждой пагодой, он добрался до ажурной галереи.

Прячась от солнца, он приблизился к башням павильона Шаншайя, где надеялся встретить принцессу. Эта часть дворца была окружена стеной. Не выходя из галереи, он начал искать какой-нибудь проход, калитку.

Вскоре он заметил приоткрытую деревянную двустворчатую дверь, перегороженную цепью, которую охраняли два солдата. Марк притаился в тени колонны и вооружился терпением. Он был уверен, что рано или поздно их бдительность ослабеет.

Усевшись возле колонны, он сделал вид, что читает путеводитель. Мысли его блуждали далеко. Ему надоело ломать голову над делом Реверди: слишком много вопросов, слишком мало ответов. Он даже не знал толком, зачем пытается увидеть принцессу Ванази. Может быть, просто для удовольствия.

Он закрыл глаза и стал вспоминать ее.

Их первая встреча стала незабываемой.

Ванази воспитывалась у своей двоюродной бабушки, королевы Сизоват Коссомак, покровительствовавшей труппе «небесного танца». Девочка, чье детство прошло возле павильона Шаншайя, где репетировали танцовщицы, полюбила это искусство и обнаружила уникальное дарование. В шестнадцать лет она, в свою очередь, стала ведущей артисткой Королевского балета. Это ангельское создание не просто радовало людей своим искусством: принцессу считали посредницей между королевской семьей и богами. В то время ее называли Апсара — в честь главной богини кхмерской космогонии.

Затем, в 1970 году, после первого государственного переворота, ей пришлось покинуть страну. Она жила вначале в Китае, а потом в Северной Корее, а в это время красные кхмеры захватили власть и истребили половину населения ее страны. Спустя много лет она вернулась на границу с Таиландом, в лагеря беженцев, чтобы давать своим соотечественникам уроки танца. В девяностых годах семья смогла вернуться в Пномпень. Именно тогда она и познакомилась с Реверди.

Имя убийцы нарушило ход воспоминаний. Он машинально посмотрел в сторону двери. Прошел час. Стражники удалились. Марк вскочил, схватил сумку и проник в закрытый для посещений сад.

Пространство перед новым крыльцом было покрыто цветущими кустарниками. Вместо бормотания туристов слышалось легкое жужжание опрыскивателей. Павильон Шаншайя находился в каких-нибудь пятидесяти метрах.

Он направился к огромному каменному порталу, увенчанному золотыми стрелами и рогами. Поднимаясь по ступеням, он испытывал то же потрясение, что и в первый раз. Пространство, открытое ветру и солнцу, было совершенно пустым: простая мраморная поверхность, исполосованная тенями тонких колонн, под расписным потолком, на котором изображены танцующие кхмерские боги и демоны. Вдали за террасой слышался шум транспорта, двигавшегося по бульвару Шарля де Голля.

Марк прошел вперед. В глубине на алтаре возвышался Будда, плохо различимый за дымом благовонных палочек. Запах меди смешивался с едким запахом сандалового дерева, заполнял это разноцветное пространство. Он подошел ближе: у подножия статуи на треножниках лежали металлические головные уборы танцовщиц. Все, казалось, тонет в золотом милосердии Будды.

Справа от него послышалось шуршание ткани.

Она стояла там, облокотившись на балюстраду, глядя на далекие автомобили.

Хрупкая, миниатюрная, закутанная в длинную голубую ткань. Марк вспомнил, что голубой был цветом королевской семьи. В самом дворце только принцесса имела право носить одежду этого цвета. Но самым поразительным в ее наряде была фактура ткани — жесткий, вытканный золотом шелк, каждая складка которого переламывалась, отбрасывая неуверенный, почти незаметный отблеск.

Марк прокашлялся. Она оглянулась через плечо и не выразила ни малейшего удивления.

— Ваше высочество, — сказал он по-французски, изогнувшись в смешном поклоне. — Я позволил себе… — Он кашлянул. — В общем, не знаю, помните ли вы меня… Я журналист. Меня зовут…

— Я вас помню.

Она повернулась к нему и прислонилась к парапету, держа руки за спиной.

— Вы обещали нам большую статью в «Фигаро магазин». А мы оказались в «Вуаля», к тому же со списком ежедневных расходов королевской семьи. Статья называлась «Дворцовая жизнь в Камбодже».

Она говорила по-французски превосходно, без малейшего акцента. Марк снова поклонился;

— Не надо на меня сердиться. Я…

— А что, разве похоже, что я на вас сержусь? Зачем вы вернулись? Еще одна статья о моей частной жизни?

Марк не ответил. Ванази была такой же, как в его воспоминаниях. Бесстрастные черты лица. Очень черные, чуть раскосые глаза. Серьезное, отстраненное выражение лица. Но в темных зрачках словно сверкают молнии — огненными всполохами между тучами. Пылкость, проявляющаяся в том, как она вздымает брови.

— Я занимаюсь расследованием по делу Жака Реверди, — сказал он, догадавшись, что следует идти к своей цели напрямик. — Вы свидетельствовали в его пользу на суде.

Она утвердительно кивнула. Ее лицо выражало все меньшее удивление. Марк продолжал:

— Я приехал из Малайзии, где его арестовали за убийство молодой женщины. Его виновность не вызывает ни малейших сомнений. И, как мне кажется, она не вызывала никаких сомнений и здесь, в Камбодже.

Она хранила молчание, рассеянно созерцая сад за спиной Марка. Он попытался ее спровоцировать:

— Если бы его не отпустили в 1997 году, та женщина, в Малайзии, осталась бы в живых.

Наконец она сделала несколько шагов вдоль балкона. Платье полностью закрывало ее ноги. Казалось, она плывет по мраморному полу.

— Вы ведь помните мою историю?

Вопрос не предполагал никакого ответа.

— Я все имела и все потеряла… — Она попыталась улыбнуться, ее рука легонько поглаживала балюстраду. — В каком-то смысле это сыграло хорошую роль. Я была принцессой, небесной танцовщицей, божественным созданием. Я знала, что такое королевские празднества, жизнь звезды. Потом я пережила изгнание. Грусть Пекина. Немыслимый режим Северной Кореи, где мой дядюшка снимал кино.

Марк припомнил эту поразительную деталь. Помимо политической власти, у принца Сианука была только одна страсть; кино. Он снимал фильмы, романтические мелодрамы, к участию в которых в приказном порядке привлекал своих министров, генералов, а также послов западных стран, чтобы те играли «иностранцев». Ванази продолжала:

— Я узнала, что такое убийственное безумие. Геноцид красных кхмеров. Меня тут не было, я не видела его, но я знала, что тут происходит. Исход. Голод. Каторжные работы. Младенцы, которых убивали штыками, мужчины и женщины, забитые палками, брошенные в болота. В 1979 году я вернулась в лагеря на тайской границе. Я хотела быть рядом с моим народом.

Говорили, будто я вернулась, чтобы преподавать танцы, пробуждать умы, спасать нашу культуру. Это неправда: я вернулась просто для того, чтобы умереть среди своих. Нас было около миллиона, затерянных в джунглях, без помощи и без еды. Кого в то время интересовали кхмерские танцы?

Только позже, уже в девяностые годы, я вернулась в Камбоджу и занялась спасением нашей культуры, в частности, в Ангкоре. Жак работал с саперами.

Она сделала паузу, а потом заговорила мечтательным тоном:

— Он целыми вечерами рассказывал мне о дайвинге. О своих погружениях в морские глубины, о памяти кораллов, об уме морских млекопитающих. Его безумно интересовала архитектура храмов. Это был… редкий человек.

Марк вспомнил симметричные раны Перниллы Мозенсен. Угрей, заползавших в раны Линды Кройц. Как эта женщина могла быть настолько слепой?

Она сухо добавила:

— Мне оказалось достаточно прийти на процесс и рассказать все это, чтобы с него сняли все обвинения. Добавить мне нечего.

— Думаю, что чашу весов перетянуло главным образом ваше присутствие. Тот факт, что вы лично приехали, чтобы встать на его защиту,

— Не в этом дело. Обвинения рассыпáлось на глазах. Не было прямых доказательств. Пока существуют хоть какие-то сомнения, человека осудить нельзя.

— А теперь что вы об этом думаете?

Она взглянула в сторону бульвара. Доносившийся оттуда шум города усиливался:

— Я не могу представить, чтобы это сделал он.

— Ваше высочество, его поймали с поличным. Его задержали в Папане возле тела.

— Значит, он был не один.

Марк вздрогнул:

— Что?

— Есть другой человек.

Марк прислонился к колонне. Она подошла и заговорила громче:

— Некто, кто диктует ему его поступки. Или совершает их вместо него. Проклятая душа, обладающая полной властью над ним. И никто не разубедит меня в этом. Жак Реверди не может быть единственным виновным.

Марк словно онемел. Белый свет солнца внезапно померк, и синеватая молния высветила перед его мысленным взором доселе погруженные во мрак бездны. Он вспомнил, что Реверди всегда предпочитал говорить об убийце в третьем лице. А что, если «Он» действительно существовал?

Он снова подумал о великом отсутствующем во всей этой истории — об отце Реверди. А вдруг он еще жив? Вдруг он и был убийцей, как предполагала доктор Норман, но не убийцей, существующим только в воображении Жака, а самым что ни на есть настоящим?

Нет, к черту все гипотезы. Надо идти по намеченной дороге и следовать указаниям самого Реверди.

Ванази направилась в сад. Марк бросился за ней:

— Ваше высочество… последний вопрос

— Да?

— Вы знаете, почему Реверди интересуется бабочками?

Она резко остановилась:

— Бабочками? Кто вам сказал такое?

— Ну, я… Мне казалось, что в лесу он…

— Бабочками? Никогда в жизни. Жака интересовали пчелы.

— Пчелы?..

— Пчелы и мед. Особенно какой-то редкий мед. Я не помню, как он называется.

Картинки заплясали перед глазами Марка, ослепляя его. Аборигены, сидящие у обочины, продающие мед в баночках из-под кока-колы. Терраса Вонг-Фата, где в других банках стояла золотистая жидкость. Правда была у него перед глазами, а он не сумел ее увидеть.

«Вехи, что Парят и Множатся».

«Ищи в небе».

Пчелы.

Мед.

С трудом ворочая языком, он спросил:

— Где он покупал мед? Я имею в виду — тут, в Камбодже?

— Я не уверена… По-моему, в Ангкоре. Там живет знаменитый пчеловод. Его называют «владыкой золота».

Точки связывались между собой, образуя правильную геометрическую фигуру. Мед.

Ангкор.

Линда Кройц.

Марк поспешно распрощался с принцессой и убежал, прижимая к себе свой рюкзак. На какое-то мгновение он испытал желание перескочить через балюстраду и приземлиться прямо на бульваре.

49

Местный рейс на Сием-Реап.

Нервы накалены до предела.

Сорок минут в воздухе, не отрываясь от блокнота, записывая выводы. Или, скорее, гипотезы.

Убийцу притягивает мед. А в крови Перниллы Мозенсен обнаружено аномально высокое содержание сахара. Есть все основания полагать, что Реверди заставлял свои жертвы есть мед в больших количествах. Зачем? Этого Марк сказать не мог, но у него появилось предположение, что мед мог играть очистительную роль в церемониале убийцы.

Где-то на периферии сознания крутились слова Ванази о «редкости» таких людей, как Реверди. Его пантеистические речи. Мед занимал определенное место в этой вселенной. Он записал: «Не пьет кровь своих жертв. Дает им мед, чтобы очистить их, приблизить к природе. Сладкая кровь обволакивает жертву подобно околоплодной жидкости, защищающей зародыш». Ныряльщик постепенно приобретал черты «экологического убийцы».

Экологического.

И мистического.

В самой природе меда Марку виделась близость к древней религиозной поэзии, которую он хорошо изучил, когда писал свою диссертацию. Эта поэзия могла приобретать и второй, эротический смысл. Одним из величайших ее примеров была «Песнь песней». В уголке страницы Марк нацарапал цитату из этого произведения:

Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим…

Он знал наизусть этот библейский текст, изобилующий метафорами, относящимися к жидкостям: крови, вину, молоку, меду… А также к ароматам природного происхождения: мирре, лилиям, ладану… Вот и Реверди отмечал свое воссоединение с жертвой с помощью исходных, первородных элементов.

Это был акт любви.

Космическая и в то же время эротическая церемония.

Марк записал дрожащей рукой: «Узнать о физиологических процессах, связанных с медом». Сколько меда надо съесть, чтобы в крови появилось такое количество глюкозы, как у Перниллы Мозенсен? Сколько времени уйдет, чтобы съесть такое количество? Что, Реверди держал свои жертвы в плену в течение нескольких дней? Или лишь нескольких часов?

Главное, оставалось понять, почему Реверди объединял эти два понятия: «вехи» и «вечность»? Что связывало пчел с бесконечностью времени?

Говоря более определенно, у Марка появилась твердая уверенность: за этими словами скрывалась очередная жестокость. Мед использовался для какой-то изощренной пытки. Вонг-Фат, торговец насекомыми, сказал ему: «Теперь, когда я знаю, что Реверди — убийца, я догадываюсь, что он делал с девушками». Но ведь китаец не мог ничего знать о сладкой крови: в прессе об этом не сообщалось. Тем не менее он понял, какую роль играл мед в жертвоприношении. Каким же образом?

Толчок от приземления на бетонную полосу пронзил его до костей, словно смертельный луч.

Сием-Реап был логическим продолжением Пномпеня.

Во всяком случае, так показалось Марку, когда он увидел его глубокой ночью. Большие деревья с поникшими кронами; серая пыль, приобретавшая серебристый оттенок в свете фар; плоские, компактные, однообразные строения.

Доехав до центра города, он остановился в первой попавшейся гостинице. «Голден Ангкор отель». Пятнадцать долларов за ночь, включая завтрак. Кондиционер. И безупречная чистота.

Войдя в номер, Марк сразу же отметил светлые стены, новенький линолеум, запах дезинфекции. На ум пришла галерея современного искусства. С огромным вентилятором под потолком в качестве одного из экспонатов.

Чистое пространство.

Пространство для размышлений.

Все, в чем он нуждался.

Вытянувшись на постели, он снова погрузился в свои рассуждения. В голове постоянно крутились одни и те же вопросы. Но прежде всего, следует ли написать Реверди? Нет. Лучше дождаться посещения Ангкора и встречи с пчеловодом. После этого у Элизабет будет повод показать, что она сумела использовать свой второй шанс.

Он погасил свет. Его терзали разнообразные гипотезы. Например, теория о втором человеке. Ванази удалось заронить семя сомнения в его мозг. Марк не мог исключить существования сообщника.

И вновь возникала загадка, связанная с отцом. Возможно ли, что где-то существует этот преступный отец, способный оказывать решающее влияние на Реверди, сформировавший его характер или даже помогающий ему? Танцовщица королевских кровей утверждала: «Он не единственный виновник». И доктор Аланг заметил ему, в связи с видеокассетой: «Он говорит об убийстве так, словно бы был его свидетелем, а не автором». И наконец, Марк слышал, как Реверди, внезапно превратившийся в ребенка, произносит тоненьким голоском: «Прячься скорее: папа идет…»

Марк энергично потряс головой. Нет. Невозможно. Он дал себе клятву, что больше не будет возвращаться к этой абсурдной теории. Он и так уже достаточно понервничал, когда представил себе, что правой рукой Жака стал полоумный адвокат, так называемый Джимми. Нечего теперь придумывать демонического отца, идущего по его следам…

Он загнал все бредовые идеи в самый дальний уголок сознания и, закрыв глаза, принялся подбадривать сам себя следующими рассуждениями:

Жак Реверди один.

А их двое — он и Элизабет.

50

На следующее утро Марк взял напрокат скутер: развалины Ангкора находились в пяти километрах от города. Он пересек Сием-Реап, большой провинциальный город без каких-либо достопримечательностей, потом выбрался на платную магистраль, ведущую к древнему городу.

Перед тем как отправиться в путь, Марк позавтракал по-азиатски большой миской теплой лапши с кусочками говядины и ломтиками холодной моркови. Подкрепившись, он заплатил за проезд сонным охранникам. У них же он навел справки о пчеловоде. Они закивали головами, поднимая вверх большие пальцы: «Honey very good…»[9]

Марк отправился дальше. Через заросли серого кустарника шла совершенно прямая дорога. Без ответвлений, без поворотов: простая асфальтовая лента вела через лес прямо «туда».

Он обогнал нескольких крестьян на велосипедах, нагруженных связками пальмовых листьев; проехал мимо хижин, где продавали бензин в бутылках из-под виски; увидел слонов, готовившихся к утомительному катанию туристов. Его взгляд притягивали большие серебристые деревья, названия которых он вычитал в своем путеводителе: баньяны, бавольники, банановые деревья…

Он удивился, увидев перед собой поворот. Дорога изгибалась под прямым углом, упираясь в неподвижную реку, покрытую кувшинками. Марк остановился и уставился на стоячую воду. Никакого указателя. Ни одного прохожего. Чисто интуитивно он почувствовал, что слева, за линией деревьев, за первым поворотом реки, что-то находится.

Он медленно двинулся в этом направлении. Дорога становилась суше, пыль на ней гуще. Под колеса падали мелкие листочки. Их шуршание сливалось с шумом мотора. Марк то и дело посматривал на противоположный берег, предчувствуя какое-то неожиданное открытие.

И внезапно, скользнув в очередной раз взглядом по кувшинкам и зеленой кромке листвы, он увидел легендарные башни Ангкор-Вата. Пять кукурузных початков с ажурными контурами, расположенные веером, ставшие символом храмов, родившихся среди джунглей.

В первый момент Марк не поверил своим глазам. Как это нередко бывает, он не сразу осознал, что видит знаменитое на весь мир место, запечатленное на стольких фотографиях. Он не узнавал образа, сложившегося у него в голове. Все это казалось ненастоящим. Неправдоподобным. Но через пару минут им овладело противоположное чувство: его сознание полностью приняло этот знакомый вид.

Как будто он всю жизнь провел рядом с этими зданиями.

Он не остановился. Судя по карте, ему предстояло проехать еще довольно много, чтобы добраться до Байона, другого крупного храма, возле которого пчеловод и разбил свою пасеку. И он продолжил свой путь вдоль берега реки по неизменно прямой и пустынной дороге.

Через десять минут впереди показался каменный мост, въезд на который был украшен монументальным порталом, окруженным воинами и драконами. Тяжелая арка из серо-зеленых камней увенчанная огромным приветливым лицом, словно излучавшим мудрость и доброту.

Вдоль противоположного берега по-прежнему тянулся лес, никаких признаков города пока не было видно. Марк ехал дальше. Размеры древнего комплекса поражали воображение. Джунглям, высоким, наполненным воздухом, казалось, не было конца. Марк, подставив лицо ветру, вдыхая ароматный теплый воздух, наслаждался пейзажем. Его восхищали высокие пепельно-серые стволы, огромные кроны, раскрывавшиеся перед ним, слови приветливо раскинутые руки.

Вскоре он обратил внимание, что деревья к краям дороги как бы замерли в неподвижности. Марк решил было, что это явление связано с какой-то игрой света. Но нет: по мере его приближения верхушки переставали удаляться, листья больше не шевелились. Теперь они образовывали причудливые узоры. Из камня. Он увидел один из храмов в сердце леса. Башни, фасады, террасы терялись в гуще крон. Марк остановился, чтобы еще раз проверить свое впечатление. Лица. Лица среди джунглей… Каждая черточка, вырезанная в камне, каждый блок песчаника складывались в лоб, взгляд, улыбку. Храм открывался перед ним как процессия богов, медленная и спокойная.

Он был у цели. Это Байон, его еще называют «лесом лиц». Марк объехал его и на третьей стороне, над ступенями, обнаружил резную стену. Он остановил скутер и подошел поближе, перешагивая через бесчисленные камни, разбросанные на земле.

Этот фасад поражал сложностью архитектуры и декора: многочисленные террасы шли этажами, и каждая была украшена десятками лиц с разными выражениями, взглядами, коронами. В нишах стояли танцовщицы, сражались друг с другом воины. Тонкая, изящная резьба по камню.

Прижимая к себе рюкзачок, Марк думал о скульпторах, создававших эти чудеса. Ему казалось, что он проникает в их мысли. Казалось, каждая деталь, каждый угол приоткрывали какую-то сторону их сознания, их существования, их наваждений. Эти мысли заставили его вспомнить о Реверди и о его ночной империи.

«Ищи фреску».

Вот место, которое он имел в виду! Речь шла о шагающих воинах с этих барельефов, чьи лица были обращены в сторону владений пчеловода.

Да, можно не сомневаться; мед где-то рядом.

51

Марк нашел пасеку метрах в пятидесяти от барельефа, за группой высоких бавольников. Два грязных домика, стоящих в форме буквы «Г», с крышами, покрытыми сухими листьями. Вывеска гордо гласила: «Лесная лаборатория». Слева десятки деревянных ящиков на подставках — ульи. Вокруг жужжали тучи пчел.

Мальчуганы, ловкие, как дикие кошки, плясали, крутились, бегали между рядами ульев, состязаясь в скорости с насекомыми. В центре этой толпы Марк заметил фигуру человека, ростом не выше ребятишек, но явно принадлежащую взрослому человеку. «Владыка золота». На первый взгляд это высокопарное прозвище ему совершенно не подходило. Согбенный, худой как скелет, голова замотана старым саронгом, покрасневшим от латеритной пыли. Поверх этой тряпки красовалась соломенная шляпа, с которой свисал обрывок зеленой сетки для пинг-понга, закрывавший лицо.

Человек приблизился к Марку и откинул сетку с обветренного морщинистого лица. Дети шли за ним. Один в башмаках без шнурков, другой в пиджаке из ткани «под твид», подвязанном веревочкой, третий в плаще на голое тело. Лица у всех занавешены такой же зеленой сеткой. Азиатская версия «Генералов песчаных карьеров». Подойдя к Марку, они, как по команде, подняли свои сетки. У всех были одинаково хитрые глазенки.

Марк представился по-английски. Пчеловод, видимо, заметил акцент и ответил на французском. На таком французском, который учили в школах давным-давно.

— Я счастлив, месье… Меня зовут Сом.

Его лицо, похожее на сосновую шишку, лучилось лукавой улыбкой. Мальчишки вокруг него беспрестанно визжали, толкали его. Он расхохотался, обнажив зубы, половина из которых оказалась из золота.

— А это сыновья и внуки. После определенного возраста жизнь без детей становится скучной. Жить только для себя — это так грустно. Вы не находите?

Марк неуверенно кивнул. Дети, с которыми он имел дело в последние годы, как правило, лежали в ящиках из нержавеющей стали в морге. Убийства. Педофилия. Инцест. И так далее.

Чтобы избежать каких бы то ни было вопросов о собственной семье, он сразу заговорил о смерти Линды Кройц, беспрестанно размахивая руками, чтобы отогнать пчел. Сцена напомнила ему Камерон-Хайлэндс: он шел все по тому же кругу.

— Эта молодая женщина… — скривился пчеловод. — Да, это очень печально. Но сколько же вокруг этого шума! Вы знаете, сколько убийц еще разгуливают на свободе в Камбодже?

Марк придал лицу соответствующее выражение. Он ожидал, что сейчас последуют бесконечные ламентации по поводу кхмерского геноцида, но ошибся: Сом был не из нытиков. Он снял перчатки и спросил:

— Вы пришли, чтобы задать мне вопросы о Жаке Реверди?

Его французский оставлял желать лучшего, но с головой все было в порядке. Марк утвердительно кивнул, отметив, что на руках старика, тоже вымазанных латеритной пылью, играли все оттенки красного и коричневого цветов — от охры до оранжевого, включая всевозможные варианты карминового. Птицы над ними заливались вовсю.

— Я не могу рассказать вам ничего сенсационного, — продолжал Сом, похлопывая перчатками по руке. — Я очень любил Жака. Он приезжал ко мне, когда работал на стройке в Ба-Пхуоне.

Марк не был готов выслушивать новые восхваления Жака Реверди:

— Может быть, вам известно, что его поймали с поличным на месте убийства в Малайзии?

Старик энергично затряс головой в соломенной шляпе. При каждом движении от него исходил чересчур сладкий, тошнотворный запах.

— Это правда. Но мне нелегко было в это поверить. Особенно в способ убийства. Так дико. Жак человек очень разумный, очень… — он ткнул себя в грудь красными пальцами, — в себе.

Марку вовсе не хотелось в очередной раз пускаться в рассуждения о разных ипостасях убийцы. Он постарался придать твердость своему голосу:

— Послушайте…

— Нет. Вы. Послушайте. Жак. Великий человек, для медитации. Апноэ принесло покой в его разум. Знаете, как занимаются медитацией?

— Нет.

Старик поднял вверх указательный палец:

— Сегодня вечером, когда будете у себя в комнате, посмотрите на вентилятор. Лопасти крутятся так быстро, что их нельзя разглядеть. Так же и человеческий мозг. Наши мысли мчатся слишком быстро. Их невозможно распутать.

Его жесты стали медленнее.

— Но остановите вентилятор. Посмотрите на каждую лопасть, как она останавливается, обретает форму… Сделайте то же самое с разумом. Выделите каждую мысль. Рассмотрите ее под всеми углами. Вот в чем задача медитации. Превратить мысль в неподвижный объект…

Марк вздохнул:

— Какое отношение это имеет к Реверди?

— Он был чемпионом. Мастером. Мог выделить одну мысль, рассмотреть ее со всех точек зрения. Апноэ дало ему эту власть.

Марка отвлек странный шум, звучавший постоянным фоном для птичьих криков. Слабый шелест, который, как он теперь сообразил, преследовал его с первой минуты.

Он повернул голову и увидел сзади, справа от ульев, плотную стену из мелких листочков, очень зеленых, очень легких, переплетавшихся между собой и колебавшихся, словно волны. Бамбук. В этой «лесной лаборатории» была и бамбуковая плантация.

Чтобы отделаться от этого назойливого шелеста, он подошел к столу, на котором стояли бутылки и банки, покрытые пылью, с чем-то золотистым внутри. Он должен был вернуться к цели своего приезда.

— Реверди покупал у вас этот мед?

Пчеловод подскочил к нему:

— Нет. Это мед для еды. Жак покупал мед для лечения.

— Для лечения?

Красная стариковская рука схватила маленькую баночку.

— Очень редкий мед, он затягивает раны. — Он прижал указательный палец к большому. — Останавливает кровь. Как это по-французски? Ге-мо-ста-ти-ческий.

Марк взял банку у него из рук. Она была липкой на ощупь. Вокруг летали пчелы.

— Этот мед позволяет склеивать раны?

— Заживляет их. Реверди покупал его на случай порезов об кораллы. Обычно они очень долго не заживают. А с этим — никаких проблем… Нанесите на рану. Мед засыхает, сосуды и кожа стягиваются. За несколько секунд. Ничего нет лучше!

Марку показалось, что внутри у него что-то оборвалось.

Он рассматривал отблески, отбрасываемые стеклянной банкой, как алхимик рассматривает содержимое своей колбы. В мозгу стучали слова Вонг-Фата: «Теперь, когда я узнал, что Реверди убийца, я догадываюсь, что он делает с девушками». А потом он добавил: «Это не укладывается в голове».

Марк еле сдержал рвущийся наружу смех. Смех ужаса.

Да, это не укладывалось в голове. Наконец-то до него дошло, в чем заключался жестокий ритуал.

Modus operandi.

Мчась во весь опор на своем скутере, Марк подводил итог сделанным открытиям.

Отправной точкой послужили размышления доктора Аланга: почему убийца, чтобы выпустить кровь, нанес жертве двадцать семь ран, хотя хватило бы и десяти?

Ответ: потому что тело еще не было обескровлено.

Нанеся рану, Реверди тут же замазывал ее гемостатическим медом. Так он поступал с каждой раной, обмазывая ее мгновенно подсыхавшей жидкостью. Закончив свое дело, он выпускал кровь из всех разрезов одновременно.

Как?

С помощью огня.

Поднеся к ране свечу или зажигалку, он расплавлял мед, склеивавший ткани. Раны быстро открывались, и вся кровь вытекала разом.

У Марка имелись доказательства этого последнего действия. Следы ожогов, замеченные им на фотографиях. Аланг думал, что огонь использовался, чтобы помешать свертыванию крови. Он ошибался: тепло служило для расплавления меда.

Таким образом, разрешалась и другая загадка: наличие сахара в крови. С самого начала Аланг считал, что кровь обогащалась сахаром изнутри, через пищу. Но на самом деле все происходило наоборот: кровь смешивалась с сахаром вне тела, когда расплавленный мед попадал в кровь, вытекавшую из ран!

Марк крепче сжал руль. Дорога расплывалась у него перед глазами. Теперь он располагал ответами на все вопросы Реверди. Он понимал каждое слово, каждую запятую его эзотерического языка.

Вехи, что «Парят и Множатся»?

Раны, покрытые медом, символически «населенные» пчелами.

«Вехи Вечности»?

Разрезы, открывавшие путь к смерти в момент, назначенный убийцей.

Разве не написал Реверди, в качестве указателя: «Есть только один способ увидеть вечность: задержать ее на несколько мгновений»?

Да, с помощью меда Реверди задерживал смерть.

Он удерживал животворную жидкость, чтобы потом выпустить ее всю сразу.

И превратить свою жертву в фонтан крови.

52

Нестерпимо яркий полуденный свет заливал белые стены номера. Он одним движением задернул двойные шторы. Полумрак успокоил его. Коричневая ткань отбрасывала тень оттенка красноватого чая. Марк потянулся было к сумке с компьютером, но не успел еще открыть ее, как его поразила галлюцинация.

На стене напротив кровати, словно на киноэкране, он увидел сцену убийства Линды Кройц. Он рухнул на постель, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища.

От ритуала Жака Реверди.

Дело происходило в хижине.

В хижине с крышей из пальмовых листьев, с плетеными стенами. В глубине к стулу была привязана обнаженная молодая женщина. Она шевелилась, но не могла сдвинуться ни на сантиметр, не могла сдвинуть стул, прикрепленный к полу. Она пыталась закричать, но ее рот был заткнут кляпом. Только пышные волосы бесшумным облаком колебались над ее головой как символ обреченности.

Марк не мог объяснить почему, но он ясно «видел» свечи, полукругом расставленные перед ней на полу. Потом угол зрения сместился, и он увидел Реверди, также обнаженного, сидящего по-турецки по другую сторону от колышущихся огоньков. Казалось, он погружен в размышления — или в молитву.

Потом он резко встал. В его правой руке блеснул нож для глубоководной охоты, при свете свечей он казался золотым. Он приставил острие ножа к телу Линды, под правой ключицей. Кожа, перетянутая веревками, вспухла и словно призывала к себе лезвие. Нож вошел в тело без сопротивления.

Марк подавил стон.

Не вынимая ножа из раны, Реверди другой рукой поднес к ней кисточку, блестевшую от меда. Обвел ею контуры разреза. Только после этого он начал вытягивать нож, очень медленно, постоянно смазывая края раны сладкой жидкостью. Почувствовав, что мед подсыхает и склеивает края, он полностью вытащил нож.

Оставаясь безразличным к немым крикам жертвы, к ее бесполезным содроганиям, он приступил к следующему надрезу. Новая Веха Вечности у края Дороги Жизни. Потом еще одна…

На стене Марк видел всю картину. Золотистый свет внутри хижины. Подрагивающая тень убийцы на плетеных стенках. Два обнаженных тела, истекающие потом в духоте, друг напротив друга. Два лица, жертвы и ее палача, блестящие в свете свечей, почти соприкасаются в утонченном сочетании чувственности и религиозного экстаза.

Теперь Марк уже не понимал, спит он или бодрствует. Ощущение времени исчезло. Внезапно он понял, что тело уже подготовлено. Изрезанное, блестящее от меда, но без единой капельки, крови на коже, оно вот-вот исторгнет из себя жизнь, во всех смыслах этого слова.

Реверди медленно отложил нож и кисть, потом взял одну свечку. Точно и ловко он провел горящим фитилем вокруг каждой раны, расплавляя мед. Каждый раз на поверхности надреза появлялись несколько золотых капелек, а потом, через несколько секунд, края ран расходились, открывая путь крови. Все это происходило так быстро, что казалось, убийца держит в руке молнию, зигзаг света.

А потом тело Линды Кройц открылось, как открываются шлюзы плотины под напором паводка. Молодая немка, исходя немым криком ужаса, расширенными глазами смотрела на собственную кровь. Ее загорелое тело превратилось в источник невероятного наводнения. Ручейки, речки, реки… Сок жизни вытекал из тела, оно темнело, расплывалось по доскам пола, превращая хижину в чудовищный ящик Пандоры.

Марк бросился в туалет. Он изрыгал свой страх, свое отвращение, силу своего видения. Он изрыгал свою близость к убийце. Он изрыгал самого убийцу, поселившегося отныне в его мозгу. Спазмы сотрясали его тело. Он задыхался, захлебывался, испускал дух…

Он упал на колени, прижался щекой к унитазу. Прохлада фаянса принесла некоторое облегчение. Но лицо горело по-прежнему. Кровеносные сосуды на висках готовы были лопнуть, и ему казалось, что они шевелятся на поверхности кожи. Не меняя позы, он протянул руку к умывальнику, нашарил кран. Пустил воду и подставил руку под струю.

Так проходили минуты, и холод мало-помалу заполнял его тело. Наконец, ему удалось встать. Он ополоснул лицо и вернулся в комнату. Там было невыносимо жарко. Марк включил кондиционер и механический вентилятор и только тогда заметил, через шторы, что уже наступила ночь.

Этот бред продолжался весь вечер.

Он решил принять душ.

Чтобы окончательно привести в порядок мысли.

Через полчаса Марк лежал на кровати, вымытый, причесанный и с ясной головой. Или с почти ясной. Восемь вечера. Будь он разумным человеком, он пошел бы и что-нибудь съел, например, хорошую порцию риса. Но от самой мысли о еде желудок болезненно сжался. Нет, есть занятие получше. Теперь надо написать.

Этому чудовищу.

Этому палачу.

Он включил компьютер, подключил модем и поудобнее уселся на кровати. Нужно было описать выводы Элизабет, описать как можно подробнее. Ей все удалось, она поняла истину. За это ее «возлюбленный» должен дать ей новые указания.

Теперь Марк не может отпустить убийцу.

Поэтому он решился идти до конца.

Тема: АНГКОР.

Отправлено: четверг, 29 мая, 20.00

Отправитель: lisbeth@voila.fr

Получатель: sng@wanadoo.com

Любовь моя,

Я чуть было не потеряла тебя и думала, что сойду с ума. Ты вернулся ко мне, и теперь мне кажется, что свет снова наполняет меня, заливает меня счастьем.

Однако твое отсутствие сыграло положительную роль. Пустота, возникшая внутри меня, помогла мне избавиться от всего наносного в душе и позволила мне заглянуть в самую глубину собственной души. Когда я думала, что ты покинул меня, я чувствовала себя голой, потерянной, словно вырванной из собственного тела. В тот момент я поняла, что смысл моей жизни состоит в том, чтобы следовать за тобой… до конца.

Теперь я знаю, что поиски, на которые ты отправил меня, — это неожиданное путешествие, придающее смысл моей жизни. Эти поиски обогащают, восхищают и очищают меня, создают неповторимую связь между нами.

Любовь моя, ты дал мне новый шанс, и я уцепилась за него обеими руками. Я последовала твоим приказам. Я руководствовалась твоими словами.

Я нашла фреску в Ангкоре. Я говорила с «владыкой золота», пасечником, выращивающим пчел и собирающим мед, который ты используешь.

Наконец-то я нашла путь. Я поняла значение «Вех Вечности»…

В этом патетическом стиле Марк писал больше часа. Он описывал свои поиски до мельчайших деталей, упомянул даже посещение редакции «Камбож суар», встречу с принцессой Ванази. Он не хотел скрывать свои достижения. Он знал, что Реверди будет представлять себе, как красавица Элизабет, в облике Хадиджи, идет по улицам Пномпеня, поднимается на крыльцо Королевского дворца, бродит по развалинам Ангкор-Тома…

Потом он описал то, что ему привиделось: разрезы вдоль линий вен, раны, мгновенно затягивающиеся от меда и открывающиеся под воздействием огня.

Закончив свое длинное послание, он отправил его, не перечитывая. Он не хотел ничего исправлять: пусть сохранится непосредственность. Сейчас, больше чем когда бы то ни было, он поражался своей способности влезать в шкуру Элизабет. Этот восторженный тон, это восхищение влюбленной женщины удавались ему сами собой. И ему не хотелось копаться в самом себе, чтобы понять, откуда он выискивает эти волнующие слова…

Гораздо больше его занимало другое. Он вновь и вновь возвращался мыслями к приступу галлюцинаций, пережитому этим вечером. На несколько часов он превратился в Реверди.

Его личность постепенно размывалась. На пятьдесят процентов Элизабет. На пятьдесят процентов Реверди. А где же настоящий Марк?

Три часа утра.

Марк все еще не спал. Лежа в темноте, подложив руки под голову, он смотрел на неустанно вращавшиеся лопасти вентилятора. Ему вспоминались слова пчеловода: «Лопасти крутятся так быстро, что их нельзя разглядеть. Так же и человеческий мозг. Наши мысли мчатся слишком быстро. Их невозможно распутать».

Чтобы отвлечься, он мысленно попытался разделить части вентилятора. Если ему это удастся, у него, быть может, появятся новые идеи. Старик сказал: «Превратить мысль в неподвижный объект…»

Внезапно он сел: его осенило. Надо поделиться результатами поисков со всем миром. Такое открытие, такая тайна не могут оставаться его личной собственностью.

Книга.

Он должен написать книгу.

Документальную книгу, в которой опишет свои приключения. Уникальное свидетельство сошествия в ад. Он должен поделиться своим опытом, раскрыть другим секрет, который только что разгадал. Как исследователь, которому удалось выделить болезнетворный вирус. Это станет важной датой в истории познания человечества!

Но по здравом размышлении кровь застыла у него в жилах: не может он ничего опубликовать. Даже после казни Реверди. По одной простой причине: его тут же обвинят в «сокрытии доказательств» и в «оскорблении правосудия». Станет ясно, что он вел тайное расследование, что ему удалось получить важную информацию, и при этом он наблюдал за процессом, не оказывая никакого содействия.

Его осудят за использованные методы — незаконное присвоение имени, ложь. За безразличие к семьям жертв. Ему ни разу не пришло в голову поделиться с родителями сведениями об их пропавших детях…

Подлый журналюга, циничный негодяй, заслуживающий наказания: вот на что он имеет право. Такой будет его Пулицеровская премия.

Не считая того, что его уже дважды, в 1996 и в 1997 годах, судили за «преследование», «вторжение в частную жизнь» и за «кражу со взломом». Он чудом избежал тюрьмы. На сей раз ему точно угрожает срок.

Он попытался расслабиться, смириться с этим разочарованием. Он снова сосредоточился на вентиляторе и еще раз попытался мысленно остановить его и разглядеть одну из лопастей. По мере того как его внимание концентрировалось, у него складывалась новая идея. Еще неясная, но сулившая вывести его из темного туннеля…

И потом, внезапно, он понял.

Роман.

Надо написать художественное произведение и рассказать правду, но так, чтобы никто этого не понял. Достаточно будет отмежеваться от официально известных фактов, описанных в средствах массовой информации, и все поверят в вымысел. Да. Он напишет роман, и роман до невероятности «правдивый», ведь все или почти все в нем будет правдой.

Словно какая-то волна захлестнула его. Что-то спрятанное глубоко в душе, похороненное уже много лет назад. Несостоявшиеся мечты стать писателем. Погубленные надежды на литературную славу. Сколько лет назад он отказался от желания писать романы? Сколько лет это желание оставалось погребенным под рухнувшими иллюзиями?

Но сегодня он решился.

Эта история ляжет в основу самого настоящего романа ужасов.

Триллера, написанного изнутри.

Под диктовку убийцы.

53

Жак Реверди смотрел на тело Хаджи Элае Тенгку Нумана, члена королевской семьи султаната Джохор. Паренька только что нашли мертвым в камере.

В три часа ночи, во время обхода.

Вызвали двух «добровольцев» для переноски трупа. Одним из них стал Реверди. Они положили тело в кабинете врача, откуда его должны были увезти в морг Центрального госпиталя. Полусонный доктор Гупта попросил Жака покараулить труп, а сам ушел спать.

Вначале решили, что это самоубийство. Молодого аристократа нашли в его камере висящим на телевизионном проводе. Висящим, да, с этим Реверди соглашался. Но явно не по собственной воле. Паренька обнаружили стоящим на коленях на полу, со сломанными шейными позвонками, провод был привязан к трубам под умывальником.

Кто может повеситься, стоя на коленях, движимый только силой воли?

Такой мужчина, как Жак, вполне вероятно, и смог бы, но мальчишка вроде Хаджи — никогда.

Избалованный папенькин сынок, чьи малейшие усилия сразу же увязали в желатине наркотика. Оставшись наедине с телом, Реверди сразу ощупал его ноги. Суставы мягкие — сломаны. Теперь он без труда мог представить себе, как все произошло. Филиппинцы, действуя по приказу китайцев, застали Хаджу врасплох в его камере. Они заткнули ему рот и накинули на шею петлю из телевизионного провода, привязав его конец к трубам. Потом началась коллективная работа: они тянули мальчишку за ноги изо всех сил, пока не сломали ему позвонки.

Под ногтями жертвы Реверди заметил обрывки кожи. Мальчик пытался сопротивляться набросившимся на него негодяям. Но разве у него оставались хоть какие-то шансы против убийц, готовых убить кого угодно за пачку сигарет?

Однажды Хаджа попросил у него защиты.

Он ответил: «Посмотрим».

Потом Эрик молил его о помощи.

Он ответил: «Посмотрим».

Вот и просмотрели.

Он и мизинцем не шевельнул, чтобы защитить парнишку.

И не испытывал ни малейших угрызений совести. Тюрьма не признает систему взаимной помощи или солидарности. Личные интересы здесь превыше всего. Иногда заключенным случается объединиться для достижения общей цели, но существующие правила запрещают выход из круга собственного существования. Крысиная логика — твой ум должен служить только для твоего выживания.

Однако теперь все изменилось.

Пользуясь своей траурной вахтой, сидя среди банок с формалином и дезинфицирующими растворами, Жак включил свой мини-компьютер и проверил почтовый ящик.

Его ждал чудесный сюрприз: Элизабет нашла путь. Она поняла значение Вех Вечности. И теперь она изъяснялась на языке чистой любви.

Сочиняя ответ с новыми инструкциями, Жак тоже дал волю словам. Каждый раз он испытывал смутные опасения. Прав ли он, доверяя ей до такой степени? Эти слова, эти поступки до сегодняшнего дня не выходили за пределы его мыслей…

Но выбора у него не оставалось.

Это — единственный способ соединиться с Элизабет.

Часом позже, перед первой перекличкой, его отвели в камеру.

Он пошел в умывальную и взял зубную щетку.

На самом ее конце, среди щетины, он спрятал лезвие бритвы. Совершенно невидимое смертельное оружие. Он осторожно провел по нему пальцем.

Настало время отомстить за Хаджу.

И принести Элизабет дар крови.

54

Воскресенье, 1 июня. Таиланд.

Час дня.

Остров Пукет умело скрывал свое настоящее лицо.

Скромный аэропорт, сувенирные лавки, разноцветные вывески туристических агентств: пряная атмосфера тропического острова. Этакая квинтэссенция экзотики.

На самом деле Пукет был одной из самых горячих точек Таиланда. Центром изысканного сексуального туризма. Марк знал, что ему предстоит проникнуть в новый круг ада. Что откроется ему в Таиланде после четкого пунктира надрезов в Малайзии, после заклеенных медом ран в Камбодже?

Утром в субботу, через несколько часов после того, как ушло его письмо, он получил ответ.

Тема: ТАКУА-ПА.

Получено: 31 мая, 08.30

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr

Любовь моя,

Я с нетерпением ждал, когда же ты вновь отыщешь путь. «Наш» путь. Линию, соединяющую нас, протянувшуюся под видимым миром и под ничтожной людской вселенной.

Лиз, любовь моя, тебе удалось снова связать нас… Ты сама выбрала новый язык нашего общения, и я благодарен тебе за это. Я тоже ощущал это молчание как рану…

Твои новые открытия позволяют нам стать еще ближе друг к другу. Скоро ничто не сможет препятствовать нашему союзу…

Теперь тебе предстоит преодолеть новый этап. Ты должна отправиться в Таиланд. Точнее, на один из юго-восточных островов…

Марк не успел на утренний самолет в Сием-Реапе, и ему пришлось дожидаться вечера, чтобы вернуться в Пномпень. Там он переночевал в том же «Ренаксе», а на следующее утро снова улетел, на сей раз в Бангкок. Едва приземлившись, даже не выходя из аэропорта, он успел около одиннадцати утра пересесть на самолет, летевший в Пукет.

Еще одна охотничья территория убийцы: здесь он много лет занимался дайвингом. Указания становились все точнее:

В Пукете возьми напрокат машину и отправляйся на северу, вдоль побережья. Когда ты пересечешь мост и окажешься на континенте, направляйся к бирманской границе. Доехав до Такуа-Па, ты получишь новые инструкции.

Очень важный момент: теперь тебе следует обзавестись мобильным телефоном, к которому ты будешь подключать компьютер, чтобы получать мои письма в любой точке пути.

В конце Реверди указывал, что именно предстоит найти:

Метод — это еще не все, любовь моя. Для совершения ритуала всегда требуется особое пространство. Священное место, где каждый жест приобретает высший смысл, где каждое движение становится символом.

Сейчас ты направляешься в одно из таких мест. В Комнату Чистоты. Не сбивайся с курса. Скоро ты проникнешь в пространство Тайны.

Дорога Жизни.

Вехи Вечности.

А теперь — Комната Чистоты.

Реверди вел его к месту совершения преступления. Марка лихорадило: он физически ощущал, что приближается к убийце, проникает в его владения.

В пятидесяти метрах от аэропорта, под пальмами, Марк нашел несколько агентств по прокату автомобилей. Простые деревянные киоски, выкрашенные белой краской. Он выбрал «сузуки кариббиен», небольшой джип с откидным верхом из синей ткани и с кондиционером. Там же взял напрокат мобильный телефон и получил номер.

Хозяин агентства проводил его до машины и предупредил, что следует остерегаться надвигающегося с севера муссона. Марк чуть было не ответил, что бури его не пугают.

Ведь он собирался попасть в самый «глаз циклона».

В дороге он обдумал свой будущий роман. За два последних дня он уже успел набросать на основе своих записей детективный сюжет. Тут не было ничего сложного: его путешествие само по себе уже походило на детектив. С того момента, как у него сложился этот план, все сомнения исчезли. Он служил ему опорой, не давал падать духом при неудачах. Работая над романом, он сможет, благодаря раскрепощенному воображению, полностью проникнуть в мысли преступника. Излагая в своих заметках точку зрения убийцы, он уже писал от первого лица.

Постепенно у Марка появлялись и менее бескорыстные мысли. А что, если он напишет бестселлер? Он уже мечтал об успехе, о славе, о деньгах…

В пять вечера он добрался до Такуа-Па. Провинциальный городок, плоский, пыльный, единственной достопримечательностью которого служили несколько резервуаров с водой. Эта бывшая португальская фактория, расположенная вдали от побережья, не имела ничего общего с модными курортами, мимо которых он проезжал днем. Здесь не было ни одного иностранца, и ему пришлось долго кружить по городу в поисках гостиницы.

В конце концов он обнаружил старое грязно-белое здание, похожее на перестроенную больницу, расположенное за единственной станцией техобслуживания. Других «палаццо» в Такуа-Па, похоже, не было. Внутри сходство с больницей только усиливалось: длинные серые коридоры, узкие двери, решетки на окнах. Заплатив вперед за несколько дней, Марк поднялся на четвертый этаж.

Темнело. Он зажег лампочку без абажура — все освещение комнаты. Настоящая камера, без мебели, без украшений. Временное пристанище, где нечего украсть. Даже на память.

Марк включил компьютер. Почтовый ящик был пуст. Он решил пойти куда-нибудь поужинать. Возле бензоколонки он нашел ресторанчик на открытом воздухе и заказал порцию риса, как обычно. Когда он вернулся в номер, было всего семь часов. Писем по-прежнему не было. Он лег и принялся изучать карту тайского побережья. До бирманской границы оставалось еще двести километров. Куда заведет его Реверди?

Марк снова включил компьютер и занялся своими черновиками. План романа нуждался в доработке. Главное отличие от реальных событий состояло в том, что в романе убийцу еще не поймали. Следователь, более хитроумный, чем сам Марк, добывал сведения собственными силами, не пользуясь помощью и подсказками преступника, не переставая следить за его «подвигами».

В десять часов он еще раз проверил почту, после чего закрыл и выключил компьютер. Последнее, что он увидел перед сном, была цепочка муравьев, ползущих по ножке ночного столика.

Затем он почувствовал, как чья-то рука трясет его, чтобы разбудить. В голове промелькнула смутная мысль о парне, которого он видел внизу, за стойкой, но ведь он не просил, чтобы его будили. Он повернул голову и увидел мужскую руку, державшую свечу. Воск, стекавший по пальцам этой руки, превращался в мед. Он резко перевернулся. Над ним склонился Реверди. Изможденное лицо, бритая голова, обнаженный торс. Он улыбнулся ему и прошептал: «Прячься быстрее; папа идет!»

Марк скатился с кровати.

Кошмар.

Это всего лишь кошмар.

Он посмотрел на часы. Без четверти пять.

Он включил компьютер. Ему пришло письмо.

Тема: КУАЛА.

Получено: 2 июня, 04.10

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr

Любовь моя,

Ты сейчас в Такуа-Па. Я воспользовался дежурством в медчасти (меня тут повысили в должности), чтобы передать тебе новые инструкции.

Как только прочтешь это письмо, отправляйся в путь. Все время на север, до Хурабури. Там, на выезде из города, по правую руку от тебя окажется туристическое агентство «Джинда турс». Это единственное агентство, которое организует экскурсии на корабле на остров Кох-Сурин, в открытом море.

Возьми билет туда и обратно, на целый день. Никаких ночевок на острове. Никаких подводных экскурсий. Одна деталь: не надо называться чужим именем. Не старайся остаться незамеченной. Помни главное правило: чем меньше ты прячешься, тем меньше тебя замечают.

Добравшись до острова, оторвись от группы и дальше иди сама. Комната Чистоты недалеко. Тебе предстоит найти ее. Проникни внутрь и изучи все до мельчайших деталей. Тогда ты лучше поймешь, что на самом деле произошло в этом пространстве, изолированном от внешнего мира. Мое сердце с тобой.

Жак

Марк закрыл компьютер и сумку, потом спустился на первый этаж. Стояла ночь. В холле никого не было. Охранник спал в уголке. Он тихо вышел и сел в машину.

Он уезжал, как вор.

Похититель секретов.

55

Спустя два часа, в свете утренней зари его взору предстал Хурабури. К городу вплотную подступал мангровый лес. Низенькие домики под деревьями словно соскальзывали к воде. В конце главной улицы Марк увидел нужное ему агентство. Было всего семь часов утра, но солнце, казалось, уже прожигало город насквозь.

Марк записался на экскурсию, отправлявшуюся в восемь. Его тут же усадили в автобус вместе с другими иностранцами, они подходили маленькими группками, невыспавшиеся, растерянные.

Среди них были шведы, немцы, американцы и тайцы. К счастью, ни одного француза: Марк боялся, что ему придется распространяться о цели своей поездки. В то же время он не мог отделаться от странного ощущения, что его секрет всем заметен, словно родимое пятно на лице.

Причал находился в нескольких километрах. Их ожидал большой катер, белый и гладкий. На борт они поднимались под грозовыми тучами. Марк вспомнил, что хозяин конторы по прокату автомобилей предупреждал его о буре. Однако, пока кораблик скользил по заболоченному заливу, тучи рассеялись. Когда они вышли в море, солнце сияло с прежней силой. Муссон откладывался.

Устроившись на корме, Марк размышлял над постскриптумом послания Реверди. Своего рода дополнительное указание:

Лиз, любовь моя, когда будешь искать Комнату Чистоты, когда пойдешь через лес, не забывай наблюдать, замечать вокруг каждую деталь. Ближе к Комнате тебя будет ждать еще один знак. Нечто, без которого ничего не получится…

Вспомни о «Вехах, что Парят и Множатся». В джунглях ты должна будешь заметить еще одно движение. Дыхание, трепет, которое возвестит тебе о приближении к Комнате…

Ритуал живет, любовь моя. Он никогда не умирает. Ищи движение среди растений, и ты найдешь Комнату…

Марку не понравился намек на Вехи, которые чуть было не погубили все его расследование. Он не был готов еще раз столкнуться с загадкой из растительного или животного мира. Что имел в виду Реверди? Скопление насекомых? Полет птиц? Реку?

Он предполагал, что убийца связывает свой ритуал с лесом и рассматривает его как один из элементов природы. Живое, органичное действие, вписывающееся в биоритм джунглей. Может быть, он считал свой ритуал условием, необходимым для сохранения равновесия между флорой и фауной?

Марк вспомнил об одном серийном убийце в США, Герберте Маллине, который думал, что убийствами можно предотвратить землетрясения, и изучал степень загрязнения воздуха по внутренностям своих жертв.

Через два часа они добрались до Кох-Сурина. Изумрудный остров на фоне ослепительной синевы. Все выглядело совершенно первозданным. Никаких следов человека.

Однако, ступив на землю, Марк ужаснулся. Пляж наводняли сотни туристов — в палатках, под деревьями. Они копошились, как тараканы, множились, оскверняя красоту, которой вроде бы восхищались,

Марк успел заранее навести справки и знал, что Кох-Сурин считается национальным парком. Любое строительство там запрещалось. Стало быть, тайские предприниматели, открывшие там гигантский кемпинг, обошли закон. В нескольких деревянных домишках предоставлялся минимальный набор услуг. На одном из них красовались написанные от руки вывески: «ДАЙВИНГ», «ВСЕ ДЛЯ ПОДВОДНОГО ПЛАВАНИЯ». Нет никаких сомнений, Реверди работал здесь инструктором по дайвингу…

Он взял с какого-то прилавка карту острова и предоставил своим спутникам выполнять программу экскурсии без него; они уже примеряли маски и ласты, предвкушая «дайвинг-тур».

Остров Кох-Сурин представляет собой кусок земли, по форме напоминающий земляной орех, длиной не более двух километров. Марк вполне успевал обойти его до вечера и присоединиться к группе перед отъездом. Он пошел по пляжу на восток, перешагивая через огромные корни мангровых деревьев, потом углубился под пальмы. Тут же, у края холма, он обнаружил тропинку, по которой можно было идти вдоль берега под покровом леса.

Одиннадцать часов утра. Лес дрожал переливами света и тени. Листья и лианы выбалтывали свои секреты солнечным лучам. Иногда далеко внизу можно было увидеть море. Цвет волн менялся в каждой бухточке. Прозрачные настои бирюзы или нефрита. На глубине пятна мятного или лавандового цвета приобретали густоту гуаши.

Иногда Марку попадались группы тайцев, купавшихся довольно оригинальным образом: полностью одетые, в спасательных жилетах, но при этом экипированные масками и трубками, хотя вода едва доходила им до колен.

Несмотря на то что весь остров представлял собой огромный туристический муравейник, Марка не оставляло чувство полного одиночества. Он понимал, что сейчас совпадает в этом с Жаком Ревёрди. С его противоречивым образом жизни. Одинокий и таинственный в местах, кишащих людьми, там, где наступает цивилизация.

В какой-то момент Марк заметил, что вокруг него все изменилось. Звуки стали тоньше и тише. Появилось ощущение, что на него обращен внимательный, доброжелательный взгляд. Джунгли склонялись к нему, окружали его, ласкали… Прошло несколько секунд, и он понял: бамбук. Он находился среди густых зарослей этой травы, медленно качавшейся на ветру. Повинуясь чистой интуиции, Марк углубился в эти заросли: тропинка вела влево, до края скалы, нависшей над морем.

Он прошел каких-то двадцать шагов и вдруг заметил под листьями черную крышу. И внезапно он проникся абсолютной уверенностью, что нашел «Комнату Чистоты». Хижину, в которой Жак Реверди жил и, без сомнения, убил одну из своих жертв.

56

Квадрат из досок и пальмовых ветвей, установленный на крохотной полянке. При малейшем дуновении ветра листья бамбука гладили его стены, прикрывали крышу. Марк прислушался: внутри никто не шевелился. Он осторожно обошел хижину: дверь и окна были плотно закрыты.

Он решился и толкнул дверь.

Первым делом он почувствовал запах плесени. И в то же время отметил, что воздух внутри совершенно чистый. Так или иначе, хижина не пострадала от сезонов дождей.

Он зашел внутрь и осмотрел помещение. Голые стены, деревянный пол, в дальнем правом углу — стол и стул. Слева ссохшаяся циновка из рафии. Никаких следов крови. Никаких признаков насилия. В полумраке Марк разглядел разложенное вдоль стены снаряжение для погружения: свинцовый пояс, баллон со сжатым воздухом, детандер, куртку из неопрена, налобную лампу…

Он действительно находился в убежище Жака Реверди, инструктора по глубоководным погружениям.

Но почему «Комната Чистоты»?

Он прошелся по хижине. Что-то здесь его не устраивало. Какая-то деталь выпадала из общей картины. Он закрыл дверь. В хижине стало совершенно темно. Как странно! В хибарках такого типа всегда много щелей, через которые пробиваются лучи солнца.

Он снова открыл дверь и стал внимательно разглядывать стены: щели между досками были тщательно заткнуты растительными волокнами. Из ротанга или рафии. Он поднял голову и изучил стык между крышей и стенами — обычно в этом месте всегда оставляют щель для притока свежего воздуха. Здесь же по всему периметру хижины были проложены скрученные листья пальм, прикрепленные опять-таки веревками из ротанга. Марк опустил глаза. Невероятно: все промежутки между досками пола были практически наглухо заделаны силиконом. Он обследовал дверь и получил еще одно подтверждение: она тоже оказалась обложена растительными волокнами, так что, будучи закрытой, совершенно не пропускала воздух.

Комната Чистоты.

Реверди тщательно подготовил свою камеру, чтобы ни одна соринка, ни одна пылинка не могла попасть туда.

Ему на память пришли строки из последнего письма: «Для совершения ритуала всегда требуется особое пространство. Священное место, где каждый жест приобретает высший смысл, где каждое движение становится символом».

Марк подумал о том, что Реверди отгораживался от внешнего мира благодаря своему дару останавливать дыхание. Здесь, судя по всему, происходило то же самое, только в другом масштабе. Законопаченная хижина становилась пространством его «я» — его безумия. Продолжением его личности. Доктор Норман сказала: «Сцена преступления становится своего рода продолжением его самого. Он разворачивает свое существо в этом пространстве и вызывает туда приток крови, чтобы выжить…»

И тут психиатр угадала. Несмотря на жару, Марка стала бить дрожь. Он мысленно переместился в тело ныряльщика, переставшего дышать. Он представил себе, как кровь приливает к жизненно важным органам. Красные, трепещущие органы, угли в глубине очага… В этой комнате происходил аналогичный процесс: кровь сосредоточивалась в середине, в квадрате чистоты.

Марк задыхался. Сам того не желая, он задержал дыхание.

Он направился к двери.

Дошел до порога и оглянулся.

Жак Реверди сидел в позе лотоса, с закрытыми глазами, окруженный свечками, благовонными палочками, флаконами с медом. Тишина и чистота, казалось, заполняли все пространство хижины. Ни одна пылинка, ни один грамм воздуха не проникали в него.

Снаружи доносился только шелест бамбука. Словно верующие негромко распевали молитвы.

Жак открыл глаза и посмотрел на женщину, бившуюся в путах. Погруженная в полумрак, она напоминала куколку боли, извивающуюся в муках, чтобы выпустить из себя кровавую бабочку. Он встал… Марк прислонился к стене. Он хотел убежать, но не мог. Он чувствовал жар, заполнивший хижину. Он вдыхал запах курений. Запах, пришедший очень издалека, из выжженных земель и влажных джунглей. В памяти возникли строки из «Песни песней»:

Кто эта, восходящая от пустыни,

как бы столбы дыма,

окуриваемая миррою и фимиамом,

всякими порошками мироварника?

Реверди первый раз погрузил нож в ее тело, в горло. Марк вскрикнул: кончиками пальцев он почувствовал сопротивление лезвия, наткнувшегося на позвонок. Он выскочил из хижины и побежал, давя ногами ростки бамбука. Ему казалось, что он слышит стоны, вырывающиеся из заткнутого рта жертвы.

57

В семь вечера Марк, готовый к отъезду, стоял на причале в Кох-Сурине. Обычный турист, один из многих. Он не дрожал. На его лице нельзя было ничего прочесть. Он сам удивлялся своей игре. Никто не смог бы угадать, что ему только что пришлось вынести. Он сел на корме, как и по пути на остров, и стал смотреть на удаляющийся берег.

Катер медленно огибал восточное побережье острова. Перед Марком пробегали места, по которым он прошел. До него долетал даже шелест бамбука на ветру. Он снова ощутил на своем лице листья, зеленые волны, по которым «проплыл».

Ему открылась еще одна истина.

Обнаружив эти заросли, он подумал, что выбрал направление чисто инстинктивно. На самом деле у него в подсознании всплыли последние слова Реверди: «Ищи движение среди растений, и ты найдешь Комнату…»

Бамбук.

Вот на что указывал ему убийца.

На память ему пришли другие факты. Хижина в Папане, где была убита Пернилла Мозенсен, стояла в самой гуще бамбуковых зарослей. Охотник за бабочками в Камерон-Хайлэндс часто встречал Реверди среди бамбуковых лесов. Марк еще слышал шелест, сопровождавший его беседу с пчеловодом в Ангкоре.

Реверди убивал под сенью бамбука.

Марк был просто убежден, что бамбук играл определенную роль в ритуале. Может быть, он обладал очищающим действием? Может быть, чтобы «отмыться» от низменного мира, следовало пройти через эти заросли? Или, наоборот, бамбук играл отягчающую роль? Своего рода спусковой крючок, провоцировавший жажду убийства? Марк снова почувствовал прикосновение листьев к своему лицу — странную ласку, похожую на небрежное прикосновение руки…

Теперь они вышли в открытое море. Марк закрыл глаза и унесся мыслями куда-то далеко. Он попытался представить себя Жаком. Когда вокруг него волновался лес, когда перед ним дрожали тени, когда листья касались его висков, его обуревало безумие. Желание убийства просыпалось в нем, расцветало словно ядовитый цветок.

Марк открыл глаза и посмотрел на других пассажиров. Ни одного знакомого лица. Ему не терпелось оказаться в машине, в безопасности, не терпелось доехать до Пукета. Там он соберет все воедино в своем компьютере и поймет, как вставить это в роман.

Вдруг ему пришло в голову, что он еще не придумал названия для своего триллера.

58

«Французский поцелуй», «Пиноккио», «Ковбой Сой»… Названия ночных заведений, написанные светящимися буквами, плясали, отражаясь в лужах. Каждый фасад демонстрировал что-то оригинальное, какую-то находку. В одном месте дверь обрамляла гигантская подкова. В другом — вывеска имела вид колец Сатурна. В третьем вход был оформлен в виде люка подводной лодки. Но на всех порогах неизменно стояли женщины.

Вернее, юные девушки в костюмах, более или менее связанных с тематикой, заявленной на вывеске «предприятия». Куртки с бахромой, узкие мундиры или, без особых ухищрений, стринги и куски ткани, скорее открывавшие, чем закрывавшие тело. Все девушки танцевали под оглушительную музыку «техно». Иногда они выстраивались в шеренгу, спиной к улице, широко расставляли ноги, выпячивая зады, стараясь увернуться от кусочков льда, которыми в них швыряли из бара. Время от времени они подходили к потенциальному клиенту, засовывали ему руку между ног. Некоторые прохаживались, потряхивая обеими руками свои голые груди с сосками, украшенными фосфоресцирующими сердечками.

Марк шел, нагруженный своими вещами, прекрасно сознавая, как смешно он выглядит. Он не вылезал из-за руля весь вечер. Несмотря на дождь, несмотря на темноту, наступившую в шесть часов, он не снижал скорости. В десять вечера, когда он наугад ехал через остров по плохо освещенной дороге, перед ним словно вспыхнуло солнце: Патанг, самый горячий квартал Пукета. Он не мог устоять. Поставив свою «сузуки» на охраняемую стоянку, он погрузился в эту лихорадочную атмосферу. В поисках отеля. И новых ощущений.

Он смутно догадывался, что и Реверди бродил по этим улицам.

Его преследовали запахи еды. Чеснок, лук, перец, кориандр… Возбуждение, голод — в его организме мешались все желания. Сами девушки, изящные, с золотистой кожей, напоминали маленькие карамельки. Несмотря на тяжелые сумки, несмотря на усталость, он чувствовал эрекцию: молоденькие таиландки обладали настоящим магнетизмом, колдовской властью. И дело было не в их откровенных костюмах или зажигательных манерах — наоборот, что бы они ни делали, в них сохранялся оттенок невинности, элементы неопошленной чистоты. Никакая косметика, никакие вызывающие наряды не могли изменить этих диких крестьянок с маленькими кошачьими мордочками и высокими скулами. Именно эта деревенская примитивность возбуждала его. Порождала желание осквернять эти маленькие храмы.

Он наблюдал за поведением западных туристов. Те, что помоложе, сбившись стайками, с банками пива в руках, скрывали свое смущение за хихиканьем; пожилые холостяки плавали тут, как акулы в спокойной воде; усталые путешественники бросали на всю эту свистопляску скептические взгляды. Но в глубине всех глаз таилось одно и то же: неприкрытое желание. Тот же аппетит, грубый и дикий, если разобраться…

Марка особенно занимала еще одна категория туристов: женщины-иностранки. Изумленные жены, вцепившиеся в руки мужей, явно чувствовали себя неловко; молодые девушки с рюкзаками за спиной, искавшие дешевое пристанище, гневными гримасами пытались выразить свое негодование при виде этого «невольничьего рынка». Все они казались растерянными. Жалкими. Им приходилось мириться с неприкрытым желанием самцов, объектом которого были не они, и с ненавистью таиландских шлюх, которых они раздражали тем, что разглядывали их наравне с мужчинами.

Марк подумал о Линде Кройц, о Пернилле Мозенсен. О двух предполагаемых жертвах Реверди в Таиланде. Никаких сомнений: хищник охотился тут. На этих улицах. Такими же ночами. Этот квартал тоже был лесом, куда более диким, более непроходимым, чем леса Камерон-Хайлэндс или Ангкора.

Марк представил себе, как убийца подбадривал своих молодых подружек, уводил их подальше от этого ада, объяснял им уверенным тоном, что «это Азия, тут всегда так». И одновременно соблазнял, гипнотизировал их своим низким, успокаивающим голосом… Он ускорил шаг в поисках отеля.

Теперь — отчет.

У себя в номере он не стал ложиться, опасаясь сразу заснуть, и заставил себя написать Реверди. Элизабет разговорилась. Она описывала свое путешествие на Кох-Сурин, свои открытия. И все это — на одном дыхании, без малейших запинок. У Марка еще хватило сил, чтобы подключить модем к телефонной розетке и отправить письмо. Его голова едва коснулась подушки, а он уже спал.

Когда его нож снова наткнулся на кость, он открыл глаза. Он увидел свою комнату, в которой плясали отблески розовых и голубых огней. От музыки дрожали стены и пол. Он опустил глаза: кулак сжат на рукоятке воображаемого оружия. Два часа утра. Он спал меньше трех часов. И конечно, ему снилось убийство. Сладкая корка на ранах. Плоть, искромсанная хромированным лезвием. Преступление не отпускало его. Разве не на это он надеялся?

Марк поплелся в ванную и встал под душ. Вода в раскаленных трубах не остывала. Он посмотрелся в зеркало над раковиной. Загорелый, худой, заросший: путешественник, слишком долго остававшийся на солнце, утративший всякую связь с действительностью. Кем был он на самом деле? Он вспомнил свою ритуальную формулу: на пятьдесят процентов Элизабет, на пятьдесят процентов Реверди; на сто процентов — обманщик.

Его сон, как и галлюцинация в хижине, был совершенно необычным. Его пронизывали реальные физические ощущения. Он больше не представлял себе преступления, он переживал их. Что с ним происходило? Марк не мог найти объяснения. Он решил воспользоваться моментом, пока сон еще не прошел окончательно, пока он еще бродит в его теле, чтобы набросать кусок своего романа. Записать точные, жестокие, патологические ощущения убийцы.

Автоматическое письмо.

Его руки порхали по клавиатуре компьютера, не получая команды ни от мыслей, ни от сознания. Кто-то другой, не он, описывал свое желание убивать, удовольствие, испытываемое при виде текущей крови, восторг от зрелища страданий. Где-то в уголке сознания Марк оставался собой. И он старался сохранить дистанцию между собой и этим воображаемым существом, сидевшим сейчас на его месте перед компьютером. Нет, это его не пугало. Разве не в этом состоит ремесло писателя? Разве, сочиняя свои книги, он не должен перевоплощаться в своих персонажей?

Но внезапно сделанное открытие заставило его похолодеть: описание сцены убийства вызвало у него эрекцию. Марк растерянно посмотрел в окно: уже занималась заря.

Он натянул рубашку, схватил ключ и помчался на улицу, застегивая на ходу ширинку. Надо вскрыть нарыв, успокоить тело, так или иначе.

59

На улице уже не было видно ни одной девичьей фигурки, ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Только несколько шлюх брели к дому. Не старухи, нет, женщины без возраста, усталые, измотанные, с вызывающим макияжем на рябоватых щеках. Завидев припозднившихся мужчин, они поднимали юбки, демонстрируя жирные ляжки, или окликали их сорванными голосами. В свете зари их бледные, какого-то гнойного цвета телеса выглядели отвратительно.

Марк пошел к барам, которые заметил вечером. Закрыты. Или пусты. Он прошел дальше. Уборочные машины поливали дорогу. Парочки, шатаясь, брели к своим отелям. Появились нищие. Женщины с детьми за спиной шли к рынку, безразличные к разукрашенным фасадам, к погасшим вывескам. Занимающийся день демонстрировал все уродство, всю фальшь декораций. Облупившаяся краска. Пятна сырости на стенах.

Марк, не осознававший ничего, кроме собственного желания, видел в этом беспорядке только препятствие, только помеху своему удовлетворению.

Теперь на его пути попадались настоящие монстры — истощенные или, наоборот, жирные шлюхи, едва не лопающиеся под лучами встающего солнца, — но на эту омерзительную действительность накладывались лихорадочные видения. Затененная ложбинка между пышными грудями, низ девичьего живота, впадина между ягодицами, такими аккуратными, мягкими… Он шел вперед, ускоряя шаг. Где они? Где девушки? Может быть, надо зайти во дворы, за лавки…

Справа от себя он услышал низкий смех. Таиландские полицейские, в отутюженной форме, при оружии, болтали, облокотившись на барную стойку. Чуть дальше, за углом, их коллеги избивали дубинками какого-то человека. Да, время убирать декорации. Теперь взору открывались грубые механизмы. Те, благодаря которым сияет витрина, благодаря которым толпы иностранцев каждый вечер приезжают сюда напиваться и трахаться до самозабвения. Марк почти бежал. Он чувствовал, что болен. Он должен был найти лекарство…

Он увидел еще несколько бесформенных силуэтов неопределенного пола на другой стороне перекрестка. Трансвеститы. Не раздумывая, он двинулся в их сторону. И в этот момент его остановило зрелище, которое он не ожидал увидеть.

Море.

За поворотом показалась его громада, сверкающая, умиротворенная. Эта картина приковала его к месту. Ничего более подавляющего, более чуждого его пороку, чем это бесконечное пространство, свободное, безразличное. И тут новое видение решительно положило конец его безвольным метаниям.

По светлой улице, еще усеянной обрывками жирной бумаги и пустыми бутылками, медленно и безмолвно шли девушки, вышедшие из борделей. Ничего общего со вчерашними разнузданными соблазнительницами. С влажными волосами, без косметики, в простых саронгах. Каждая несла в руках чашку риса, которую оставляла на дороге. Марк ничего не мог понять в этом обряде, и вдруг он увидел их.

Фигуры, задрапированные в оранжевую ткань, выбритые до блеска головы, двигались под утренним ветром легко, как бумажные фонарики. Монахи. Одни несли зонтики, другие шли по двое, под руку. На этом, еще дымящемся поле битвы они выглядели совершенно нереально. Они поднимали дары, кланялись в знак благодарности, а девушки тем временем стояли на коленях, прижав сложенные руки ко лбу. Час молитвы и прощения…

Марк стоял под восходящим солнцем, оглушенный.

Полностью протрезвевший.

Однако змея еще извивалась в глубине его тела.

В номере он снова ощутил нестерпимое жжение между ног. Не колеблясь, он бросился в ванную, опустил пластиковое сиденье унитаза и начал мастурбировать. В мозгу проносились беспорядочные видения. Сорванная одежда, открытые груди, голые лобки, зовущие, влекущие к себе… Плоть, мелькающая у него в голове, как фотографии, подвешенные для просушки на крючьях. Он насиловал юных девушек. Он входил в них, наслаждался их слезами, их унижением. Это было отвратительно, но где-то очень далеко, за кулисами своего театра, он с облегчением отмечал: никаких сцен убийства, никаких видений ран.

По крайней мере, кровь его больше не возбуждала.

Наконец, длинными лихорадочными спазмами пришло освобождение. В этом извержении было что-то болезненное. Очищение гнойной раны. Он успокоился. Больше чем успокоился: все стало ему безразлично. У него не осталось ничего общего с тем сумасшедшим, которым он был еще несколько секунд назад.

Как и все мужчины, он уже давно знал это ощущение. Этот полный разрыв, радикальную границу между жаром желания и резким возвратом к реальности. Но в это утро перелом оказался неожиданно жестоким. Он стал другим человеком в буквальном смысле этого слова. Он тупо смотрел на свои пальцы, перемазанные спермой, и не понимал, что произошло.

Случившееся позволило ему еще глубже проникнуть в душу убийцы. С Реверди все должно было происходить именно так: пока он не удовлетворял свою жажду разрушения, все остальное не имело значения. Вся вселенная должна была подчиняться его бредовым фантазиям. Потом, исполнив свой танец смерти, он, наверное, погружался в состояние отупения, непонимания. В Папане рыбаки наши его совершенно оцепеневшим. Он обнаружил труп Перниллы Мозенсен одновременно с ними. Марк припомнил серого человека, прикованного к стулу в камере в Ипохе, повторявшего: «Это не я…» В этот момент Жак еще не вышел из состояния шока. Наверное, он ощущал смутную панику при мысли о совершенном преступлении. И гнал от себя мысль, что это он его совершил…

В конце концов, может быть, все обстояло гораздо проще, чем Марк себе представлял. Жак был один, как в прямом, так и в переносном смысле. У него не было сообщников. Он не страдал шизофренией. Временами он испытывал импульсивную тягу к убийству, а когда эти импульсы проходили, они оставляли после себя ощущение удовлетворенности.

Напротив, когда он выбирал свою жертву, когда покупал мед, когда готовил свою «Комнату Чистоты», заталкивая волокна ротанга в мельчайшие трещинки, его голова оставалась холодной. Он тщательно и детально готовил церемонию, зная, что вот-вот наступит кризис, что вот-вот прозвучит призыв. Похоже на то, как первобытные племена готовят алтари для жертвоприношения, ожидая, что какой-нибудь «тигр-бог» или «Кинг-Конг» придет требовать свою долю свежего мяса.

Вот кем был Реверди: простым верующим.

Верящим в собственных демонов.

Марк встал с унитаза и снова залез в душ. Он долго стоял с закрытыми глазами под теплыми струями, чтобы отмыться от последних миазмов своего кризиса целиком, телом и душой. Он не забывал, что задолго до этой смехотворной прогулки он впервые испытал эрекцию при виде сцены убийства. Но это не вызвало у него стремления убивать: нет, только заниматься любовью. И все это было частью того же безумия, той же потери контроля… Как далеко находится он сейчас от «Черной линии»? Сколько еще шагов отделяют его от нее?

Он вышел из душа и принял решение. Ему следует как можно скорее покинуть Азию, иначе он сойдет с ума. Надо покончить с Реверди. Раскрыть его последний секрет и оставить это дело, пока не стало слишком поздно. Вернуться в Париж. Закончить книгу. Забыть о кошмаре и встретить успех.

Повинуясь какому-то внезапному порыву, он схватил свой мобильный телефон и набрал номер Венсана. Ему захотелось услышать дружеский голос. Реальный, «нормальный» голос. Ответа не было. В Париже два часа ночи. Великан спал или еще не вернулся домой.

Тогда, движимый другим — необъяснимым — порывом, Марк бросился искать в сумке фотографию Хадиджи. Он захватил ее с собой, чтобы в случае, если его покинет вдохновение, она помогала ему настроиться. Со слезами на глазах он любовался этим прекрасным лицом, этим странным взглядом, всегда вызывавшим у него ассоциацию с музыкальным диссонансом, а потом внезапно уснул, прижимая фотографию к груди.

60

Десять часов утра, палящий зной.

Устроившись на верху стенки, разделявшей душевые кабины, вытянув руки вдоль тела, Жак Реверди ждал. Раман не устоит. Несмотря на жару, несмотря на риск…

В данное время его благосклонностью пользовался один из малолеток, индонезиец лет шестнадцати-семнадцати по имени Коде. Он отбывал пожизненный срок за то, что перерезал горло собственной матери обломком выхлопной трубы. Ежедневно, примерно в шесть вечера, когда все заключенные расходились по камерам, начальник службы безопасности уединялся с ним в душевой.

Реверди улыбнулся.

Сегодня все пойдет по-другому.

Ослепительный белый свет разливался по кабинкам без крыш, отражаясь острыми бликами от кафеля. Каждая стена, каждый угол вибрировали наподобие отражающих экранов, которыми пользуются фотографы. Жак старался не смотреть вниз, чтобы не потерять равновесие.

Он лежал неподвижно, вытянувшись вдоль стены, прижавшись животом и лицом, вдыхая запах мастики, скреплявшей плитки. На нем были только трусы, он уже не чувствовал жара солнца. В этот момент он сам превратился в раскаленную печь, где горит каждая частица, выбрасывая при малейшем движении фонтан искр.

Когда тело невыносимо затекало, он перебирал в уме детали своего плана, и весь его организм растворялся в этой логике. Сведенные члены расправлялись, находили свое место, словно патроны, вставленные в затвор ружья.

Раман не устоит.

Реверди поговорил с Коде. Он приказал ему после завтрака распалить тюремщика и завлечь его в душевую — причем именно в эту кабинку. Конечно, Раман может что-то заподозрить, но Реверди рассчитывал на очарование маленького педика. За несколько недель он затмил всех трансвеститов из блока «D».

Жак знал пристрастия Рамана. Он раздевался догола, оставаясь только в башмаках на каучуковой подошве и со своей электрической дубинкой. Перед тем, как трахать мальчишек, он устраивал им сеансы электрошока, чтобы ягодицы максимально сжались. Тогда, входя в них, он воображал, будто лишает их невинности. Он разрывал им анусы, наслаждался кровью, текшей у него по ногам и облегчавшей проникновение, ласкал кожу, еще трепетавшую от электрических разрядов…

Реверди сжал обеими руками свою щетку-бритву. Он принес с собой перчатки из грубого волокна, потому что Раман занимался любовью по-индийски, смазывая все тело кунжутным маслом. Под языком он чувствовал хирургическую иглу с нитью, позаимствованную в медчасти. Внизу, возле душевого поддона он приметил ведро с потрохами. Словно аккомпанементом его мыслям издалека доносились голоса китайцев, суетившихся возле кухни: главарь их банды отмечал сегодня свой день рождения. Уже неделю он со своими приближенными готовился к банкету, рассчитанному на всю китайскую общину.

Реверди снова улыбнулся при мысли о пире.

Он внесет свой вклад в меню.

Внезапный шум привлек его внимание

Белый свет как будто ожил, заметался вдоль душевых. Жак напряг мышцы. Рефлекторным движением он потянулся к своей проплешине, словно желая прикоснуться к амулету, потом натянул перчатки. Он услышал хихиканье — это мальчишка. И тут же — крик боли. Раман успокоил его ударом дубинки.

Дверь кабинки распахнулась от удара.

Коде, совершенно голый, влетел первым, распластался на цементном полу. Реверди видел его волосы, блестевшие от кокосового масла, его мышцы, перекатывавшиеся под кожей, как маленькие жемчужинки. Раман вошел следом за ним и закрыл дверь. Тоже голый, с дубинкой, в башмаках на резине. Всего несколько сантиметров отделяли Жака от его головы.

Индонезиец скорчился у стенки, задом кверху. Раман осыпал его ударами по спине, по ягодицам, по ляжкам. От каждого разряда тот вжимался в стену, еще выше поднимая свой зад — напряженный, трепещущий, возбуждающий. Мальчишка кричал.

Реверди не вмешивался. В конце концов эта «жертва» перерезала горло матери от уха до уха.

Удар.

Тело содрогается от тока.

Он с восхищением смотрел на черную спину Рамана. Позвонки играли под лоснящейся кожей, словно фаланги пальцев в перчатке из черного шелка. Все его тело состояло из мышц. Машина для насилия, от которой исходил сладкий аромат кунжута.

Еще удар.

Убийца умолял о пощаде, всхлипывал.

Сжатые, дрожащие ягодицы.

Даже Реверди испытывал потрясение, наблюдая за этим сексуальным унижением.

Когда он почувствовал, что и сам возбуждается, он понял, что настало время действовать.

Он вытянул руку влево и сумел достать до противоположной стены. Опираясь на два угла, он всем телом навис над кабинкой, внезапно покрыв ее гигантской тенью. Раман с поднятой дубинкой повернулся, не понимая, что происходит.

Реверди спрыгнул вниз. Он толкнул тюремщика к стене, приставил лезвие бритвы к низу его живота и зажал рукой рот. Раман извивался, его глаза вылезали из орбит. Жак по-английски приказал мальчишке;

— Пошел вон.

Тот не двигался, его тело сотрясали спазмы.

— Я кому сказал? Пошел вон!

Парень улетучился. Дверь со стуком захлопнулась. Реверди прижал ее пяткой, не ослабляя хватку. Он тоже остался в ботинках: электродубинка искрила на мокром полу. Он порадовался, что догадался взять перчатки: извращенец просто истекал маслом.

Раман не шевелился, дышал через нос. Реверди подумал, что вдвоем они представляли прекрасное зрелище: бронзовое тело против тела медного. Два атлета, поглощенные борьбой — или любовью. Пока что ситуация оставалась неясной.

Он слегка надавил на щетку-лезвие. Вдавил в тело чуть-чуть, чтобы только показалась кровь. Под своим сжатым кулаком он ощущал мышцы брюшного пресса охранника: тверже стали. На какую-то секунду он испугался, что лезвие не сможет проникнуть через такой панцирь, но ощущение тепла его успокоило: кровь уже текла.

Ноздри Рамана затрепетали. Его налитые кровью глаза говорили: «Ты не осмелишься». Но его поднятые брови, от которых лоб собирался в складки, вопили о другом. О сомнении. О неуверенности. О панике. Он только что увидел потроха в ведре.

Жак улыбнулся в нескольких сантиметрах от его лица.

Он ощущал иглу и нить под языком. Он спросил по-малайски:

— Помнишь, что я сказал тебе как-то раз?

Раман дрожал, хлопая глазами. Реверди добавил:

— Лучше, чтобы тебя зашивали мертвым, чем живым.

И одним движением он всадил лезвие в низ живота малайца и протянул его вверх, до самых легких.

61

Марк проснулся в два часа дня.

Свет заливал комнату. Простыни промокли от пота. Он совершенно не помнил, что ему снилось, и это его радовало. В руке он по-прежнему сжимал смятую фотографию Хадиджи. Выпустив ее, словно священный предмет, он заметил на стуле перед кроватью свой ноутбук.

Свой буек, свой дорожный указатель, свой единственный ориентир.

Он протянул руку и взял его.

Тема: РАНОНГ.

Получено: 3 июня, 08.10

Отправитель: sng@wanadoo.com

Получатель: lisbeth@voila.fr

Любовь моя,

Ты проникла в Комнату Чистоты, и, сама того не зная, ты проникла в «Его» сердце. Трепещущее сердце Высшего Мастера. Ты снова поняла знак. Ты снова вошла в тайные сношения с Его Творением.

Лиз, я люблю твои слова, твои умозаключения, твои выводы. Твое понимание и манеру описывать Непроизносимое. Мне нравится, как ты идешь по Его Следу, словно плывешь по чистой воде.

Теперь осталось разгадать лишь одну тайну. Другие знаки, другие этапы служили лишь ступеньками, подводившими к этой цели.

Цвет Истины.

Вот замысел Творения: заметить, за несколько долей секунды, Цвет Истины, являющийся также и Цветом Лжи.

Если ты будешь в точности следовать моим указаниям, ты сможешь сама если не увидеть, то, по крайней мере, представить себе этот цвет.

Отныне способ нашего общения должен измениться. По причинам, которые я объясню тебе позже, здесь, в Канаре, будет большой скандал. Есть вероятность того, что в течение нескольких дней я не смогу ни писать тебе, ни читать твои письма.

Поэтому я прикрепляю к этому письму несколько «вложений», и тебе придется читать их в хронологическом порядке. Внимание: ты сможешь прочесть каждое следующее послание, только исполнив указания предыдущего. Это обязательное условие. Впрочем, только соблюдая это правило, ты сможешь понять смысл каждого действия…

Поиск идет к концу, любовь моя. Я уверен, что ты не будешь разочарована. Когда ты овладеешь Высшими Знаниями, я в каком-то смысле выйду на свободу. Я предстану перед тобой обнаженным. А ты будешь одета в свет.

И тогда мы сможем воссоединиться.

Я люблю тебя.

Жак

Марк не стал долго задерживаться на этих объяснениях в любви. Что он имел в виду, обещая Элизабет «воссоединение»? Не хотелось ему и размышлять над новыми терминами-подсказками: «Цвет Истины», «Цвет Лжи». Привычный эзотерический соус.

Надо просто придерживаться указаний. Он открыл первый из вложенных документов, составленный в формате «Word»:

Независимо от того, в каком месте Пукета ты находишься, возвращайся в центр острова и езжай по шоссе № 402. Ориентируйся на аэропорт. На этой дороге ты увидишь «Госпиталь Бангкока — Пукета».

В отделении скорой помощи действует кабинет, открытый для обслуживания проституток и наркоманов. Там им оказывают бесплатные услуги и выдают средства для предохранения — презервативы, а также и одноразовые шприцы.

Отправляйся туда и возьми шприц в герметичной упаковке. Только после этого открой второй вложенный документ.

По его жилам пробежал холодок. Шприц предполагал инъекцию — или взятие какой-то пробы. Где? У кого? Вариантов ответа было немного: теперь Жак Реверди отправлял его к одной из своих жертв. Ему придется взять какую-то пробу у трупа.

В глубине души он не чувствовал удивления от такой развязки. Он уже давно предчувствовал нечто подобное. Эта Инициация должна была завершиться в одном из святилищ убийцы. Реверди убивал много раз. Где находились тела? Где он их прятал? Ответ таился в последних «вложениях», сохраненных в памяти его компьютера. Их было семь, и он с трудом поборол искушение открыть их немедленно. Надо соблюдать правила. Стратегию учителя.

Он отправился в госпиталь. На голодный желудок, с горящей головой. Взять шприц оказалось нетрудно. Ни единого вопроса, ни единой анкеты. Там привыкли к пьяным клиентам. А Марк производил впечатление похмельного. Впрочем, один врач захотел его послушать. Марк отказался, но попросил «чего-нибудь от головы». Череп раскалывался от мигрени.

Он проглотил таблетку аспирина и взял с собой коробочку, вроде как про запас. На стоянке перед госпиталем он прочел второе вложение:

Снова езжай по дороге на континент, в направлении Такуа-Па. Теперь никуда не сворачивай. Тебе надо добраться до Ранонга, это возле бирманской границы. Придется проехать километров четыреста. То есть провести десять часов за рулем.

Не бойся остановиться на ночлег, потому что тебе нужно приехать в окрестности Ранонга днем. Чтобы найти знак на обочине. Ищи круг, милая. Глаз в земле. Как только найдешь его, открывай следующий документ.

Будь терпелива: ты все ближе ко мне…

Он двинулся прямо на север.

Обалдевший, дрожащий, со шприцем в пластиковой упаковке, катавшимся по пассажирскому сиденью.

Уже спускалась ночь, а он еще не доехал до Такуа-Па. Пришлось остановиться на «курорте», состоявшем из нескольких бунгало, прилепившихся к холму у моря. В восемь часов вечера он уснул, даже не включив компьютер.

В пять утра он снова был за рулем.

В полной темноте дорога пересекала черные джунгли. Понемногу растительность становилась серой, потом, по мере того, как горизонт освещался, ее стена заиграла оттенками голубого. Лианы, деревья, листья приняли очертания хвойного леса. От зарослей медленно поднимался пар — лес просыпался. Наконец, тень взорвалась голубизной — в ней чувствовались свежесть, плодовитость, роскошь. Потом на смену голубому пришла зелень. Пиротехника листвы и горных вершин…

Марк не отрывал глаз от полотна дороги, держа в поле зрения и часы на приборном щитке. В десять утра он проехал Такуа-Па. В полдень — Хара-бури. Все чаще на указателях появлялось название Ранонг. Если не сбавлять газ, он доберется до бирманской границы еще до четырех.

За пятьдесят километров от Ранонга машин на шоссе стало меньше. Потом не осталось ни машин, ни туристов. Эта область поражала своим первобытным величием. Лес, раскаленный добела, казалось, вот-вот вспыхнет. Соки, нектары, смолы испарялись ароматами, эфирными маслами, горючими газами… А он тем временем дрожал в своей машине с ее прекрасно отлаженным кондиционером. Когда он вытирал пот, застилавший глаза, ему казалось, что он трогает какое-то желе. «Ищи круг, — повторял он про себя. — Глаз в земле». Он смотрел на долины, простиравшиеся по обе стороны шоссе. Что он ищет? Вывеску? Строение? Дорогу?

В двадцати километрах от Ранонга он увидел зияющее отверстие канализационной трубы на склоне холма. Он притормозил. Бетонный цилиндр напоминал вскрытый орган, торчащий из вскрытого живота. Марк заметил, что ошибся, оценивая ее размер: предмет находился дальше, чем ему показалось, — на дне котлована. Какая-то заброшенная стройка.

Первая, огромная сфера нависала над трубами и арматурой, увязшими в грязи. Вдруг в тени, отбрасываемой ее стенками, появились люди — они казались меньше муравьев. У всех еще горели налобные лампы. Шахтеры. Марк понял, что добрался до места. Глаз в земле — шахта.

Остановившись на обочине, он открыл третий документ.

После круга поедешь по первой дороге налево. Примерно через пять километров ты увидишь причал. Вывеску не ищи — это даже не порт. Просто понтон, откуда отплывают искатели жемчуга, иногда отваживающиеся нарушать бирманскую границу.

Найди там какого-нибудь моряка и попроси его довезти тебя до Кох-Рава-Та. Он поймет, несмотря на твой акцент: это один из островов вдоль побережья. Будь мужественной: добраться до Кох-Рава-Та нелегко, там коралловые рифы.

Когда будешь подплывать к острову, еще на лодке открой следующий документ. Там ты найдешь последние инструкции.

Я дрожу, набирая эти строки, любовь моя, потому что представляю себе, как ты их читаешь. Это значит, что ты уже в нескольких километрах от Истины.

Моя Лиз, я протягиваю тебе руку. Над всеми людьми. Над приличиями и ложью.

Я нашел тебя над ничтожеством и над разумом.

Теперь ты должна найти меня.

Марк медленно закрыл крышку ноутбука. Он отметил, что в порыве страсти Реверди уже не использовал третьего лица. Маска упала. Время обиняков и предосторожностей прошло.

Он повернул ключ зажигания и поехал к причалу.

62

К тому времени, когда он до него добрался, грозовые тучи сгустились. Против своей воли Марк улыбнулся. Все шло отлично. Вчера в Кох-Сурине он избежал встречи с муссоном, но теперь, на решающем этапе, эта встреча состоится.

К тому времени, когда он припарковал машину, упали первые капли. Не ожидаемый потоп, а лишь его предвестники. То, что в Азии называют «карманным дождем». Или «дождем в кармане» — Марк никогда не мог понять.

Причал являл собой жалкое зрелище. Что-то вроде кладбища кораблей вдоль узкого морского залива. Вытащенные на берег лодки, ржавые посудины, наполовину увязшие в темной грязи, изъеденные солью и водорослями. По другую сторону залива на краю мангрового леса стояли несколько подслеповатых хижин на сваях, высоких, как заводские трубы. И ни души вокруг.

Ему все-таки удалось найти рыбака, сидевшего в лодке и чинившего сети. Он был пятнистый, как ягуар, и совершенно черный. Марк несколько раз произнес название «Кох-Рава-Та». Старик затребовал три тысячи батов. Марк поторговался для вида. Больше всего его интересовало время. Он показал рыбаку свои часы; половина шестого. Тот указал на циферблате время приезда на остров: шесть часов. То есть практически ночью. У него останется всего полчаса на поиски.

Но больше ждать он не мог. Терпеть еще одну ночь было совершенно немыслимо. Он побежал в машину за дождевиком, электрическим фонариком, компьютером — и шприцем. Рыбак помог ему залезть в лодку и сунул в карман две тысячи батов. Марк уселся на носу. Лодка была типичной для этих мест — очень узкая, с единственным мотором, установленным на длинном шесте, к концу которого крепился винт.

Выбираясь к лиману, рыбак маневрировал среди лабиринта болот. Вода была черной, как обычно перед грозой. Каждая волна, каждый бурун казались густыми, как мазут. Когда из лимана они вышли в море, поднялись волны. Вода стала желто-коричневой, как будто насыщенной железом. Марку казалось, что они плывут во мраке времен. Бронзовый век, железный век…

Горизонт напоминал свинцовый занавес, туго натянутый, черный. Словно вся сила муссона сосредоточилась над ними в виде жесткой компактной ленты. Сгущавшиеся тучи приобрели цвет запекшейся крови, тут и там их пронизывали молнии. Завеса дождя еще больше затемнила все вокруг, как будто внезапно наступила ночь.

Под дождевиком Марк прижимал к себе свои вещи. Теперь море вокруг лодки стало ярко-синим.

Он взглянул на рыбака. Стоя на корме, как гондольер, тот мотнул головой вправо, указывая направление. Во взбаламученном воздухе только что показались очертания одиноких островов.

Покрытые джунглями, эти острова напоминали пригоршню изумрудов, брошенных в воду. Рыбак показал пальцем. Кох-Рава-Та находился посередине. Словно подчеркивая его жест, на небе вспыхнули молнии, осветившие именно купол леса над островом.

Они плыли около двадцати минут. Теперь Марк подмечал детали: склоны серых утесов, деревья, сгибавшиеся под тяжестью лиан, полоску белой пены, отмечавшую границу между морем и землей. Рыбак заглушил мотор в двухстах метрах от берега. Дальше плыть нельзя: слишком мелко. Реверди предупреждал об этом. Но ведь должен существовать проход, какой-то способ причалить. Надо открыть четвертое послание. Натянув дождевик над ноутбуком, он щелкнул по иконке:

Любовь моя,

Итак, ты уже возле острова. Теперь надо направить тебя внутрь сокровища. Вспомни: на Кох-Сурине ты нашла дыхание, окружающее каждую Комнату Чистоты. Ищи то же дыхание и здесь, и ты найдешь место…

Бамбук. Надо отыскать бамбуковый лес на Кох-Рава-Та. Но это не поможет ему причалить. Он продолжал читать.

Когда Найдешь Комнату, тебе придется погрузиться в ее тень. Там тебя ждет нечто. Храм.

Ты должна найти этот храм, милая моя, и пройти ее. Пройти по нефу, по трансепту, по апсиде… Пока не найдешь балки, возле которых ощущается аромат ладана.

Тогда ты наберешь в свой шприц чистоту, парящую в этих высотах. Там и находится Тайна.

Цвет Истины.

И одновременно Цвет Лжи.

Я представляю себе, как ты стоишь перед Тайной.

Когда тебя ослепит этот темный свет, мы сможем воссоединиться. Тайна скрепит наши души и наши тела в единую Благодать.

Я люблю тебя.

Укрывшись под своим дождевиком, Марк пробормотал ругательство. Он ничего не понял из этого послания. Ни намека на указание, как причалить к острову. Что касается рассуждений о «храме» и «балках», они били все рекорды таинственности.

Они немного приблизились к берегу: метров на сто. Марк прищурился, но не увидел никаких светлых пятен в листве. Бамбука на горизонте не было. Он знаком показал рыбаку, что хотел бы проплыть вокруг острова. В ответ тот скорчил гримасу. Жестами он по-прежнему давал понять Марку, что здесь слишком мелко. Марк вытащил еще сто батов. Рыбак положил их в карман, но выражение его лица от этого не изменилось. Ворча что-то под нос, он завел мотор.

Лодка подалась назад, развернулась, чтобы пойти в обход острова справа. Рыбак следовал точному маршруту среди коралловых рифов, торчавших из волн. Марку по-прежнему не удавалось разглядеть узкие листочки. Только густой лес, темный, непроходимый, иногда прорезанный ущельями. Ему вспомнился «Остров мертвых», знаменитая картина Бёклина. То же мрачное ощущение, та же загадочная отрешенность, затаившаяся в гуще растительности.

Сумерки сгущались. Марк понял, что у него остается не более пятнадцати минут. Теперь они плыли вдоль скалы, выходившей прямо в море. Показался пляж под пальмами, наклонившимися так низко, что их стволы почти лежали. По-прежнему никакого бамбука. Спускалась ночь. Дождь усиливался. Рыбак недвусмысленно показывал жестами: пора возвращаться. Марк ответил другим жестом: плывем дальше! Тот мотнул головой и, не ожидая ответа, начал разворачиваться.

В этот момент до слуха Марка донесся характерный шелест. Легкое перешептывание, трепещущее, томное. Ветер то приближал, то уносил этот звук, словно слуховой мираж. Но он уже не сомневался: бамбук рос где-то здесь, рядом, возле скалы. В тот момент, когда лодка развернулась между двумя высокими волнами, Марк заметил светло-зеленую полоску прямо над пляжем, справа. Листья образовали между жесткими пальмами нечто вроде бесплотного облака. Марк завопил, указывая пальцем в том направлении. Рыбак снова отрицательно мотнул головой и продолжил разворот.

Не колеблясь, Марк сжал в кармане шприц в вакуумной упаковке, потом скинул плащ и бросился в море. От холодной воды у него перехватило дыхание. Ему показалось, что он погрузился в самую плоть бури. Течение сразу же подхватило его. Втянуло в коридор, образованный кораллами. Он бил руками, отталкиваясь от них, царапал живот, обдирал локти о рифы. Но течение влекло его к берегу… Он заставил себя не двигаться. Сделался легким, чувствуя, как задевает животом о гребни кораллов.

Наконец ему удалось встать на ноги и выйти на берег. В лунном свете пляж казался белым как мел. Удалясь от кромки прибоя, он все четче слышал шелест листьев. Он оглушал его. Словно смех ведьм. Марк повернулся и посмотрел на море — рыбак все еще не отплыл. И явно взбешен. Все же Марк не сомневался, что он дождется его возвращения.

Он направился к бамбуковым зарослям, окружавшим пляж. Пройдя несколько шагов, он яснее разглядел контуры, которые, как ему показалось, он увидел с лодки.

Хижина на сваях, примостившаяся у скалы.

Простое закрытое бунгало с небольшой терраской. Шириной около четырех метров. Глубиной около пяти. Хижина Робинзона Крузо. Или просто место для хранения снаряжения ныряльщика. Внезапно его охватила необъяснимая тревога. А вдруг там его кто-то ждет? Вдруг Реверди устроил ему встречу с каким-то человеком? За одну секунду в мозгу пронеслись самые нелепые гипотезы: отец, адвокат… Он успокоился, но решил вначале обойти хижину.

Он зажег фонарь и протиснулся в щель между хижиной и скалой. Никого, как и следовало ожидать. Он изучил поверхность стен. Достаточно было одного взгляда, чтобы подтвердить то, что он и так знал: хижину «обработали». Законопатили каждую трещинку силиконом и волокнами ротанга.

Выйдя с другой стороны хижины, он заметил, что ночь стала светлее. Он поднял глаза. Облака рассеялись. Полная луна сияла, как холодное солнце. Песок, испещренный следами дождя, отражал этот свет и казался перламутровым. Он погасил фонарь и, оказавшись в чистом ночном свете, почувствовал облегчение.

Он поднялся на террасу. Здесь тоже все законопачено. Заделана щель под дверью. Трещины вдоль окон. Стыки между стенами и полом. Все закупорено. На краткий момент он подумал, что труп может находиться внутри, но тут же отогнал эту мысль. Реверди уехал из Таиланда минимум полгода назад — он никогда не оставил бы тело гнить, даже в защищенном месте.

Марк встал перед дверью и ударил ее ногой. Мокрая одежда стесняла его движения. Дверь поддалась. Он полностью сорвал ее с петель, чтобы луна светила внутрь хижины. Там не было ничего. Или почти ничего. Баллон со сжатым воздухом. Побелевший от соли шланг с клапаном. Балласт. Налобный фонарь. Никаких следов борьбы или насилия. Никаких следов крови или свечного воска. Никаких подозрительных предметов. Безобидное жилище дикого человека.

Что он должен найти здесь? «Когда ты найдешь Комнату, тебе предстоит погрузиться в ее тень. Там тебя ждет нечто. Храм». Проследить за рассуждениями убийцы было несложно. Убивая своих жертв, он, как ему казалось, очищал их. Они превращались в освященные пространства. В «храмы».

Он постучал ногой по полу. Никакого подпола. Он подумал о сваях, на которых стояла хижина. Вот самое простое решение: Реверди похоронил труп в песке, под хижиной.

Он вышел наружу и забрался под основание домика. Там, ползая на четвереньках, он обследовал поверхность — сухие листья, сваи, заросшие кустарником, — ничего особенного. Не колеблясь, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, он начал голыми руками копать землю.

Очень быстро он нашел самый лучший способ вести раскопки — погрузить обе руки в песок, свести их и выбросить песок назад, как это делает экскаватор. Время от времени он менял положение, садился в яме и ногами отодвигал кучи песка.

Он копал, пока вокруг него не образовалась большая яма, пока не начал задыхаться. Он продолжал копать, чувствуя, как крабы проползают возле его лба, карабкаются по его рукам. Углубившись на метр, он выпрямился и подумал, что бредит. Тела тут не было.

И вдруг он окаменел. Почва под его ногами пошевелилась. В свете ночи он различил какое-то движение. Раздался какой-то свистящий звук, потом еще один, приглушенный песком. Змеи. Марк отпрыгнул назад и попытался выбраться из ямы. Тщетно. Твари копошились под его ногами. Белесые. Извивающиеся. Отвратительные. Он замер. Точнее, его просто парализовало с ног до головы. Змеи исчезли, не ужалив его, — настоящее чудо. Он прошептал:

— Храмовая стража.

Никаких сомнений: Реверди сам поместил здесь это гнездо. В качестве крайней меры предосторожности, на случай возможных посещений. Но как же он осмелился рисковать жизнью Элизабет? Марк попытался проследить логику безумца: он приносил ее в жертву судьбе. Если она — Избранная, змеи пощадят ее. А если нет, то и жалеть будет не о чем…

«Вот мразь», — подумал Марк.

Эта ловушка его подстегнула. Она доказывала, что там, внизу, действительно было что-то спрятано. Обследовав яму, чтобы убедиться, что путь свободен, он снова начал копать, сжав зубы, бешенство придавало ему сил. Сгорбившись, задыхаясь, он все глубже погружался в яму. Песок сыпался ему в рот, в глаза, в уши. По-прежнему ничего. Обессилев, он выпрямился, пошатнулся и завалился назад.

Его словно ударило током.

Звук от его падения не был глухим, как следовало ожидать. Скорее какое-то шуршание. Одним прыжком он повернулся и снова начал лихорадочно разрывать песок. Несколько движений — и его руки наткнулись на нечто, завернутое в пластиковую пленку. Он был настолько возбужден, что уже не боялся дотронуться до трупа. Напротив, этот бледный, серебристый предмет, мало-помалу освобождаемый им из-под песка, завораживал его. Ему удалось раскопать тело до бедер.

Под пластиковой пленкой труп отлично сохранился. Голова, плечи, бедра: все вырисовывалось абсолютно четко. Белоснежная кожа казалась нетронутой, за исключением черных ран, обозначавших Дорогу Жизни под прозрачными складками. Все в целом производило впечатление стерильности.

Как давно умерла эта женщина? Ее должны были уже давно сожрать черви и крабы. Вне всяких сомнений, Реверди использовал какой-то метод бальзамирования. Или другой, совершенный метод защиты. Марк вспомнил свой давний репортаж о немецком «анатоме-художнике», изобретшем способ консервации тел — «пластификацию».

Он полностью откопал ноги. Не раздумывая, он раскидал в стороны кучи песка, открыв доступ воздуху, Потом спустился обратно, лег на живот, взял труп за плечи. Его руки скользили по пластику, который казался покрытым маслом, каким-то защитным бальзамом. Наконец ему удалось крепко ухватить тело и вытянуть его наружу. В этот момент он ощутил отвращение, которого надеялся избежать.

Конечно, тело принадлежало женщине.

Ее лицо было синевато-бледным, изможденным. Глаза, поблескивавшие в глубине орбит, походили на два стеклянных шарика. Слишком тонкие губы, искаженные страшной гримасой, обнажали белые десны, в которых сидели мелкие хищные зубки. Марк подумал: «Труп-альбинос». Даже волосы под пластиком казались бесцветными.

Он еще подтянул тело, положил его на сухие листья, окружавшие сваи. Женщина была совсем маленькой. Ее светящаяся кожа, казалось, отражала свет луны. Марк уселся на мокром песке и стал срывать пленку, туго обернутую вокруг тела, скрепленную большими булавками. Внезапно в голову ему пришла безумная мысль.

Это тело не бальзамировали, оно сублимировалось.

Реверди высушил его. Он извлек из него всю влагу и тем самым уберег от возможного разложения. Потом ему удалось поместить его в вакуум, как это делают с продуктами, предназначенными для длительного хранения. Марк не знал, как именно он это сделал, но он был убежден, что тут не обошлось без глубоководного снаряжения. В частности, без компрессора, которым он не нагнетал воздух, а, наоборот, отсасывал его из-под пластика.

Настало время приступить к взятию пробы. Марк вынул из кармана шприц. Встал на колени перед телом, словно молясь, и снова прокрутил в голове слова убийцы:

Ты должна пройти вдоль нефа, трансепта, апсиды… Пока не дойдешь до балок, где вдыхают запах ладана.

Марк представил себе план храма и сопоставил его с телом. Неф, это, без сомнения, грудь. Но апсида? Насколько он помнил, так называлась верхняя часть церкви — полукруг, где располагается алтарь. Значит, голова. Что касается трансепта, это какая-то промежуточная часть, между нефом и апсидой: грудная клетка, где находятся жизненно важные органы. Все это как-то невразумительно. Но где же балки? Они расположены по обе стороны нефа. И вдруг его озарило: легкие!

Продолжение письма подтверждало эту догадку:

…где вдыхают запах ладана…

Надо уколоть где-то в области легких. Чтобы втянуть в шприц образец атмосферы, которой жертва дышала в момент смерти. Физические следы летучей материи, частицы пигмента, вдыхавшегося во время агонии.

Вот он, апофеоз!

Он нагнулся и стал изучать грудную клетку. Он не имел ни малейшего представления о физиологии. Где именно находятся легкие? Достаточно ли длинная у него иголка, чтобы достать до альвеол? Он подумал про ребра. Надо воткнуть иглу между верхними ребрами, под грудью.

Марк начал ощупывать тело через пластик. Во время этой процедуры он понял еще один аспект ритуала: Реверди заделывал все щели в Комнате не для того, чтобы защитить ее от внешних воздействий. Напротив: он не хотел выпускать запах, заполнявший ее изнутри. Он хотел «обернуть» тело ароматом, запахом, тем самым сделать его бессмертным.

Наконец Марк решился уколоть между первым и вторым ребрами, считая с верха грудной клетки. Но он все еще колебался: надо ли снять с трупа пленку или колоть через нее? Надо ли снять обертку со шприца или просто проколоть ее той же иглой? Он решил, что вгонит иглу прямо через все оболочки, ничего не трогая. Чтобы максимально сохранить стерильность.

Он закрыл глаза и вонзил шприц в грудь трупа. Плоть не оказала ни малейшего сопротивления. Хрупкая пыль. Он вытянул поршень. Потом открыл глаза и посмотрел на шприц. Он ничего не увидел — цилиндр оставался бесцветным.

Когда поршень дошел до конца, он нагнулся еще ниже, чтобы вытащить иглу как можно более осторожно. При этом он случайно оперся на левое плечо трупа. Рука полностью отделилась от туловища. Марк вскрикнул. Пленка порвалась. Он увидел лежащую отдельно конечность, кожу, превратившуюся в пыль, и кости, рассыпавшиеся среди прозрачных складок. Тело было таким сухим, что ломалось, как стеклянное.

Марк понял, что он нарушил вакуумную упаковку: теперь труп разложится за несколько дней. Подавив стон, он положил шприц в карман. Подтолкнул труп к могиле, потом, отвернувшись, быстро закидал его песком. Мысленно он попросил прощения у неизвестной женщины, чье лицо теперь сожрут крабы.

63

— У нас проблема.

Джимми Вонг-Фат стоял на пороге камеры. Жак удивился: каким чудом ему удалось сюда добраться? С момента обнаружения тела Рамана все блоки заперли. Никому из заключенных не разрешали выходить. Визиты отменили до новых распоряжений.

— У нас проблема.

Реверди сел на своей циновке, жестом пригласил адвоката расположиться рядом с ним. Китаец остался стоять.

— Вскрытие тела Рамана закончилось. Некоторые «технические» детали дают основания подозревать вас.

— Какие именно?

— Нить, которую использовали для того, чтобы зашить рот, глаза и живот, — это хирургическая нить. Ее можно найти только в медчасти.

— Там не один я работаю. И не у одного меня были проблемы с этой тварью. Даже здесь нужны доказательства, чтобы обвинить человека.

Адвокат оставил это соображение без ответа:

— Остается еще загадка с внутренностями.

— Внутренностями?

— С кишками, найденными в животе Рамана. Это не его кишки.

— Нет?

— Это свиные кишки.

Брови Жака удивленно поднялись. Джимми наблюдал за ним своими раскосыми глазами.

— Свиные! Вы отдаете себе отчет в том, что это значит для мусульманина? Убийца вынул его внутренности и засунул ему в живот кишки молочного поросенка. А потом зашил рану!

Он представил себе рожу судебно-медицинского эксперта, производившего вскрытие. Без сомнения, этому мусульманину еще ни разу не приходилось видеть свинину так близко. Он спросил беззаботным тоном:

— И откуда же взялся этот… материал?

Вонг-Фат стоял перед ним, расставив ноги. Он по-прежнему прижимал к груди свой красный портфель, словно это был маленький домашний зверек.

— Из кухни. Все говорит о том, что это были кишки молочного поросенка, которого сумела протащить в тюрьму китайская община. Они собирались праздновать уж не знаю что. Боже ты мой, из-за этой скотины поднялся такой шум!

Реверди считал, что, когда все вскроется, это его позабавит. Но на самом деле он не чувствовал ничего: он думал только об Элизабет. Ему не терпелось возобновить контакт с ней. Для формы он спросил:

— Ну а… внутренности Рамана нашли?

— Нет. И никто не заметил, что исчезли свиные кишки. Вы ведь знаете почему, не так ли?

— Да, я догадываюсь.

— Убийца подменил поросячьи кишки кишками Рамана. И позавчера вечером китайцы их сожрали. Господи: человеческие кишки!

Жак прислонился затылком к стене. Он по-прежнему ничего не чувствовал, но это не мешало ему оценить удачный выбор времени для проведения операции. Китайцы, «заказавшие» Хаджу, сожрали того, чьими руками убрали мальчишку. Он прошептал:

— Одним словом, сюрприз от шеф-повара.

Джимми наставил на него палец. От злости под его кожей вздулись вены.

— Зря вы смеетесь. Все знают, что это сделали вы, Жак. Только вы могли отважиться на подобное!

Он не ответил. Адвокат продолжал:

— И это после того, как я переворошил такое дело! Все пропало. Что на вас нашло? — Он склонился над ним, весь лоснящийся от пота, не в состоянии поверить. — Вам что, наплевать, что вы умрете?

Реверди одним прыжком вскочил на ноги и схватил одну из свечей, горевших на другом конце камеры среди благовонных палочек, расставленных на перевернутом ящике. Все вместе это напоминало алтарь.

— Ты веришь в реинкарнацию? — спросил он у Джимми.

— Нет.

Жак схватил другую свечку, уже погасшую, и подошел к адвокату.

— Существует классическая метафора, чтобы описать переселение души. — Он зажег вторую свечу от первой. — Тела исчезают, но пламя переходит из одного тела в другое. Оно вечно.

— Что это значит?

Реверди улыбнулся и вставил ему в руку одну из свечей:

— Это значит, что я не умру. Я перевоплощусь.

Вонг-Фат посмотрел на маленький огонек в своей руке: он не знал, что с ним делать. Он поставил свечу на место, на алтарь. В этот момент он увидел фотографию, пришпиленную к стене, над благовониями.

— Кто это, на фото?

— Моя жена.

Китаец повернул голову:

— Что?

— Мы еще не женаты. Но я хочу отпраздновать свадьбу до того, как меня казнят.

Джимми изучал портрет. Потом спросил странным голосом:

— Это та девушка, что писала письма? Из Парижа?

— Малайский закон не запрещает мне этого.

Джимми встал. Выражение его лица изменилось: черты заострились, губы дрожали. Казалось, он потрясен.

— Но… послушайте… это серьезно? Вы хотите соединиться с…

Он не смог закончить фразу. Жак посмотрел на него: толстяк чуть не плакал. Вот умора! Значит, он думал, что между ними возможна глубинная связь.

Доверительность, дружба, даже больше, всякие тонкости… Реверди прошептал успокаивающим тоном, словно желая его утешить:

— Это еще не сейчас, она пока не готова.

— Еще не готова?

К адвокату вернулись профессиональные интонации.

— Да о чем вы говорите, черт побери?

Реверди опустился на колени перед фотографией. Коснулся пальцами лица Элизабет:

— Ее посвящение еще не завершено.

— Вы поддерживаете с ней связь? Я больше не получал писем, я…

Реверди закрыл глаза:

— Я чувствую, что она близко. Она идет ко мне…

Он поднялся и уставился на Вонг-Фата:

— Это вопрос нескольких дней.

64

Пятое послание состояло всего из пяти слов: «Отправляйся, в Бангкок». Марк не заставил себя упрашивать. Удаляясь от бирманской границы, он ехал всю ночь и останавливался только на заправках. После девяти часов непрерывной езды, в пять утра, он добрался до аэропорта Пукета. Там он поспал два часа, скорчившись в машине, по-прежнему сжимая под плащом шприц — свою добычу, свой талисман. Он проснулся, замерзший и в то же время в пылающий, как раз вовремя, чтобы успеть на первый рейс до Бангкока.

После посещения острова мертвых его занимала только одно — содержимое шприца. На первый взгляд там не было ничего, только летучий газ, слегка окрашенный лимфой и розоватыми частицами. И что, это и есть «Цвет Истины»? Что он извлек из легких жертвы? Каким образом этот образец раскроет ему тайну ритуала?

По приезде в столицу он немного успокоился. Его порадовало возвращение к жизни, к шуму машин, к привычному безразличию небоскребов. С автострады ему показалось, что мегаполис окрашен в успокаивающие голубые тона. Наверное, все дело было в небе, таком ясном, отражавшемся в стеклянных башнях.

Оказавшись в центре города, он изменил свое мнение. Бангкок не выдерживал собственного напряжения. Его давили эти сооружения, эти автомобили, это удушающее дыхание. Огромные бетонные эстакады насильно вклинивались в улицы, раздвигая здания, навязывая городу новый облик, слепой, торжествующий. Повсюду был асфальт, он покрывал целые кварталы, заливал переулки. Казалось, город торопится похоронить прошлое, как позорный труп.

Съежившись на сиденье такси, Марк читал инструкции из шестого документа:

Отправляйся в госпиталь Сирирадж. Из аэропорта надо ехать по улице вдоль реки, пока не доберешься до станции речных трамвайчиков. Там купи билет до остановки «Пран-Нок» (ее еще называют «Ванг-Ланг»). Доехав до этой остановки, прочти следующий документ.

Марк расплатился с таксистом и сел на кораблик. Он рассеянно и безразлично провожал глазами полный контрастов город. Лачуги из темного дерева на изумрудно-зеленых островах, в тени современных башен. Ступы и пагоды, разбросанные среди зданий из стали и бетона. Лодки в форме листьев, снующие между шумных лодок с подвесными моторами… Весь этот мир казался ему больным, лихорадочным. Даже пассажиры вокруг него выглядели поблекшими, нечистыми, с землистым цветом кожи.

У остановки «Пран-Нок» находился шумный рынок. Людей было столько, что пассажиры с трудом сошли с кораблика. Марк нашел уединенную скамейку возле решетки вокзала и открыл седьмой документ. На ум ему пришла седьмая печать Апокалипсиса.

Прочтенное его ошеломило, но выбора у него не оставалось.

Он устремился в толпу. Торговцы занимали всю ширину тротуаров. Жаровни, газовые плитки, раскаленные противни, стоявшие чуть ли не в каждой лавке, вносили свою лепту в и без того изнуряющую духоту. В этой неразберихе Марк пробирался мимо душистых блинов, обжигающего пара, прозрачной лапши самых разных цветов, мимо истекающих жиром шампуров, мимо белой рыбы с поджаристой корочкой…

Он дошел до госпиталя Сирирадж, но не остановился. В качестве цели Реверди указал ему медицинскую лабораторию, находящуюся на той же улице, через несколько домов. Там ему следовало найти химика по фамилии Кантамала, защитника экологии, который втихую делал анализы, позволявшие привлечь к ответу крупные промышленные компании.

Откуда Реверди знал его? Это не имело никакого значения, и у Марка хватало своих забот. Теперь ему предстояло сыграть какую-то комедию перед экспертом. Он знал имена и термины и даже реплики, которыми должен отвечать на его вопросы.

Он толкнул крашеную стеклянную дверь лаборатории и увидел внутри стойку, белую, как ледяная глыба. Марк спросил Кантамалу. Через несколько минут появился высокий таиландец в безупречно белом халате. Темная кожа, длинные волосы, завязанные в конский хвост, настороженное выражение лица. Он расслабился, только услышав имя английского эколога, сообщенное Марку Реверди.

Они вышли на улицу. Кантамала зажег сигарету. «Крон Тип», местная марка. Заговорщицким тоном он спросил по-английски:

— Что у нас сегодня?

— Покойник. Отравление.

Кантамала нахмурился:

— Покойник? Откуда?

— Я ничего не могу сказать.

Таиландец жадно затянулся сигаретой. На улице, пропитавшейся выхлопными газами, это было похоже на двойное самоубийство.

— И все же хотелось бы знать поточнее. Покойник — это дело серьезное. Я не привык…

— Я и сам ничего не знаю. По-моему, речь идет о какой-то шахте, возле Ранонга…

Он импровизировал, но название, судя по всему, Кантамале понравилось.

— Это меня не удивляет! Я уверен, что они там используют ртуть и…

— В любом случае это срочно. Там ждут результатов, чтобы возбудить дело.

Химик кивнул. Не прекращая курить, он постоянно бросал подозрительные взгляды через плечо.

— Но этот покойник, — настаивал он, — что именно с ним случилось?

— Понятия не имею. Он вдохнул газ. Что-то тут неясно.

— А что у тебя в качестве образца?

Марк вложил ему в руку свой шприц.

— Взяли пункцию из легких.

— Черт!

Марк начал решительным тоном:

— Если тебе это сложно…

Кантамала помахал своей сигаретой:.

— Приходи через два часа.

Марк устроил себе наблюдательный пункт за столиком уличного ресторана. Оттуда он мог видеть закрашенные окна лаборатории, и это его успокаивало, как будто Кантамала мог удрать с «его» уликой.

Он заказал чай. Кофе его желудок уже не выдерживал. В этот момент голова у него была совершенно пуста. Он устал от такого обилия размышлений, открытий, тревоги. Он просто прокручивал в сознании строфы из «Песни песней»:

Кто эта, восходящая от пустыни,

как бы столбы дыма,

окуриваемая миррою и фимиамом,

всякими порошками мироварника?

Он ждал только этого. Определить духи или благовония, которыми пользовался Жак Реверди. И тогда — он был в этом уверен — случится чудо.

Эта последняя информация замкнет круг, придаст некую завершенность всей композиции.

Он повторял это себе снова и снова, как молитву. Но без веры. Загрязненный воздух, жара, усталость превратили его в сомнамбулу.

Очнувшись от своих заклинаний, он посмотрел на часы. Два часа уже прошли, а он этого и не заметил. На улице ничего не изменилось. Рынок по-прежнему изрыгал невыносимые запахи, машины по-прежнему выбрасывали свои ядовитые газы. Марк на подгибающихся ногах поплелся к лаборатории.

— Ты что, издеваешься?

Химик с неизменной сигаретой во рту казался взбешенным.

— Что ты там нашел?

— Ничего.

— Как это «ничего»?

— Никаких следов загрязнения, никаких инородных субстанций.

— Это невозможно… Образец взят из легкого. Он…

— Тут я тебе верю. Но твой парень умер не от отравления. Он умер от асфиксии.

Марк поднял глаза: человек словно плавал перед ним.

— В твоем шприце содержится миоглобин, молекулы мышечного вещества, фиксирующие газы. Я провел анализ. Содержание углекислого газа восемьдесят процентов. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Марк не нашелся что ответить. Кантамала продолжал, попыхивая сигаретой:

— Никакой интоксикации нет. Твой парень ничего не вдохнул. Совсем ничего. Именно от этого он и умер. Задохнулся. Но это не значит, что его задушили подушкой. Никаких следов травмы. Ни малейших признаков выпота в плевру: желтоватой жидкости, которая появляется вокруг легкого после насильственной смерти. Нет: твой парень умирал медленно, из-за нехватки кислорода, вдыхая свой собственный углекислый газ.

Улица уходила из-под его ног. Химик повысил голос:

— Не знаю, в какие игры вы играете, но я в этом больше не участвую. Это не имеет ничего общего с экологией. Это убийство, доходит?

Марк отступал к краю тротуара, среди машин, прилавков, прохожих. Его полностью захватила ошеломляющая истина.

Орудием убийства был не нож.

А сама хижина.

Комната Чистоты, превращенная в душегубку.

Вот фирменная марка Реверди.

Мастер апноэ убивал своих жертв, лишая их кислорода.

65

Вместе с толпой Марк поднялся по улице Пран-Нок до остановки речных трамвайчиков. Там он снова нашел свою скамейку у решетки, сел и попытался сложить последние элементы мозаики.

Наконец-то он мог в мельчайших подробностях представить себе modus operandi убийцы.

Сначала тот завлекал жертву в хижину с полностью законопаченными щелями. Там терпеливо ждал, пока не исчерпается весь запас кислорода, содержавшийся в Комнате. Сколько времени длилась эта пытка? По меньшей мере часы. Может быть, даже дни…

Марк представлял себе женщину с заткнутым ртом, связанную, дышащую со все большим трудом, чувствующую, как ее легкие заполняются ядовитой углекислотой. Жак Реверди наблюдал за ней. Он любовался работой смерти. Сидя по-турецки в противоположном углу хижины, наслаждался беззвучным криком девушки, видом ее завязанного рта, ее открытой шеи…

В какой момент он начинал резать ее тело? Без сомнения, пока длилось это ожидание. Но, в отличие от прежних предположений Марка, он не сразу открывал ее раны. Подготовив жертву, он предоставлял ей задыхаться, а уже потом выпускал из нее кровь.

В этом пункте что-то не складывалось. Ведь для того, чтобы человек задохнулся, требуются часы: как же выдерживал сам Реверди? Продолжительность ожидания превосходила — и намного — его способности задерживать дыхание. Внезапно в мозгу Марка словно встала на место последняя деталь головоломки: он вспомнил баллон для погружений, который видел в первой, а потом во второй хижине. Тогда он не обратил на них внимания, но ведь этим баллонам отводилась своя роль. Пока жертва агонизировала, убийца дышал сжатым воздухом, сжимая губами клапан кислородного аппарата.

На этом этапе женщина превращалась в своего рода барометр для определения состава воздуха. По ее конвульсиям, по тому, как она задыхалась, Реверди оценивал содержание кислорода. Каждый ее немой крик, ее хрип становился показателем приближающейся чистоты. Когда жертве оставалось жить лишь несколько секунд, тогда Комнату можно было считать готовой.

Реверди мог переходить к действиям.

Он срывал маску и переставал дышать.

Вот в чем таилась невероятная правда: Реверди не боялся этой камеры смерти, потому что умел задерживать дыхание на долгие минуты. Чистота хижины была «его» чистотой.

Марк еще раз вспомнил слова доктора Норман о том, что место преступления является своего рода продолжением личности Реверди. Тут психиатр опять оказалась права. Комната Чистоты становилась проекцией его тела. Его существо, его сила распространялись до стен хижины.

Да, жертва действительно умирала в «царстве» Реверди. В самом сердце его крепости: в апноэ.

Марк снова представил себе эту картину. Нормального воздуха в хижине уже почти не оставалось, пламя свечек дрожало, женщина теряла силы.

И тогда, перед тем, как ей оставался последний вдох, Реверди хватал свечу и проводил ее пламенем вдоль ран, чтобы растопить засохший мед и открыть их. И одновременно он вынимал кляп изо рта жертвы, чтобы напоследок она могла вздохнуть. Этот метод поражал своей изощренностью: задыхающийся рот и огонь боролись за последние частицы кислорода. Свеча убивала женщину двумя способами: растапливая мед на ее ранах и отнимая у нее воздух…

Марк мысленно остановил прокручиваемую в воображении ленту. Почему Реверди убивал свою жертву дважды? Удушал и обескровливал ее?

Он еще не все понимал.

Тайна раскрыта не полностью…

Он снова сосредоточился и попытался посмотреть на все происходящее глазами убийцы. Он видел на кровь, бьющую из рук, бедер, туловища (теперь он понимал, почему на полу в хижинах стояли налобные светильники: в комнате, где не оставалось кислорода, свечи гасли, и, чтобы наблюдать за делом своих рук до конца, Реверди приходилось пользоваться электричеством). Помимо собственной воли, Марк любовался кровью, льющейся из многочисленных источников, подобно горным потокам. Измученное тело превращалось в кровавый ледник, тающий под пламенем свечей.

Новое озарение: красный цвет. Вот конечная цель ритуала — любоваться алым цветом в абсолютно чистом пространстве.

Наверное, отсутствие кислорода как-то влияет на цвет крови. Гемоглобин должен вступать в реакцию с углекислым газом.

Марку требовался специалист. В голову ему пришло одно имя: Аланг, судебно-медицинский эксперт. Он пошарил в карманах и нашел мобильник, взятый напрокат в Пукете.

Врач ответил сразу. Узнав голос собеседника, он рассмеялся. Эта непосредственность, это веселье покоробили Марка. Он чуть было не разрыдался, но сумел сдержаться, сказав:

— Я звоню посоветоваться. У меня возник вопрос.

— У меня тоже: шотландский трубадур в красном плаще, решивший посвятить себя выращиванию лосося?

Марк вздохнул. Он попытался оторваться от действительности, вызывая в памяти какие-то музыкальные ассоциации. Абсурдность ситуации превосходила все мыслимые пределы.

— Иан Андерсон, из группы «Джетро Талл».

— Я тебя обожаю. Что ты хочешь узнать?

Марк закрыл глаза. Жара становилась невыносимой. По векам стекал пот.

— Представь себе, понимаешь, просто представь, что в помещении, где полностью отсутствует кислород, течет кровь…

— Поточнее. Ты имеешь в виду кровь, хранящуюся в лаборатории, или кровь из раны?

— Из раны. Из тела человека.

— Это имеет отношение к Реверди?

— К кому же еще? Итак, кровь вытекает из ран в спертой атмосфере, где нет кислорода.

— Я не понимаю: жертва в таком случае уже мертва?

Марк чуть было не взвыл, но заставил себя успокоиться.

— Все происходит одновременно: жертва истекает кровью и задыхается. Все происходит в герметично закрытом помещении, понимаешь?

— Продолжай.

— Отсутствие кислорода окажет влияние на цвет крови?

— Скорее всего, да.

— И какого она будет цвета?

— Никакого.

— Что?

— Кровь будет черной. Совершенно черной. Красный цвет гемоглобину придает кислород. Без него кровь становится очень темной. Именно поэтому вены, просвечивающие через кожу, имеют синий оттенок: в венозной крови мало кислорода, и она становится коричневатой. Поэтому и тело задохнувшегося человека сереет. Это известный феномен: его называют цианозом, от греческого «kyanos», что значит «темно-синий». По-моему, в том случае, о котором ты говоришь, кровь должна быть особенно темной.

Марк недоверчиво переспросил:

— Почему?

— Потому что гемоглобин уже не будет реагировать с молекулами кислорода, ни внутри тела, ни вне его. Речь пойдет о чистом дезоксигемоглобине. Кровь потемнеет настолько, что станет практически черной. В Малайзии существует масса легенд, связанных с «черной кровью». Это цвет смерти и…

Он уже не слышал слов Аланга. Ведь он уже давно знал об этом. Гинеколог, с которой он консультировался еще в Париже, сказала: «Темная кровь. Венозная, с низким содержанием кислорода».

Черный цвет.

Черная кровь.

Вот к чему стремился Жак Реверди.

Превратить каждую женщину в фонтан черной крови.

«Цвет Истины, а также Цвет Лжи».

Марк повесил трубку. Его шатало под этим ослепительно-белым солнцем. Перед глазами мельтешили темные пятна. Он почти терял сознание. Правда растекалась по его сознанию, словно тягучий, слишком густой сок, насыщенный доказательствами, логикой, безумием…

Надо привыкнуть к этому сумасшествию.

Ибо оно и было тем преступным импульсом, который он так хотел обнаружить, так хотел изучить.

Скольких женщин убил Реверди, чтобы насладиться зрелищем абсолютной черноты?

66

Бежать.

Бежать с этой тайной.

Марк снова схватил такси и через весь Бангкок помчался в аэропорт. Он ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Его оглушал стук собственного сердца. Он так сильно сжимал сумку, что суставы пальцев побелели. Прочь из этой страны. Прочь от этого кошмара. Унести тайну как можно дальше.

Оказавшись в суетливо-безличной атмосфере аэропорта, он почувствовал облегчение. Это уже шаг к привычной жизни. Он направился было к стойке экономического класса, но передумал. Учитывая его состояние, учитывая, каким сокровищем он располагает, можно позволить себе путешествие по высшему разряду.

Он направился к окошечку «Катай Пасифик», одной из самых престижных азиатских авиакомпаний, и купил билет первого класса. Серьезный удар по его бюджету; не менее пяти тысяч евро за билет в один конец. Но тем хуже — или тем лучше: тем самым он начинает тратить аванс, который собирается содрать с потенциальных издателей. Он рефлекторно прижал к себе сумку. Свой компьютер. Свою книгу. Свое будущее.

С таким билетом он мог пройти в VIP-зону. Огромное помещение с коричневато-золотистой отделкой, строгие линии, полная симметрия.

В этой строгости Марк усмотрел некий символ. Настало время упорядочить, структурировать свои данные. В ожидании посадки он решил доработать окончательный план романа. Теперь, когда известно, к чему он должен прийти, нетрудно выстроить основную сюжетную линию.

Он направился к бару и взял тарелку с закусками. Заказал бокал шампанского и пошел в деловой центр, большую застекленную клетку, где рядами стояли компьютеры, телефоны, факсимильные аппараты.

Он уселся, подключил свой компьютер к розетке. Прежде чем заняться настоящей работой, предстояло еще кое-что сделать. Он соединился со своим сервером «Voila» и открыл главную страницу. Несколько щелчков мышкой, и он отказался от своего почтового ящика. Программа запросила, уверен ли он в своем решении, и сообщила, что в ящике есть одно входящее письмо: без сомнения, Реверди назначал ему последнее свидание, в тюрьме Канары. Марк, не колеблясь, подтвердил отказ и навсегда стер электронный адрес.

Отныне никакие контакты с Элизабет невозможны.

Элизабет Бремен умерла.

Умерла и похоронена.

Через несколько недель придет очередь Жака Реверди.

Его осудят и казнят.

И тогда не останется ничего от этой эпистолярной страсти, от этой большой и поддельной любви. Ничего, за исключением романа, который, если Марк немного постарается, может стать бестселлером.

Но Элизабет заслуживала более торжественных похорон. Он закрыл компьютер, положил его в сумку и с сумкой под мышкой отправился в туалет. Предварительно он взял со стойки бара коробок со спичками. Запершись в кабинке, он пошарил в заднем кармане своей сумки. Именно там он хранил в качестве талисмана фотографию Хадиджи.

Он проверил, нет ли датчиков дыма на потолке, потом, осторожно держа фотографию над унитазом, поджег ее. Он смотрел на огонь, пожиравший глянцевую бумагу, стиравший лицо арабки. Он улыбнулся ей и прошептал:

— Прощай, Элизабет…

Когда упали последние черные хлопья, он спустил воду и вспомнил, что много лет назад уже пережил точно такую же сцену. Тогда, в туалете редакции популярного журнала, он уничтожил свидетельство о смерти леди Дианы. Этот маленький костер стал его прощанием с принцессой и с ремеслом папарацци.

Сегодня в его судьбе совершался новый поворот.

Он расставался с Элизабет, чтобы стать писателем.

Вернувшись в деловой центр, он занялся планом романа. Его поражало собственное спокойствие. На самом деле оно было поверхностным, хрупким. Его по-прежнему терзала тошнота, а чувство тревоги каждую минуту угрожало вырваться наружу долгим криком. Он стал сообщником убийцы. Единственным человеком в мире, знавшим его тайну.

На краткое мгновение Марку захотелось полностью изменить порядок своих действий: возвращение в Малайзию, общение с судьей, свидетельство под присягой, письма в качестве доказательства… Нет, так не пойдет. Он залпом выпил свое шампанское и начал писать. Зачем освещать эти преступления в рамках уже намеченного процесса, если он может сделать из них великолепный триллер?

Он сосредоточился на кратком содержании. Редактирование текста заняло не более часа. Он ни разу не возвращался к написанному. Наконец, он с удовлетворением прочел двадцать страниц. Нет, удовлетворение — это слишком слабо сказано. Он возбужденно смаковал каждое слово в состоянии близком к трансу. У него дрожали руки. Сердце выскакивало из груди. Он совершенно не сомневался в том, что держит в руках «грандиозный» сюжет. Своего рода бобму. Его уверенность подкреплялась тем, что сам он не имел к этому ни малейшего отношения.

На мерцающем экране компьютера ему виделся бриллиант чистой воды. В нем отражалась вся картина безумия Жака Реверди. Он нашел этот бриллиант, отделил его от породы, очистил — и теперь мог любоваться им под любым углом.

В пылу энтузиазма Марк подумал, что может прямо сейчас связаться с издателем. Он знал только одного, занимавшегося хроникой преступлений, когда-то он написал для него немало текстов.

Он порылся в своем почтовом ящике — своем собственном, в ящике Марка Дюпейра, — и нашел адрес издателя.

Он написал несколько сопроводительных строчек, объясняя, что во время поездки по Юго-Восточной Азии он придумал некий сюжет, и перенес краткое содержание будущей книги в электронное письмо. Заканчивалось послание словами: «Может ли это вас заинтересовать?»

Ответ он знал заранее. Он уже приготовился отправить письмо, но тут сообразил, что до сих пор не придумал названия. Не колеблясь, он заглавными буквами набрал перед текстом два слова: «ЧЕРНАЯ КРОВЬ».

Возвращение

67

Когда он открыл глаза, самолет рассекал облака над Парижем.

Марку срезу представились старые пыльные тряпки. Грязь, запахи города сохранились где-то в глубине его глаз, его ноздрей, и ему казалось, что он ощущает их даже в салоне бизнес-класса. Он посмотрел в иллюминатор: в смутном свете зари дрожали крохотные огоньки Иль-де-Франс. Сегодня утром, 5 июня, Марк не мог бы сформулировать даже самую простую мысль.

Он спал всего несколько часов, крутясь с боку на бок в своем кресле. Путешествие было тяжелым. Конечности затекли, ладони горели. Возбуждение, возникшее в VIP-зоне аэропорта, сразу после взлета сменилось тревогой, и ничто не помогало от нее избавиться: ни шашлычки в соусе «сатей», ни очаровательные стюардессы, ни богатый выбор видеофильмов. Марк все воспринимал через призму собственных переживаний. Полет превратился для него в четырнадцатичасовую болезнь.

— Пристегните ремень, пожалуйста.

Марк повиновался. По мере того как он просыпался, мысли вставали на место. Он увидел поднос с завтраком, стоящий на столике возле его кресла. За омлетом и круассанами он размышлял над своими приключениями, своими открытиями, своей книгой. Ему повезло. Он разгадал мысли убийцы. Он проник в самую сердцевину его безумия, как археолог проникает в погребальную камеру пирамиды. А теперь он далеко. За двенадцать тысяч километров от убийцы. В безопасности, в своем городе. Он может распоряжаться своей добычей. Теперь он сможет продолжить свое путешествие мысленно. Он будет следовать своему вымыслу, он углубится в свои исследования, изучит мельчайшие детали, мельчайшие связи вселенной преступника.

Когда самолет коснулся земли, его предчувствие превратилось в уверенность. Ощущение тревоги стало невыносимым, но он знал, что его ждет свет, что истина принесет ему славу, богатство и, наконец, покой.

В шесть утра аэропорт Руасси похож на метафизическую картину Джорджо де Кирико. Огромная пустая ротонда, где существование, кажется, теряет все точки отсчета, всю обоснованность. Огромная пустота в форме ракушки, где постигаешь бесконечную бессмысленность бытия.

Его сумка появилась на транспортере одной из первых — привилегия первого и бизнес-классов. Он схватил ее и вышел в неясный утренний свет. На стоянке такси ощущение, что все вокруг завалено старым тряпьем, стало острее. Из-за тусклого освещения стекла казались пыльными. Вдоль автострады тянулись равнины, заброшенные пустыри, поля сражений, с которых убрали трупы. Возвращаясь из долгих путешествий, на рассвете он часто испытывал это ощущение конца света. Ему казалось, что за время его отсутствия что-то случилось. Атомная война, землетрясение… Стоять остались только рекламные щиты, как последние содрогания разгромленного мира.

Марк смотрел на эти щиты, не видя их. Огромные полотна, растянутые на канатах, колыхались под утренним ветром, как паруса корабля.

И вдруг он крикнул водителю:

— Остановитесь!

Тот подскочил:

— Что?

— Остановитесь!

— Вам плохо? Вы… вас тошнит?

— СТОП!!

Водитель неохотно притормозил и свернул на полосу для экстренной остановки.

— Подайте назад.

— Что-то не так?

Открывая дверцу, Марк простонал:

— Мать твою…

Он выскочил на шоссе, по-прежнему сжимая в руках сумку с компьютером. Ему пришлось пробежать около трехсот метров, чтобы добраться до щита, который он только что заметил. Он миновал его и пробежал еще немного, чтобы разглядеть его получше.

Наконец, задыхаясь, он обернулся.

В четырех-пяти метрах над собой он увидел устремленные к горизонту черные глаза Хадиджи.

Марк не мог отдышаться, сердце выскакивало из груди. Он искал объяснение увиденному в глубинах своего сознания. А между тем дело обстояло очень просто: Венсан славно поработал. За время его отсутствия он сумел получить крупный контракт для начинающей манекенщицы.

За несколько недель Хадиджа стала звездой.

Теперь ее лицо должно было украсить собой многие парижские улицы.

И она этого заслуживала. В его мозгу промелькнуло это абсурдное утверждение. Она была восхитительна. Повернувшись на три четверти, она смотрела на мир горячими темными глазами. В глубине ее аметистовых зрачков таилась мягкость, текучая дрожь, напоминавшая блеск лака. Недоступная нежность, путь к которой преграждали высокие скулы. Это впечатление каменной крепости, надежной защиты усиливалось благодаря черным, зафиксированным гелем, локонам, уложенным, по прихоти стилиста или фотографа на висках и выглядевшим как китайская татуировка тушью.

Фотография была выполнена в золотистых тонах. В цвете было что-то арабское, оттенок хны, замечательно сочетавшийся с худым лицом Хадиджи и ее нарядом — белой приталенной курточкой с воротником-стойкой, с вышитыми узорами, напоминавшими кашмирские мотивы.

Она была похожа одновременно на музу эпохи хиппи и на Бегуму, которая сбежала из дворца своего набоба, прихватив его костюм. В нижней части плаката строгая надпись сообщала название духов — «Элегия», форма флакона напоминала лампу Аладдина.

Марк упал на колени.

Она была восхитительна, а он — он чувствовал себя ничтожным земляным червем.

Его скрутило, он исторг весь свой завтрак: омлет, круассаны, апельсиновый сок. Он еще не мог оценить масштабы катастрофы. Но он уже понимал, что попал в жернова адской машины, повинующейся своему собственному ритму, своим собственным правилам.

Дрожа, шатаясь, утирая губы рукавом, Марк дотащился до ожидавшего его такси. Когда он рухнул на сиденье, водитель, протягивая ему бумажные салфетки, воскликнул:

— Ну, с вами не соскучишься, вы…

— Поезжайте.

— Нет вопросов! Мы тут именно для этого.

Марк больше ничего не слышал, его мозг словно погрузили в вату. Пищевод жгло как огнем, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— У вас есть мобильник?

Водитель усмехнулся:

— Час от часу не легче. Вы что себе думаете? Вы не лимузин себе наняли, приятель, и…

Марк швырнул пригоршню евро на пассажирское сиденье:

— Дайте ваш мобильный!

Водитель бросил взгляд на банкноты:

— Ладно. Не стоит нервничать.

Он порылся в кармане куртки и левой рукой протянул ему телефон. Марк набрал номер Венсана — городской телефон, тот, что стоял возле его кровати. Через восемь гудков великан снял трубку;

— Да?

— Это я, Марк.

— Марк? Ты откуда звонишь? В Париже еще совсем рано, я…

— Я в Париже.

Щуршание простыней, хриплый голос: медведь еще спал.

— Что на тебя нашло?

— Я только что приземлился. Я звоню по поводу рекламы.

— Рекламы?

— Ну да, с Хадиджей.

Голос зазвучал яснее:

— Ты видел? Здорово, а? — Он буквально захлебывался от гордости. — Гениальный ход для первого-то раза, как говорится… Я тебя предупреждал… Эта малышка — это новая Летиция Каста. Видел бы ты цифру в контракте!

— Меня интересует сфера охвата кампании: национальная или международная?

Пауза.

— А что? — спросил наконец Венсан.

— Ответь.

Великан устало вздохнул:

— Поездка тебе не помогла. Национальная. Они проводят крупную кампанию во Франции. Потом посмотрят… Это парфюмерный консорциум. Они запускают пакет и… — Он замолчал. — Я не понимаю: тебе-то что? Ты только что вернулся в Париж и…

— Со стороны прессы: что запланировано?

Венсан снова вздохнул:

— Классический вариант. Женские журналы, еженедельники… Знаешь, твои вопросы — это…

— Реклама появится в зарубежных версиях этих журналов?

— Нет. В этом смысле контракт очень жесткий. Только Франция и франкоязычные территории.

— Точно?

— Я сам составлял контракты. — Он рассмеялся. — Агент, папуля: что ты на это скажешь? Я стал другим человеком. Полная мутация. А ты, что твоя поездка?

Марк, не отвечая, отключился. Они только что проехали Порт-де-Баньоле. Над окружным бульваром — три плаката с силуэтом Хадиджи.

Эта курточка с воротничком-стойкой придавала ей вид прекрасного ангела смерти.

68

— Я вас не понимаю.

Издательством, в которое обратился Марк, руководила женщина.

Рената Санти. Это имя звучало как псевдоним, да оно и было псевдонимом. Рената придумала его в самом начале своей карьеры. Тогда она основала издательство «Санти», потом вышла замуж и создала новое общество под фамилией мужа, «Казаль». Позже, разведясь и продав свою долю в обоих предприятиях, она могла бы снова взять девичью фамилию. Но тогда никто не знал бы, кто она такая. Поэтому она сохранила свое боевое имя и назвала третье издательство именем своего сына: «Лоренцо».

Тут было что терять, и Марк не был уверен в том, что понимает все до конца. Он работал с Ренатой над многими материалами, которые требовалось срочно переписать, чтобы они соответствовали сводкам новостей.

— Я вас не понимаю, — повторила она. — Краткое содержание очень увлекает. Почему вы отказываетесь?

Марк не ответил. Они сидели в кабинете Ренаты, на втором этаже здания с полукруглыми окнами, расположенного в Шестом округе.

— Если вас пугает объем работы, — продолжала она, — я могу дать вам помощников. У нас есть специалисты. Но я знаю, что вы умеете работать быстро и хорошо.

Марк улыбнулся, услышав этот комплимент. Он дождался следующего вторника, 10 июня, после нерабочего понедельника, чтобы сообщить Ренате о своем решении. А тем временем оправдывались его самые худшие опасения: лицо Хадиджи красовалось на всех стенах Парижа. Он ничего не мог поделать с этой кампанией. Только забиться в нору и надеяться, что Реверди не увидит рекламу, например, в каком-нибудь французском журнале.

— Для нашего издательства это счастливый случай, я давно жду чего-то в этом роде. Дать что-то ударное в беллетристическом жанре. Мы могли бы даже успеть к сентябрю, и тогда новый литературный сезон станет нашим.

Марк внимательно смотрел на нее. Удивительная женщина. Скоро шестьдесят, а она по-прежнему носит длинные волосы, очень черные, наверняка крашеные, которые локонами обрамляют белое напудренное лицо. Широкоплечая Рената напоминала рок-певца, тем более что одевалась она всегда в черное. Приглядевшись к темным складкам, наблюдатель с удивлением обнаруживал странное кокетство в этом сочетании совершенно не подходящих друг к другу предметов туалета: легкий жилет, морская блуза, футболка, пиратские штаны, доходящие до щиколоток велосипедиста, обтянутых блестящими колготками. — Если дело в деньгах…

— Деньги тут ни при чем.

Она величественно откинулась на спинку кресла. Полные темно-коричневые губы придавали ее лицу капризное выражение.

— Тогда что же?

— Эта тема меня больше не интересует, вот и все.

— Жаль. Очень жаль.

Она машинально листала заявку, присланную ей Марком из Бангкокского аэропорта. И зачем он поторопился?

— Это гарантированный успех. Не говоря уже о вашем имидже…

— При чем тут мой имидж?

— Вы прекрасно знаете.

— Нет. Не знаю.

— У вас довольно… бурное прошлое. Бывший папарацци. Разгребатель грязи. А теперь — специалист по криминальной хронике. Все это придало бы дополнительную достоверность вашей книге.

— Это не документальная книга.

Она улыбнулась — верхняя губа у нее выдавалась над нижней.

— Конечно. Но совершенно понятно, откуда вы черпали вдохновение.

Кровь застыла у Марка в жилах.

— Что вы имеете в виду?

— Этот убийца-ныряльщик, которого арестовали в Малайзии: вас ведь вдохновил Жак Реверди, верно?

От одного упоминания этого имени у него все внутри сжалось. Как он мог подумать, что никто не заметит сходства?

— Если вы боитесь Реверди, — продолжала Рената, — то скоро от него останется только воспоминание.

Толстуха подтолкнула к нему какую-то газету:

— Это сегодняшний номер «Монд». У Реверди больше не осталось никаких шансов избежать высшей меры. Его адвокат покончил с собой.

Он чуть не упал со стула. Материал занимал левую колонку газеты, на первой полосе. Он пробежал глазами только несколько первых строк. В прошедшие выходные Джимми Вонг-Фат повесился в имении своего отца, в Камерон-Хайлэндс.

Он еще не понимал, как следует отнестись к этому известию. В мозгу проносились вспышки воспоминаний. Бабочки. Оранжереи. Лицо Вонг-Фата — отца, испещренное тенями насекомых, его крик: «Я хочу, чтобы он умер!»

Ему в нос ударил опьяняющий запах мускуса. Рената склонилась над ним.

— Если немного повезет, — проговорила она тихим, низким голосом, — мы смогли бы выпустить книгу к моменту казни…

Марк отшатнулся, стряхнул с себя леденящее оцепенение. Он догадывался, почему адвокат свел счеты с жизнью. Реверди обозлился на него и, без сомнения, отказался от его услуг. Развратный папенькин сынок рассчитывал на «инициацию», а вместо этого вызвал гнев своего клиента. А у этого гнева была одна-единственная мотивация: отсутствие известий от Элизабет.

Ее предательство.

Он не сомневался: ответственность за это самоубийство лежала на Реверди. Он мог убивать на расстоянии. Через стены своей тюрьмы. Хватит ли у него сил, чтобы достать его, Марка?

Он отодвинул журнал к своей собеседнице:

— Мне очень жаль, Рената. Я не стану писать эту книгу.

69

Через неделю он передумал.

Рената звонила ему раз десять. Она повысила предлагаемый гонорар до пятидесяти тысяч евро. Поразительная сумма: Марк ни разу не получил больше десяти тысяч за свои книги. Невероятный гонорар свидетельствовал о том, какие надежды возлагала издательница на будущий бестселлер.

Но на его решение повлияли не деньги.

В течение нескольких дней он пристально изучал информацию о Реверди: после самоубийства Вонг-Фата новостей стало гораздо больше. Он прочел все статьи, все заметки. Он связался со знакомыми корреспондентами и журналистами в Куала-Лумпуре, и словом не упомянув им о том, что сам побывал в Малайзии.

Он даже составил своего рода «мини-досье» на Джимми и раздобыл сведения о его последних часах. Адвокат вернулся к своему отцу, на высокогорье Камерон-Хайлэндс в воскресенье, 8 июня. Повесился он в помещении склада. — Марк прекрасно представлял себе этот склад, заполненный бабочками, скарабеями, скорпионами. Кошмарное место для кошмарной смерти. Он не оставил никакой записки, и никому не удалось найти документы, подготовленные им для защиты Жака Реверди.

Из прочитанного Марк узнал также, что несколькими днями раньше в Канаре был убит начальник службы охраны, некий Раман. По данным малайзийских журналистов, против ныряльщика имелись основательные улики, но никаких доказательств не нашли. Еще один поступок, совершенный в приступе гнева? Нет, в тот момент Жак еще не имел ни малейших оснований заподозрить предательство Элизабет. Более того, Марк вспомнил, что еще 3 июня он предупредил Элизабет о предстоящем «скандале» в тюрьме. Стало быть, он знал о предстоящем убийстве Рамана. Знал, потому что сам и убил его?

Но не это было главным в полученной информации. Жак Реверди не просто шел навстречу смерти: он бежал к ней. Он отказался взять нового адвоката и, как писали «Ньюс страйтс таймс» и «Стар», замкнулся в полном молчании, совершенно не поддававшемся объяснению. Он общался только со служителями культа, посещавшими тюрьму, — с имамами и мусульманскими проповедниками. А тем временем предварительное следствие заканчивалось. И его выводы не оставляли никаких сомнений в полной виновности Реверди.

Следовательно, Марк мог больше не бояться этого чудовища. Совершенно невероятным представлялось также, что он каким-то образом узнает о жульничестве с фотографией. Погрузившийся в молчание, окруженный правоверными мусульманами, Реверди отныне и навсегда был отрезан от внешнего мира.

И тогда Марк решил довести свой проект до конца.

В течение всего лета он работал.

Сначала в своей квартире.

Потом в домике на юге Франции, предоставленном Ренатой.

Благодаря своим записям, точным, сделанным по горячим следам, он быстро продвигался вперед. Больше двадцати страниц в день. Марк писал в состоянии близком к экстазу. Иногда он останавливался, перечитывал готовые главы и сам пугался написанного. Он отождествлял себя с убийцей. Он задерживался на садистских, ужасных деталях преступления. По своей тональности книга напоминала ошеломляюще-откровенный личный дневник. В такие минуты у него в памяти воскресал Патанг и пережитый там кризис, когда он бегал по улицам в поисках проституток…

И все же, несмотря на это отождествление, Марк испытывал разочарование. Он не сумел уловить главного — самой сути криминального импульса. Приносимого им наслаждения. Каким-то образом ему удалось зайти за Черную линию. Но, несмотря на этот успех, он оставался чужд этому желанию разрушения, этой жажде страдания. Он просто приблизился к кошмару, но не понял, не испытал его. Он по-прежнему не ощущал удовольствия от зла, возбуждения от крови. Разве не должен был он радоваться этому?

Напротив, он испытывал странную горечь. Он не выполнил свою миссию. Он не дошел до того предела, до которого должен был бы дойти в память о Софи.

К концу июля он закончил черновой вариант книги.

На два месяца он совершенно отрешился от действительности. Он не заметил ни жары, истерзавшей Европу, ни гибели Мари Трентиньян, убитой своим любовником.

Теперь Марк существовал в ином мире…

Он писал «Черную кровь» — историю убийцы-ныряльщика.

В целом он сохранил сюжет, заявленный в кратком содержании.

Приключения журналиста-одиночки, который идет по следам серийного убийцы, действующего в Азии. Он отступил от подлинной истории Жака Реверди, но сохранил два основных элемента, позволявших провести ассоциацию с настоящим убийцей: действие происходило в Юго-Восточной Азии, и преступник был тренером по дайвингу, мастером глубоководных погружений…

Он точно соблюдал последовательность этапов собственного расследования. Дорога Жизни. Вехи Вечности. Комната Чистоты. Черная Кровь. Что касается атмосферы, ощущений — тут Марку достаточно было переписать свои путевые заметки, сделанные в странах, где он побывал. Он изменил только имена и названия мест.

Чтобы усилить напряжение и добавить некий личностный момент, он придумал драматический контрапункт для своего повествования. В то время как герой вел свое расследование, убийца удерживал в заложницах молодую туристку, собираясь принести ее в жертву. В книге переплетались две точки зрения, две истории, сливавшиеся воедино в момент последней схватки.

Единственным слабым местом книги оставалось событие, которое Марку пришлось выдумывать от начала до конца: психическая травма, пережитая убийцей. Он не знал, почему Жак Реверди превратился в безжалостного хищника, жаждущего черной крови. Точно так же, как не знал, что означала фраза: «Прячься скорее: папа идет!» И почему толчком к пробуждению убийственного импульса служили листья бамбука.

В очередной раз он попытался использовать имевшиеся у него крохи реальной информации. Он представил себе, что в подростковом возрасте убийца нашел труп своей матери, истекшей кровью, — как это действительно случилось с Жаком. Но он придумал, что мать еще была жива. Будущий убийца увидел умирающую мать, и та, гладя его по лицу окровавленными руками, открыла ему имя его отца, жестокого негодяя. Почерневшие, слабеющие руки, ласка которых, легкая, как прикосновение листа, нанесла мальчику двойную травму: отныне трепет листвы был неразрывно связан в его воображении с черной кровью.

Перечитав первый вариант, Марк испытал удовлетворение. Это сочинение нельзя было назвать великой литературой, но в эпизодах, написанных в состоянии экстатического вдохновения, особенно там, где описаны приступы ярости, он сумел выйти за пределы собственного «я». Может быть, он придет к тому, чтобы писать, как Реверди? Или как Элизабет, ставшая провидицей по воле своего создателя?

Он продолжал работать. Он и не почувствовал, как закончилось лето. Он смутно слышал какие-то разговоры о тысячах людей, погибших из-за жары. В газетах он видел фотографии трупов, помещенных в холодильные склады в Рюнжи. Это оставляло его равнодушным. Его голова была целиком занята романом. Он писал, исходил потом, худел и полностью перевоплощался в своих героев,

В начале сентября он закончил книгу. Кирпич в четыреста страниц, который он решил лично доставить Ренате Санти. Он чувствовал невероятную легкость — как в фигуральном, так и в буквальном смысле этого слова: он похудел на семь килограммов. И, несмотря на загар, совершенно обессилел, словно из него выпустили кровь.

Жара немного сдала, но в загрязненной атмосфере города она еще ощущалась как медленное, жаркое дыхание какого-то зверя.

Когда такси свернуло с узких улочек возле площади Сен-Жорж и направилось к бульвару Османн, с городских стен его все так же приветствовало лицо Хадиджи.

Самая длинная кампания за всю историю рекламы…

70

— Это замечательно.

Ренате Санти потребовалось всего два дня, чтобы прочитать рукопись. Она подняла голову, театральным жестом встряхнула длинными кудрями — этакая пародия на Людовика XIV.

— Убийца, ищущий черную кровь, это, знаете ли… Где вы черпаете такие идеи?

Марк скромно пожал плечами.

— Ваше воображение… от него кровь стынет в жилах. Я не льщу вам, это действительно один из лучших триллеров, которые я когда-либо читала. Дружочек мой, поверьте: он станет бестселлером. Как подумаю, над какими жалкими рассказиками мы с вами когда-то работали… Но ничего, мы наверстаем упущенное время!

Марк пребывал в мрачном настроении. Несмотря на эти похвалы, он испытывал смутную грусть от того, что уже закончил книгу. Рената продолжала:

— Нам надо все делать очень быстро. Осуществить прорыв. Тут совсем немного правки. Книга может выйти уже в октябре. Что вы думаете на этот счет?

Марк не ответил: от страха у него подвело живот.

— В этом году начало литературного сезона совершенно неинтересное. А мы произведем фурор! — Она сделала широкий жест рукой, словно раскрывая перед ним сияющий горизонт. — Сначала — рекламная кампания. Афиши. Реклама на радио. Вы знаете, как это делается, правда?

Марк кивнул. Рената говорила прерывающимся голосом, словно задыхаясь:

— У меня уже есть кое-какие задумки… Относительно цвета крови. Обещаю вам нечто пугающее!

Он по-прежнему молчал. Она добавила доверительным тоном:

— Если немного повезет, мы как раз успеем…

— Куда успеем?

— Ну, вы же знаете… Суд над Реверди.

Марк напрягся:

— По-моему, мы с вами договорились. И речи быть не может о том, чтобы как-то связывать книгу с этим делом, ясно?

Рената воздела руки к небу:

— Хорошо-хорошо!.. Но журналисты все равно об этом задумаются. Это будет первое, о чем они вас спросят.

— Значит, я не буду давать интервью.

— Я не знаю, чего вы боитесь, что вас смущает. Во-первых, хищник в клетке. И потом, ваш роман — это же чистый вымысел. Да, правда, в самом начале могут возникнуть ассоциации с Реверди. Но то, о чем вы пишете дальше, это настолько… специфично. Каждый оценит силу вашего воображения.

У Марка пересохло в горле. Хватит ли ему мужества, чтобы врать до конца? Смелости, чтобы защищать книгу другого человека?

— А теперь, — снова заговорила Рената, — за работу. — Она хлопнула ладонью по рукописи. — Я пометила наклейками места, где вам надо еще поработать. Там кот наплакал. А мы пока что займемся обложкой. Через две недели сдадим в типографию!

Марк словно прирос к стулу. При упоминании о Реверди у него внутри все оборвалось. В мозгу всплыло далекое воспоминание. Из тех времен, когда они «зажигали» с Венсаном: они были богатыми, гордыми, полными жизни — и совершенно чокнутыми. Как-то вечером они решили присоединиться к компании, прыгавшей с тарзанкой с моста Шату.

В ту ночь он не захотел отступать. Весь в каких-то пряжках и петлях, он забрался на парапет и встал лицом к пустоте. Еще не прыгнув, он почувствовал, что умирает. В черных волнах, бившихся в сорока метрах под его ногами, отражалась его смерть. И в то же время они притягивали его, заполняли его целиком.

И сейчас у него появилось то же ощущение.

Только сегодня на нем не было ни пряжек, ни петель, ни резинового троса на ногах.

71

— Привет, Элизабет!

Ошеломленный Марк оглянулся. Это имя подействовала на него как удар дубинкой по затылку. Он пересекал площадь Сен-Жорж, когда ему на плечо легла чья-то рука. Ему пришлось напрячься, чтобы узнать окликнувшего его человека через искры, плясавшие у него перед глазами.

Ален.

Парень из почтового отделения.

— Как у нее дела? — со смехом спросил он.

Марк забыл этого человека, в чьих руках некогда находилась его судьба. Ему казалось, что все это происходило сто лет назад. Стоящий перед ним Ален казался еще меньше, чем когда сидел в окошечке на почте. Матовый цвет кожи, волосы, затянутые в «конский хвост», — миниатюрный индеец.

Марк рефлекторно пригладил волосы и попытался придумать ответ, но в голову ничего не приходило. Он даже не знал, говорит ли почтовый служащий об Элизабет как о реальном человеке, или он уже давно понял, что такой женщины не существует.

В конце концов он пролепетал:

— Ну… сейчас все нормально.

Ален лукаво подмигнул в ответ:

— Пусть зайдет за письмами.

— Она… ей пришли письма?

Вьетнамец снова расхохотался:

— Двадцать восемь штук!

Через полчаса Марк вышел из почтового отделения с пачкой конвертов в руках. Ален соблаговолил отдать их ему, хотя срок действия доверенности уже давно истек.

Он остановился, чтобы прочесть надписи на конвертах. На всех стоял одинаковый штемпель, что-то написанное арабской вязью. По всей вероятности, после смерти Джимми Реверди воспользовался для тайной отправки своей корреспонденции какой-то мусульманской организацией. Теперь он лучше понял, почему Жак окружил себя исламистами, как об этом писали некоторые газеты.

Марк посмотрел на даты гашения. В течение почти трех месяцев влюбленный убийца писал по письму каждые три дня. Они были сложены в хронологическом порядке. Он не удержался и вскрыл несколько конвертов прямо на улице.

Первое письмо было датировано 12 июня:

Любовь моя,

Уже десять дней я не получаю от тебя писем. Сначала я волновался. Я испугался, не случилось ли что с тобой на последнем острове. Но нет: до меня дошли бы слухи. Без сомнения, у тебя возникла какая-то техническая проблема. По той или иной причине твои письма до меня не доходят. И я не знаю, получаешь ли ты письма от меня. Для большей уверенности пишу на твой парижский адрес…

Марк сунул листок обратно в конверт. Потом вскрыл следующее письмо. 15 июня. Его взгляд случайно выхватил строчки:

…Я все меньше понимаю твое молчание… Что случилось в Пукете? Почему нет новостей?…

Третье письмо. 19 июня. Тон полностью изменился:

…то, что я принял за техническую проблему, оказалось твоим намеренным отказом от электронного адреса…

Марк пропустил несколько абзацев и прочел:

…Неужели это игра? Если это так, я не могу поверить, что ты не осознаешь ее последствий. Ведь теперь ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что это я устанавливаю правила…

К концу письма убийца смягчился:

…Мне больно, что я больше не могу читать твои письма, но я счастлив, что снова пишу тебе от руки, как в самом начале…

Марк смял письмо. Вытащил конверт, датированный началом июля. Почерк стал менее ровным:

Элизабет,

твое молчание приобретает смысл, который я улавливаю даже отсюда. Четыре слога, произнести которые я отказываюсь. Потому что, и ты это знаешь, они могут повлечь самые решительные последствия. Ты — моя избранница. Та, кого я выбрал. Даю тебе еще одну отсрочку…

Марк снова пропустил середину и прочел самый конец:

…Ты еще можешь написать по моему электронному адресу. Сделай это как можно скорее, пока не стало слишком поздно. Ни ты, ни я не хотим этого.

Он не стал читать другие, более поздние письма. Его била дрожь. Он осмотрелся: прохожие, машины, магазины… Их очертания казались Марку размытыми, как на дне аквариума. Он уже не принадлежал к этому, обычному миру. Отныне он носил красную метку, выделявшую его из толпы, — и эта метка означала приговор.

Он прислонился к стене и попытался рассуждать здраво.

Чего же из происходящего он не сумел предвидеть? Разве он не представлял себе сотни раз эту ярость убийцы? Так чего он боялся? Он в очередной раз приписывал Жаку Реверди сверхчеловеческие способности. Находясь за решеткой, тот не мог сделать ничего. И он даже не подозревал о существовании Марка Дюпейра.

Через несколько недель враг будет мертв и похоронен.

Дело закроют.

Эти рассуждения не принесли ему никакого облегчения. Он прижимал письма к груди. От них необходимо было избавиться. Сжечь их. Уничтожить проклятие.

72

Когда такси выехало из туннеля Дефанс, Марк не узнал ничего. Он ошибся дорогой. Он никогда не найдет здесь пустырей, запомнившихся ему с детства. Нантер совершенно изменился. Столько зданий, и притом таких роскошных, — не удивительно, что стерлось даже воспоминание о заброшенных уголках, которые он искал.

— Куда точно мы едем?

— Давайте прямо, — ответил он водителю. — До площади Ла-Буль.

Он сказал это наугад. Он пытался воскресить в памяти эти кварталы. К северу — район, застроенный башнями, каждый квартал носит свое поэтическое название: «Фонтанелль», «Шанз-о-Мель», башни «Айо», прозванные «башнями-облаками»… Западнее — старый Нантер, с тесно стоящими кирпичными особняками. Дальше, за префектурой и университетом, настоящая «ничья земля», гетто, где пустыри перемежаются с обветшавшими кварталами, заброшенными домами и фабриками. Он стремился именно туда, точнее, в тот, самый известный квартал, который называли «Дурдом».

— А теперь?

Они подъехали к площади Ла-Буль. Раньше ее пересекала эстакада, теперь она была ровной и аккуратной, как городской сквер. Вокруг Марк видел только здания из синеватого стекла, островки зелени, отремонтированные особняки.

— Поезжайте до станции «Нантёр-городская». А там посмотрим.

— А там уже промзона.

О большем он и не мечтал. Теперь он рассматривал улицы, где он рос, где у его родителей была аптека. Сколько лет он не бывал на кладбище Мон-Валерьен, где они похоронены? Сколько времени он не виделся с сестрой? Он никогда не испытывал привязанности к своей семье, к своим корням. И, тем не менее сегодня, когда он хотел затеряться на этой земле, найти тайное убежище во вселенной, он самым естественным образом направился в Нантер.

— Езжайте по бульвару Де-ла-Сен.

— Вы уверены?

— В направлении квартала Комаров.

Это название выговорилось само собой. Последние кварталы перед рекой. Автомобиль проехал под железнодорожным мостом и оказался в неожиданном месте: серые дома, заводы, железная дорога… Марк почувствовал себя увереннее.

— Мне нужен бензин.

Таксист посмотрел на него с подозрением.

— У меня закончился бензин, — пояснил Марк. — Моя машина стоит тут, немного дальше. Найдите заправку.

Такси остановилось у заправочной станции. Марк купил канистру и наполнил ее бензином. И в этот момент разразилась гроза. Горизонт постепенно погрузился в черноту. Тучи сталкивались друг с другом, между ними пробегали всполохи нездорового цвета, цвета кровоподтеков. Марк вспомнил остров мертвых, возле которого его застал муссон во время последней поездки. «Новый знак», — подумалось ему.

Он взял зажигалку с витрины у кассы и заплатил сразу за все. Потом, под начинавшимся дождем, побежал к такси.

— Поехали прямо, а потом — первый поворот направо.

Воспоминания становились более четкими. В детстве он бегал тут с другими мальчишками, тоже из буржуазных семей, в поисках острых ощущений, здесь они дразнили собак и нищих.

Бульвар Де-ла-Сен упирался в пустынную улицу, с одной стороны которой стояли огромные резервуары, а с другой — маленькие домишки, обреченные на снос, с заколоченными окнами. Все как раньше. Двор Чудес без чуда…

Увидев темные кубические строения квартала Комаров, он приказал:

— Остановитесь здесь.

Тон таксиста стал еще более скептическим:

— Предупреждаю: я вас ждать не буду.

Марк расплатился с ним, повторив, что его машина стоит чуть дальше. Когда он вышел, дождь усилился. Тяжелый, темный, маслянистый. Вода смешивалась с красноватой пылью, вздымавшейся под ударами дождевых струй.

Пройдя мимо домов с разбитыми дверями, он углубился в переулок. Он шел минут десять, держа в одной руке конверты, в другой — канистру с бензином. Вдоль глухой стены, испещренной граффити и посланиями эротического содержания. Впереди его ждала серая прибрежная грязь Сены.

Он дошел до красно-белого парапета, на котором кто-то написал маркером, мелким почерком: «Господи Боже, прости меня за все мои грехи…» Очень кстати.

Марк пролез под парапет и подошел к самому берегу. Вдоль него тянулась дорожка для волока — узкая, пустынная полоска земли. Напротив — густой лес острова Сен-Мартен. Такая пустота в центре города поражала: сочетание настоящей деревни и заброшенных промышленных кварталов. Он добрался до нужного места — он был нигде.

Спустившись к самой воде, он прошел еще немного, мимо огромных грузовых причалов. У другого берега стояла проржавевшая баржа, служившая жилищем для бездомных; их собаки выли под дождем. Единственное проявление жизни на километр в округе. Он отошел чуть дальше и увидел «пожарную станцию» — здание без окон, стоящее на сваях, уходивших в воду. Зайдя под строение, он укрылся за одной из свай.

Там он выложил первые письма — те, которые уже прочитал, — на железный лист и полил их бензином. Поджег один конверт, смяв его в виде факела, и бросил его сверху. Пламя вспыхнуло с глухим треском, заплясало над мрачной водой, протекавшей под решетчатым настилом.

Марк смотрел на огонь. Это его участь — сжигать собственные угрызения совести. Свидетельство о смерти леди Дианы. Портрет Хадиджи. Разрушать. Стирать. Устранять. Следы своих поступков и связанные с ними сожаления.

Но на сей раз он не мог с уверенностью утверждать, что огня будет достаточно.

Он уже собирался бросить в огонь последние письма, но остановился. Вскрыл еще одно, датированное концом июля. Дрожащий почерк выдавал волнение:

…четыре слога, которые я все время отказывался произнести, просто чтобы защитить тебя, сейчас взрываются в моем мозгу: пре-да-тель-ство…

Марк вспомнил слова психиатра в Ипохе: «Никогда не предавайте его. Это — единственное, чего он не сможет вам простить». Несколькими абзацами дальше ниже он прочел (от дыма у него слезились глаза):

…Ты сбежала, ты бросила меня. В каком-то смысле я не могу сердиться на тебя за это: какое будущее ждало тебя со мной? Я не сержусь и за то, что ты воспользовалась моим положением — чем ты рисковала, убегая от человека, находящегося за решеткой?

Но есть кое-что, о чем ты, любовь моя, кажется, забыла: ты обладаешь чем-то, что принадлежит мне. Ты должна вернуть мне мою Тайну…

Марк смял листок и кинул его в огонь. В бешенстве он швырнул туда всю пачку или почти всю. Промокший до нитки, он смотрел на клочки почерневшей бумаги, уносимые рекой. Ему тоже хотелось бы погрузиться в этот жидкий огонь, в тяжелый поток, уносивший эти останки в никуда.

У него в руке осталось только два письма. Он открыл одно из них. Наэлектризованный, судорожный почерк. Местами бумага прорвалась.

Ты вынуждаешь меня на решения, которых я не хотел бы принимать никогда. Но, повторяю еще раз, ты унесла нечто дорогое для меня… И у меня есть только один способ забрать это у тебя…

Марк чувствовал, что не может вздохнуть. Удушье давило его, ребра, казалось, вот-вот треснут. Что имел в виду Реверди? Он перескочил через несколько строчек:

…Моя Элизабет… Вспомни цитату: «Эта бумага — твоя кожа, эти чернила — моя кровь». Мы с тобой заключили договор. Так или иначе, но тебе придется соблюсти данную тобой клятву…

Марк швырнул листок с угрозами в костер. Буквы корчились в пламени. Но его уверенность крепла: нет, на сей раз огня недостаточно. Ничто не будет стерто. Ничто не будет забыто.

Последнее письмо. Он бросил его в огонь, не вскрывая. Из головы у него не выходила последняя фраза: «Эта бумага — твоя кожа, эти чернила — моя кровь».

Он не знал когда, не знал как, но он был уверен, что это настигнет его.

Так или иначе, но прольется кровь.

73

Рената Санти все сделала прекрасно.

Вместо того чтобы устраивать литературный коктейль в своем издательстве или в каком-то старомодном ресторане, она сняла на этот вечер новый ночной клуб, «Ле-Ремиз», расположенный на берегу Сены, в последних перестроенных доках у моста Толбьяк. Во вторник, 14 октября, отмечался выход в свет первого романа Марка Дюпейра «Черная кровь», заранее объявленного бестселлером.

Необычность места вполне соответствовала стратегии Ренаты: она хотела подчеркнуть, что не приемлет привычные условности издательского мира. Не скрывая удовольствия, она играла в разрушительницу традиций, публикуя свой триллер в самом начале литературного сезона, открыто афишировала свое намерение сделать из него главное событие этого самого сезона.

До сих пор ей удавалось все задуманное.

Как и было обещано, она сумела выпустить книгу за месяц. Это произвело впечатление на Марка. Ему уже не раз приходилось работать над «горящими» документальными материалами, издававшимися за несколько недель, но он думал, что на издание романа потребуется больше времени. Но не с Ренатой. Текст передавали корректорам по мере того, как он вносил последние изменения.

Одновременно шла работа над обложкой и макетом, — Рената вела наступление на всех фронтах. На каждом этапе она советовалась с Марком, но лишь формально. Он быстро понял, кто здесь хозяин. К концу сентября все было готово. Оставалось только напечатать книгу, а тем временем журналисты уже получили «лучшие страницы» и началась рекламная кампания.

Сегодня вечером можно было судить о результате: еще не поступив в продажу, книга стала событием. О романе писали в газетах, считалось хорошим тоном упоминать этот «детектив» в числе лучших книг нового сезона. Рената потирала руки: пока авторы распихивали друг друга, чтобы попасть в список номинированных на литературные премии, она подписывала заявки и рассылала тираж целыми коробками по крупным магазинам. «Феномен!», «Апокалипсис!» — раскаты ее голоса разносились по всему офису.

Марк чувствовал себя на седьмом небе. Опьянев от успеха, он буквально покачивался на его сладких волнах. Комплименты, лесть, предложения — и чек: он получил вторую половину своего аванса. Теперь, когда книга уже была закончена, первое, о чем он подумал, — возвращение долга Венсану. Таким образом он окончательно ставил точку в деле Реверди.

После мрачного сеанса заклинания бесов в Нантере его тревога улеглась. Суд над Жаком назначили на 5 ноября. Заместитель прокурора допросил убийцу, но тот отказался отвечать — такое поведение сочли особо «отягчающим». Оставалось только провести следственный эксперимент, после чего подозреваемого должны были перевести в тюрьму Джохор-Бахру, где и намечалось проведение процесса. Как писали малайские газеты, судьям потребуется всего несколько дней, чтобы отправить Реверди на виселицу.

Марка успокаивало и еще одно обстоятельство: рекламные щиты Хадиджи наконец исчезли с парижских стен. Кампания в прессе тоже закончилась. В приступе осторожности он проверил еще одну деталь: Элизабет Бремен — настоящая, та, чей паспорт все еще находился у него, — уехала из университетского городка в прошлом июне и больше не появлялась. Захлопнулась еще одна дверь.

Наконец, Марк поспешил продать свой компьютер, воспользовавшись при этом именем прошлого владельца. Ноутбук поменял владельца, но его имя при этом нигде и никогда не фигурировало. Он похоронил прошлое. Оставалось только наслаждаться предстоящим успехом и, может быть, думать о новой книге…

Беззаботной походкой он направился к бару — его бокал уже опустел. Ему нравилось это странноватое место. Что-то вроде склада, с необработанными стенами, с железной арматурой, где музыка звучала, как из железного корыта. Чувствовался запах плесени и водорослей, без сомнения, из-за близкого соседства Сены, лизавшей сваи фундамента. Стоило отойти от жарких юпитеров, как от сырости тебя бросало в дрожь. Он улыбнулся: ему очень нравилась идея немного встряхнуть литературную тусовку, не очень-то привыкшую к подобной атмосфере. Музыка так гремела, что всякая возможность разговоров исключалась. Хороший способ заткнуть всем рот и подавить в зародыше любую критику и злословие.

До бара Марк добрался в состоянии невесомости.

Хадиджа погрузилась в толпу.

Она знала «Ле-Ремиз». Ей ужасно нравился этот базар, куда ее подружки-манекенщицы приходили, надеясь наладить выгодные связи. Приходили в поисках «мужчины своей мечты» — кому-то был нужен «денежный мешок», кому-то просто супер-самец. В этом холодном доке, где стоял шум, как при землетрясении, завязывалось множество полезных знакомств.

Сегодня вечером она тоже кое-кого искала. Она была уверена, что увидит его. В начале лета, узнав, что Марк вернулся из своей поездки, она послала ему приветственное послание по электронной почте. Он не ответил. Она рискнула оставить сообщение на его автоответчике. Никакой реакции.

В конце июля, воспользовавшись фотосессией, она задала Венсану несколько осторожных вопросов. Оказалось, что Марк уединился где-то на юге и заканчивает книгу. Какую книгу? Венсан не знал. Главное заключалось в другом: значит, Марк не виноват. Форс-мажорные обстоятельства. Не надо беспокоить «творца».

Теперь было известно: Марк Дюпейра написал роман «Черная кровь», ставший предметом весьма одобрительных «пересудов». Хадиджа дрожала от одной мысли, что ей удастся его поздравить. Она решила забыть прошлое. Забыть о его неприятном поведении, его молчании, его грубости. Помнить только одно: как он украл ее фотографию прошлой весной… Она столько раз воскрешала в памяти эпизод кражи, что эти несколько секунд в ее воображении истерлись больше, чем видеопленки с египетскими комедиями.

Она проталкивалась через толпу. Ей не терпелось увидеть этого невысокого мужчину, превратившегося в писателя. А разве она сама не изменилась? Каждую неделю она появлялась на глянцевых страницах журналов, выходила на подиум. Ей даже предложили несколько эксклюзивных контрактов с крупными парфюмерными и косметическими фирмами.

Она переехала — четырехкомнатная квартира, которую она выбрала, находилась в том самом доме, где она когда-то прожила три года, как в тюрьме, в комнате для прислуги. Она получила водительские права, а к работе над диссертацией решила вернуться через год. Деньги валялись под ногами: оставалось только нагнуться и поднять их. А Фрейд и Маркузе прекрасно могут подождать.

Да, они с Марком прошли долгий путь.

Теперь настал момент снова встретиться — на вершине.

Но где же он?

Стоя в глубине зала, Марк кивал головой в такт музыке и рассматривал помещение. Над толпой возвышалась эстрада, где то возникали, то пропадали, как в китайском театре теней, несколько танцоров. Можно подумать, что ты в Бали. Колдовскую картину дополняла одна деталь: под ветром от огромных вентиляторов силуэты гнулись, как бумажные фигурки. Справа на эстраде диджей, казалось, протирал локтями диски; сегодня он решил воздать должное восьмидесятым и расстреливал зал записями, изобилующими журчанием старых синтезаторов и пронзительными голосами.

Шампанское начинало действовать. Марк принялся рассматривать людей. Он никого не узнавал. И не случайно: Рената позаботилась обо всем. Она пригласила воротил из книжного бизнеса, персонажей светской хроники. А он ровным счетом ничего не знал о литературной среде и уже давно не следил за событиями в мире звезд.

Но внезапно он заметил знакомое лицо. Потом второе. Потом третье. Так они не договаривались: это были его коллеги. Журналисты, специализирующиеся на криминальной хронике, на происшествиях, фотографы-новостники. Какого черта они тут делали? Он увидел даже Вергенса, а ведь он его не приглашал…

Он пробился сквозь толпу и нашел Ренату Санти — она вела беседы возле стойки бара. Он схватил ее за руку и отвел в сторону.

— Что это за хреновина? — заорал он. — Вы мне говорили о литературном коктейле. А тут весь парижский сброд. Репортеры из хроники происшествий. Мы же договорились — не провоцировать ассоциаций с Реверди!

Рената с оскорбленным видом высвободила

— Я тут ни при чем, уверяю вас! Наверное, просочились какие-то имена, я…

— Вы меня считаете идиотом? Моя книга — это роман. Господи! Это вымысел! Ничего общего с реальными событиями!

Выражение лица Ренаты изменилось, она сложила губы в кислую улыбку.

— Не умеете вы радоваться! Посмотрите на них! — сказала она, в свою очередь беря его за руку. — Они же позеленели от зависти. Вам удалось то, что никому из них и не снилось. Вы сумели превратить свой опыт в этой области в художественное произведение. У вас хватило воображения, чтобы написать роман. Настоящий роман!

У Марка по спине пробежала неприятная дрожь. Он вырвался из рук толстухи и смешался с толпой. Его задевали плечами, локтями, юбками. Он вспомнил таиландские джунгли. Листья бамбука. Золотой мед, тающий на огне, прежде чем нож…

Он поднялся на цыпочки, чтобы увидеть бар.

Стакан, и срочно.

Хадиджа, преодолевая многочисленные препятствия, все еще пыталась пересечь зал.

Она знала многих присутствующих, по крайней мере в лицо. Она узнавала звезд, людей из мира моды, лица, мелькавшие на страницах «Гала» и «Вуаси». Со всех сторон она ловила бесконечные улыбки, действовавшие на нее как разряды статического электричества, и в свою очередь бегло улыбалась всем подряд.

Были тут и интеллектуалы. Философы, социологи, писатели, встретиться с которыми она и не мечтала. Они тоже улыбались ей и тянулись, чтобы чокнуться. Маленький урок: значит, с этими блестящими людьми легче сблизиться, будучи модной манекенщицей, чем дамой-философом. Это подтверждало правильность выбранной тактики. Надо пользоваться своей внешностью как оружием.

Внезапно гигантская тень преградила ей путь, затмив собой все светильники.

— Где ты была? — взревел Венсан. — Я тебя уже десять минут ищу.

В обеих руках он держал по бокалу с искрящимся напитком. Хадиджа прокричала ему в ухо:

— Я любовалась. Здорово, а?

— Гениально. — Он протянул ей один бокал. — Шампанского?

Она никогда не пила. Не из-за своей веры — она не придавала ей слишком большого значения, — а из-за своих родителей, которые значили для нее слишком много. Она помотала головой, потом подумала о Марке.

При мысли, что они снова увидятся, она схватила бокал и опорожнила его залпом.

— Потанцуем?

Третья порция виски.

Со стаканом в руке, прислонившись к колонне, Марк по-прежнему отвечал на улыбки и поздравления кивком головы, но на сердце у него было неспокойно. Хорошо, что музыка не оставляла никакой возможности для разговоров. Он сам удивлялся тому, с какой скоростью его снова охватила тревога. Простой намек на реальные события — суд, Реверди, — и вот он уже дрожит, как эпилептик. Ощущение спокойствия, которое он испытывал последние недели, оказалось лишь тонким слоем лака. Поверхностной пленкой. Жак Реверди так и не покинул его — и никогда не покинет.

К нему склонился какой-то человек:

— Мне все это не по душе.

— Что?

— Я говорю: веселимся от души!

Марк кивнул, с трудом переводя дух. Глотнул еще виски. По мере того как обжигающий алкоголь растекался по венам, музыка, гремевшая в ритме сарабанды, заполняла его, захлестывала с головой.

Еще один из приглашенных дотронулся до его плеча;

— Не хотел бы я оказаться на твоем месте!

— А?

— Не зря мне рассказывали об этом месте!

Марк попятился. Он видел перед собой белые лица — карнавал масок, искаженных ярким светом, лохмотья увядшей кожи, приклеенные к костям. Стробоскопические прожектора меняли выражения лиц, высвечивали отдельные черты, расчленяли фигуры. Он посмотрел на свой стакан — между пальцами пробегали золотые искорки. Он смотрел на него как на талисман, источник своих галлюцинаций, потом отпил еще глоток. Он уже ничего не слышал и начинал погружаться в абсолютный ужас.

И в этот момент он увидел ее.

Ее силуэт колыхался под ветром, поднятым вентиляторами. Ее тело изгибалось, и при этом черные локоны и браслеты на запястьях отклонялись в другую сторону. Казалось, что это движение выделяет, подчеркивает покачивание ее бедер, обернутых в блестящую ткань. Марк представил себе, как через сито просеивают песок, в котором поблескивают редкие крупинки золота.

Он вспомнил художников девятнадцатого века, добавлявших своим моделям один позвонок, чтобы придать их силуэтам большую утонченность, большее изящество. Сколько же позвонков добавили Хадидже? Она его завораживала. Он смотрел не отрываясь, как она покачивает бедрами, опираясь то на левую, то на правую пятку, и казалось, что ее талию обвивает пояс Венеры, а в это время серебряные кольца на ее тонких руках ходили взад и вперед, словно тарелки очень древних весов…

Перед его глазами вспыхнуло еще одно видение. Теперь Хадиджа извивалась, сидя у столба, обмазанного медом, и стягивавшие ее веревки все туже впивались в ее плоть. Когда она напрягала все тело, чтобы вдохнуть, на нем вздувались заклеенные раны. И внезапно ее темная плоть раскрылась сразу во многих местах, из нее хлынула черная тушь, рисуя смертельные узоры на теле…

Марк, опустив глаза, увидел собственное искаженное отражение в своем пустом стакане. Образ этой доводящей до безумия брюнетки позволил ему проникнуть в желание убийцы. Он принес ее в жертву безумцу. И в то же время, в течение нескольких недель, он был «ею», он думал, действовал, писал, как она.

Стакан хрустнул под его судорожно сжавшимися пальцами.

Он тупо смотрел на кровь, текущую по его руке.

Он был «ею».

А теперь он понимал, что любит ее.

С эстрады, несмотря на слепящие прожектора, она увидела маленького рыжеволосого человека, стоящего в дальнем углу. Грустного, как покинутый домовой.

Одним прыжком она соскочила на пол. С трудом удержавшись на ногах, она сумела оценить степень собственного опьянения: высокие каблуки плюс шампанское — дело может кончиться катастрофой. Тем не менее, прежде чем наброситься на свою добычу, она пробилась к бару и выхватила из рук официанта еще один бокал. Подняв его над головами столпившихся людей, она ухитрилась вернуться на прежнее место, не пролив ни капли.

В нескольких метрах от Марка она скользнула за колонну, потом выскочила из укрытия прямо у него за спиной.

— Привет! — сказала она и рассмеялась. Марк, не говоря ни слова, резко обернулся. Казалось, он испугался.

— Все такой же любезный!

Она прыснула со смеху и оперлась на его плечо, чтобы не упасть.

— Я уже давно хочу тебе что-то сказать, — крикнула она ему в ухо. — Ты и правда чего-то боишься!

Она снова хихикнула, потом одним глотком опорожнила свой бокал.

— Ты что, напилась?

— Во всяком случае, я стараюсь! За час мне удалось добраться до бара всего два раза!

Она опять засмеялась, но Марк оставался мрачным. Он схватил бутылку виски, стоявшую на столе, и наполнил бокал Хадиджи, с трудом сдерживая бешенство. Вид этого густого напитка в тонком бокале почему-то показался ей непристойным. Она на минуту протрезвела: все вокруг выглядело каким-то зловещим, гнетущим.

Ее охватило такое чувство, словно она сбилась с курса. Не так она представляла себе их встречу. На глаза навернулись слезы, земля уходила из-под ног. Ей казалось, что здание склада оторвалось от берега, что они плывут по Сене. Она отпила еще один глоток слишком обжигающего напитка и выпрямилась, прислонившись к колонне за спиной:

— А ты знаешь, что нам с Венсаном тоже есть что отметить?

— Что?

— Новую кампанию. «Элегия» по всем направлениям.

Марк схватил ее за запястье, ее браслеты врезались ему в ладонь.

— Надеюсь, не за границей?

Хадиджа вырвалась и опустила глаза: на ее руке остались пятна крови.

— Что это такое?

Марк снова схватил ее за запястье, на этот раз она почувствовала липкую кровь: он поранился. Он прокричал ей прямо в ухо:

— Не за границей?

«Этот парень ненормальный», — подумала она. В одну секунду она его возненавидела.

— Огромная кампания в Азии, милый мой, — бросила она ему в лицо. — Япония, Китай, Таиланд, Малайзия. Раз-два, и готово. А о деньгах я уж и не говорю! — Ее тон изменился, в голосе послышались рыдания. — Марк! Марк! Куда ты?

74

После первого звонка Марк открыл глаза: он лежал в собственной постели. Просто чудо! Он совершенно не представлял себе, как добрался домой. Он поднял руку и увидел, что она забинтована. Второе чудо! Ни малейших воспоминаний о том, что он ходил в клинику или встречался с каким-то врачом в эту кошмарную ночь.

Второй звонок.

Он попытался пошевелиться и понял, что с ним что-то случилось. Его череп — не только костная оболочка, но также и мембрана, и мозг — превратился в камень. Невыразимо тяжелая и твердая голова вжималась в подушку, раздавленная собственным весом. Его шее никогда не хватит сил, чтобы поднять такую тяжесть.

Третий звонок.

Совсем близкий, пронзительный, невыносимый. В его мозгу возник образ Хадиджи. Она танцевала на сцене, ее тело таинственно извивалось. В качестве комментария он услышал, как она говорит, склонившись над ним: «Ты и правда чего-то боишься!»

Четвертый звонок.

Теперь он смог моргнуть. Он возвращался к жизни. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы вспомнить, о какой катастрофе сообщила ему Хадиджа. «Элегию» будут рекламировать в Азии. Кошмар больше не кончится. Лицо Элизабет настигнет Жака Реверди в камере. Не может быть, чтобы это не случилось.

Он предчувствовал ярость Реверди. Он прямо-таки видел, как она просыпается, — так человек в пустыне предчувствует приближение песчаной бури. Темная, ядовитая полоса, медленно застилающая горизонт. Эта ярость скоро обрушится на него и раздавит, как насекомое.

Марку удалось немного подвинуться. Прошло еще какое-то время — бесконечное, — и он переместил центр тяжести вбок и согнулся, как солдат, раненный в живот. Достаточно было этого движения, и по его внутренностям словно растеклась лужа виски. Мало того, что голова как чугунная, так еще и печень взбунтовалась.

Звонки не прекращались.

Он приподнялся на локте, вытянул другую руку. Косые лучи солнца заливали комнату. Который час? Он схватил трубку.

— Алло?

— Вергенс.

Прежде чем дойти до его мозга, голосу пришлось пробиваться через толстый слой тумана. Он вспомнил, что видел Вергенса на приеме. Марк выдохнул:

— В чем дело?

— Надеюсь, я тебя не разбудил? — В голосе слышалась ирония. — Чудесный праздник. Но тебе надо встряхнуться. Для тебя есть работка.

Сознание Марка немного прояснилось. Он сказал без всякого выражения:

— Я больше не пищу для журнала.

— Знаю, приятель, ты теперь важная птица, но тут форс-мажорные обстоятельства. Некролог.

— Кто?

Вергенс вздохнул и замолчал на несколько секунд. Марк вспомнил, что он всегда так вел себя на редакционных летучках — вечно медлил, нагнетал напряжение, прежде чем сообщить информацию. Наконец он произнес:

— Вчера умер Реверди, В шестнадцать часов по малайскому времени. Сегодня ночью сообщили.

Марк соскользнул на пол, ощутил его жесткую поверхность. Реверди не могли казнить, его еще даже не судили.

— Как?

— Дорожное происшествие. Машина, в которой его везли на юг для следственного эксперимента, рухнула с моста. Пробила ограждение и упала в реку.

Марка словно обдало ледяным душем. Теперь он обрел полную ясность ума. Вода могла означать только одно: Жак Реверди жив. Ему удалось кое-как собрать мысли воедино и спросить:

— Тело нашли?

— Еще нет. Только тела охранников. Они обшаривают реку. Но там вроде бы очень сильное течение… Что такое? Ты в порядке?

Марк не сразу осознал, что смеется. Смеется все громче, все откровенней, просто захлебывается от хохота. Все это казалось ему таким комичным… Его история, его ложь, использование чужого имени — и теперь его успех, неизбежный, но уже обреченный стать жертвой его проклятия.

Потому что у него не оставалось ни малейших сомнений; Жаку Реверди удалось сбежать, взяв в сообщники реку.

И теперь он идет к нему.

75

Его первым побуждением было запереться в квартире.

И ждать убийцу.

Весь день 15 октября он просматривал заметки в «Нью страйтс таймс», «Стар» и комментарии разных агентств печати. «Рейтер». «Ассошиэйтед Пресс». «Франс Пресс».

Из того, что он выяснил, складывалась следующая картина: ранним утром 14 октября Жака Реверди отправили из Канары в направлении города Джохор-Бахру для проведения на следующий день следственного эксперимента в Папане, на побережье Китайского моря.

Фургон выехал в шесть утра и направился на юг по скоростной дороге «Север — Юг». Через двести километров, в районе Тангкака, в девять часов утра, при еще не выясненных обстоятельствах, машину резко занесло на большом мосту через реку Муар, Она пробила ограждение и рухнула с двадцатиметровой высоты.

Не оставалось сомнений в том, что водитель и сидевший рядом с ним человек от удара скончались на месте. По первым свидетельствам, машина затонула через несколько секунд и за это время течение уже успело отнести ее на некоторое расстояние. В два часа дня в пяти километрах ниже по течению выловили тело утонувшего охранника, к руке которого был прикован наручниками Реверди. Но где был француз? Почему его не оказалось на другом конце цепочки? Пока еще никто не произнес слова «побег». Продолжались поиски его тела и тела второго охранника. По мнению специалистов, надежд найти их было немного: течение в этом месте очень сильное, к тому же в заводях под мангровыми деревьями водятся крокодилы.

Так говорилось в официальных пресс-релизах. Но Марк отчетливо представлял себе, что произошло в действительности. Каким-то образом Реверди сумел подстроить катастрофу на мосту. Как только машина оказалась в воде, соотношение сил изменилось. Преступник в наручниках стал хозяином положения. Тюремщики, затянутые в свою форму, с пистолетами и цепочками, запаниковали. Вода уже заливала салон, а они только дергались. Через несколько минут все они захлебнулись.

Опытный ныряльщик, напротив, сохранял спокойствие. Он задержал дыхание, замедлил частоту сокращений сердца, позволил воде сомкнуться над своей головой. Потом обшарил карманы окружавших его трупов и освободился от наручников. Открыл дверцу фургона или высадил окно и доплыл до берега. Может быть, за это время он ни разу не высунул голову на поверхность. Сколько времени занял это подводный побег? Три минуты? Четыре? В любом случае вполне реальное время для профессионала его уровня.

Марк совершенно не сомневался: Жак Реверди жив.

А он — он уже мертв.

Он не подходил к телефону. Ни к мобильному, ни к городскому. Вскоре после полудня он ответил только на один звонок — от Венсана. Именно Венсан, вместе с Хадиджей, нашел его на лестнице в «Ле-Ремиз» и отвез в «Скорую помощь» клиники Кошен. Потом привез домой, совершенно бесчувственного, и уложил в постель, как младенца.

Марк поблагодарил его, но ни словом не обмолвился о деле Реверди. Судя по всему, до великана еще не дошли новости. В пять часов, повинуясь внезапному порыву, он ответил Ренате Санти, которая звонила уже пять раз. Он предпринял последнюю попытку избежать катастрофы.

— Надо остановить публикацию, — распорядился он без лишних слов.

— Простите?

— Надо все остановить.

Издательница расхохоталась:

— Вы с ума сошли? Почему?

— У меня есть основания.

— Это из-за смерти Реверди? Честное слово, Марк, я все меньше понимаю…

— Остановите публикацию!

— Это невозможно. С сегодняшнего утра книга уже поступила в продажу.

— Но ведь можно же остановить новые поставки?

— По магазинам уже развезли двадцать тысяч экземпляров. Марк, прекратите это ребячество. Я, в конце концов, рассержусь. Кстати, история с аварией в Малайзии — это просто замечательно. Нас засыпали просьбами об интервью и…

Марк бросил трубку. Он рухнул на пол. И несколько часов сидел там, совершенно раздавленный, слушая сообщения, накапливавшиеся на его автоответчике. Истерические требования Ренаты, повторяющиеся просьбы Венсана, атаки коллег-журналистов и — в довершение всего — неоднократные звонки Хадиджи, интересовавшейся его здоровьем.

Наконец, через задернутые шторы, он увидел, что наступила ночь. Он все еще не шевелился. У него даже не было сил сварить себе кофе. Он попал в собственную ловушку и испытывал от этого своеобразное облегчение. Он знал с самого начала: это все плохо кончится. Теперь оставалось только ждать смерти.

Ему ни разу не пришло в голову собрать чемоданы, попытаться сбежать. Так же, как не пришло в голову обратиться в полицию. Между тем это было бы самым правильным решением. Может быть, он не сумел бы сразу убедить легавых, но ведь он располагал солидным досье — в частности, письмами Реверди. Но эти документы свидетельствовали и против него самого: сокрытие доказательств, своего рода сообщничество… Он снова видел себя откапывающим труп на острове мертвых.

Да, он стал сообщником убийцы. Он мог бы помочь следствию, но ничего не сделал. Он мог бы сообщить дополнительные сведения родственникам погибших, помочь связанным с делом адвокатам, например, Шрекеру, но не пошевелил пальцем. Он предпочел писать свою книгу, не думая ни о процессе, ни о горе семей. Как законченный эгоист. «Пулицеровская премия отбросов» — вот чего он заслуживает. И вдобавок несколько лет за решеткой…

Французский суд уже дважды приговаривал Марка — за проникновение в частное жилище и кражу со взломом. Теперь у него не будет шансов получить условный срок. Тюрьма или смерть: есть ли смысл колебаться?

Конечно нет. Однако, поразмыслив ночью над этим вариантом, он отверг его. Мысль о заключении приводила его в ужас. И он не мог найти в себе силы обратиться в полицию, не имея доказательств. В конце концов, может быть, он все это выдумал. Реверди мертв и, он свободен.

Четверг, 16 октября.

Он промедлил еще один день.

Он вставал с места только ради того, чтобы просмотреть сайты газет в Интернете: ничего нового. Полиция уже вела речь о прекращении поисков.

На следующую ночь, в два часа — девять утра в Малайзии, — его вдруг осенило. Он может действовать. Может, по крайней мере, получить информацию из первых рук, связавшись со знакомыми. Самым естественным образом в его мозгу всплыло имя Аланга.

Голос судебно-медицинского эксперта звучал не так, как обычно. Марк сразу догадался, что ему «кое-что» известно:

— Что происходит?

— Вскрытие водителя фургона. Мне позвонил патологоанатом из Джохор-Бахру… посоветоваться.

— По какому поводу?

— Там есть… одна деталь. Водитель не утонул. И не разбился при падении.

— А что с ним случилось?

— У него в затылке нашли иглу от шприца. После анализа в спинном мозгу также обнаружили пузырьки воздуха. Ему вкачали воздух между шейными позвонками. Смерть, наверное, наступила мгновенно.

Марк помнил, что Реверди пристроился на работу в тюремной медчасти. Имел ли он доступ к шприцам?

Он спросил:

— Он мог дотянуться до затылка водителя?

Аланг запнулся. Потом произнес без всякого выражения:

— Реверди везли не в обычном фургоне, а в специально оборудованном автомобиле, где водителя от задних сидений отделяет только решетка. Он мог воткнуть иголку через ячейку и спровоцировать аварию. Эта информация еще конфиденциальна, но…

Марк оборвал предостережения Аланга — они поняли друг друга. Он поблагодарил и обещал перезвонить. Сомнений в побеге больше не оставалось.

Осознание этого подействовало на него как электрошок.

На рассвете пятницы он решил перейти к действиям. Не убегать. Не обращаться в полицию. Встретиться с Жаком Реверди лицом к лицу.

И прежде всего, попытаться угадать, что он будет делать.

Сколько времени потребуется ему, чтобы добраться до Европы?

У обычного беглеца было мало шансов остаться не замеченным в Малайзии. Но Реверди прекрасно знал страну и говорил по-малайски, Кроме того, он отлично ориентировался и в соседних странах — в Таиланде, Вьетнаме, Бирме — и, безусловно, знал, как пробраться туда тайком. С другой стороны, этот человек находился в состоянии постоянной готовности ко всякого рода неожиданностям. У него наверняка имелись заранее продуманные запасные планы.

Марк взял карту Юго-Восточной Азии и попытался представить себе маршрут преступника, прикидывая при этом, сколько времени у него уйдет на все перемещения. Он провел пальцем вдоль реки Муар. Реверди мог добраться морем до Индонезии. Он мог также отправиться к югу, в направлении Сингапура, — но это Марк считал маловероятным: слишком близко от Джохор-Бахру. Он мог вернуться в Куала-Лумпур и затеряться в городе…

Сам не зная почему, Марк склонялся скорее в пользу версии побега в соседние страны, туда, где Реверди мог скрыться в джунглях.

Потом он вернулся к туристическим объектам. Дерево прячется среди деревьев. Белый — среди белых. Международные отели, клубы, тур-операторы… Реверди мог воспользоваться заранее заготовленными документами — паспортом и правами на чужое имя, — взять наличные деньги и раствориться среди других иностранцев.

Сколько же времени потребуется ему, чтобы выехать из Малайзии? Два или три дня, не больше. Потом он может вылететь из Бангкока или Ханоя в какую-то европейскую страну. В Бельгию, Голландию. В Великобританию. В Германию. Потом добраться до Парижа поездом или на машине. В отличие от банального беглеца, который не двинулся бы с места, пока все не утрясется, Реверди перейдет к действиям безотлагательно. Еще до того, как малайские власти поймут, что он сбежал.

Три дня в Азии, еще три дня в Европе, прежде чем он въедет во Францию под новым именем. То есть примерно шесть дней.

Жак Реверди сбежал четырнадцатого октября.

А сегодня уже семнадцатое.

Оставалось три дня, чтобы приготовиться.

Но к чему?

Он еще подумал.

Что сделает Реверди прежде всего, оказавшись в Париже?

Ответ простой: отправится по адресу Элизабет.

Почтовое отделение на улице Мпполит-Леба, в Шестом округе, куда он писал ей до востребования.

Марк схватил куртку и выбежал на улицу.

Надо предупредить Алена.

И защитить его.

76

— То есть как это — его нет?

Марк совершенно взмок: он бежал до самой почты. Теперь он вглядывался в лицо женщины, сидевшей на месте Алена:

— Он в отпуске?

Служащая почты все время морщила нос, поправляя сползавшие очки. Ее лицо выражало одновременно удивление и недоверие.

— Его нет, и все тут.

— Он болен?

Она смотрела на него через две прозрачные преграды: свои очки и стекло стойки.

— Почему столько вопросов?

От Марка требовалась молниеносная реакция. Ни в коем случае нельзя упоминать о корреспонденции «до востребования» на имя Элизабет Бремен, да и вообще о чем бы то ни было, связанном с почтой. Его озарило.

— Это по поводу воскресной службы. Я хозяин помещения, где они проводят богослужение.

Марк много лет жил в доме на улице Монтрей, по соседству с католической вьетнамской церковью.

Ее устроили в помещении простого склада, где по воскресеньям собиралась община. Взгляд женщины прояснился.

— В Ванве?

Марк попал в точку, но чересчур далеко заходить не следовало.

— Нет. Я имею в виду приход на улице Монтрей. Там назначена служба. Но возникли осложнения. Мне надо переговорить с Аленом. У вас есть его координаты?

Женщина протянула ему бланк для заказного письма:

— Напишите ему записку на обороте. Я передам.

— Я должен сам с ним поговорить!

— Это невозможно.

— Почему?

Ее нос снова сморщился, как лоскуток ткани.

— У него сегодня диализ.

Марк смутно припоминал, что Ален неоднократно шутил по поводу своих проблем со здоровьем и своих «промываний». Тогда Марк не понял, в чем дело. Честно говоря, он его даже не слушал.

— Процедуру проводят в больнице?

— Нет. В квартире. Гемодиализ на дому. У него есть все необходимое.

— Дайте мне его адрес.

— У меня его нет.

— Хотя бы его фамилию. Я не знаю его фамилии!

Почтовая служащая колебалась. Марк стукнул кулаком по стойке и воскликнул:

— Боже ты мой: сто вьетнамцев завтра приедут зря!

Видимо, ее тронули нотки искренности в его голосе.

— Его зовут Ален Ван Ем.

Марк схватил ручку, прикрепленную цепочкой к подставке, и переспросил:

— «Нем» или «Ем»?

— Очень смешно.

Марк бросил на женщину такой взгляд, что она подалась назад.

— Я не шучу. Скажите по буквам.

— В-а-н, потом Е-м. В два слова. Он живет где-то в Тринадцатом округе. В китайском квартале.

Марк бегом бросился к двери. На пороге остановился, охваченный внезапными сомнениями:

— Никто не приходил за корреспонденцией на имя Элизабет Бремен?

— Впервые слышу это имя. — Она снова наморщила нос, очки поползли вверх. — При чем тут ваша история с церковью?

Марк выскочил на улицу. От ужасного парижского воздуха у него кружилась голова. Словно его оглушила вся эта ложь. Этот страх. Эти проносящиеся во весь опор автомобили. Он сунул руки в карманы и отправился на поиски бара. Зайдя в первый попавшийся, он, не останавливаясь у стойки, заказал эспрессо.

Потом он спустился в подвал и зашел в телефонную кабинку. Под столиком лежал справочник. Он листал страницы, стараясь дышать помедленнее. Нарыв тревоги разрастался в душе, готовый вот-вот прорваться криком.

Не нравилось ему это отсутствие Алена Ван Ема, пусть даже в связи с диализом. Только не сегодня. Вот:

Ален Ван Ем

70, улица Жавело

Башня «Саппоро»

Вперед, в китайский квартал.

В час дня он добрался до нужного места.

Страх не отпускал его. Пот покрывал все тело, как пленка воды, просачивающаяся под комбинезон ныряльщика и согревающая кожу. Но в данном случае возникало ощущение тонкой ледяной корки.

Он почти бежал к башне. По мере приближения она все росла, закрывала собой горизонт. В ее тени он потерялся, как Иона в чреве кита.

Он толкнул первую, стеклянную дверь и тихо выругался. Он не знал кода, чтобы пройти во вторую дверь. Пришлось ждать, потеть, ходить кругами по тамбуру, пока не появился какой-то старый китаец.

В вестибюле он чуть было не заорал во все горло, увидев почтовые ящики, занимавшие целую стену. Он заставил себя проявить терпение и стал методично читать все имена, ряд за рядом, начиная слева. В середине четвертого ряда он нашел того, кого искал: двенадцатый этаж, квартира 12238.

Он вызвал первый из четырех лифтов, но оказалось, что он останавливается только на нечетных этажах. Он нажал на другую кнопку. Опять невезуха: этот поднимался сразу на двадцатый этаж.

Какая-то адская башня. Наконец Марк нашел правильный лифт и вошел в него.

Двенадцатый этаж. Марк шел по коридорам, рассматривая совершенно одинаковые красные двери. Номера были написаны наверху справа: 12236… 12237… 12238. Марк оперся рукой на притолоку, чтобы перевести дух. Потом позвонил.

Ответа не последовало.

Он приложил ухо к двери. Ни звука. Он позвонил еще раз. Может быть, он застал его в разгар «промывания»? Резкий спазм сдавил горло. Он постучал в дверь кулаком, потом уставился на замок. Простая цилиндровая модель.

Он положил руку на уровень задвижки и надавил. Косяк поддался: не заперто. Марк вытащил из кармана простую визитную карточку и просунул ее под язычок замка. Одновременно он надавил на дверь плечом и приподнял ее с петель. Замок открылся.

И тут же ему в нос ударил специфический запах.

Смесь пищи и металла.

Кровь.

Он подумал о гемодиализе. Он представлял себе, в чем суть этой процедуры: очистка крови больного путем пропускания ее через несколько фильтров. Если Ален делает это сегодня, не удивительно, что в квартире так воняет. Однако страх не проходил. Он вошел в прихожую. Сердце отбивало четкий ритм, все громче и громче, как в «Болеро» Равеля.

Он увидел маленькую, похожую на кукольную гостиную. Полосатые обои. Диван с обивкой в цветочек, низенький столик, безделушки в горке. Книги в одинаковых обложках, явно приобретенные по почте. Он пошел по коридору. Налево — кухня. Направо — спальня. Все пусто. В глубине, через полуоткрытую дверь, виден белый кафель: ванная комната.

Теперь запах приобрел остроту свежей краски.

Все датчики его чувств словно вспыхнули ярко-красным светом.

Он кончиками пальцев толкнул дверь, и тут ему пришлось прислониться к стене.

Да, Ален действительно делал сегодня свой диализ.

Но ему основательно помогли провести эту процедуру.

Голый вьетнамец был привязан к медицинскому креслу бельевой веревкой и телевизионным кабелем. Тут же находилось все необходимое оборудование — длинный шланг, кварцевые счетчики и два насоса: аппарат для фильтрации крови.

Шланг, выходивший из вены у сгиба локтя вьетнамца, перерезали и отвели к сосудам, стоявшим у его ног, словно собираясь наполнить их. Бутылки из-под соевого соуса. Из-под кисло-сладкого соуса. Из-под минеральной воды. Все они были наполнены до краев блестящей вязкой кровью.

Марк отступил в угол, выложенный кафелем.

Ему придется серьезно пересмотреть свои планы.

Потому что Жак Реверди уже в Париже.

Он представил себе, что тут происходило. Задавая вопросы, убийца прижимал пальцем конец перерезанного шланга. Если Ален не отвечал, он убирал палец и наполнял один сосуд. Следующий вопрос, следующий сосуд. И так далее.

Но Реверди сделал и кое-что похуже.

Получив ответы на свои вопросы, он засунул шланг в горло Алена, вынудив того пить собственную кровь. Почтовый служащий захлебнулся ею. Еще свежая кровь вытекала у него изо рта, из носа, из ушей. Голова раздулась, щеки вот-вот лопнут, виски набухли.

Подойдя поближе, Марк понял, что аппарат все еще работает: последние граммы крови, подгоняемые давлением, проникали в мозг Алена. Его лицо могло взорваться в любой момент.

Марка поражало, что он еще способен четко мыслить. Если он еще стоял на ногах, то только потому, что время поджимало. Что мог рассказать вьетнамец? Да почти ничего, разве что за письмами для Элизабет Бремен приходил мужчина. А что касается всего остального, Ален знал только имя Марка. Он всего раз попросил его паспорт, когда составлял «договор о переадресации» восемь месяцев назад. Сомнительно, что он хоть что-нибудь запомнил.

Значит, у Марка появилась отсрочка. Он осторожно попятился, пытаясь вспомнить, не трогал ли он тут чего-нибудь. Нет. Старый рефлекс взломщика — никогда не оставлять следов.

На пороге ванной он подумал, что следовало бы выключить аппарат, чтобы избавить Алена от последнего надругательства. Он вернулся было обратно, но, увидев многочисленные кнопки, замер на месте. Он понятия не имел, как работает система, и при мысли о том, что он может сделать что-то ужасное — например, повысить давление, вызвав тем самым взрыв черепа, — предпочел отказаться от своего намерения.

Пройдя через гостиную, он открыл входную дверь, натянув рукав на ладонь, и выглянул на площадку: никого. Прежде чем сбежать, он попытался вспомнить молитву — хотя бы несколько слов, — чтобы попросить прощения у Алена.

И не сумел.

Он ушел, оставив вьетнамца на милость его давления.

77

Из осторожности он спустился на один этаж по лестнице. На одиннадцатом этаже вызвал лифт и, зайдя в кабину, рухнул на пол. Он скорчился в углу, прижавшись спиной к железной стенке, и расплакался. Он пропал и практически уже мертв, он знал это. Он даже не пытался представить себе, какие страдания его ждут.

На пятом этаже двери открылись. Марк еле-еле успел вскочить на ноги. Вошли два подростка-китайца, они смеялись и курили. Марк прижался к задней стенке, пытаясь сдержать всхлипывания и не дышать. На нижнем этаже мальчишки вышли, даже не взглянув на него. Он подождал, пока двери не закрылись. Лифт спустился еще ниже. Оказалось, что в этой гигантской башне было два нижних этажа.

Когда двери открылись снова, он оказался в торговой галерее, выходившей в открытый сад. Он сделал несколько шагов и вытаращил глаза. Всего один этаж — и вот он уже в Гонконге или в Пекине. Вокруг мелькали только китайские лица. Все говорили по-китайски. На красных, синих, желтых неоновых вывесках плясали иероглифы. В воздухе плавали запахи пищи, приправленной чесноком и соей.

Марк еле шел. Какой-то человек толкнул его. Он отлетел к витрине магазина компакт-дисков и DVD. На экране мелькали кадры какой-то слащавой мелодрамы. Он стоял как парализованный, расставив руки.

Потом, с великим трудом, он пошел дальше; его преследовала резкая высокая мелодия песенки. Зрение служило ему ровно настолько, чтобы он не натыкался на препятствия, но он не различал ни лиц, ни предметов, попадавшихся на его пути. Он шел вперед, как лунатик, не осознавая ни одной детали, которая могла бы связать его с действительностью. Его просто ошеломило это внезапное возвращение в Азию.

Вдруг он понял, что стоит на одном месте. Несколько экземпляров одной и той же книги гордо смотрели на него с подставки, установленной в витрине. Красный заголовок на черном фоне обложки: «ЧЕРНАЯ КРОВЬ». В другом пространстве и времени Марк почувствовал бы себя счастливым или хотя бы взволнованным этим зрелищем.

Но сейчас он не испытывал ни счастья, ни волнения.

Только ужас.

Интересно, прошел ли Жак Реверди через эту галерею, выйдя из квартиры Алена? Видел ли он книгу? Сколько времени ему потребовалось, чтобы все понять? Марк не сомневался, что почтовый служащий назвал его имя. Теперь, благодаря роману, Реверди знал и фамилию.

Сколько времени остается у него, чтобы исчезнуть?

Час? Два?

Марк бросился бежать по коридору. Но уже через два шага его подстерегал новый удар. Удар под дых. Из витрины парфюмерной лавки на него смотрело лицо Хадиджи.

Качаясь, он подошел поближе. Картонный плакат на подставке. Марк никогда в жизни не заходил в парфюмерные магазины, поэтому он и не знал, что рекламная кампания «Элегии» в местах продаж потихоньку продолжается.

Встретился ли уже Реверди с Элизабет в одной из таких витрин?

Он снова попытался бежать, но обложка его книги и плакаты с портретом Хадиджи преследовали его. Он казался самому себе охотником, попавшим в собственный капкан, его ногу защемили стальные челюсти.

Он резко обернулся: ему почудилось отражение человека с бритой головой в витрине. Человека, который мог оказаться Реверди. Нет, никого. Во всяком случае, никого с европейской наружностью.

В этот момент его словно ударило молнией.

Его губы произнесли против его воли:

— Хадиджа.

78

По дороге на улицу Жакоб Марк, не переставая, звонил Венсану. Никто не брал трубку. Даже автоответчик не включался. Это не означало, что фотографа нет. Наоборот, во время работы он отключал и мобильный, и городской телефоны. Марк подгонял таксиста, но в ответ получал только вздохи и замечания по поводу того, что «двжение в Париже становится все дерьмовее».

Марк погрузился в свои мысли, а все его мысли сводились к одному: спасти Хадиджу. Надо ее спрятать, защитить и каким-то образом все объяснить ей. У него было много поводов для паники, но самым сильным оставалась перспектива этого объяснения.

Как рассказать ей всю правду?

Такси не двигалось. Пробка на бульваре Сен-Мишель. Он еще раз попробовал набрать номер Венсана. Тщетно. Он был уверен, что великан знает, где найти Хадиджу. Кроме того, он собирался предостеречь и самого Венсана — пусть будет начеку. Марк прослеживал путь убийцы: увидев плакаты, он свяжется с парфюмерной компанией или с рекламным агентством. Несколько телефонных звонков, и он выяснит координаты Венсана, а то и самой Хадиджи.

Машина стояла на месте. Марк заплатил водителю, объяснив, что дальше пойдет пешком. Тот проворчал: «Да здравствует солидарность». Марк пробежал бульвар, свернул направо, на улицу Медичи, пошел вдоль Люксембургского сада. На углу улицы Турнон в его мозгу вспыхнул образ Ренаты Санти. Он на ходу набрал ее номер.

— Марк! Ну где же вы? Я уже три дня…

— Я видел книгу.

— Вы довольны?

Она говорила с придыханием, от этого всегда казалось, что она торопится. Марку надо было продолжать игру, протянуть еще несколько реплик:

— Супер.

— Но вы не ответили на просьбы о…

— Рената, я должен вас кое о чем попросить.

— Говорите. После первых откликов, полученных мною из магазинов, ваше желание для меня — приказ.

— С вами никто не связывался по поводу книги? Кто-нибудь странный?

— В каком смысле странный?

Марк понял, что идет по неверной дороге. Реверди никогда не покажется ни странным, ни подозрительным. Напротив. Тем не менее он продолжал:

— Я не знаю. Журналист, которого не знают ваши пресс-атташе. Кто-нибудь, кто хотел бы, по той или иной причине, связаться со мной. Никаких звонков такого типа?

— Нет.

— Никого подозрительного перед вашим офисом?

— Вы начинаете меня пугать…

Марк бежал по улице Бонапарт.

— Послушайте! Если действительно хотите доставить мне удовольствие, уезжайте из офиса и отправляйтесь в какое-то спокойное место, только не к себе домой. И главное, сегодня не ночуйте дома.

— Да в чем же все-таки дело? Марк, вы меня действительно беспокоите.

— Я все вам завтра объясню. Честное слово. Но сегодня вечером сделайте, как я вам сказал, ладно?

— Ну, хорошо… — Ее дыхание стало совсем тяжелым. — Довольно оригинальная просьба, но ладно… Знавала я чудаков, но вы на первом месте!

Марк положил трубку, он уже добрался до улицы Жакоб. Он повернул налево, подошел к двери. Сердце бешено колотилось. Ноги дрожали. Внешне студия выглядела как обычно: большие окна, затянутые шторами. Он протянул руку к звонку.

И рука повисла в воздухе.

Стеклянная дверь была открыта. Марк почувствовал, что у него по-настоящему отнимаются ноги. Он покачнулся и прислонился к стене. У него внутри словно что-то треснуло. Как будто лопнула кость, и по всему телу пробежали трещины.

Жак Реверди опередил его.

И может быть, он еще здесь…

Он вспомнил, что в ста метрах, на улице Аббей, находится комиссариат полиции. Но тут же подумал о Венсане и повернулся к двери. В конце концов, это он во всем виноват. Он, и только он, несет за все ответственность.

Он бесшумно толкнул дверь. В студии стояла тишина, как в святилище. Все шторы задернуты. Свет шел только от нескольких светильников под потолком. Сделав два шага, он утвердился в своих догадках: Реверди побывал здесь.

Пол усеивали сотни фотографий. Убийца перевернул кверху дном архивы Венсана, чтобы найти снимки и координаты Хадиджи Касем, она же «Элизабет Бремен».

Но было кое-что и похуже.

Венсан сидел за выключенными юпитерами в своем кресле на колесиках, которое Реверди поставил в центре подиума. Марк видел спину толстяка, его опущенная голова была обращена к разноцветным экранам, затягивавшим стену до самого пола. Его поза не оставляла никаких сомнений: тело уже остыло. Вокруг него ровным полукругом были разложены бесчисленные фотографии.

Марк приблизился, чувствуя себя скорее мертвым, чем живым. В его голове, как в темной комнате, проносились картины разрушения.

Венсан, как и Ален, был совершенно голым, но это была нагота размера XXL, в каком-то чудовищном варианте. Складки плоти, выступающие из-под витков клейкой ленты, которой он был примотан к креслу. На этом теле, напоминавшем тело кита, виднелись многочисленные раны. Не такие, какие Реверди наносил убитым им женщинам — тонкие, аккуратные, без изъянов. На сей раз он резал как попало. Яростно, по-варварски, глубоко. Судя по следам крови, забрызгавшей все в радиусе двух метров, на сей раз Реверди метил не в вены, а в артерии. Сильный кровоток под большим давлением.

Тем не менее, заметил Марк, вначале Реверди заклеивал раны скотчем. Он снова прибегнул к своему кровавому шантажу, он «выпускал сок», только услышав ответы на свои вопросы. С каждым отказом, с каждой паузой он срывал самодельную повязку, открывая шлюз перед смертью.

Подойдя еще ближе, Марк отметил странную деталь. Длинные волосы полностью закрывали опущенное лицо, но некоторые пряди казались жесткими и скрученными, как дреды жителей Ямайки. Осторожно, очень осторожно Марк просунул руку под подбородок Венсана и поднял его голову.

Убийца вырвал глаза фотографа и воткнул в пустые глазницы размотанные пленки. Еще секунда, и Марк понял, что голова трупа была установлена в специальном положении. Это лишенное глаз лицо «смотрело» на что-то, находившееся за спиной Марка.

Он обернулся и увидел следы крови вокруг больших бумажных экранов. Не колеблясь, он сорвал эти экраны, и перед ним предстало послание убийцы.

На последнем, фиолетовом экране тот написал кровью своей жертвы:

ВИДЕТЬ НЕ ЗНАЧИТ ЗНАТЬ

Марк попятился и наткнулся на труп. Комната покачнулась, и он понял, что теряет сознание. В последний момент он ухватился за волосы своего замученного друга. Это прикосновение заставило его заорать, заорать животным криком, который он сдерживал с того момента, как увидел Алена. Он кричал не останавливаясь. Согнувшись пополам от бешенства, от страха. Он кричал, срывая связки.

Потом он упал на колени и зарыдал над разбросанными по полу, склеившимися от засохшей крови фотографиями.

Именно в этот момент он понял суть послания.

На всех снимках была запечатлена только одна модель — Хадиджа.

Дал ли Венсан ее адрес?

Без сомнения. А что еще ему оставалось? Ничего. Он ничего не знал. При мысли о бесполезных пытках, которые ему пришлось вынести, Марк снова почувствовал, как в нем поднимается волна рыданий — но сдержался.

Может быть, он еще успеет спасти Хадиджу.

Он встал, подошел к столу и позвонил с городского телефона Венсана. Номер мобильного Хадиджи был занесен в память. Она не ответила. Марк подумал о Марине, ее личной визажистке. Ее номер также хранился в памяти телефона. Он взяла трубку на третьем звонке:

— Марк! Как дела?

Он бросил взгляд на пустые глазницы Венсана, на кровавую надпись, на склеенные кровью фотографии Хадиджи. И сказал:

— Нормально.

— А чего звонишь?

Он повернулся спиной к страшному зрелищу и сказал как можно более твердым голосом:

— Я ищу Хадиджу.

— Ох-ох-ох… — прокудахтала визажистка.

— Ты знаешь, где она?

— Тут, рядом со мной. Ты звонишь в разгар сессии.

Он почувствовал, что от облегчения у него в груди, очень глубоко, что-то обмякло.

— Вы где?

— В студии Дагер.

— Адрес?

— Улица Дагер, дом 56, но…

— Я сейчас буду.

— Сессия не закончилась, я…

— Я сейчас буду.

Марк хотел было положить трубку, но потом спросил:

— Ей сегодня вечером кто-нибудь звонил? На мобильный?

— Понятия не имею. А что?

— Слушай меня внимательно. До моего приезда пусть она не отвечает на звонки. Пусть не слушает сообщения. Пусть никто, кроме членов съемочной группы, к ней не подходит. Ясно?

Марина захихикала:

— Ты требуешь эксклюзива? Она будет в вос-тор-ге!

79

Подиум фотостудии окружали зеркальные экраны. Благодаря высоким полотнищам алюминиевой фольги все помещение заполнялось изломанными отблесками, шелестом, как в космическом корабле.

Эти мерцающие декорации, судя по всему, создавали много технических проблем. Пять ассистентов бегали взад и вперед, и ни один из юпитеров не был направлен прямо на подиум, установленный под острым углом, чтобы добиться умеренного освещения.

В студии царила тишина, как в операционной. Профессиональная съемка. Собрание экспертов. Стараясь не привлекать к себе внимания, Марк приблизился на несколько шагов, до границы ослепительного светового пятна.

Хадижа находилась там, в этом белом свете, одна.

Одетая в комбинезон из серебристой сетки, она напоминала внеземное существо, только что прилетевшее с планеты Совершенство. Планеты, все обитатели которой обладали безупречными пропорциями.

Где каждое движение струилось, как поток прозрачного льда.

— Хорошо. Теперь вернемся к прошлой позиции. Свет в порядке?

Марк вздрогнул. Голос фотографа, просто отдававший команды в полумраке, напомнил ему погибшего друга. Сколько раз он приходил в его студию… Венсан руководил съемкой своих знаменитых «размытых» кадров, сопровождая их дурацкими философскими комментариями. Венсан хохотал, откупоривая банку с пивом. Венсан вынимал сомнительные фотографии из кармана мятых брюк. Марк задержал дыхание, чтобы не разрыдаться. Потом сосредоточился на Хадиже, чтобы больше не думать о «брате», умершем по его вине.

Она стояла, положив руки на бедра, расставив ноги, похожая на девушку Джеймса Бонда семидесятых годов. Казалось, она сопротивляется белому ореолу, окутывавшему ее, скрывающему очертания ее тела.

— Теперь сделай шаг вперед. Повернись в три четверти. Вот так. Улыбнись. Понахальнее…

На светлых губах появилось требуемое выражение. Эта улыбка выдавала нечто прямое, острое, глубинное, какой-то забытый, унаследованный от предков настрой. Подобно зондам, погружающимся в недра Земли и находящим там карманы, наполненные еще трепещущими, первобытными жидкостями.

— Супер. Теперь повернись лицом. Чуть-чуть нагнись.

Хадижа повиновалась. Ее спина изогнулась. Это движение могло бы быть вульгарным, завлекающим, но в нем чувствовалась естественность, присущая всему существу Хадиджи, от улыбки до кончиков пальцев. Марк топтался на месте: ему хотелось пересечь площадку, схватить ее за руку и убежать вместе с ней. Надо спрятать это сокровище, пока еще не слишком поздно.

Прозвучал громкий щелчок аппарата, после него — свист вспышки, лотом треск перематываемой пленки. Щелчок. Свист. Треск… Трехчастный ритм. И в то же время — похоронный звон. Образ Венсана снова терзал его память. Он повернулся спиной к свету: на сей раз он чувствовал, что вот-вот взорвется. Или он расплачется, или его вывернет наизнанку. Или и то и другое.

— Хорошо. На сегодня хватит!

Марк стоял прислонившись к стене, все так же согнувшись пополам, когда вдруг ощутил сильный аромат, в котором мешались запахи сухих красок и сладких масел. Он повернулся: к нему приближалась Хадиджа. В комбинезоне из мерцающей сетки, одновременно нереальная и слишком настоящая.

— В списке возможных посетителей ты значился последним.

Она не выглядела удивленной, Марина предупредила ее.

— Что-то срочное? — продолжала она, упираясь руками в бедра.

— Я думал пригласить тебя на выходные.

— Это смело.

Он попытался улыбнуться, но смог только страдальчески сморщиться. Он видел, как вокруг плеч Хадиджи мелькают какие-то черные тени.

— Я… я просто хотел показать тебе одно место, которое очень люблю. Недалеко от Парижа.

— Когда?

— Сейчас.

— Час от часу не легче! Великий писатель похищает молодых девушек.

Насмешливая ирония перерастала в сарказм. Марк решил пойти по другому пути — по пути оскорбленной гордости.

— Слушай, — сказал он быстро, — я действую под влиянием импульса. Мне и так нелегко. Если не хочешь, пусть все остается как есть. Никаких проблем.

Она покачала головой. Черные локоны струились вокруг ее лица.

— Подожди меня. Я возьму вещи.

80

Марк прекрасно помнил это место.

Гостиничный комплекс в усадьбе недалеко от Орлеана, состоящий из замка и подсобных помещений, посреди парка площадью в несколько десятков гектаров. В бытность свою папарацци он часто рыскал возле этого отеля. Тайное убежище для избранных, куда известные люди приезжали предаваться внебрачным радостям, подальше от нескромных глаз. В то время ему бывало достаточно подмазать нескольких парней из обслуги, и он получал регулярную информацию о приезде «звездных» парочек.

Ему повезло, что у Хадиджи была машина, — он пригласил ее за город, будучи «безлошадным». Молодая женщина с явным удовольствием управляла своим «рено-твинго» с учебным знаком на заднем стекле. Она объяснила, что совсем недавно получила права: это была ее первая далекая поездка!

В пути Марк пытался поддерживать разговор, но страх, смущение, страдание настолько перепутались в его сознании, что ему не всегда удавалось закончить фразу. Он наладил правое боковое зеркало так, чтобы самому следить за дорогой сзади.

На случай, если кто-то будет их преследовать. Хадиджа настолько сосредоточилась на управлении, что не заметила этого.

Они съехали с автострады на шоссе местного значения. Несмотря на спускавшуюся ночь, Марку не составило ни малейшего труда найти дорогу. Наконец, после очередного поворота, он увидел впереди стену владения, посеребренную лишайниками, полузакрытую деревьями, а потом через листву показались и две башни замка.

«Твинго» въехал в ворота и оказался во дворе, посыпанном гравием. Увидев фасад, увитый плющом, Хадиджа восхищенно присвистнула. Несмотря на свое состояние, Марк чувствовал очарование молодой женщины: каждое произнесенное ею слово, каждый ее жест свидетельствовали о естественности, об удивительной свежести, что совершенно не вязалось с созданным ею образом царицы Магриба. Чем больше он узнавал ее, тем дальше отступало ощущение, что он имеет дело с неприкосновенной святыней. Перед ним была прежде всего молодая женщина, жизнерадостная, образованная, не лезущая за словом в карман и носящая свою красоту словно легкий плащ, который она забыла скинуть.

Когда Хадиджа, подбадривая себя ругательствами, припарковала машину (этот процесс сопровождался скрипом тормозов, а мотор несколько раз заглох), они вышли из машины и осмотрели подсвеченное строение. Основное здание представляло собой большой серый замок в форме подковы, а в бывших конюшнях, слева от него, размещались конференц-залы и ресторан. Вдоль всего жилого корпуса, по второму этажу, шли окна номеров. Напротив, в парке, укромными островками стояли бывшие хозяйственные постройки, в которых теперь располагались отдельные апартаменты. Марк немного расслабился: здесь, окруженный стенами замка и столетними дубами, он впервые за весь день почувствовал себя в безопасности.

Внутри здания, в холле, впечатление солидного сельского благополучия усиливалось. Стены, выложенные крупным камнем, толстый ковер на навощенном деревянном полу, выпуклые железные решетки. Теперь Марк опасался только одного — чтобы портье или служащий на этаже не узнал его и не начал пересказывать сплетни, которые некогда интересовали «охотника за скальпами». Но нет: персонал сменился, и их воспринимали как обычную пару, решившую позволить себе провести выходные при свечах.

Марк выбрал два смежных номера, с дверью между комнатами. Он договаривался, стоя подальше от Хадиджи, чтобы не выглядеть бедным соблазнителем, плетущим свои сети. Какой-то крохотный участок его сознания, еще свободный от страха, протестовал против этой ситуации: Марк понимал, что выглядит как воскресный бабник, расставляющий ловушку секретарше.

Осмотр комнат только усугубил это ощущение. Кровать с балдахином, бархатное стеганое покрывало, мини-бар, уставленный бутылками с шампанским: арсенал охотника. Марк не осмеливался взглянуть на Хадиджу. Он сгорал от стыда.

Как только служащий вышел и Хадиджа устроилась в своем номере, Марк обшарил свой от пола до потолка. Это было смешно: не мог же Реверди спрятаться в шкафу. Но он подсознательно готовился к худшему. Он посмотрел в окно направо, на стоянку. Ничего особенного. Ни одной новой машины, ни одного посетителя, никаких быстро пробегающих теней.

Марк посмотрел на часы: половина девятого. Сейчас они пойдут ужинать. Тогда он поговорит с Хадиджей. У него не оставалось выбора. Как она отреагирует? Потребует ли она, чтобы они обратились в полицию? Без сомнений. Другого решения и не могло быть: он сам был в этом убежден.

Но вначале надо все объяснить.

Сегодня же вечером.

Хадиджа молча изучала меню.

На самом деле уголком глаза она наблюдала за Марком. В других обстоятельствах она бы расхохоталась. Одно только убранство стола заслуживало отдельного описания: по пять приборов каждого вида, свечи, казалось, отрегулированы по яркости, все столики отделены друг от друга ширмами, создающими интимные альковы.

Да, при других обстоятельствах она живот бы надорвала от смеха. Но не сегодня вечером: ведь этот жалкий ужин, эти дешевые декорации, эту безвкусную западню ей приготовил не кто иной, как Марк. И с самого отъезда из Парижа его поведение было насквозь фальшивым. Это приглашение, это внезапно изменившееся отношение к ней, этот нарочито жизнерадостный тон. Несмотря на все усилия, он казался чужим всему происходящему.

Чего он искал?

Зачем привез ее сюда?

Еще неделю назад одна мысль о возможности такой поездки привела бы ее в восторг или в смятение — но теперь все изменилось. И все после той мучительной вечеринки, безумного коктейля, где ее доморощенный герой, со своей окровавленной рукой и дикими манерами, показал себя во всей красе. В нем ощущалась какая-то жесткость, какая-то тайна, проникнуть в которую не мог никто и ничто. Человек, защищенный непробиваемой броней. Одинокий, отчаявшийся, непонятный. Сегодняшний вечер только подтверждал это ощущение.

Она решила идти напрямик:

— Ты хочешь мне что-то сказать, да?

Она уже задавала ему этот вопрос в машине, но ответа не получила, Он опять принялся лавировать.

— Нет, — улыбнулся он. — Или, вернее, да, но не сейчас. Что ты выбрала?

Он говорил голосом соблазнителя, с каким-то подтекстом. Господи, да за кого он ее принимает? Она чувствовала, как под столом он барабанит каблуком по полу. Она снова уткнулась в меню и буркнула:

— Я не разбираюсь в этих штуках.

Марк шутливо предложил:

— Не хочешь попробовать «фарандолу из морских гребешков, в соке из красного мяса гребешка, приправленную маслом цитрусовых»?

Она улыбнулась.

— Или «сюпрем из пулярки с гарниром из ее сочных синих ножек»?

Она подхватила:

— Я лучше возьму «дубовые грибы шитаке в кокотнице».

— Я тебя понимаю. Но не забывай об «эндивии, припущенном в молодом вине».

— Не говоря уж об «утиной колбаске в слоеном тесте»!

Они расхохотались. Словно по волшебству, они почувствовали себя сообщниками. Их объединила очевидность, ясная, сверкающая. Как отсрочка неминуемого. Как глоток спиртного в окопе. Она сразу почувствовала, что долго это не протянется.

И действительно, лицо Марка внезапно застыло и побелело как мел. Перед ней возникло лицо покойника, неподвижное, отсутствующее, не принадлежащее этому миру.

— Извини, — бросил он.

И резко встал из-за стола.

Сомнений быть не могло.

В окне он увидел его. Бритая голова. Удлиненное серое лицо. Огромный рост. Точно, это он. Реверди. Марк пересек зал ресторана. Он не знал, что будет делать, — у него даже не было оружия. Но он хотел знать наверняка.

Он остановился на пороге, словно на краю пропасти. Осмотрел освещенный квадрат двора. Внимательно изучил серые камни, вдохнул свежий запах сырости, прислушался к шелесту листвы. Ничего. Он попытался проникнуть взглядом дальше, в темноту. Никого. Сельская ночь, не более и не менее угрожающая, чем все остальные.

На его плечо легла рука.

Он обернулся, вскрикнув, поскользнулся на ступеньках и стал заваливаться назад. Ему чудом удалось сохранить равновесие и занять оборонительную позицию в свете фонаря. К нему приблизился широко улыбающийся человек:

— Мне так неприятно! Я напугал вас. Я — директор отеля.

Марк попытался что-то сказать — и не смог.

— Не бойтесь: наша стоянка охраняется днем и ночью.

Он с трудом понимал, о чем говорит этот человек. Несмотря на то что он был тепло одет, его била дрожь. От выступившего пота лицо покалывало словно булавками. Он снова попытался заговорить: безрезультатно. Директор последовал за ним во двор, по-прежнему говоря что-то непонятное. Наконец Марк пробормотал: «Очень хорошо, очень хорошо», — и, опустив голову, вернулся в зал, по дороге чуть не сбив с ног официанта.

Он снова сел за столик. Его так трясло, что он не чувствовал ни рук, ни ног. Конечности, казалось, отделились от тела и в то же время страшно болели. Марку пришли на ум солдаты, страдающие от фантомных болей в ампутированных руках и ногах.

— Что происходит? — спросила Хадиджа. — Можно подумать, ты увидел призрак.

— Ничего. Срочный звонок. Все в порядке.

Пытаясь успокоиться, он снова схватил меню, но сразу же положил его на место. Руки дрожали, как крылышки насекомого. Он подсунул ладони под ляжки и сосредоточился на названиях, плясавших у него перед глазами.

О боже! Надо нее с ней поговорить!

— Тебя не будет раздражать, если я оставлю дверь открытой?

Вопрос был нелепым, как и все остальное в этот вечер. В ее жизни не было более абсурдного ужина. Беседа, не успев начаться, умирала, а воцарявшаяся тишина оказывалась тяжелой, как надгробный камень. Она не понимала, что происходит. А ведь когда-то она так мечтала об этом свидании…

Она прошла в ванную комнату и посмотрела на себя в зеркало. На лице еще оставались следы макияжа после съемки. Она задумалась. Не предполагается ли, что сегодня ночью они займутся любовью? Очередная нелепость! А она согласится? Нет. Безусловно, нет. Впрочем, за ночь ее настрой может сильно измениться. Ее охватила тревога: она открыла сумочку. Она не захватила ни своих таблеток, ни какого-нибудь крема. Если что-то произойдет, как же она выпутается?

Она пустила воду в ванну, потом вернулась в комнату. Ее обстановку можно было воспринимать только с юмором. Огромная кровать, накрытая стеганым бархатным покрывалом. На стене гобелен, представляющий галантную любовную сцену. На подушке даже лежат две красные розы со стеблями, сложенными крест-накрест.

Вода текла по-прежнему. Она не слышала звуков из соседней комнаты. Она повесила плащ в шкаф и решила раскрыть постель.

Прежде чем отодвинуть покрывало, она подняла розы.

Вопль настиг Марка, когда он смотрел во двор.

Одним прыжком он пересек комнату и увидел окаменевшую Хадиджу — высокие каблуки, вздернутые плечи, уставившуюся на покрывало. Он тоже посмотрел и почувствовал, что внутри у него все перевернулось.

Глаза.

На стеганом покрывале лежали глаза.

Марк знал, откуда они взялись. Пустые глазницы Венсана. «ВИДЕТЬ НЕ ЗНАЧИТ ЗНАТЬ». Он увидел также две брошенные на постель розы. Кровавые дорожки протянулись от лепестков к глазам. Они были спрятаны внутри цветков.

Жак Реверди желал им всего доброго.

По-своему.

Марк бросился к входной двери и запер ее на два оборота, потом побежал в свой номер и тоже запер дверь. Вернулся к Хадидже и обнял ее. Она так дрожала, что казалась совершенно невесомой, бестелесной.

Повинуясь какому-то импульсу, он оглянулся на кровать. На краю простыни он увидел следы крови. Это не были брызги, отлетевшие от лепестков. Ему припомнились экраны в студии и предупреждение Реверди. И сейчас послание было неполным.

Не колеблясь, он схватил одеяло и верхнюю простыню. Сдернул их одним движением, сбросив на пол алые розы и глаза.

На простыне острыми колючками ощетинились кровавые буквы:

«ПРЯЧЬСЯ БЫСТРЕЕ: ПАПА ИДЕТ».

81

— Да что происходит?!

Не отвечая, он схватил ее за руку и буквально сорвал с места. Хадиджа еле успела схватить сумку из ванной комнаты, пока он отпирал дверь. Они бегом спустились с лестницы, потом пробежали через вестибюль под изумленным взглядом портье.

На пороге Марк резко остановился. Осмотрел освещенный двор. Автомобили на стоянке. Шумящие деревья. Позади них темнота, казалось, стала еще гуще. Марк задержался глазами на машине Хадиджи. На какое-то мгновение ему захотелось броситься в нее и вернуться в Париж. Но может быть, Реверди заминировал машину. Или ждет их внутри. Он посмотрел на толстый дуб. Его уверенность куда-то исчезла: а вдруг он там, за серебристым стволом. Потом он увидел двери конюшен, погруженных во мрак. Он был везде. Исходящая от него угроза заполняла все их жизненное пространство.

Остаться в гостинице? Вызвать полицию? Подняться и запереться в номерах до утра? Перед глазами Марка пронеслась картина: глаза, скатывающиеся с кровати, надпись неровными коричневыми буквами: «Прячься быстрее: папа идет». Бежать. Надо бежать. Главное — не оставаться в замке.

Он сжал руку Хадиджи и бросился вперед. Издалека доносились раскаты грома. С каждой секундой мрак все сгущался, давил все больше. Они пробежали вдоль стоянки. Марк всматривался в каждую машину, в каждый сантиметр ночи. Добежав до угла здания, он увидел тропинку, уходившую в темноту.

— Сними туфли, — приказал он.

Они бежали среди деревьев, теней, шорохов. Деревенская ночь. Внешний мир, на который ты смотришь дрожа через окошко натопленного домика. Квинтэссенция мрака, с которой, слава богу, не приходится иметь дело. Но они уже не созерцали ее из окна: они вошли в нее. Они бежали через этот мир, топтали его, нарушали его покой. Нарушали, как священное табу, преступить которое не осмелился бы никто другой.

Под их ногами трещали ветки. Они обдирали кожу о колючие кусты. Они спотыкались о корни. Они бежали вперед, не зная куда, не разбирая направления. Над их головами ветер раскачивал вершины деревьев, шелестели листья, ветки стегали темный свод неба.

— О, черт!..

Они оказались перед волнующимися зарослями ивняка. Он вспомнил про бамбук. Он представил себе, как эти листья гладят кожу убийцы. Как ветки внезапно касаются его лица, искаженного ненавистью. Марк представил себе, как он останавливается, наслаждаясь нежностью этого прикосновения, и чувствует, как постепенно, под влиянием этой ласки растений в нем зреет жажда преступления…

— Не сюда, — прошептал он.

Он еще сильнее сжал руку Хадиджи и повернул влево, через поле. Она следовала за ним без единой жалобы. Он подсознательно гордился ею — ее молчанием, ее отвагой.

Теперь они бежали по открытому пространству, шлепали по грязи, проваливались в борозды, проложенные на поле. Они преодолели вспаханный участок, добежали до кустарника, снова углубились в лес. Марк проклинал эту враждебную местность, разбуженную ветром, ожившую под дождем. Но он не осмеливался ни остановиться, ни оглянуться. Они неслись без оглядки в самом прямом смысле этого слова.

Когда он увидел амбар, то понял, что это то самое место. Или убежище, или тупик. Либо Реверди потерял их, и тогда они могут дождаться утра в этих стенах, либо он шел по их следам и все закончится в глубине хлева. Он снова потянул Хадиджу за руку. Он слышал, как она тяжело дышит, задыхается, но она ни разу не издала ни единого стона.

Он высадил дверь ударом плеча. Несмотря на вонь, от которой сжалось горло, несмотря на леденящий холод, он почувствовал, что успокаивается. Спрятаться под этой крышей, дождаться утра: о том, что будет дальше, он не задумывался. Мрак был почти полным. Они погрузились в застоявшуюся затхлую атмосферу, чувствуя под ногами утоптанную землю, усеянную засохшим навозом, вокруг них вдоль стен поднимались горы сырой соломы.

Марк закрыл дверь — и стало совершенно темно. Он подумал, не осталась ли случайно у него в кармане зажигалка, которой он воспользовался на пустыре в Нантере. Но в этот момент во мраке вспыхнул огонек. Блеснули кудри Хадиджи: у нее была своя зажигалка. Через несколько секунд огонек превратился в настоящий костер. Марк едва не закричал, но Хадиджа опередила его:

— Только не говори, что нас засекут.

Марк застыл с открытым ртом, но потом улыбнулся. Она права. Что он знает о законах охоты? О правилах ведения войны? На улице лило как из ведра. Тучи такие низкие, что дым, выходящий из окна, которое Хадиджа как раз очищает от соломы, сразу смешается с ними. Она вернулась и села у огня. Марк тоже подошел поближе: она подбрасывала в костерок самые сухие лепешки навоза.

Несмотря на зарождающееся тепло, она все еще дрожала. Он снял куртку и накинул ей на плечи — это была та малость, которую он мог для нее сделать. И тут же он встал. В голове гудело от самых разных мыслей. Надо приготовиться к осаде. Организовать сопротивление. Но как? У них ничего нет. Ни оружия, ни средств защиты, ни еды…

— Сядь. От твоей беготни меня мутит.

Марк замер. Его удивил властный тон, но еще больше — спокойствие ее голоса. Невероятно: она не боялась. Он упал на землю напротив нее. Между ними потрескивал костер, на лепешках навоза трепетали короткие, нервные язычки пламени странного зеленоватого оттенка.

— Я слушаю, — сказала она. — Я хочу знать все.

Он рассказал ей обо всем. О краже паспорта. О первых письмах. Об украденной фотографии. О пакте, заключенном с Реверди. О своем путешествии по «Черной линии», между тропиком Рака и линией экватора.

А потом о тайне черной крови.

Он постарался описать каждую деталь, ведь он до сих пор находился под впечатлением от ритуала убийцы. Разрезы. Мед. Герметично закупоренная комната. И заключительный аккорд.

Хадиджа сидела молча, обхватив руками колени, упершись в них подбородком. Она, не отрываясь, смотрела на бегающие огоньки. В ней чувствовалось что-то, поддерживавшее ее мужество и дававшее ей силы вынести все это. Словно бы это была уже не первая ее битва. Марку на ум пришли «женщины с ящиками» с полотен Дали, скрывающие свои тайны в складках собственного тела. Где спрятан секрет силы Хадиджи?

Он продолжил. И перешел к настоящему. Побег Реверди. Убийство Алена Ван Ема, единственного, кто был связан с Элизабет и адресом почты «до востребования». Ярость убийцы, увидевшего лицо Хадиджи на рекламе духов и роман «Черная кровь» в витринах книжных магазинов. Марк попытался объяснить, что он хотел избежать других катастроф, спасти Венсана, защитить ее саму… Поколебавшись несколько секунд, он рассказал о самом страшном: о смерти фотографа.

Хадиджа содрогнулась, но не отвела глаз от огня. Она не задавала вопросов, но он понял, что в ней что-то рухнуло. Марк говорил дальше. Он не хотел ничего скрывать от нее. Он описал муки Венсана. Фонтаны крови. Вырванные глаза — глаза с одеяла. Растоптанные фотографии Хадиджи. И надпись на стене: «Видеть не значит знать».

И теперь Реверди был где-то здесь, недалеко от амбара.

Движимый одним желанием — отомстить.

Хадиджа по-прежнему молчала. Марк посмотрел на часы. Час ночи. И по-прежнему никто на них не нападает, нет никаких тревожных признаков. Может быть, они обманули его? Он расслабился. Теперь его окутывало тепло. К запаху горелого дерьма привыкнуть можно. И к ожиданию смерти тоже.

— Ты не сказал мне самого главного, — вдруг сказала Хадиджа. — Зачем все это? Зачем эти поиски?

Марк пролепетал несколько слов, пытаясь объяснить свое расследование. Он остановила его:

— Почему ты не рассказываешь мне о Софи?

Он подскочил, как будто ему в глаз попала искра:

— Откуда ты знаешь о ней?

— От Венсана.

Он заговорил медленно, усталым голосом. Значит, ей известна главная часть всей истории. Его шепот смешивался с потрескиванием пламени:

— Я два раза сталкивался со смертью. С кровавой смертью. Два раза — это слишком много для нормальной жизни. В первый раз мне было шестнадцать. Мой лучший друг, музыкант, вскрыл себе вены в туалете лицея. Его звали д'Амико. Лучший гитарист, какого я знал. И это я его нашел. Во второй раз это была Софи. Ее… Ну, в общем…

Он задохнулся. Хадиджа пощадила его:

— Венсан мне рассказал. Но зачем так реагировать? Зачем идти по следам зла, вместо того, чтобы постараться забыть?

— Эти два случая вызывали у меня влечение к смерти. Смерть меня гипнотизирует. И главное, я хочу знать, хочу понять. Смерть д'Амико не имеет ничего общего с преступной мотивацией, но она стала как бы преамбулой. Преддверием ада. Тело Софи стало апофеозом. Вопрос открытый, как зияющая рана. Как такое возможно? Как человек мог сделать такое? Я воспринял эти события как перст, указующий на меня. Я был выбран, избран для того, чтобы понять исконную природу насилия. И я думаю, что где-то в глубине души я испытываю какие-то угрызения совести.

— Угрызения совести?

Марк ответил не сразу. Он затронул самые глубокие струны своего естества. То, о чем он никогда еще не говорил вслух,

— Когда я нашел тело моего друга, а потом тело Софи, я потерял сознание. Я убежал от этого мира. Я говорю не о коротком обмороке. Это была настоящая кома. В первый раз — неделя. Во второй — три недели. Вроде бы такое бывает при тяжелых потрясениях. Но эта кома вызвала ретроградную амнезию.

— То есть?

— Из памяти стерся сам момент обнаружения тел и часы, которые предшествовали ему. Как будто мое сознание смазали в двух направлениях, в смысле времени, понимаешь?

— Чего я не понимаю, так это твоих угрызений.

Марк почти кричал:

— Но я не знаю, чем занимался непосредственно перед тем, как они умерли! — Он ударил кулаком по своей ладони. — Может быть, я мог как-то предотвратить эти события… А может быть, я сам их спровоцировал. Сказал что-то резкое д'Амико или мог остаться с Софи, но не остался… Не знаю. Боже мой, я даже не помню последних слов, которые мы сказали друг другу…

Хадиджа молчала: потрескивал огонь, шли секунды.

— В любом случае, — отрезал Марк, а он понимал, что сейчас он несколькими словами должен описать свое предназначение, — я был в долгу перед ними обоими, я был обязан провести это расследование ради них. Их смерть — это черная страница в моей памяти. Я должен был узнать что-то о смерти, о крови, о зле, чтобы как-то восстановить забытое. Я не знаю, кто убил Софи. Его следов так никогда и не нашли. Но по крайней мере, я приблизился к силе зла, убившей ее. Эта сила заключена во всех убийцах, и я смог увидеть ее изнутри.

Хадиджа выпрямилась. Казалось, его последние слова о чем-то напомнили ей.

— А эта надпись на простыне, в гостинице: «Прячься быстрее: папа идет», что она значит?

— Не знаю. Эта та часть сущности Реверди, которая осталась скрытой от меня.

— А почему он написал ее в виде угрозы?

— Понятия не имею. Или нет, тут вот что; я думаю, что перед тем, как убить нас, он хочет открыть нам последнюю истину. Это сумасшедший, ты понимаешь?

Она не ответила. Она пристально смотрела на Марка, опершись на руки сзади, втянув голову в плечи. Ее золотые зрачки плясали под ресницами, словно она фотографировала каждую деталь его лица.

Потом она взглянула в окошко, окаймленное соломой: занималась заря.

— Мы пойдем в полицию. Моли небо, чтобы нас посадили в тюрьму и тем самым защитили. И самое главное, моли небо, чтобы тебя не отправили в психушку.

82

Она ехала, судорожно вцепившись в руль.

Марк предложил, что поведет сам, но она отказалась — это ее машина, и за рулем будет она. И точка. Впрочем, он был не в лучшей форме, чем она.

В шесть утра они покинули свое пристанище и выбрались на ровный утренний свет. Они шли напрямик через поле, растерянные, перепачканные, промокшие от росы. Два заблудившихся парижанина, поддерживающие друг друга в незнакомой сельской местности. Жалкое зрелище. Тем более что гостиница оказалась в нескольких сотнях метров от их убежища; ночью, в грозу, они просто бегали по кругу. Жалкое зрелище.

Служащие гостиницы воздержались от комментариев. Марк и Хадиджа выглядели как пара, пережившая очень, очень тяжелую ночь. На пару, ссорившуюся до рассвета и возвращавшуюся в Париж зализывать раны. Мрак поднялся в номера, у нее не хватило духа пойти с ним. Он «прибрался» и спустился — бледный, замкнутый, загадочный. Он оплатил счет, после чего они сели в машину. Все очень просто.

По мере того как пейзаж за окном обретал привычные краски, мысли Хадиджи становились все яснее и четче. Прежде всего, она должна оставаться самой собой. Непоколебимой скалой, против которой бессильны любые атаки извне, даже самые безумные. Твердым орешком, о который жизнь только обломает зубы. Так она всегда выходила победительницей. Война продолжается, вот и все.

В Марке не было такой силы, она это чувствовала. Он боролся, но он уже не верил. Он сопротивлялся ради нее, из чувства долга, по необходимости, но без веры. Он был обречен. В собственном сознании.

И еще одно она знала совершенно точно: она его больше не любит. Слишком много пагубных волн, слишком много наваждений, слишком много призраков вокруг этого человека. Но, будучи доброй девочкой, она по-прежнему жалела и не хотела покидать его. От закона циклов никуда не денешься: вместо того, чтобы сердиться на него, она все еще была готова его выхаживать, как в течение многих лет выхаживала мерзавца, которого ей приходилось колоть между пальцев и кормить с ложечки.

Орлеанские ворота. Проспект Женераль-Леклерк. Алезиа.

Одним из главных в Париже считался комиссариат 14-го округа на проспекте Мен. Хадиджа сразу же вспомнила об этом комиссариате, мимо которого лежал их обратный путь. Она знала это место, потому что, будучи подростком, часто попадала сюда во время «антиарабских» облав субботними вечерами.

Она остановилась прямо перед входом, на другой стороне проспекта, возле ресторана «Ля Маре». Казалось, Марк не может решиться выйти из машины. Она повернулась к нему:

— Или это, или Реверди. Что выбираешь?

Марк посмотрел на часы: их мариновали уже около часа. В помещении было полно людей. Легавые, жалующиеся, правонарушители. Здесь все кипело после арестов, произведенных накануне: нормальный вечер пятницы в районе Монпарнас.

Из камер для задержанных периодически выводили подозреваемых в наручниках и вели через зал в соседние помещения; одни шли понурившись, другие, наоборот, вопили. Были тут и «честные люди», явившиеся искать справедливости, они толпились у стойки приемной, как посетители кафе в ожидании кофе. И легавые — кто в форме, кто в гражданском — пытались успокоить утреннее бурление.

Все это освещалось белесыми неоновыми лампами — от внешнего мира помещение отделяли матовые стекла. Комиссариат жил в своих особых пространстве и времени, словно не подчиняясь циклу смены часов. Скверное затянувшееся пробуждение. Непроходящее похмелье.

Какой-то лейтенант пообещал, что примет их как можно раньше. Марк не нервничал — он не играл роль «главного свидетеля» по «делу чрезвычайной важности». Он чувствовал себя слишком измученным для этого. И вообще, он не испытывал ни раздражения, ни нетерпения. Только опустошение. Действительность он воспринимал одновременно приглушенно и остро, словно через толщу воды. Шумы и запахи комиссариата достигали его через толстые водные стены.

Впрочем, после бурных переживаний прошлой ночи он мало-помалу начинал осознавать истину. Например, он пытался оценить гибельность собственного существования. Жуткая смерть Алена. Мученичество Венсана… Невозвратимые долги, рассчитываться по которым он не готов. Прошлой ночью он играл в героического воина, в самурая, изготовившегося к битве. Но тогда он не брал на себя никаких обязательств, ибо был уверен, что умрет. Но настало утро, а он еще жив. И значит, ему придется платить.

И не кровью, не страданиями. Расплата придет через узенькую дверь. Дверь судейского кабинета. Его раздавит судебная машина. Сперва в стенах префектуры; потом в тюремной камере. И оставался только один вопрос, который еще что-то значил: почему он не обратился в полицию раньше? Мог ли он предотвратить смерть Алена и Венсана?

Оставалась еще одна загадка, куда более угрожающая: почему Реверди не напал на них прошлой ночью? Он не мог себе представить, что им удалось провести его. Хищник шел по их следам. Он следил за ними всю ночь. Зачем? Почему он откладывал расправу с ними? Что-то от него ускользало. Хадиджа поднялась:

— Куда ты?

— Я хочу пи-пи. Можно?

— Нет.

— Это такая шутка?

Она указала на людей в форме, на лейтенантов, пробегавших мимо с протоколами в руках.

— Мне кажется, тут можно дышать спокойно, а?

Марк позволил ей выйти в коридор. Он посмотрел на наручники, на рукоятки револьверов, на серебряные кокарды и успокоился. Прижался спиной к стене и напрягся. Ему хотелось спать. Накопившаяся усталость разливалась по его телу теплой волной. Он не должен засыпать. Он ни в коем случае…

Он подскочил.

Он действительно заснул. Глубоким сном. Он взглянул на часы: уже больше десяти. Господи! Он посмотрел направо и налево: людей в зале стало еще больше, но Хадиджи нигде не видно. Неужели она начала давать показания без него? Невозможно.

Он вскочил на ноги и стал расспрашивать полицейских на вахте. Хадиджу никто не видел. Он спросил, где находится туалет, и оказался в менее многолюдном коридоре. После первого поворота он вообще опустел. Белые неоновые светильники. Грязные трубы. Решетки на окнах. Марк прошел дальше. В этом комиссариате туалеты были раздельные. По одну сторону коридора мужской, по другую — женский. И везде пусто.

Он позвал с порога:

— Хадиджа?

В ответ он услышал шум спускаемой воды. Слева — кабинки. Справа — раковины и зеркала над ними.

— Хадиджа?

Открылась дверца одной из кабинок: вышедшая оттуда женщина в форме бросила на него неприязненный взгляд и направилась к раковине. Он машинально отвернулся и поплелся ко входу в мужской туалет. Он слышал, как течет вода из крана. Щелкнула коробка для бумажных полотенец. Он ходил взад и вперед по коридору, ожидая, пока женщина выйдет.

Когда она проходила мимо него, он спросил:

— Простите… Вы, случайно, не видели молоденькую арабку, очень высокую, очень красивую? Она недавно пошла в туалет и…

При словах «высокая» и «красивая» женщину передернуло. Сама она была не выше метра пятидесяти, с квадратной задницей. Не отвечая, она подтянула молнию на брюках и поспешно удалилась.

Марк остался один. Он рискнул зайти в туалет. Полная тишина. Где же она? Не могла же она удрать. Может быть, она заснула в какой-то кабинке? Ведь он-то заснул там, на скамейке…

— Хадиджа?

Он толкнул дверь первой кабинки: никого.

— Хадиджа?

Он приоткрыл следующую дверь: никого. Он сделал еще шаг вперед. Шорох за спиной. Жак Реверди здесь.

Короткий «ежик» на голове. Серый плащ. Типичный легавый.

— Я…

Приглушенная колющая боль в затылке. Чернота.

83

Ниши.

Гигантские ниши. Овальные ячейки, высотой в несколько метров, выдавленные в стене из стали — или из алюминия. Из серебристого материала, мягко мерцающего в свете ламп.

Марк вынырнул из небытия. Посмотрел на стену перед собой и различил новые детали. Эти овалы казались уходящими в бесконечность. Были там и углубления поменьше, на полу, на потолке, повторяющиеся с той же гипнотической регулярностью. Оптическая иллюзия создавала впечатление движения, словно на картине Вазарели.

Он моргнул еще несколько раз и получил новую информацию. Стена не просто шла по кругу, она закруглялась у основанияи наверху. «Я нахожусь в каком-то шаре», — подумал он. Потом сообразил: комната не совсем круглая. Скорее одновременно округлая и плоская. Что-то вроде мяча для регби из хромированного металла, испещренного впадинами и болтами. Он никогда не бывал в подобном месте.

В воздухе ощущался странный сладковатый запах.

— Обменный резервуар.

Голос раздался позади него. Он пытался повернуть голову. Невозможно. Его привязали к стулу. Не только тело, но и голову. Нет, не привязали, приклеили. Спину, задницу, плечи, затылок. Все эти точки оказались прижатыми к холодной металлической поверхности. Он увидел, что сидит голый, целиком приклеенный к стальному креслу, которое, казалось, составляло одно целое с полом.

— Обменный резервуар, — повторил голос. — На химическом заводе, совершенно герметичный.

К нему вернулись воспоминания: исчезновение Хадиджи, туалет в комиссариате, Реверди в плаще, шприц… Где же Хадиджа?

Он снова потерял сознание, потом очнулся.

Приторный тяжелый запах по-прежнему щекотал ноздри.

— Здесь смешивают очень опасные газы под колоссальным давлением.

Голос приблизился. Этот же голос он слышал на кассете в Ипохе. Низкий, успокаивающий. Он снова попытался повернуть голову, но почувствовал только жжение и боль от натянувшихся волос. Волосы приклеены к металлу. Возникали и другие ощущения: ломота в теле, спазмы.

Наверное, Реверди избил его.

— Но сегодня, — продолжал он, — мы просто запустим сюда углекислый газ, чтобы ускорить «церемонию».

Теперь Марк явно различал шипение — это в помещение входил СО_2. Жак Реверди включил систему. Двуокись углерода скоро вытеснит кислород.

На его коже выступил пот. Эта камера превращалась в Комнату Чистоты. Через несколько минут атмосфера здесь станет смертоносной. Ему предстоит пройти ритуал черной крови.

Ценой огромного усилия ему удалось опустить глаза: на его теле виднелись следы многочисленных порезов. Его не били. Его резали, пилили, вскрывали. Сейчас раны были закрыты, но очень скоро их откроют…

Теперь он узнал запах: мед.

Его раны обмазали медом. Он скосил глаза и увидел, совершенно не удивившись, флакон с золотистой жидкостью на полу. Рядом с ним — кисточку и горящую масляную лампу. По его телу пробежала судорога, от которой напряглись все мышцы. Он посмотрел в другую сторону: в глубине, прислоненный к круглой стене, стоял баллон для погружений со шлангом и клапаном.

— Хадиджа… — прошептал он. — Где Хадиджа?

В поле его зрения появился Жак Реверди. Затянутый в комбинезон для погружений из черного неопрена. При каждом вдохе по его телу пробегали матовые блики, напоминающие густой блеск мазута.

Марк не мог опомниться от потрясения. Убийца обрел ошеломляющую реальность. Седые виски, морщины вокруг глаз, вздувшиеся вены под загорелой кожей. Да, Жак Реверди существовал. Он был реальным человеком. Вовсе не фантасмагорическим чудовищем. Одна нелепая деталь делала его облик почти что комическим: на запястье у него был укреплен большой счетчик. Настоящий дайвер, готовый к погружению. В какую бездну?

— Где Хадиджа? — повторил Марк. Реверди указал куда-то рукой. В его ладони блеснуло что-то серебристое. Нож для погружений.

— Здесь. С нами.

Марк посмотрел в ту сторону, куда указывал нож. Натянув до предела кожу и волосы на затылке, он смог увидеть. Хадиджа находилась справа, метрах в трех от него, тоже голая, тоже приклеенная к стальному креслу. Голова опущена, лицо закрыто черными кудрями. Без сознания. Он знал, что она не умерла: он видел на ее смуглой коже заклеенные раны. Реверди выпустит из нее кровь позже, в момент великого опустошения.

— Она проснется, не волнуйся, — сказал он тихо. — Но я позаботился о том, чтобы она не докучала нам своей болтовней. Ты же знаешь, как устроены женщины…

Сквозь черные локоны Марк с ужасом увидел нечто особенное. Убийца скрепил губы девушки техническими скобами, вогнав их прямо в плоть. Ее красота была загублена навсегда. Впрочем, никакого «всегда» уже не будет: эти развлечения стали лишь последним отступлением на пути к смерти.

— Она тут ни при чем, — простонал он. — Я просто послал тебе ее фотографию, я…

— Замолчи.

Реверди отошел вбок и замер ровно посередине между двумя своими жертвами. Черный, тонкий, огромный, он образовал третью вершину правильного треугольника.

— Уже не важно, кто что сделал, — заговорил он очень мягко. — В глубине души я рад, что вас двое. Мы втроем воспроизводим исходный треугольник. Отец, мать, ребенок. Треугольник первородной лжи. Мы сможем воссоздать первичное предательство. И пережить последний катарсис!

— Я тебя умоляю… Она ничего не знала!

Реверди приложил нож к его губам:

— Тс-с! Слушай… Слышишь этот шум? У нас не так много времени. Меньше чем через полчаса содержание кислорода достигнет критического порога в десять процентов.

Хадиджа приподняла голову. Ее веки медленно затрепетали, но из-под них виднелись только белки глаз. Резкий контраст между смуглой кожей и этими белыми полосками. Она издала немой вопль. От натужного дыхания губы вздулись, скобы еще глубже вошли в плоть.

— Вот и наша принцесса просыпается. Очень хорошо. График соблюден.

Реверди схватил пульт дистанционного управления, болтавшийся у него за спиной.

— Ничего не бойся, — сказал он, словно следя за мыслями Марка. — Я знаю, как устроены такие машины. Они работают как кессоны высокого давления для ныряльщиков. Пока что у нас двадцать процентов. Сейчас вы начнете потеть…

Он поднял глаза. Они горели странным огнем, одновременно довольным и возбужденным. У его ног по-прежнему колебался язычок голубого пламени.

— Прежде всего, я должен дать вам кое-какие практические пояснения. Как мы очутились здесь? Каким чудом мы смогли попасть в эту круглую камеру?

Он сделал несколько шагов. В профиль он казался тонким, как канат. Марк подумал о черных кабелях, протянутых по дну океанов, под песком, напичканных технологическими штучками и энергией. Попутно он заметил, что Реверди бос. Дайвер, готовый к погружению…

— Я не стану распространяться о нашей игре в прятки в Париже. Выследить вас обоих было легко. Достаточно посмотреть на витрины… Потом эти гонки с преследованием в деревне, немного забавные. Я видел, как вы забились в этот сарай. Честно говоря, вы были… жалкой добычей.

Марк попытался заговорить. Вместо этого он закашлялся. Нехватка кислорода становилась более явной, более острой. Его тело покрылось потом. Страшная головная боль пронизывала каждую клеточку его мозга. Он прочистил горло и смог произнести:

— Почему ты не убил нас тогда?

— Вы не созрели для жертвоприношения. Страх должен был немного истощить вас. Лишить вас вашей уверенности, ваших ориентиров. Вчера утром, когда я видел, как вы бредете в этом сером свете, я сказал себе, что вы уже доходите до кондиции…

Он посмотрел на свой счетчик. Цифровой анализатор состава атмосферы.

— Потом стало потруднее. Но я люблю трудности. Я знал, что когда вы выдохнетесь, то пойдете в полицию. В какой комиссариат? Конечно, на авеню Мэн. Один из самых больших. Самых известных. И главное, единственный на вашем обратном пути. Я смотрел, как вы входите в здание. Я выждал несколько минут, потом вошел сам. Я просто затерялся в общей сутолоке комиссариата и принял серьезный вид. Я был похож на лейтенанта полиции или на врача, которого срочно вызвали к заболевшему в одной из камер. Помнишь, что я как-то написал тебе, «Элизабет»: «Чем меньше ты прячешься, тем меньше тебя замечают». Я осмотрел помещение, Я увидел, где вы сидите, на какой скамье. Я встал в отдалении и выжидал. У меня еще не было точного плана, но содержимое моей сумки предоставляло ряд возможностей. Когда Хадиджа встала и пошла в туалет, я понял, что момент настал. Один укол — и мне оставалось только разыграть из себя заботливого врача. Я вывел полусонную Хадиджу через заднюю дверь на стоянку, где оставил свою машину, на которую заранее налепил красный крест. Проще простого. Потом я вернулся в туалет и стал ждать тебя, Марк. Поскольку ты никак не шел, я вернулся в зал. Когда я увидел, что ты спишь, я чуть не расхохотался. Я вернулся в засаду и продолжал ждать. Сделав тебе укол, я вернулся к машине, не стараясь прятаться, поддерживая тебя за плечи. И все.

Марку становилось все труднее сдерживать дрожь. Каждое содрогание, каждый спазм вызывали муку, натягивая его кожу, приклеенную к металлу. Ему приходилось дышать глубже, сильнее, чтобы получить необходимую дозу кислорода. Кроме того, он чувствовал глубокую и в то же время какую-то нереальную, почти абстрактную, боль от внутренних ран. Он представлял себе собственную кровь, бурлящую под кожей, вырывающуюся из рассеченных вен, готовую излиться наружу, когда огонь вскроет его раны. Реверди продолжал:

— Но главный вопрос вот в чем: каким образом мы смогли очутиться здесь? И прежде всего: а где мы? Все, что я могу вам сказать, — это промышленное предприятие, связанное с высоким риском. В одном из парижских пригородов, возле реки. Река — это очень важно. Ты знаешь это, Марк, и, может быть, уже говорил об этом Хадидже: там, где есть вода, я непобедим. Проникнуть сюда было труднее, чем в комиссариат, уж поверь. Но не невозможно. Мне хватило нескольких подделанных документов и соответствующего набора слов, чтобы убедить охранников в том, что речь идет об учебной тревоге. Ну а когда я вошел, в дело пошли уколы. Они проснутся через несколько часов, у них будет болеть голова и заплетаться язык. Точно, как сейчас у вас. Но для вас это уже не важно.

Реверди снова включил свой пульт управления. Шипение стало громче.

— Пятнадцать процентов. Скоро начнется тошнота…

От нехватки воздуха в груди у Марка словно открылась зияющая дыра. Живот, наоборот, стал каким-то тяжелым, к горлу поднималось вязкое ощущение тошноты.

Убийца сел по-турецки, поставил перед собой флакон с медом, масляную лампу, положил кисть. Потом устало вздохнул, как будто готовясь к тяжелому разговору:

— Я прочел твою книгу, Марк. Надо бы сказать: мою книгу.

Он подтянул к себе сумку, стоявшую в одном из углублений стены. В его руках возникла «Черная кровь». Он рассеянно полистал роман, проводя по страницам лезвием ножа.

— В целом ты недурно справился. Надо признать, у тебя была информация «из первых рук». Но остаются моменты, которые я хотел бы прояснить. Сейчас уже поздно вносить исправления в текст. — Он наставил нож на Марка. — Мы внесем их в ваши головы. Перед тем как принести себя в жертву, вы должны полностью очиститься. Отмыться от всякой лжи.

Марк бросил взгляд на Хадиджу: ее черно-белые глаза налились кровью. Между черных локонов появились розоватые полоски. Пытаясь освободиться, она так натянула волосы, что местами надорвала кожу на голове.

Реверди откинулся назад, оперся на руки, не сводя глаз со своих жертв.

— Все началось с моей матери, — заговорил он с интонациями сказочника. — Но не так, как ты это себе вообразил. — Он засмеялся над собственными словами. — Когда я был легендой в мире дайвинга, один журналист написал, что я одержим морем. Он хотел сказать, что море вселилось в меня, стало частью меня самого, что я родился из моря. Он ошибался.

Он запрокинул голову и притворился, будто рассматривает овальные углубления на потолке:

— На самом деле я был одержим собственной матерью.

84

— Марк, ты знаешь историю моей жизни. По меньшей мере, ты думаешь, что знаешь ее: мальчик-безотцовщина, живший с мамой, переезжавший из одного многоквартирного дома в другой. Это так, но многое ты напридумывал. Этот образ отсутствующего отца, преследующий ребенка, будущего убийцу, что-то вроде грозного призрака, отрывающего сына от матери. Можно я тебя процитирую?

Он открыл книгу на загнутой странице и громко прочел;

«Стоило Клоду услышать звонок в дверь, как он представлял себе, что это вернулся отец. Когда приходило время спать, над его кроватью склонялась огромная черная тень. Он не мог без дрожи слышать, как другие мальчики рассказывают о своих отцах. В нем просыпалось чувство обделенности, тоски, горечи, и в глубине души он обвинял в этом свою мать. Разве не она позволила отцу уйти?»

Он опустил книгу;

— Неплохо, Марк, неплохо… Но в моем случае все было гораздо проще. Совершенно банальная ситуация. Ничего особенного в нашей жизни не происходило. Можно сказать, мы жили спокойно. Во всяком случае, с этой точки зрения. Мы никогда не говорили о моем отце. Нас было двое, вот и все. И, в отличие от персонажа твоей книги, моя мать вовсе не была религиозной фанатичкой, свихнувшейся на благотворительности, суровой к себе и к другим… Он выпрямился, по-прежнему сидя по-турецки.

— Нет, подводя итог, я просто скажу, что у матери была одна-единственная проблема: она слишком любила секс.

Он выставил свой нож вперед, прижав рукоятку к животу, уставился на Хадиджу, которая опустила глаза.

— Ей хотелось чувствовать вот это между ног, понимаешь? Твердую палку, которая вонзалась в ее плоть. Протыкала ее до глотки.

Он прикрыл глаза, словно взвешивая сказанное.

— Да, моя матушка, драгоценная и святая сотрудница социальной службы, была нимфоманкой. Совершенно помешанной на этом деле. И она пользовалась своей профессией, своим так называемым призванием, чтобы снимать безработных, всяких бездельников, да мало ли такой легкой добычи…

Марк уже не доверял своим ощущениям, но ему начинало казаться, что к шипению СО_2 примешивается другой звук. Более острый: да, точно, Реверди скрипел зубами. Когда он упоминал о матери, ненависть сводила ему челюсти.

— Зов пениса, — продолжал он, — вот что воодушевляло ее во время ежедневных походов по городу…

Он снова повернулся к Хадидже, которая могла только в ужасе смотреть на него. Скобы вонзались все глубже в губы, окрашивая их чудовищной красной краской.

— А ты это тоже любишь? — Теперь он смотрел на Марка. — Она вся раскрывается, когда ты влезаешь на нее? Вы думали обо мне, когда кувыркались в постели? Вы думали о маленьком Жаке, который никогда не мог понять свою «мамочку»?

Внезапно он понизил голос:

— Ее меланхолическая красота, ее круглые воротнички были сплошным обманом. Ее дырка — вот где скрывалась настоящая помойка. Сточная яма. Открыто для всех, лезьте поглубже…

Он встал, словно для того, чтобы успокоиться, заходил взад и вперед; кислорода становилось все меньше, но он, казалось, не замечал этого. Потом он пожал плечами:

— Но в конце концов, кому это мешало? Маленьких мальчиков такие вещи не касаются. Вообще, когда эти мужики приходили, я чаще всего уже спал. Но она была извращенной. Ей хотелось, так или иначе, втянуть меня в свои игры. Когда я однажды спросил ее, кто приходил к ней ночью, она прошептала, как будто открывала мне тайну: «Твой папа». И рассмеялась. Мне было лет шесть или семь. Это внезапное появление моего отца, о котором мне никто и никогда не говорил, меня потрясло. И с той минуты я желал только одного: увидеть его.

Каждый вечер я сидел настороже в своей комнате, пытаясь уловить детали, услышать его голос, почувствовать его запах. Но не решался открыть дверь. До меня долетали только приглушенные звуки, стоны. Я сделал из этого собственные выводы. Мой отец приходил по ночам обижать маму. Я представлял себе какого-то демона с жесткими когтистыми лапами, который ранил ее, царапал, сдирал с нее кожу. Я начал всеми силами ненавидеть его.

Но в то же время он завораживал меня. Я думал только о нем. Я напрягал свое воображение, пытаясь представить его. По ночам я прижимался лицом к щелке в двери, но увидеть его никак не получалось. Утром в гостиной, в спальне матери, в порочном запахе секса я искал следы его пребывания. Я искал под кроватью, в складках простыней, под ковром. Я находил принадлежавшие ему предметы. Зажигалку. Сигареты. Газету со ставками тотализатора… Я прятал все это в шкатулке. В заветной шкатулке с сокровищами.

Однажды, собрав все свое мужество, я спросил у мамы, почему папа делает ей больно. Он что, злой? Сначала она не поняла, а потом снова рассмеялась своим низким смехом. Она пришла в восторг. Я до сих пор вижу перед собой ее узкое лицо, перечеркнутое слишком большим ртом. Улыбаясь, она сказала мне, что да, он очень злой. Именно поэтому я не должен никогда видеть его… С этого дня она не давала мне ложиться, пока он не приходил, а потом, когда раздавался звонок в дверь, шептала с деланым ужасом: «Прячься быстрее: папа идет!» Я в страхе убегал к себе в комнату. Я скорчивался за дверью и снова ловил каждый звук, каждый знак, представляя себе самые жуткие пытки. И очень боялся, что он застанет меня за этим…

Но долго так продолжаться не могло: мне надо было увидеть его. Я продырявил дверь. И вот через ощетинившуюся щепками щель я наконец увидел его. Здоровенного парня, очень темного, очень волосатого. Он мне сразу понравился. Он был похож на медведя. Но в ту же ночь я впервые увидел то, чего не должен был видеть. Переплетенные конечности, волнующуюся плоть, резкие краски. Что-то непонятное во рту у мамы. Смуглые ягодицы. Женскую «пипиську», похожую на воспаленную рану. И все время эти животные крики, эти хрипы, это тяжелое дыхание… Я не знал, как это называется, но то, что я видел, было изнасилованием — изнасилованием человеческой природы, всего, что я, как мне казалось, знал про «больших».

Я буквально заболел. Я не мог видеть всего этого. Но каждый вечер я неизменно занимал свои пост у двери. Я хотел снова увидеть папу. И вот тут-то я и начал терять все ориентиры. Потому что каждый раз это был другой человек! Иногда — маленький, тощенький, совсем седой. Иногда — толстый, лысый, краснолицый. А как-то вечером он вообще оказался огромным негром, он двигался медленно и изящно. Я сходил с ума. Я говорил себе: если мой папа многолик, значит, и меня тоже «много». Я становился чем-то неопределенным, бесформенным, непонятным. Утром, когда я чистил зубы, мне казалось, что щетка стирает мое лицо. Я не знал, кто я. Я распадался на части. Я думал, что попал в ад. Но это было лишь его преддверие.

Реверди ходил взад и вперед по стальной комнате. Он говорил, низко опустив голову. Словно сгибаясь под тяжестью собственных воспоминаний. Длинный черный силуэт, по которому пробегали синеватые отблески, придавал ему сходство со страдающим животным. Мощное, темное, гибкое тело, привыкшее скрываться в подводных пещерах.

— Однажды, — продолжал он, — мать застукала меня за дверью Я до сих пор слышу, как она закудахтала. Мое непослушание навело ее на новую идею. Если мне это так интересно, ну что же, я буду оставаться с ними. В спальне. Спрятанный в шкафу. У нее был плетеный ротанговый шкаф, как тогда делали, похожий на поставленный на попа чемодан; он стоял напротив кровати, С этого дня установился целый ритуал. Каждый вечер, когда звонили в дверь, перед тем, как запихнуть меня в этот шкаф, под развешенные там платья, она снова шептала мне: «Прячься быстрее: папа идет…» Сколько раз я слышал эту фразу? Она впечаталась в меня, в мой рептильный мозг, туда, где гнездятся первичные инстинкты. Голод. Ненависть. Желание…

Голос Реверди затих. Он стоял неподвижно, с отсутствующим видом, терзаемый собственными воспоминаниями.

Марк чувствовал, как к горлу подступает раздражение. Головная боль все усиливалась, сдавливала виски тяжелыми тисками.

Странным образом его мысли обратились к малайскому психиатру. Женщина, закутанная в тудунг, все поняла правильно. Шизофрению Реверди. Потерю личности. Многоликого отца. Но то, что она считала дикими фантазиями, оказалось правдой.

Ныряльщик повернулся к своим жертвам. И снова заговорил беззаботным тоном, словно продолжая приятную беседу:

— Почему моя мать так поступала? Можно было бы ответить: потому что она была ненормальной. Но это будет слишком простое объяснение. Нет, тут дело было в другом. В чем-то, присущем каждому из нас. Став взрослым, я тоже почувствовал, что меня привлекают крайности, противоположности, ломающие барьеры и освобождающие удовольствие. Отклонения, которые, по непонятному волшебству, усиливают наслаждение. Сегодня я понимаю, что мое присутствие в шкафу вносило в ее интимную жизнь дисгармонию, надлом, и от этого она испытывала большее удовлетворение. Моя близость усугубляла ее наготу, ее открытость, ее уязвимость: все, на чем основывалось сладостное удовольствие женщины, распинаемой мужчиной. Мое горе тоже играло свою роль. Такая боль в тот момент, когда она испытывала такую радость… Новая дисгармония, новое противоречие, от которых только ярче вспыхивал ее оргазм…

Последние слова прозвучали сдавленно. Реверди обхватил голову обеими руками, как будто в приступе чудовищной невралгии. Еще несколько секунд было слышно, как он скрежещет зубами. Потом он выпрямился, его лицо разгладилось.

— Для меня эти часы, проведенные в шкафу, оказались… как бы это выразиться? Очень поучительными. Тысячу раз я хотел выскочить, чтобы спасти маму, потому что я еще думал, что ей больно — но от страха я и пошевелиться не мог. Конечно, я боялся его. Но и ее, главное — ее. Я знал, что у нее бывают кризисы — в такие моменты дремавший в ней садизм обращался на меня: пересоленная еда, ледяные ванны, внезапные пробуждения… Моя мать всегда утверждала, что любит меня, но это было ложью. Она сама была воплощением лжи. Как все женщины.

Реверди встал перед Марком и посмотрел ему прямо в глаза:

— Я знаю, что ты любишь подробности. Я мог бы рассказать тебе о часах, проведенных в этом плетеном шкафу, ставшем моей второй кожей. Моим ящиком Пандоры. Я мог бы объяснить тебе, как я дрожал в темноте, как меня сотрясали судороги, как я пытался, сам того не желая, подсматривать через прутья. Как каждое новое лицо моего отца, его новые черты проникали мне под кожу, буквально разрывали меня. Иногда мужчина приподнимался на кровати и спрашивал: «Ты не слышала шума?» Он вставал, подходил близко к шкафу, едва не задевая его. Я вжимался в глубину моего убежища, я старался не дышать. Он подходил так близко, что до меня долетало его тяжелое дыхание, пахнувшее пивом или коноплей. И я слышал, как за его спиной хихикает моя мать: «Да оставь, это, наверное мышка». Потом она повторяла громче, специально для меня: «Маленькая грязная порочная мышка!» И когда эта скотина возвращалась к ней, она разражалась хохотом.

Реверди копировал все голоса — мужской, женский, задыхающийся детский. Перевоплощение этого атлета, этого олимпийца, превращающегося во всех по очереди персонажей своего рассказа, усиливало ужас ситуации. И снова подтверждались слова доктора Норман: Жак Реверди — не единая личность. Несколько разных людей сосуществовали в нем, жили бок о бок, но никак не сливались в одно целое.

Марк согнулся. Боль становилась непереносимой. Перед глазами плясали черные пятна. Он не был уверен, что доживет до конца истории.

Ныряльщик продолжал, словно вторя мыслям Марка:

— Но самое главное, я страдал от нехватки кислорода. В моем тайнике не хватало воздуха. Я… Я… Я все время умирал. И тогда, сам не знаю как, я нашел средство защиты…

Внезапно его лицо расплылось в широкой улыбке, радостной, гордой.

— Орудие борьбы, которое могло сделать меня непобедимым. Апноэ. Во всех моих биографиях написано, что я открыл для себя апноэ в Марселе, после смерти матери. Я сам распространял эту легенду. Но это неправда. Я открыл апноэ в парижском пригороде. Сидя в шкафу.

Не знаю, как, но в один прекрасный день, вместо того, чтобы отчаянно ловить воздух через ротанговую плетенку, я задержал дыхание. И тут случилось чудо. Вдруг я почувствовал, что меня заполняет чудесная сила. Вздохи матери куда-то уплыли, угроза отца, множество его лиц — все ушло… Апноэ воздвигло между мной и внешним миром стену, совершенно непроницаемую перегородку. О мой панцирь разбивалось все. Я стал неуязвимым.

Каждую ночь я тренировался в своем тайнике. Я больше не прислушивался к шуму, доносившемуся снаружи. Я не слушал их криков, их стонов, их оскорблений. Я сосредоточивался на том, чтобы задержать дыхание как можно дольше. Символическая деталь: я следил за временем по часам, забытым одним из моих отцов. Каждый вечер я добивался хоть крошечного, но прогресса. С каждым вечером я становился сильнее. Я больше не боялся шкафа: я сам превратился в ящик, герметично закрытый, не поддающийся взлому, защищавший мою личность от чужих.

Я решил, что внешне ничего не должно измениться. Я продолжал изображать запуганного, хрупкого мальчика. Но внутри я стал твердым и прозрачным, словно сделанным из кварца. Я продолжал тренироваться. Я развивал свои способности. Я не отдавал себе отчета в том, что обладаю уникальным даром: в десять лет я умел задерживать дыхание на целых три минуты, замедлять ритм сердца до двадцати ударов в минуту.

Благодаря этой дисциплине я смог вырасти. Я гнал прочь свои кошмары, а также и желания, все более и более черные. Мое созревание означало пробуждение не любви, а смерти. Конечно, моя жажда убийства сосредоточивалась на матери. Я слышал голоса, нашептывавшие мне: «Убей ее! Уничтожь этот кладезь порока!» Но когда наступала кульминация кризиса, когда я был готов перейти к действиям, меня вновь и вновь спасало апноэ.

А тем временем обстановка в нашем доме менялась. Я становился неинтересен матери. Я стал слишком большим, чтобы участвовать в ее мелких порочных играх. У меня уже росла борода. У меня начал ломаться голос. В двенадцать лет мой рост уже превысил метр семьдесят пять. Я уже не был забавным. Более того, соотношение сил изменилось. Уже не могло и речи идти о том, чтобы помыкать мною, мучить меня. Да и сама она изменилась. Ее красота поблекла. Она стала сильно краситься. Она пила. А когда она, наштукатурив морду, звонила в двери обездоленных, ее чары уже не действовали. Она возвращалась домой, что-то бормоча, отчаявшаяся, пьяная в стельку.

В тринадцать лет я начал опекать ее. Ухаживать за ней, кормить ее, укладывать спать. Я поддерживал в ней жизнь, как птицевод, откармливающий гуся, в ожидании пиршества ненависти. Я ждал, чтобы она «дошла до точки». Чтобы принести ее в жертву. Но ей повезло. Когда не стало шкафа, прекратились пытки, закончились сеансы секса, моя злость потихоньку ушла. В конце концов, я даже проникся жалостью к этой развалине, к этой пародии на человека, слонявшейся по дому. А ведь я так ее ненавидел… Теперь же я находил ее просто жалкой. Особенно когда я определил, какая болезнь пожирает ее, словно раковая опухоль. Секс. Моя ненасытная мать и до сих пор постоянно хотела трахаться.

Мне исполнилось четырнадцать лет. Я более или менее регулярно ходил в лицей. Достаточно для того, чтобы учителя отмечали мои интеллектуальные способности. Они знали о ситуации у меня дома. Говорили о том, чтобы разлучить меня с матерью. Шла речь о том, чтобы меня отправить в интернат, а ее — в специальную лечебницу. Может быть, это стало бы правильным решением. Может быть, уехав из дома, я сумел бы побороть свои кошмары, свои поползновения, стать нормальным человеком. Может быть. Но как всегда, она все испортила.

Вдруг она стала со мной странно мягкой и ласковой. Инстинктивно я тут же почуял опасность. Я не ошибался: теперь эта ненормальная рассчитывала, что я буду удовлетворять ее. Физически. Когда она предприняла первую атаку, когда она просунула руку мне между ног, она подписала свой смертный приговор. Моя ненависть расцвела пышным цветом. На меня словно снизошло озарение, я понял, что сделаю. В тот момент, когда я схватил ее руку и отшвырнул от себя, словно старую куриную лапу, я спланировал ее казнь.

Жак Реверди заулыбался.

Марк завороженно смотрел на него: несмотря на уверенность в том, что он вот-вот умрет, несмотря на то, что дыхание превратилось в пытку, он испытывал жалость к своему противнику. За этим гигантом в черном комбинезоне, за этим безумным чудовищем он видел только измученного маленького мальчика, дрожащего от страха в ротанговом шкафу.

— Я принялся за работу. Я вернулся к планам ее убийства, разработанным еще два года назад. На все у меня ушло несколько недель: материалы, подготовка, проверка. Как-то вечером, после хорошей попойки, мать проснулась в своей кровати. Она заметила, что не может пошевелиться: она была привязана к подголовнику. Она подняла голову и увидела, что я сижу на полу. Я спокойно смотрел на нее. Она сначала засмеялась, потом закричала, потом засмеялась и закричала одновременно, потом ее стало рвать прямо на старое платье, в которое она была одета. Вначале она не удивилась, что у нее болит голова, ведь мигрень с похмелья давно стала делом привычным. Но когда она начала кашлять, хватать воздух маленькими глотками, до нее дошло, что происходит что-то непонятное. Ее сын решил не просто пошутить.

За две недели я самым тщательным образом законопатил даже мельчайшие отверстия в ее спальне. Вентиляционные решетки, дверные щели, окна. Я специально взял для этой цели ротанговые волокна. В память о шкафе. Я хотел, чтобы моя мать испытала те же ощущения, на которые когда-то обрекла меня. Удушье. Страх. Темноту. Пока она всхлипывала на кровати, я не шевелился, я ждал, чтобы темнота заполнила комнату. Заползла ей в рот, в мозг.

Но пытка только начиналась. По моим расчетам, удушье должно было наступить только через сорок восемь часов. Впрочем, ее впалая грудь опередила события: на следующий вечер, часам к одиннадцати, она начала задыхаться. Я не шевелился, я превратился в тень в этом мраке. Может быть, она не заметила, что я теперь дышал с помощью кислородного баллона для ныряния, тогда как она издыхала, заглатывая остатки воздуха.

Прошли долгие часы. Я видел, как она дергается, зовет, разевает рот и все больше травится углекислым газом, скопившимся в комнате. Чем больше она рвалась, тем больше ускоряла собственную смерть. Я попытался предупредить ее, но она не слушала. Она рыдала, ее рвало, она смотрела на меня молящими глазами старой похотливой суки. Она дернулась еще несколько раз — веревки резали ее руки, ее колени выгнулись от усилия, она сделала под себя. Потом она обмякла, как сломанная кукла, погрузилась в свою блевотину и испражнения.

А я переживал неописуемое торжество. Перед моими глазами плясали золотые искорки. Мое сердце билось медленно, как ночной прибой. Я выплюнул загубник и прекратил дышать. Я хотел увидеть, как она испустит последний вздох. Хотел всосать последние частицы кислорода, которые она крала у меня в детстве. Ее лицо вздулось, стало лиловатым. Глаза вылезли из орбит. При очередном спазме они обратились на меня, и я спросил себя, почему я ждал так долго, чтобы привести в исполнение свой приговор.

В моем плане предусматривался и второй акт. Я должен был замаскировать ее казнь под самоубийство. Я решил вскрыть ей вены, в тех местах, где веревки прорвали кожу, пока она еще не совсем умерла. По-прежнему не дыша, я развязал веревки, потом взял заранее приготовленный нож, самый острый, которым она резала чеснок и лук. Я аккуратно разрезал ее запястья, стараясь попасть в вены.

И тогда произошло чудо.

В комнате, где уже не было кислорода, вытекавшая из нее кровь стала черной.

Совершенно черной.

В первый момент я отпрянул в ужасе, потом пришел в восторг. Я любовался телом, источавшим этот нектар. Я никогда не видел ничего более прекрасного. Такого чистого, такого подлинного зрелища. Дело было в обычном цианозе, связанном с аноксией, но мне казалось, что это зло выходит из тела моей матери. Эта черная вязкая жидкость и была злом. Подлинная природа этой женщины — порок и ложь — заключалась в этой черной крови.

Я поднялся, со слезами на глазах, и тут заметил, что я кончил, прямо в штаны. В первый раз в жизни я испытал оргазм. В чистоте апноэ. Отныне других путей для меня не существовало. Именно в тот момент, я знаю это, у меня на затылке появилась метка. Сзади на голове выпала и никогда уже больше не отросла полоска волос. Этот след стал вехой в моей новой судьбе.

Мысли Марка текли все медленнее. Мозг не получал достаточно кислорода. Реверди подошел вплотную к нему. Его голос звучал по-прежнему ясно:

— Ты не дошел до конца в своей книге, Марк. Ты не захотел — или не смог — добраться вместе со мной до определенной точки. До того места, где все намерения кристально чисты. А между тем мне казалось, что я много рассказывал об этом Элизабет…

Марк бросил взгляд на Хадиджу. Она втягивала воздух, как рыба, выброшенная на берег, с ужасающим свистом. Собственная беспомощность бесила его. Он и сам был близок к обмороку. Между двумя приступами кашля он пробормотал, еле слышно:

— Ско… скольких ты убил?

— Каждый год, — улыбнулся Реверди, — в Юго-Восточной Азии пропадают тысячи человек. Я внес свой вклад в эту цифру. Для меня Черная Кровь — это не физическое явление, не случайность. И тем более не халтурно написанная книга, Это вечный поиск, Марк. В эти глубокие воды я погружаюсь всем своим существом. Мое подлинное апноэ, моя стометровая планка всегда заключалась именно в этом погружении…

В круглой комнате, наверное, уже почти не осталось пригодного для дыхания воздуха. Синеватое пламя масляной лампы еще теплилось. Убийца взглянул на свой счетчик:

— Десять процентов. Время поджимает. — Он повернулся к Хадидже. — Красавица моя, ты исповедуешь ислам?

Она не реагировала. В обмороке. Может быть, уже мертва. Он продолжал, словно она могла его слышать:

— Нет? Ты не знаешь эти слова Корана?

Написано, что Пророк, еще до исполнения своей миссии, заснул глубоким сном на земле. И два белых человека спустились справа и слева от него и встали там. И белый человек слева рассек ему грудь золотым ножом и извлек сердце, из которого удалил сгусток черной крови. А белый человек справа рассек ему живот золотым ножом, и извлек внутренности, и омыл их. И они вложили органы на место, и с тех пор Пророк стал чист и мог проповедовать веру…»

Реверди поймал клапан, прикрепленный к баллону со сжатым воздухом. И впервые в его голосе послышалась злость:

— Благодари меня, Марк. За себя и за нее. После всей вашей лжи, ваших надругательств, я очищу вас, омою, как белые люди из Корана…

У Марка не оставалось сил, чтобы поднять голову — вспышки, темные пятна затуманивали его сознание. В его мозгу крутилась только одна мысль: выиграть время. Несколько секунд. И попытаться сделать что-то, все равно что, лишь бы спасти Хадиджу.

Убийца уже собирался взять в рот загубник, когда Марк выдохнул:

— Подожди.

85

Его голос звучал как шелест:

— Бамбук, почему бамбук? Почему листья подавали тебе сигнал к убийству?

Реверди замер и улыбнулся:

— Это все платья.

— Платья?

Он провел пальцами по своему лицу, сверху вниз.

— Платья моей матери, от Лоры Эшли… Когда я сидел в шкафу, когда я умирал от страха, когда я задыхался, они свисали с вешалок и гладили меня по лицу. Это прикосновение навсегда связалось для меня со страданием. Каждый раз, когда я чувствую, как листья бамбука прикасаются к моему лицу, я снова оказываюсь в шкафу. Это точно такое же ощущение, та же легкость. Я чувствую, как платья касаются моего лица. Я слышу мою мать и ее вздохи наслаждения. И я снова жажду черной крови…

Реверди закусил загубник. Потом спокойно сел на пятки, на азиатский манер, и уставился в глаза Марка.

Это был конец.

Хадиджа, без сомнения, уже умерла. А ему оставалось всего несколько секунд. Он слышал неестественные звуки дыхания Реверди, а сам задыхался, понимая, что все больше и больше отравляется углекислым газом.

Реверди подкарауливал каждый его вдох. Он уже не нуждался в анализаторе воздуха. Достаточно было посмотреть на лицо Марка. Когда его черты застынут, ныряльщик снимет маску, задержит дыхание и поднесет маленький стойкий огонек к заклеенным ранам, чтобы выпустить из них черную кровь.

Кровь.

На краю небытия Марка осенило.

Он не мог уже ничего сделать, только испортить ритуал Реверди.

Сорвать его жертвоприношение.

В безнадежном усилии он вдохнул полной грудью, напряг мышцы. Одного этого усилия хватило, чтобы он чуть не умер. В следующий момент ему удалось полностью расслабиться, отчего его тело изменило положение, сместилось. Он не добился никакого результата, не считая черного провала в сознании из-за резкого притока углекислого газа.

Он снова выпятил грудь, напряг мышцы. Он задыхался, он умирал, но прежде чем умереть, прежде чем комната окончательно очистится, он истечет кровью. Он опередит наступление цианоза.

Он почти потерял сознание, когда его усилия увенчались успехом: невероятное натяжение кожи раскрыло раны, склеенные медом. Он снова расслабил мышцы груди, чтобы края ран разошлись, чтобы кровь потекла сильнее.

Реверди отшвырнул загубник, бросил взгляд на свой анализатор воздуха. Из-за нехватки кислорода его голос изменился:

— Нет! Еще не пора!

Марк продолжал свою гимнастику: напрячься— расслабиться, напрячься — расслабиться… Края ран расходились, теплая кровь текла по коже. Ему удалось опустить глаза. Его кровь была темной, коричневатой, но все-таки еще красной. Он осквернил весь церемониал.

— Еще не пора!

Реверди бросился к нему, выставив перед собой нож. Марк улыбнулся. Что он может с ним сделать? Убить его? Стул покачнулся. Мужчины оказались на полу. Кровь брызнула в лицо убийцы. Падая, он надавил на Марка, и кровь начала хлестать сильными струями. Реверди выдавливал ее своим весом и при этом суетился, лепетал:

— Не пора… не пора…

Он пытался зажать раны руками. Но кровь упорно просачивалась между его пальцами.

Марк закрыл глаза. Горячие волны струились по его ключицам, ребрам, животу. Его тело медленно расплывалось в смешанном запахе меда и металла. Под ним как будто расстилалась теплая постель, вязкое погребальное ложе. Им овладело ощущение, что он погружается одновременно и в землю, и в самого себя. И в то же время его не покидало ощущение полета, освобождения, почти что беззаботности.

Он открыл глаза. Реверди, по-прежнему согнувшись над его телом, что-то кричал. Но Марк уже не слышал его голоса. Он уже не чувствовал его веса. Ему казалось, что убийца прощается с ним, а огромные овальные ниши плясали, наблюдая за его уходом.

Без сомнения, он уже не дышал.

Без сомнения, его сердце уже не билось.

А потом, в последней судороге, он услышал какой-то шум, глухо прокатившийся по круглой комнате.

Он повернул голову.

И его ослепили белые силуэты.

В комнату ворвались люди. Одетые в комбинезоны, в перчатки и в дыхательные маски ослепительной белизны. Что-то вроде альпийских стрелков, вооруженных автоматами.

Марк знал, что уже слишком поздно.

Он перешагнул порог смерти.

Но он увидел, как Реверди цеплялся за него, в то время как люди в белом хватали его за руки. Он почувствовал, как пальцы убийцы скользят по его покрытому кровью телу. Он увидел, как открылись его губы в беззвучной молитве. Он подумал о душераздирающих криках отца, из рук которого вырывают ребенка.

И это стало последним образом, запечатлевшимся в его сознании.

86

Белая комната.

Нет, это комната и одновременно ее мозг.

Белый свет.

Нет, это свет и одновременно плоть ее век.

Вспышки. Кометы. Фосфоресцирующие полосы, пронизывающие ее сознание. Слепящие взрывы, прорывающие ее сумерки. Она кричит. Каждый крик сопровождается другим криком. Повторяющим первый. Крик в крике. Крик ее натянутой кожи. Крик ее горящих губ. Крик ее готового лопнуть горла.

Сон начинается сначала. Стальные щипцы вскрывают ее череп. Руки в перчатках погружаются в него и обнажают ее мозг. Ее ресницы трепещут. Необъяснимым образом это движение позволяет ей увидеть происходящее в операционной откуда-то сверху. Она видит, как руки несут ее мозг. Он кажется ей коричневым, лиловатым, он весь в складках, покрыт потом.

Врачи кладут орган в стальную чашу. Ей на ум приходит черное пульсирующее яйцо. Но тут же она понимает. В нем таится опасность. Хадиджа хочет закричать, предупредить хирургов: это спрут! Ее мозг — это чудовище, которое вот-вот вцепится им в лицо. Она хочет закричать, но тут осознает, что это невозможно: ее губы по-прежнему скреплены страшными скобами.

— Хадиджа?

Склонившееся над ней лицо.

Маленький серый человечек, словно качающийся на волнах.

Он лыс: она уже где-то видела его. Она понимает, что именно он стал одним из персонажей ее сна — один из оперировавших ее врачей. Теперь она видит вблизи его лоб: сероватый и рябой, Как пемза. Она шепчет:

— Марк?

И сразу ее губы пронзает боль. Человек улыбается. Она понимает почему. Она произнесла: «орк» или «орг». Издала какой-то хриплый звук.

— Это из-за швов. Не разговаривайте.

Она закрывает глаза. Возвращаются воспоминания. Куски железа, вонзившиеся ей в плоть. Стальной плющ, обвивающий ее губы. Реверди и гигантские впадины…

Она снова открывает глаза, пытается еще раз:

— Мрк?

— Он в реанимации. Врачи сотворили чудо.

Она закрывает глаза. «Мрк…» Она жаждет темноты. Покоя. Но ее рот еще жжет. Колючая проволока опутывает каждый слог.

И внезапно до нее доходит, что она изуродована.

Она теряет сознание.

Проходят дни, проходят ночи.

Кошмары и бред не прекращаются. Кто-то крадет ее мозг. «Это спрут!» Реверди в комбинезоне для погружений, с ножом в руке. Температура повышается, накрывает ее горящим покрывалом, пропитывает все ее тело, пожирает его. Она горит, она растекается, она исходит паром под простынями.

И боль.

Боль пронизывает тело, прорастает через него, как живое существо, пробуждаясь всякий раз в новой точке, в зависимости от времени суток. Злое, неукротимое чудовище, заключенное в ее теле, пытается выбраться через едва зажившие раны.

И каждый раз взрывается в ее горле.

Жестокий укус, невидимые челюсти, рвущие ее губы.

Новый «кризис» сознания.

Но она уже лучше контролирует свои ощущения.

Она лежит в белой, почти пустой палате. Все оттенки белого: истертый на стенах, серебристый на арматуре кровати, полосатый на окне с жалюзи.

Перед ней стоит человек из пемзы. Его улыбка стала ближе, менее ироничной. От его присутствия возникает то же ощущение, что и от запаха лекарств. Ощущение успокоенности, смешанной с грустью, с тревогой.

— Через несколько дней вам снимут швы.

Хадиджа не может ответить, не может даже реагировать. Она обезображена, она знает это. Врач мягко берет ее за руку:

— Не переживайте, вы великолепны. Через какое-то время даже шрамов не останется. — Он делает вид, что смотрит назад, через плечо. — Вас оперировал лучший врач. Один из самых блестящих пластических хирургов в «Сальпетриер». Он создал маленький шедевр.

Она пристально смотрит на его. Каждый взмах ресниц — это немой вопрос. Человек продолжает:

— Я занимался вами в реанимации. Вашими ранами. Их было много, но все поверхностные. Ваши вены заживают очень быстро. Были еще ожоги от клея, но и тут ничего глубокого. — Он легонько сжимает ее руку. — Вы поправляетесь. Правда. Я вам не сказки рассказываю.

Хадиджа отваживается произнести:

— Марк?

Это уже лучше. Она услышала: «Маак». Ожог заживает.

— Все еще в коме. Но рано или поздно он проснется. У нас есть его история болезни. С ним такое уже было два раза. Нет оснований думать, что он не придет в себя, как в прошлые разы…

— Его… раны?

— Кровопотеря. Настоящее месиво внутри. Но его выходили. Швы повсюду, на каждой вене. Кропотливейшая работа. Раны уже рубцуются.

Хадиджа закрывает глаза. Она по-прежнему чувствует боль, но теперь боль приносит радость. Она призывает на помощь успокаивающие образы, они вспыхивают перед ее глазами как молнии: дом, дети, гармония с Марком… Образы меркнут: этого не может быть. Они никогда не будут жить вместе, и, главное, они никогда не забудут комнату с нишами.

— Ре… верди?

На лице врача появляется неуверенная гримаса.

— Мертв.

— Как?

Он пожимает плечами, берет в руку график, висящий над кроватью.

— Я не знаю подробностей. — Он изучает температурную кривую. — Полицейские придут поговорить с вами. Они все объяснят.

Хадиджа снова закрывает глаза. Мысли бьются одна о другую. Реверди мертв, Марк жив: она должна бы радоваться этому. Но внутри ее ворочается тревога. Темный червь, которому достаточно лишь найти направление, лишь сделать усилие, и он вырвется наружу.

— Не думайте слишком много и отдыхайте.

Он идет к двери и на пороге оборачивается:

— А короткие волосы вам очень идут.

Хадиджа в недоумении поднимает брови.

— Ваши волосы были полностью приклеены к стулу, там, в этом автоклаве. Пока вы лежали под кислородной маской, еще в отделении «Скорой помощи», пришлось их отрезать. Ну а тут мы довели стрижку до ума. — Он разражается сухим смехом. — Этим мы гордимся больше всего!

Утром — у нее нет часов, но она прекрасно разбирается в оттенках света и тени на стенах — к ней приходит какой-то мужчина.

Гладко причесанные светлые волосы.

Золотистая улыбка, словно его натерли пчелиным воском.

Он представляется. Он полицейский. Хадиджа не запоминает имени — у нее еще случаются короткие провалы в памяти. Он подходит поближе. У него длинное, доброе, загорелое лицо. Он одет в короткое пальто с капюшоном, от него пахнет сладковатым одеколоном. Она снова думает о пчелах, о меде. Горло перехватывает: она снова видит перед собой ниши, блестящий флакон и кисть…

— Там была двойная система безопасности. — Полицейский отчетливо выговаривает каждый слог, словно объясняясь с глухой. — Это предприятие высокого риска, там очень строгие правила.

Он осторожно усаживается в ногах кровати: согнутая спина, переплетенные пальцы, ясная улыбка.

— Реверди нейтрализовал первый уровень — охранников, сирены, запоры. Но он не знал о скрытой системе: о датчиках состава атмосферы. Как только воздух перестает соответствовать установленной норме, автоматически включаются другие схемы защиты. Повторяю, это предприятие по переработке отходов, под самой надежной охраной. Вмешалась специальная бригада.

Хадиджа пытается вспомнить, как их спасали. Она видит только белых людей в масках, их суматошные движения и Марка, лежащего в луже собственной крови.

— Мои коллеги полагают, что Реверди не знал о втором уровне тревожной сигнализации. Я же уверен в обратном. Это на него не похоже — забывать такие вещи. Но он думал, что ему хватит времени, чтобы «сделать то, что он должен сделать». — Он едва заметно улыбается. — Не знаю, что он вам рассказывал, но у него от этих рассказов помутилось в голове. Он не заметил, как уходит время. Это вас и спасло.

Она рассеянно кивает. Она замечает на столике на колесах букет мелких гардений. Невероятно: он купил ей цветы. Смятый букетик похож на стиснутый кулак, на сжавшееся сердце. Она опять смотрит на полицейского: теперь его очередь, он кивает с легкой улыбкой. В этом типе есть обаяние, но он похож на вечного жениха-неудачника, Хадиджа представляет себе его жизнь в виде унылого берега реки — упущенные возможности уплывают в никуда.

Она осторожно приоткрывает рот — швы уже сняли.

— Вы… е-го… уби-ли?

Полицейский встает. Запах одеколона заполняет помещение. Он сам заполняет все своим белокурым присутствием. Медовый завтрак. Он молча ходит по палате, засунув руки в карманы. Хадиджа собирается с духом и выговаривает до конца:

— Вы… его… убили… или… нет?

— Да. Никаких сомнений.

Она вопросительно поднимает брови.

— Но тела мы не нашли.

Она закрывает глаза, охваченная паникой. Полицейский продолжает, как будто читает ужас на ее лице:

— Подождите. Реверди удалось убежать из камеры. Ребятам мешали эти комбинезоны, дыхательные маски. И он проскользнул между ними, легкий, босой, задержав дыхание. В коридорах никто не решался стрелять: слишком опасно.

Хадиджа представляет себе лабиринт идущих по кругу стальных коридоров, разные аппараты. Реверди, в черном комбинезоне, не дыша, исчезает среди хромированных бликов…

— Когда он выбежал на крыльцо, снайперы его достали. Ему вроде бы всадили минимум пять пуль в грудь. Я вам говорю о настоящих снайперах. Супернатасканные ребята. Им доверять можно.

— Почему… нет тела?

— Несмотря на раны, ему удалось выбраться за ограду на западе. Завод находится в Ножан-сюр-Марн, вы это знали? Наверное, он бросился в реку, протекающую возле завода.

Он замолкает, подходит к столику на колесах и рассеянно поглаживает цветы:

— В каком-то смысле это страшно себе представить: парень в подводном комбинезоне, босой, рвется к воде, как животное, стремящееся вернуться в родную стихию.

Сам того не замечая, полицейский обрывает несколько лепестков.

— Он упал в воду. Уже мертвый. Это точно. Десять дней. Мы тралим дно реки.

Она закрывает глаза. Он произносит более настойчиво, словно читая ее мысли:

— Он мертв, Хадиджа. Сомнений быть не может.

Он говорит что-то еще, но Хадиджа слышит голос Реверди, стоящего перед ней в камере:

— «Там, где есть вода, я непобедим».

87

В начале ноября Марк очнулся.

Хадиджа уже давно встала с постели. Она пришла навестить его. Он лежал в соседней палате, но ее пустили к нему впервые. Увидев его, она испугалась. Не окружавших его аппаратов, не мониторов, на которых отражалась деятельность его организма, а его самого. Этого хмурого, упрямого лба, за которым, казалось, еще не рассеялся мрак, под коротким ежиком волос — его обрили наголо. Они оба были похожи на освобожденных узников концлагеря.

Она заставила себя улыбнуться, хотя губы еще тянуло. Он страшно исхудал. Кости лица резко проступали под белой кожей, усиливая игру теней. Голова мертвеца. И в то же время эта бледность жила, буквально фосфоресцировала под волосами средневекового венецианца. Она подумала про маленькие фонарики, которые вставляют в апельсиновую кожуру — белая мякоть так же бесконечно мерцает в их свете.

Она подошла поближе. Каждый разрез был закрыт повязкой. На висках, на горле, на ключицах, на предплечьях. Она знала, что повязки спускаются ниже, под рубашку, под простыню. У нее были такие же повязки, и врач не солгал: у нее все зажило за несколько дней. Насмешка судьбы: по словам врача, именно наличие меда, проникшего в раны, ускорило заживление.

Первыми словами Марка были:

— Они его не нашли. У них нет тела.

Хадиджа снова грустно улыбнулась. Наверное, с того момента, как он открыл глаза, к нему вернулось это наваждение. Реверди жив. Реверди идет по их следам. Реверди убьет их…

Она поняла, что психоз Марка безнадежен: даже увидев труп своего врага, он не перестанет бояться худшего, он будет приписывать убийце сверхъестественные способности. Марк вышел из комы, но не избавился от своих кошмаров.

И никогда не избавится.

Он неизлечим.

Хадиджа выписалась из больницы.

Она оставила Марка, сероватого доктора, золотистого полицейского.

Все, что связывало ее с полученной травмой.

Она вернулась в свою квартиру на авеню Сегтор. В свой кабинет. К своей диссертации. К своим философам. Но все стало чужим. После того, что она пережила, философские теории представлялись ей какими-то абстрактными. Чтобы не сказать абсурдными.

Зато она с удивлением обнаружила, что снова пользуется спросом в мире моды. Ее не забыли.

К ней обращались многие агенты, стремившиеся перехватить эстафету Венсана, Ей звонили фотографы, кутюрье, представители агентств. Разве они не знали, что она изуродована? Разве в мире «высшего совершенства» кому-то может быть нужна девушка с дырявыми губами?

Она ошибалась. Сначала ее визажистка Марина объяснила, что на фотографиях следы будут незаметны. Вопрос пудры и освещения. Но самое главное, ее внешность соответствовала «тенденции», и пока эта тенденция сохраняется, у нее может быть протез вместо ноги — фотографы все сделают как надо.

И к тому же — еще одна неожиданность — с ввалившимися щеками, с короткими волосами ее лицо стало еще выразительнее. Теперь ее красота приобрела остроту и твердость кремня.

Да и дело Реверди, наделавшее столько шума, придало ее облику ту толику реальности, тот запах серы, которого так не хватало большинству девушек ее профессии. Хадиджа никогда не была бесцветной. А теперь она стала просто ослепительной — самой яркой звездой зимнего сезона 2003 года.

Из вызова, из чувства долга она согласилась подписать контракты.

И снова пошла по дороге света.

Но очень скоро, несмотря на все принятые ранее решения, она вернулась к Марку.

Просто, как казалось ей, из солидарности.

Каждый день она навещала его в залитой солнцем палате. После ничего не значащих слов между ними воцарялось молчание, густое, как молоко. Белое, гладкое, неподвижное. Марк находил удовольствие в немоте. Хадиджа не пыталась его нарушать. Она знала, что за этим молчанием скрываются безысходные мысли, и у нее не возникало ни малейшего желания узнать их.

Иногда в коридоре она встречала врачей, которые ее успокаивали: Марк поправляется. Скоро его выпишут. Она понимала и то, чего ей не говорили: он находился под наблюдением. Наблюдением психиатра. Состояние его психики беспокоило всех.

Он не разговаривал, почти не ел, много спал. Казалось, во сне он находит убежище. Если ему снились те же кошмары, что и Хадидже, это вряд ли могло его успокоить. Но она угадывала, что он нарочно погружается в эти видения. Словно его манили, притягивали самые страшные воспоминания. Словно, — при одной мысли об этом у нее стыла кровь, — через эти сны он пытался установить контакт с Реверди…

Впрочем, и наяву он проявлял признаки постоянного беспокойства. Через своего адвоката он потребовал, чтобы перед его дверью постоянно дежурил охранник. Следователь не заставил себя упрашивать, подтвердив тем самым то, чего все опасались: в схватке в Ножан-сюр-Марн Реверди удалось выжить.

Двенадцатого ноября Хадидже удалось встретиться с психиатром, которому официально поручили наблюдать Марка Дюпейра. Маленький, сухонький, с очень темными волосами, с квадратной бородой, он выговаривал некоторые слоги с сильным немецким акцентом.

Продолжая чистить свою трубку, он сказал, как отрезал:

— Психических заболеваний не существует. Существуют только неулаженные конфликты.

Хадиджа закинула ногу на ногу и подумала: «Э-ге-ге!» В этот момент врач внимательно посмотрел на нее. Без сомнения, он заметил ее шрамы. Шесть маленьких дырочек над верхней губой, шесть на нижней — они окаймляли ее рот, как татуировка хной. Она ответила:

— Ну, думаю, конфликтов Марку хватило с лихвой.

— Вот именно. — Он вскочил, словно подброшенный пружиной. — Вот именно…

Он заходил по кабинету, раскуривая трубку:

— Марк не может смириться со всей этой жестокостью. Его психика отказывается принять ее существование. (Он размахивал трубкой, оставляя полосы дыма в воздухе.) Пф-ф-ф-ф! Вот какую роль играли его комы. Черное поле. Стертая запись. И именно по этой причине он сейчас и спит так подолгу: его разум снова пытается укрыться в бессознательном. Его суперэго…

Хадиджа резко положила конец этому жаргону:

— Что конкретно его мучит?

Он улыбнулся, как будто этот вопрос попал в самую точку:

— Ничего. У него нет никакого психоза. Никакого неврологического расстройства. Можно сказать, что Марка мучит действительность.

— Действительность?

— Его психика плохо приспосабливается к подобным событиям. Я имею в виду, к проявлениям крайней жестокости.

— Понятно.

— Вот что с ним происходит, — пожал он плечами. — Сейчас процесс идет в обратном направлении. Все зашло слишком далеко. Нападение Реверди разрушило его психические барьеры, его систему защиты. Ему не удается удержать эту жестокость на расстоянии.

— Что конкретно это значит?

Он показал трубкой на свой висок:

— Жестокость вошла в его мозг. Она заполняет его целиком. Марк больше не может думать ни о чем другом. Некоторые животные видят инфракрасные лучи, но не видят обычный свет. А Марк больше не воспринимает повседневную жизнь. Простые ощущения. Его разум не в состоянии различать их. Он полностью пропитан, пронизан Реверди и его жестокостью.

Теперь в речи доктора слышался скорее итальянский акцент. Много лет назад Хадиджа писала какую-то статью об итальянской «антипсихиатрии». Шестидесятые годы. Школа Франко Базальи. Период, когда открылись двери всех лечебниц. Этот тип вполне вписывался в картину.

— Повторяю еще раз, — отрезал он, — психических заболеваний не существует. Существуют конфликты.

— Я вас предупреждаю: если вы попытаетесь упечь его в психушку, я…

— Вы ничего не поняли. Марк нуждается в обычной жизни. Это единственное возможное лекарство. Завтра его выписывают.

Когда Марк вернулся домой, его ждала Хадиджа.

С его согласия она переехала к нему в квартиру. Накануне его возвращения она всю ночь мыла, терла, убирала. И обнаружила кладовку, что-то вроде маленькой комнатки под полом, где Марк хранил свои специальные книги и свои досье. Не в силах устоять, она погрузилась в изучение этих архивов. Ей казалось, что она проникает в мозг Марка. Десятилетия убийств, насилий, пролитой невинной крови. Свидетельства, биографии, психологические исследования — все было аккуратно рассортировано, описано, размечено. Классификация жестокости.

Но самое главное, она нашла досье на Реверди. Она прочла письма, вырезки из газет, она увидела фотографии. Только сейчас она в полной мере осознала, с каким мастерством была расставлена ловушка. Да, это уже был не просто журналистский азарт. Марк, в полном смысле слова, перевоплотился в персонажа им же самим придуманной пьесы.

Она долго всматривалась в рукописные черновики писем Элизабет и говорила себе, что да, совершенно точно, этот парень ненормальный. Извращенец. Псих. Но она по-прежнему находила для него смягчающие обстоятельства. Она до самого утра искала папку «Софи», но так ничего и не нашла. Ни одной фотографии, ни одной строчки о смерти «женщины его жизни». В пять утра она закрыла дверь кладовой решительно, как переворачивают страницу.

Когда Марк переступил порог квартиры, все было готово. Все безупречно. Он улыбнулся, поблагодарил ее и сварил себе кофе с помощью хромированной машины, которую она побоялась трогать. Потом он уселся перед окном, выходящим в мощеный дворик, с чашкой в руке и замолчал.

Она поняла, что больше он ничего не скажет.

Так установились правила.

Они выработали свой ритм. Молчаливое сосуществование, основанное на взаимном сочувствии. Выздоровление, протекавшее в плодотворных повседневных занятиях. Марк проводил целые дни за компьютером. Он не писал: он гулял по Интернету. Он читал газеты, сообщения агентств печати. Не говоря ни слова, проводил часы в поисках малейших подробностей, любых новостей, связанных с Реверди.

В редких случаях он произносил более двух фраз подряд, да и то по телефону, с адвокатом. Юрист сумел избавить его от расследования по поводу «препятствования правосудию и сокрытия доказательств» на основании многочисленных жалоб из министерства юстиции Малайзии. Куала-Лумпур даже требовал его экстрадиции.

Теперь адвокат надеялся достичь подобных результатов и во Франции, убедив следователя, что, если Марк Дюпейра и совершил какие-то ошибки, то он уже дорого заплатил за них. Хадиджа понимала, что дела идут неплохо, хотя Марк и нес косвенную ответственность за убийства Алена Ван Ема и Венсана Темпани.

Что до нее, она устроила себе рабочее место в другом конце студии и поставила там свой компьютер. Она провела новую телефонную линию, специально для подключения к Интернету, и там искала отрывки из книг, цитаты из философских трактатов, переписывалась со специалистами по своей тематике. Большую часть времени она посвящала работе над диссертацией, но, набирая страницу за страницей, иногда забывала сохранить текст, — зато это позволяло ей убивать время.

Марк искал.

Хадиджа писала.

Стук двух компьютерных клавиатур оглашал студию.

Как будто два скелета стучали костями в бешеной пляске смерти.

А поиски в Марне продолжались.

Безрезультатно.

А вовне происходили какие-то явления, какие-то важные сдвиги. Изменения, имевшие к ним непосредственное отношение, но оставлявшие их совершенно безразличными.

«Черная кровь» по-прежнему лидировала в списке продаж, и «недавние события» способствовали этому. По словам Ренаты Санти, издательницы Марка, тиражи вот-вот должны были перевалить за триста тысяч — «катаклизм!» — вопил ее голосом автоответчик. Марк не реагировал: он отказывался от интервью, от раздачи автографов, от общения с кем бы то ни было.

Хадиджа со своей стороны оставалась этой зимой, безусловно, одной из самых востребованных манекенщиц. Многие кутюрье приглашали ее в свои дефиле, а предложения о фотосессиях шли со всех концов света. Она велела своему новому агенту, с которым изредка общалась по телефону, соглашаться только на съемки в Париже. Она и слышать не хотела о том, чтобы уехать из Франции и оставить Марка.

Он — автор бестселлера, богатый, обласканный критиками.

Она — супермодель, чья колоритная внешность заморской принцессы соответствовала тенденциям моды.

Две звезды, две заблудшие души, забившиеся в небольшую квартирку-студию Девятого округа.

После пережитого кошмара они яснее осознавали, насколько лживы ценности окружающего их мира. Успех, удача, комфорт — разве все это имело хоть какой-то смысл?

Марк искал.

Хадиджа писала.

А поиски в Марне продолжались.

Безрезультатно.

88

В тот вечер Хадиджа вернулась в девять часов.

Дело было в субботу. Она провела целый день на фотосессии для японского журнала. Она чувствовала усталость и непреходящее изумление от своего успеха. Сегодня фотограф специально направил свет на следы от швов и прошептал ей, перегнувшись через аппарат: «Шрамы потрясающие! Можно подумать, ритуальные надрезы».

При этих словах она расплакалась. Эта глупость сразу напомнила ей Венсана: только он мог бы вдохновенно произнести подобную чушь. И самое главное, произнести ее так, чтобы это не было обидно. Хадиджа постоянно ощущала, как ей не хватает его. С каждым часом, с каждым днем ее горе только усиливалось.

Она открыла дверь в жутком настроении. Как долго еще она сможет выносить такое гротескное существование? Чтобы найти какое-то извинение, она повторила себе, что речь идет о персональной терапии. Соглашаясь на съемки, выставляя напоказ свои шрамы, она залечивала свои внутренние раны. Отметины вокруг ее рта — это Реверди в своем комбинезоне, это надвигающееся хромированное удушье, это глаза Венсана, катящиеся по одеялу…

Да: она снималась, чтобы справиться со своими травмами. Ради себя самой, но и ради других. Ради Венсана. Ради почтового служащего. Ради всех девушек, убитых этим мерзавцем в Юго-Восточной Азии.

Он мертв, а она жива.

Он лежит на дне реки, а она поднялась на самый верх.

Но все это оставалось лишь вывеской. Таким способом она пыталась преодолеть ужас, затаившийся где-то внутри, в глубинах ее сознания, победить смутную уверенность в том, что Жак Реверди не умер. Он где-то бродил. Раненый. Разъяренный, Полный решимости. Если он еще существовал на этой земле, он мог увидеть новые фотографии Хадиджи. Живой. Несломленной.

Она поставила сумку на бронзовую чашу, приспособленную специально для этой цели, и напомнила себе о принятом сегодня решении: надо уйти от Марка. Вдвоем они никогда не выпутаются. Их единение было бесплодным. Поскольку тела так и не нашли, они постоянно всматривались в пустоту, постоянно задавались одним и тем же вопросом и рефлекторно цеплялись друг за друга. Они падали в бездну и тянули друг друга за собой.

Она твердо решила, что сегодня вечером скажет ему об этом.

Она уже слышала его молчание, его непостижимую немоту.

— Марк?

Ответа нет.

Она решительно сделала несколько шагов вперед и повторила:

— Марк?

Он лежал там, возле своего стола, скорчившись на полу. Хадиджа бросилась к нему. Его тело было твердым, как будто деревянным. Она подумала о трупном окоченении, но, прикоснувшись к коже, почувствовала ее тепло: Она положила руку ему на шею и нащупала пульс — медленный, напряженный.

Он не умер: это кома.

Она бросилась к телефону. Ее пальцы сами набрали номер «неотложки». Номер, который она так часто набирала, когда у отца или матери случалась передозировка.

Разговаривая с оператором, она уже представляла себе дальнейшее: приезд «скорой помощи», суету врачей, их тяжелые шаги в комнате… Это хаотичное вторжение, нарушающее ход жизни, сбивающее с повседневного ритма, переворачивающее вверх дном весь дом… Эта смесь паники и спасения, бывшая лейтмотивом ее жизни в Женневилье.

Она положила трубку. До нее вдруг дошло, что она до сих пор не сняла костюм, в котором снималась: замшевые сапоги, меховая куртка — органические, жестокие материалы, напоминающие о смерти и крови, очень модные этой зимой. И подходящие к обстоятельствам: почему-то они придавали ей силу, делали ее более дикой.

Она вернулась к Марку, по-прежнему без движения, посмотрела на втянутую в плечи рыжую голову, подсунула под нее подушку с дивана. Вот уж точно, «умер за дело».

Сейчас она окончательно решилась.

Она проследит за тем, как его заберут в больницу, приберет тут все и сразу же уйдет.

— Ну, тут типичная истерия.

Врач «неотложки» даже не снял куртку. Этот высокий парень с огромной волосатой головой, казалось, и спал в одежде. Хадиджа предложила ему кофе, ему и капитану Мишелю, золотистому полицейскому из больницы, который пришел ей на помощь. Еще два человека вынесли Марка, закутанного в блестящее согревающее одеяло, на носилках.

— Истерия? — переспросила она. Врач залпом выпил обжигающий кофе:

— У вашего мужа налицо все клинические признаки кататонии. Но ни одного внутреннего симптома. Все идет от головы. В каком-то смысле это хорошая новость. Он выпутается, нет никаких сомнений. Завтра или послезавтра встанет на ноги. Мы его отвезем в клинику Святой Анны. Его случай заинтересует наших «друзей-психиатров».

— Нет. Только не туда.

— А почему?

— Послушайте, — попыталась объяснить Хадиджа. — У Марка уже были проблемы… с психикой.

— Что, правда? — хихикнул врач, отдавая ей пустую чашку.

— Выслушайте меня!

Она почти кричала. Потом немного понизила голос:

— Если он очнется в клинике Святой Анны, это может только усугубить его состояние. Его только что выписали из «Сальпетриер». Я могу вам сказать, кто его лечил. Там был и психиатр.

Врач вздохнул и вытащил свой мобильный:

— Узнаю, есть ли у них место. Одиннадцать часов.

Хадиджа наконец осталась одна. Ей не хотелось есть. Ей не хотелось спать. В голове крутились пустые, бессвязные мысли. Она решила собрать свои вещи.

Но сначала надо убрать.

Она открыла окна, чтобы изгнать запах врачей, расставила по местам сдвинутую мебель, привела в порядок стол Марка, аккуратно разложила все заметки, все напечатанные страницы, подвинула клавиатуру.

Этого движения оказалось достаточно, чтобы зажегся экран монитора, работавший в режиме ожидания.

Комната медленно закружилась вокруг нее.

Марк получил письмо по электронной почте.

Именно это письмо и стало причиной нового кризиса.

На экране горели слова:

«ЕЩЕ НЕ ВСЕ КОНЧЕНО».

89

— Вот ведь чертовщина!

Хадиджа посмотрела на светящиеся часы. Два часа ночи. Она только что погасила свет. После своего открытия она опять позвонила капитану Мишелю, и тот сразу же вернулся. Она показала ему надпись, он со своими людьми забрал компьютер Марка. Все это заняло не более тридцати минут. И вот он уже перезванивает ей.

— Полная чертовщина, — повторил он.

Она сделала привычный жест, чтобы отбросить локоны со лба, но вспомнила, что никаких локонов больше нет. Она уставилась в темный пол:

— Что происходит?

— Мы определили, какой компьютер и какую телефонную линию использовали для отправки этого сообщения.

Она почувствовала, как у нее заныла поясница.

— Откуда его отправили? Где Реверди?

Полицейский молчал.

— Рожайте уже: откуда он писал?

— От вас. Из вашей квартиры.

Ледяная рука, сжавшая сердце. Полицейский продолжал:

— Он воспользовался той телефонной линией, которую вы недавно открыли. Той, к которой подключен ваш модем. Наши специалисты в этом совершенно уверены. Автор послания воспользовался вашим компьютером. И вашим собственным почтовым ящиком. Чтобы войти в него, пароль нужен?

— Нет.

— Вас ведь не было дома в пятнадцать десять?

Хадиджа стала объяснять ему, что была на съемках, но собственный голос доходил до нее откуда-то издалека. Она чувствовала, как все ее тело наливается тяжестью, в животе возникла какая-то пустота.

— Сомнений быть не может: это Реверди, — продолжал Мишель. — Это в его стиле. Эдакий вызов. Он хочет показать вам, что может легко проникнуть в вашу квартиру. Я отправил людей следить за вашей дверью. Они вот-вот прибудут. И с ними техники: надо поставить телефон на прослушку. Немедленно.

Не кладя трубку, она на ощупь нашла выключатель лампы возле изголовья постели. Когда вспыхнул свет, она с удивлением увидела, что в комнате все в порядке, все на своих местах. Ее окружала действительность, привычная, надежная.

— Хотите, чтобы я тоже приехал?

Его голос звучал серьезно и в то же время нежно, это напомнило ей о маленьком смятом букетике. Из чистой жестокости она заставила его повторить этот вопрос:

— Что?

— Хотите, чтобы я приехал? Я хочу сказать… я сам?

— Нет.

Она поклялась себе, что не будет бояться.

Очень старая клятва. Ее личная.

Она встала, натянула джинсы и отошла от спартанского ложа, служившего ей постелью, — простого матраса на полу, возле кухонной стойки. Она занялась делом, начала убирать. Стоило ей остановиться, как из всех углов до нее начинали доноситься разные тихие звуки, полные страшного смысла.

Жак Реверди приходил сюда.

Внезапно она остановилась: а вдруг он еще здесь? Ей показалось, что сердце полетело вниз, цепляясь за ребра. Она снова принялась раскладывать все по местам, стараясь производить как можно больше шума, как в детстве, когда оставалась одна дома и хлопала дверьми, включала на полную мощность телевизор, чтобы отогнать тени…

Конечно, никого здесь нет.

Ей показалось, что тишина снова пытается напугать ее. Треск. Стон. Шорох. Она остановилась перед окнами, затянутыми белой тканью. А вдруг он во дворе? Вдруг он подсматривает за ней через щель между шторами?

Хадиджа схватила свою связку ключей, нашла в шкафчике возле счетчика электрический фонарь и, не раздумывая, вышла во двор босиком, в джинсах и футболке.

Луч света дрожал перед ней. Удары сердца сотрясали грудную клетку. Она пошла по двору. Она думала о Марке. Теперь она не может его бросить. Теперь точно не может. Она хотела оставить его на милость его собственного безумия, но если Реверди жив, значит, Марк не безумен: он просто прозорлив.

В здании напротив не светилось ни одно окно. Она посветила фонариком влево, в сторону двери. Никого. До нее доносился только далекий шум уличного движения, но в Париже он никогда не затихает. И запах города, кисловатый, нечистый, но более мягкий, более легкий в это время — запах сонного дыхания.

Хадиджа опустила фонарь. Она победила свой страх. Это все от головы. Все… Она закричала, услышав шум шагов.

Фонарик выпал у нее из рук и покатился по земле.

И остановился возле тяжелых башмаков с железными набойками.

— Мадемуазель Касем? — спросила тень. — Нас прислал капитан Мишель.

Пять часов утра.

Самая долгая ночь в ее жизни.

Техники подключили свою аппаратуру к городским и к мобильным телефонам, к компьютерам и модемам. Она предложила им еще кофе — она уже неплохо управлялась с кофеваркой, — а потом выставила. Перед дверью теперь дежурили двое легавых.

Новый телефонный звонок вырвал ее из небытия. Она сразу же пришла в себя. Схватила трубку:

— А… Алло?

Полоска между шторами посветлела. Настало утро. Взгляд на часы: половина десятого утра. Она повторила «Алло?» испуганным голосом.

— Мадам Касем? Моя фамилия Солен. Лейтенант Солен. Мы с вами встречались в Управлении криминальной полиции, вы, может быть, помните…

— Ваши люди уже здесь.

— Да, я знаю, мне очень неловко. Я вам звоню… У меня новости… Я… Ну, в общем, лучше, чтобы вы узнали сразу: капитан Мишель умер.

— У-у-умер?

Она больше не могла говорить. Скрепки снова сжимали ей губы. Она больше не могла разлепить их.

— Ч-ч-что…ч-ч-что случилось?

— Я должен был заехать за ним в восемь часов. Я и нашел его. Он… Ну, в общем… Его убили.

— У него дома?

— Я звоню от него. На него, судя по всему, напали, когда он возвращался от вас.

Швы. Грызущая, жгучая боль. Она заставила себя открыть рот:

— Его убил Реверди?

Молчание. Потом полицейский выдохнул:

— Пока еще слишком рано…

— Скажите мне адрес.

Он сделал вид, что не расслышал, и продолжил начатую фразу:

— …но действительно есть серьезные основания полагать…

— ДА СКАЖИТЕ ЖЕ МНЕ ЭТОТ ЧЕРТОВ АДРЕС!

90

Весь золотой ореол этого человека взорвался.

Распылился по стенам, по ковру, по потолку.

Эта мысль первой пришла в голову Хадидже, когда она вошла в квартиру. Капитан Мишель жил в современном многоквартирном доме на улице Конвенсьон. В квартире, состоявшей из трех квадратных светлых комнат, почти без мебели.

Но одна комната совершенно преобразилась.

Гостиная казалась забрызганной золотом — его белокурым золотом.

Убийца сдвинул мебель к стенам и, обнажив свою жертву по пояс, усадил ее в центре комнаты, приклеив к стулу с плетеной спинкой. Вокруг него стояло множество брусочков натурального воска, от двадцати до шестидесяти сантиметров в длину, а в них были воткнуты свечки. Многие из них еще горели. Каждый огонек отражался в торцах других брусочков, от них расходились рыжеватые отблески.

Хадидже показалось, что она вошла в гигантский улей. Не хватало только жужжания пчел. Все вокруг пропиталось сладковатым запахом воска, словно душистой смолой. И сами огоньки были похожи на жидкий мед, находящийся в невесомости, поднимающийся к светлому потолку.

Полицейский сидел опустив голову. Его гладкие волосы отбрасывали светлые блики, похожие на нимбы на иконах. Его смуглое тело прекрасно вписывалось в общую картину. Кровь, покрывавшая его грудь, в свете свечей казалась красно-коричневой, со странным золотистым оттенком.

— Это в голове не укладывается, — прошептал лейтенант Солен, в то время как эксперты в белых комбинезонах брали пробы. — Убийца рассек ему гортань. По словам врача, он сначала заклеил ему рот скотчем, а потом перерезал горло. И тут же закрыл рану. Судя по всему, специальным воском. Потом залил тот же воск, расплавив его, ему в ноздри. Мишель больше не мог дышать. Пытаясь найти воздух, он раздул легкие и гортань и тем самым вскрыл собственную рану. То есть, он сам, стараясь вдохнуть, устроил себе кровопускание. Наверное, убийца наблюдал за тем, как он истекает кровью.

Против собственной воли Хадиджа опустила глаза: кровь растеклась вокруг стула в радиусе одного метра. Ее удивило собственное спокойствие. Наверное, все дело в том, как это обставлено. В полной нереальности всего, что ее окружало. Она оказалась в каком-то театре, окрашенном в розовые и золотые тона. Сама в это не веря. Не принимая новой данности: теперь она одна. Совершенно одна лицом к лицу с убийцей. Единственный полицейский, которому она могла доверять, мертв. А Марк — то ли мертв, то ли жив.

— Есть какие-нибудь надписи?

— Нет.

— Окна и двери были законопачены?

— Нет. У него не было времени, чтобы так подготовиться. Поразительно, что он вообще смог усадить Мишеля на этот стул. Мишель только с виду был таким ангелочком, на самом деле он…

Лейтенант подавил всхлип. Его лицо, голос, поведение — все было безнадежно заурядным. Конечно, для его профессии это большой плюс, но Хадиджа никогда в жизни не смогла бы узнать его на улице.

— Самое дикое, — продолжил он, высморкавшись, — что соседи ничего не слышали. Может быть, он ему вколол наркотик. Анализы покажут. В любом случае это точно Реверди. Больше сомневаться не приходится: мерзавец жив.

Хадиджа не шевелилась. Полярный холод сковал все ее члены, подбирался к самому сердцу. Она начала ходить по комнате, чтобы снять напряжение. Она смотрела на людей, которые сначала все фотографировали, потом стали осторожно задувать свечи и складывать брусочки воска в пластиковые пакеты.

— Эти бруски могут навести на след, — пояснил полицейский. — Вряд ли их можно найти повсюду. Надо будет расспросить пчеловодов, и…

— Я прошу вас только об одном, — перебила она.

— О чем?

— Я сама предупрежу Марка Дюпейра.

91

— Что ты делаешь?

— Собираю сумку. Я сматываюсь.

Марк, стоя в палате, собирал свои вещи. Двумя часами ранее он вышел из своей «легкой комы».

— Я все знаю.

— Откуда?

Он мотнул головой в сторону двери:

— Там только об этом и говорят.

— Я…

Марк подскочил к ней, схватил ее за плечи.

— Я ведь вас предупреждал? — Он немного понизил голос. — Я вас всех предупреждал. Боже мой! Реверди жив. Мы все через это пройдем.

— Тебе нельзя выходить, — сказала она слабым голосом, высвобождаясь из его объятий.

— Я буду вести себя спокойно.

— И куда ты?

— Я уеду за границу.

— За границу? Но… но врачи тебе не разрешат.

— Врачам нужна койка, и потом сегодня утром я разговаривал с психиатром. Он не имеет ничего против. По его мнению, я болен реальностью. Я должен погрузиться в нормальную жизнь. Так не будем терять время!

Хадиджа попробовала разыграть другую карту.

— Полиция не выпустит тебя из Франции. Ты — главный свидетель. И тебе грозит расследование.

Он застегнул сумку, натянул куртку:

— Хадиджа, ты опаздываешь. Уже все закончилось. Мой адвокат избавил меня от этого разгребания дерьма. Меня могли бы привлечь в Малайзии. Но здесь, во Франции, я жертва. Жерт-ва! Что касается моих свидетельских показаний, то я все рассказал полиции. Не знаю, что еще я мог бы добавить. Кроме моих теперешних страхов.

Он сделал вид, что направляется к двери. Она преградила ему путь:

— Куда ты едешь? Я должна это знать!

— На Сицилию. — Он горделиво улыбнулся. — Я знаю местечко, где этот говнюк не станет меня искать.

Взгляды можно читать, как открытые книги. Взгляд Марка всегда оставался закрытым, но Хадиджа научилась разгадывать его знаки. Она поняла его истинные намерения.

Марк не убегал от Реверди.

Наоборот: он хотел заманить его на территорию, которую сам знал.

Расставить ему ловушку.

Хадиджа с изумлением услышала свой собственный голос:

— Я еду с тобой.

92

Все осени мира должны быть похожи на сицилийскую осень.

Хадиджа поняла это на следующий день, сразу после приземления, в семь часов вечера.

Самолет нырнул в облака, потом выровнялся, потом пролетел в арку из бесконечно мягкого текучего света. За иллюминатором проносились картины, написанные всеми оттенками меди, а иногда между ними вспыхивала лаково-синяя поверхность моря. Вдали виднелось побережье: желтовато-зеленые равнины, словно выгоревшие жарким летом. Потом, ближе к земле, показались серые дома и, главное, скалы. Кора, покрывавшая остров. Черные камни, жесткие и гладкие среди обугленной травы.

Катания.

Она никогда раньше не слышала этого названия.

И однако, выйдя из самолета, вдохнув морской воздух, пахнущий водорослями и солью, она сразу же почувствовала себя дома. Она подумала, что, наверное, осень в одной из стран, откуда происходили ее предки, должна быть похожа на эту теплую ласку. Она ни разу в жизни не бывала ни в Алжире, ни в Египте, но именно такая осень с самого детства жила в ее душе.

Ей понравилось даже такси: маленькое, серое, неустойчивое, непонятной марки. Оно напомнило ей машины ее первых приятелей, там, среди высоток Женневилье — разбитые «фиаты», «лады»… Она заерзала, усаживаясь поудобнее, и с дрожью счастья услышала скрип рессор.

Несмотря на все случившееся, на побег, на угрозу, на жестокость, она чувствовала себя счастливой. Где-то в глубине ее сознания бились слова, которые она никогда не рискнула бы произнести: «медовый месяц»…

Постепенно пейзаж вдоль дороги стал более мрачным. Черный, однообразный, траурный. Можно было подумать, что буря засыпала все вокруг пеплом, сгладив все выступы, покрыв холмы жесткой коркой.

— Что здесь случилось?

— Ничего особенного, — ответил Марк, не отрывая взгляда от окна. — Этна совсем рядом. Все эти скалы вулканического происхождения.

И тут она увидела его.

Вулкан. У самой кромки горизонта. Черная гора, словно заключающая в себе волшебство. Мрачная вершина, похожая на место, где собраны все пророчества и тайны. Сама не зная почему, теперь Хадиджа ощущала присутствие античности — древнейшая история еще трепетала здесь, рассылая вокруг себя символы и послания.

Она еще раз сказала себе, что Марк хочет завлечь Реверди на эту землю предков. Может быть, он хочет встретиться с ним на вершине вулкана, среди обжигающих газов? У него нет никаких шансов затащить его на эту высоту. Она подумала о море. Еще более абсурдно: именно эту среду и предпочитает Реверди. Город? Она уже представляла себе узкие черные переулки. Неужели он так хорошо знает все здешние закоулки, что сможет расставить ловушку для убийцы?

Она машинально нашарила в сумке мобильный телефон. Перед отъездом она тайком позвонила Солену, полицейскому с бесцветным лицом. Он попытался отговорить ее. Но по его тону она поняла, что Марк говорил правду: его адвокат сделал так, что они оба, и он, и она, теперь стали недосягаемы для любых расследований. Они располагали свободой перемещения.

Хадиджа обещала полицейскому, что по приезде сразу же вышлет ему по факсу адрес гостиницы. А Солен в ответ пообещал предупредить полицию города, чтобы сицилийцы были готовы к любой неожиданности. Но и тут она уловила подтекст в его голосе: у полиции Катании хватало своих дел.

Она все еще крутила в пальцах мобильный, когда они въехали в город.

Все ее веселье улетучилось.

А уже на следующий день она влюбилась. Влюбилась в свою комнату в маленькой старой гостинице, совершенно пустой, стоящей в тупике. Влюбилась в потертые узоры на шторах и покрывале, в вешалки для полотенец и в старинные медные краны. Она влюбилась в серые крыши, в крест над церковью, в спутниковые антенны, на которые могла смотреть из номера, облокотившись на кованый железный парапет балкона, похожий на орлиный коготь.

Она стала гулять по городу. Она ходила по улицам, по переулкам, по площадям, черным и теплым, словно еще таящим в себе очень древний, потухший огонь. Она полюбила эти тротуары — коричневые, неровные, словно испещренные ударами кузнечного молота, эти стены из темного песчаника, эти дворики, эти сады, окруженные остывшей лавой. Как ни странно, вулканический камень заострял все контрасты, подчеркивал каждую деталь. Казалось, здесь все было нарисовано разноцветными мелками на грифельной доске.

Хадиджу восхищала сицилийская жизнь, суета города, одновременно крикливого и приглушенного, бурлящего и уютного. Дымные площади, пропитанные запахами, доносившимися из будочек, где продавали хлеб, жаренное на вертеле мясо, пирожки с морепродуктами. Античные статуи, серые, изъеденные временем, шатающиеся на своих пьедесталах, вокруг которых со смехом бегали ребятишки. Серебристые плиты, блестевшие, как зеркало, под ливнями, которые время от времени обрушивались на город, но никогда не задерживались в нем надолго.

Да, Хадиджа определенно влюбилась в Катанию. Целыми днями она гуляла, забыв о своих страхах, не обращая внимания на сохраняющуюся угрозу Реверди, на постоянные отлучки Марка. Он часто оставлял ее одну, занимаясь чем-то непонятным для нее. Он взял напрокат машину и каждый день уезжал из города. Когда она расспрашивала его об этих поездках, он начинал говорить о наблюдении, о поисках, о защите. В глубине души Хадиджа смеялась над ним. Она наивно убеждала саму себя, что спокойно пересиживает здесь свой условный срок.

Ее привлекала даже скрытая жестокость Катании. Город занимал первое место в Италии по уровню преступности, в нем постоянно кого-то убивали, кого-то предостерегали, постоянно что-то случалось. Например, возле памятника Гарибальди нашли отрезанную голову. А в одном из баров северного Траппетто устроили настоящую резню.

Катания, город света и теней, была и городом мафии.

Так прошла неделя. Марк и Хадиджа регулярно посещали интернет-кафе — они намеренно не взяли с собой компьютеры. Они заходили на сайты французских газет. Они постоянно надеялись увидеть сообщение об аресте Жака Реверди. Или хотя бы какие-то связанные с ним новости. Но газеты хранили молчание. Судя по всему, расследование далеко не продвинулось.

С течением времени все это дело уходило в прошлое. Она уже не слушала свой автоответчик, не интересуясь новыми контрактами, о которых договаривалось ее агентство. Хадиджа отдалялась от самой себя. Она жила в каком-то подвешенном состоянии, и город играл в этом немаловажную роль. Это была неведомая болезнь, отодвигавшая ее от реальной жизни и от нее самой. Или выздоровление, во время которого все казалось ей неопределенным, не имеющим никакого значения.

Настоящая жизнь была здесь, в Катании. Здесь ее не покидало возбуждение, благодаря которому каждое мгновение, каждое ощущение накрепко впечатывалось в память, подобно тому, как сахарная глазурь застывала на завитках круассанов, подаваемых на завтрак. Каждое утро она усаживалась за столиком возле окна в кафе-мороженом, наслаждалась невероятно ароматным кофе и читала итальянские газеты, хотя и не понимала половины из написанного.

Ее занимали чрезвычайные происшествия, например, история с медсестрой из пригорода Катании, которую все считали святой, а она убила своего мужа кислотой. Читая об этом, она переставала искать ответы на постоянно мучившие ее вопросы; зачем она приехала сюда с Марком? Зачем живет с ним, не испытывая ни малейшей неясности, не ощущая ни малейшего внимания? Чего она добивается — помогает ему, искушает дьявола или просто набирает очки?

А он, какую игру он ведет?

А потом, в один прекрасный вечер, это произошло.

Нет, не вторжение Реверди. Еще нет. Но появление Марка в проеме двери, связывавшей их комнаты.

Уже четыре дня она не закрывала эту дверь. Уже четыре ночи она ждала, надеясь и в то же время боясь, что она откроется. Она уже предчувствовала, что это случится в этом древнем городе, полном оракулов, которые уже не ограничивались тем, что предсказывали события, а провоцировали их.

В городе, стоящем на краю судьбы, там, где тебе изменяет сознание, где решается твоя участь, где люди ставят на карту свое существование.

Не говоря ни слова, он подошел к ней. Они обнялись со странным ощущением уже изведанного, словно на протяжении этих недель, пока их губы хранили молчание, их тела вели диалог между собой. Хадиджа, как обычно, осталась сухой, но их тела слились, в буквальном смысле этого слова. Она ощущала мышцы, кости Марка, выступавшие под кожей. Ей представлялись пузыри лавы, бурлящей в пропастях на вершине Этны. Пот покрывал их тела, просачивался в каждую складку, в каждое отверстие. Ее бедра увлажнились, ее влагалище открылось, словно кратер. Она смочила пальцы слюной и просунула их во влагалище. Индийский ожог превратился в горящую лаву.

Марк занимался любовью так же, как прожил эти последние недели: стиснув зубы, замкнувшись в своем молчании. Хадиджа не испытала ни малейшего удовлетворения. Но она следовала за ним, как следовала с той ночи, ночи Реверди. Без любви, только со странной доброжелательностью, знакомой ей с давних пор. Даже в разгар любовных игр она оставалась сиделкой.

Постепенно Марк приподнялся, выгнулся над ней. Его мышцы напряглись, движения бедер ускорились. Хадиджа отсутствовала. Она оставалась чуждой происходящему. Она грезила: все мешалось в ее мозгу — охваченный пламенем отец, ее мозг-спрут, раскаленная Этна… Но она не забывала посылать ему принятые знаки, испускать приличествующие случаю вздохи, принужденно ласкать тело Марка, ощущая под пальцами испещрившие его шрамы. Единственное, на что она не могла пойти, — это подставить ему губы. Еще слишком больно. Она ни разу не поцеловала его, и это приносило ей смутное облегчение.

Вдруг он замер, изогнувшись над ней, словно отброшенный взрывом наслаждения, удерживающим его на почтительном расстоянии. Он что-то проворчал, застонал, потом издал звериный рык, так не подходивший Марку, которого она знала, дневному Марку, Марку из обычной жизни. И рухнул возле нее. Она не была уверена, что эта схватка доставила ему удовлетворение. Единственное, в чем не оставалось сомнения, это было полное расслабление их тел, чудесная разрядка, принесшая им умиротворение.

И вдруг ее озарило: она вполне могла бы умереть здесь, в этом городе, родившемся из огня. Она думала об этой перспективе спокойно, как о логическом конце круга, из которого она так и не вышла. Да, она могла бы умереть рядом с Марком, этим чужаком, которого она выхаживала, хотя он был виноват в ее несчастьях.

Он не шевелился. Она ощущала его дыхание. Тяжелое, короткое, в котором чувствовалась неясная злость. Словно отголосок только что улегшейся бури. Дыхание, подходящее этому коренастому телу, этой большой голове с тонкими волосами, которые ей так нравились. Она повернулась к стене и сказала:

— У тебя назначена встреча.

Ответа не последовало.

Она провела тыльной стороной кисти по обоям и повторила:

— Я знаю, что у тебя здесь назначена встреча. С ним.

Тишина, сумерки.

Наконец послышался шепот. Голос — как легкий дым:

— Я не заставлял тебя ехать.

Но Хадиджа ничего не слышала: она уже спала.

93

Она проснулась под звон колоколов.

Тяжелые, сухие, пронизанные солнцем удары. Удары, под которые она проснулась так, как никогда еще не просыпалась. Казалось, в ней открывается нечто исконное, растительное. Она села в кровати: Марк уже ушел. Тем лучше.

Она подумала об их объятиях, о болезненном ощущении, оставшемся после них. Невозможно сказать, любит она Марка или нет. Даже после этой ночи — тем более после этой ночи. Они так и не преодолели тот этап, когда цеплялись друг за друга, на краю бездны.

Колокола заполняли небо, вибрировали в свете, Хадиджа вспомнила, что сегодня воскресенье. Она встала с постели, надела халат, потом выглянула через балконную дверь.

Никогда в жизни она не видела более прекрасного зрелища. Под электрическими проводами улицы преобразились, превратились в потоки света. Черная лава казалась жидкой, золотистой, мерцающей. И в пронизанном отблесками воздухе тянулась вереница силуэтов. Мужчины, но больше женщины, в основном маленькие старушки, одетые в черное, семенили, как траурная процессия муравьев в направлении ближайшей церкви.

Она решила сходить на мессу. Хадиджа не исповедовала никакой религии — ни своих предков, ни какой-либо еще. Но сегодня ей захотелось ощутить прохладу церкви, вдохнуть запах ладана, пройти между женщин в черных накидках.

Она натянула свитер, надела башмаки. Потом взяла плащ, ключ и пошла к двери.

Она уже поворачивала ручку, когда в комнате зазвонил телефон.

Хадиджа застыла: он зазвонил впервые.

Кто мог звонить ей по этому номеру?

Она сняла трубку и пробормотала неуверенное: «Алло!»

— Хадиджа? Я рад, что нашел вас.

Она сразу узнала голос Солена, коллеги Мишеля. Но этот голос настолько не вписывался в сегодняшний день, что она не сразу поняла его слова.

— Что вы говорите?

Она повернулась к окну, но очарование уже пропало. Колокола, старушки во вдовьих одеждах, солнце — все это казалось ей потерянным, недоступным.

— Это чушь какая-то, — повторил полицейский. — Тело нашли.

— Что?

— Ну, можно сказать, нашли. Мы только что получили результаты анализов, заказанных Мишелем, перед тем, как его убили. Там, на заводе, была печь для сжигания отходов. Мишель запросил анализ пепла, который образовался в ночь после всей этой истории, так, на всякий случай. Исследование заняло много времени. Какие-то технические проблемы: я не очень понял. Но теперь есть точные данные: в ту ночь там сгорело тело человека. И, судя по тестам ДНК, это Реверди. Его искали в реке, а зря. Он так и не сумел выйти с завода. Он спрятался в печь и остался внутри. Он сгорел заживо!

Она хотела что-то сказать, но скрепки снова впились ей в губы. Их когти не давали ей говорить. Наконец ей удалось промямлить:

— Нннно… нннно… что это значит?

— Есть другой убийца. Ну, имитатор, не знаю… Хадиджа? Вы слышите?

Она не ответила.

Ее тело наливалось немыслимой тяжестью; она буквально вросла в пол.

— Вы должны немедленно вернуться. Вы и Марк. Не вынуждайте меня просить у судьи предписание об экстрадиции. У нас есть соглашение с Италией и… Хадиджа? Что с вами?

После долгой паузы она внятно проговорила:

— Я вам перезвоню.

Она положила трубку.

Это было единственным движением, на которое у нее хватило сил. Все ее существо превратилось в ледяную лаву. Черная дева. Мертвая звезда.

Прямо перед собой она увидела щели балконной двери. Они были заделаны. Ротанговым волокном.

Да, у Жака Реверди был имитатор. И она делила с ним постель. За ее спиной открылась дверь в соседнюю комнату.

— Они нашли его?

Голос Марка звучал мягко, заботливо. Она сказала про себя: «Я не хочу умирать». Она услышала, как закрылась дверь. Ее шуршание по полу сказало ей о многом: дверь тоже уплотнена. Нет нужды оборачиваться. Ротанговое волокно повсюду. И через несколько часов — асфиксия.

— Это не страшно, — продолжал голос. — Тело — это ничто. Только дух имеет значение.

Она повторила про себя: «Я Хадиджа, и я не хочу умирать». И только после этого она повернулась.

Марк, еще в пальто, улыбался ей. В левой руке он держал пакет с круассанами. В правой — рыбацкий нож с кривым лезвием.

— Жак Реверди умер. Но его дело живет.

Хадиджа попятилась. Колокола все еще звонили. Солнце, ветер, жизнь — в тысячах километров отсюда, по ту сторону стекла. Марк положил круассаны на комод и сделал шаг вперед. Он смотрел на нее из-под своей отрастающей челки — странно, но она отметила, что у него быстро растут волосы.

— Там, в камере, я думал, что последний этап моей инициации состоит в том, чтобы умереть от руки Реверди. Я ошибался: последний этап, высшее знание состоит в том, чтобы стать Реверди. Продолжить его дело. Я принял эстафету, Хадиджа: это так просто. Жак верил в свою реинкарнацию, и он был прав,

Он сделал еще шаг вперед. Она прижалась к балконной двери. Руками, заведенными за спину, она нащупала ротанговое волокно, выбивавшееся вдоль петель.

— Это невозможно, — прошептала она. — Нельзя стать убийцей. Он не мог настолько повлиять на тебя…

Новая улыбка Марка:

— Но я и есть убийца. И всегда им был.

Хадиджа не хотела больше ничего слышать. Ни одного слова.

— Ритуал Реверди позволил мне понять самого себя, Хадиджа. А моя последняя кома, после той камеры, вернула мне память. Когда я проснулся, ко мне вернулось все. Вся правда, скрывавшаяся за моими прошлыми потерями сознания. Это я убил д'Амико, моего лицейского приятеля. Это я убил Софи, мою жену.

Она подумала: «Это неправда. Он сумасшедший». Но она видела щели вокруг двери за его спиной: законопачены. Отверстия вентиляционной решетки: закрыты. Щели в паркете: заделаны. Сколько же времени у него на это ушло? Вот как он проводил время, пока она гуляла: он готовил Комнату Чистоты.

Левой рукой Марк выдвинул верхний ящик комода, оттуда он достал маленький сундучок, обитый кожей, и поставил его на пол.

— Все эти годы я думал, что ищу убийцу. А я всего лишь искал зеркало. Отражение, которое вернуло бы мне мою целостность, мою истину.

— Это невозможно, — выдохнула она, сама не веря своим словам.

Встав на одно колено, Марк достал бутылочку с янтарной жидкостью — мед. Длинную кисточку. Маленькую масляную лампу в форме графинчика. Он снова улыбнулся и встал:

— Я нашел все это в антикварной лавке, в центре Катании. Ты тоже туда ходила? Там у них такие прекрасные вещи…

Он отвинтил пробку и вдохнул запах. Уставившись на Хадиджу, он заговорил быстрее:

— Д'Амико был гомосексуалистом. Он неправильно истолковал характер нашей дружбы. И захотел изнасиловать меня в лицейском туалете. Мы подрались. Он поскользнулся и упал. Я схватил его за волосы и разбил ему голову о край унитаза. Потом мне в голову пришла одна идея. Д'Амико был странным типом: он вечно таскал с собой опасную бритву. Я нашел ее и перерезал ему вены. Но кровь не потекла. Я делал ему массаж сердца, чтобы вызвать кровотечение… Я знал, что судебно-медицинский эксперт заметит след удара на затылке, но решит, что события развивались в обратном порядке. Он подумает, что сначала он вскрыл себе вены, потом упал.

Я сунул ему в рот палку от швабры, которой мыли уборную. И тут заметил, что у меня произошла эякуляция. Насилие, смерть, мое унижение — я не знаю… Но одно было ясно: я любил кровь. Я любил убийство. Но я отвергал эту реальность. Я отвергал эту часть самого себя. Я вышел из кабинки взбешенный, в состоянии одержимости и, когда увидел свое отражение в зеркале над умывальником, потерял сознание. Все остальное — это официальная версия.

Он снова понюхал мед. Хадиджа помотала головой:

— Ты не убивал Софи.

— Я убил ее прямо тут, — засмеялся он. — В этой комнате, больше двадцати лет назад…

Зияющая пропасть. Хадиджа сосредоточилась на старомодных узорах штор и покрывала, чтобы зацепиться за что-то знакомое. Но теперь они казались ей слишком нарочитыми, враждебными, в них таилась угроза.

— Она хотела бросить меня. Я устроил эту поездку на Сицилию в надежде на примирение. Но она уже приняла решение. Однажды вечером она даже призналась мне, что у нее есть другой мужчина. Что-то красное заслонило мне мир. Я бросился на нее. Я бил ее, бил кулаками по лицу, но она продолжала дразнить меня своими разбитыми глазами, своим окровавленным ртом…

Он опять засмеялся и заговорил ироничным тоном:

— Она заслуживала небольшого урока. Я надел кроссовки. Я вышел в коридор и нашел в кладовке уборщицы резиновые перчатки и чистящий порошок. Потом вернулся к Софи и оголил провод. Я избил ее, потом воткнул провод в розетку и стал водить им повсюду, где побывал тот, другой. Это продолжалось долго. Очень долго. Физическая выносливость, в самом деле… удивительная вещь. В конце концов я вскрыл ее тело и разложил его на полу. Мне было интересно, что у нее в животе. После этого я умылся и насыпал порошок в перчатки, чтобы не оставалось отпечатков. Я оставил все, как было, и пошел по улицам Катании, куда глаза глядели. Я находился в другом измерении. Когда я вернулся, я уже все забыл. Но мной овладел невыразимый страх. Когда я нашел ее, обожженную, изнасилованную, выпотрошенную, я снова потерял сознание. На много недель. А когда я очнулся, во Франции, то у меня уже не осталось никаких воспоминаний.

Он поставил бутылочку на комод. Хадиджа кашлянула; воздух в комнате уже становился спертым. Колокола звонили теперь у нее во лбу, чудовищно резонируя. И в комнате пахло медом.

Все начиналось заново…

Марк зажег фитилек лампы. Пламя было синеватым, неуверенным: ему тоже не хватало кислорода.

— Но эти поступки были лишь подготовкой, — продолжил он. — Мне не хватало методики. Жак указал мне путь. Теперь мне остается только продолжить его работу. Это второе рождение, Хадиджа.

Он нагнулся, сунул руку под комод и вытащил миниатюрный баллон со сжатым воздухом, с подключенной дыхательной системой.

— Ты знала, что бывают такие маленькие? — спросил он, выпрямляясь. — Я нашел это в порту. В этом городе можно найти все необходимое.

Марк открыл баллон, закусил для пробы клапан, потом отложил в сторону. Его жесты были уверенными, короткими, точными. Хадидже уже становилось плохо. Надо срочно найти решение. В центре города, в этой комнате она сумеет выпутаться.

Она спросила надтреснутым голосом:

— Зачем ты убил Мишеля?

— Это был хороший легавый. Слишком хороший, на мой взгляд. Он мне не доверял. Он собирался потребовать повторную психиатрическую экспертизу. Он даже связался с итальянской полицией, чтобы получить из архива дело об убийстве Софи. Я не мог позволить ему продолжать, ты понимаешь? Мне надо было продолжить работу. Я отправил письмо по электронной почте. Я симулировал потерю сознания. Я сбежал из клиники, чтобы застать его дома, и взял с собой бруски воска, которые купил заранее. Ничего сверхсложного.

Ее мысли бились о темные углы. Казалось, функции ее мозга угасают одна за другой. Думать! Надо думать. И выиграть время.

— Но прошлой ночью, — простонала она, — то… чем мы занимались? Как ты можешь?..

Марк развел руками:

— Но я люблю тебя, Хадиджа. Я полюбил тебя с той съемки, у Венсана. Именно поэтому ты станешь первой. Первой в моей серии. Реверди их тоже любил. Я это знаю. Я понял это во время поездки. Любил радикальной, вечной, очищающей любовью.

Он приближался к ней, выставив перед собой нож. Его лицо, блестевшее от пота, стало мертвенно-бледным, как будто вся кровь сосредоточилась в сжатом кулаке.

— Не бойся… Мы подождем, пока комната не будет готова. И потом, я тебе обещаю, я буду работать очень осторожно.

Хадиджа отпрыгнула в сторону, к кровати. Марк улыбнулся:

— Нет, красавица моя! Ты не должна двигаться. Иначе будет очень, очень больно.

Она отскочила еще на метр. Комната была не слишком большая — может быть, четыре на пять метров, — но в ней хватало места, чтобы поиграть в кошки-мышки. Сознание возвращалось к ней. И острота реакций тоже. Она пригнулась, сосредоточилась. Она никогда не позволит сделать с собой такое. В лучшем случае она выпутается. В худшем — спровоцирует резню. Она испортит ему весь его ритуал, она поступит с ним так же, как он поступил со своим учителем.

— Успокойся, Хадиджа, успокойся…

Он расставил руки, преграждая ей путь. Она, прижавшись спиной к стене, двигалась вбок, к двери.

— Ты не права, Хадиджа. Если ты будешь продолжать в том же духе, твоя смерть лишится всякого достоинства. Я выпущу из тебя кровь, я…

Она схватилась за ручку двери: заперто. Она так и думала. Марк попытался обойти ее со спины: она увернулась. Лезвие скользнуло по двери. Он не успел повернуться, а она уже стояла у балконной двери, но даже не попыталась открыть ее. Она схватила круглый одноногий столик, стоявший у кровати, и разбила стекло.

— НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Она повернулась лицом к струе воздуха. Одного короткого вдоха хватило, чтобы она ожила. Она ухватила угол покрывала, чтобы защитить руку, вырвала большой осколок стекла из дыры и повернулась — все одним движением. В этот момент Марк ринулся на нее, подняв нож. Осколок вонзился ему глубоко в живот. Кровь широкой струей хлынула на ее бедра.

Он уставился на нее налитыми кровью глазами — она заметила, что радужки у него обведены тонкой нефритовой полоской. Он так и замер неподвижно, в нескольких сантиметрах от нее. Из его рта, под усами потекла тонкая струйка крови. Она подумала, что могла целовать этот рот, что она ласкала эти плечи, лизала это тело. И ее решимость удвоилась. Она протиснулась между ним и разбитым окном.

Он попытался схватить ее неловкой рукой и попал в стекло. Хадиджа уже находилась в другом конце комнаты: она наблюдала за ним со спины, видела, как он выгнулся над лужей собственной крови. Как вспышка пронеслось видение: он стоит, выгнувшись, над ней, над ее обнаженным телом, словно подброшенный взрывом наслаждения. От этого видения ее словно ударило током. Она с криком ринулась к нему, правым плечом вперед. Она почувствовала, как напрягается, изгибается, проваливается его позвоночник. Она почувствовала, как разлетается вдребезги окно. Она почувствовала, как тело Марка уходит вперед и она вместе с ним. Он наткнулся на перила балкона и выпрямился. «Коготь орла», — подумала она, и эти слова окончательно придали ей дополнительные силы. Она бросилась под ноги убийцы, обхватила обеими руками его колени и нечеловеческим усилием, выходящим за пределы ее возможностей, за пределы всех возможностей, подняла его.

Марк, не успев ухватиться за перила, полетел головой вниз.

Хадиджа упала назад. Она была в шоке, воздух застревал в горле. Шло время. Она осознала, что светит солнце, что ей холодно, что вокруг тишина — колокола умолкли.

Осколки стекла вонзались ей в ладони, в ноги, в ягодицы. Ей казалось, что все раны сосредоточились у нее в горле. Во рту ощущался медный вкус.

Наконец, она встала на ноги и посмотрела вниз с балкона.

Все было реальным. Тело Марка, скорчившееся, со сжатыми кулаками, на земле, покрытой лавой. Бросившиеся к нему старухи. Узкие улицы, усиливающие ощущение глубины этой пропасти. Черная-черная картина. С единственным цветным пятном: красной кровью, растекавшейся по булыжникам у грубых башмаков вдов.

Хадиджа нагнулась еще ниже. Женщины окружили труп, словно призраки, признавшие своего собрата. Некоторые поднимали к ней лица, исполненные жертвенности.

Улица покачнулась. Нет, это ее шатало. На мгновение, на очень короткое мгновение она испытала желание покончить со всем этим — прыгнуть, чтобы воссоединиться со смертью, пролетевшей так близко от нее, разрушившей весь ее мир.

Но нет.

Она вцепилась в перила и прошептала, обращаясь к солнцу:

— Хадиджа.

Она выжила в недрах этой пустыни. Кварц. Песчаная роза. Чистая индивидуальность.

Только в этом она и была уверена.

— Хадиджа. Живая.

Примечания

1

Адрес Управления криминальной полиции. (Прим. ред.)

2

Погаси это.

3

Три сильнее!

4

Белый ублюдок!

5

Здесь: приятель, парень (англ.).

6

Французик (англ.).

7

Стрелометательная трубка.

8

Что происходит? Кто здесь? (англ.)

9

Очень хороший мед… (англ.)

Content

Жан-Кристоф Гранже
ЧЕРНАЯ ЛИНИЯ

Контакт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Путешествие

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Возвращение

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

Примечания